Всего новостей: 2523995, выбрано 14 за 0.983 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Баунов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 января 2018 > № 2482652 Александр Баунов

Ненужных зачеркнуть. Зачем американские бюрократы сплачивают российскую элиту

Александр Баунов

Судя по списку, американское руководство перестало разделять российскую элиту на конструктивную и безнадежную части. Однако список свидетельствует и об усталости профессионального сообщества США от неопределенных требований наказать Россию с неясной конечной целью. Хотите наказывать русских за все, вот вам все русские, выбирайте кого хотите

Наказывать Россию санкциями можно двумя путями. Один – вызвать раскол внутри элиты, отделяя нейтральных агнцев от пропутинских козлищ. Изолировать вторых и работать с первыми, более или менее прямолинейно используя угрозу перевода из одной категории в другую как стимул к сотрудничеству. Попробовать сделать так, чтобы симпатии всегда осторожного капитала, политическая и интеллектуальная поддержка начали перетекать в зону комфорта, то есть к агнцам, усиливая их политический вес, и они – если всех за это не перебьют – одержат верх, и российская политика изменится.

Однако американская исполнительная власть пошла другим путем и записала в пропутинские козлища всех российских предпринимателей и политиков, какие были видны на радарах на момент составления списка. Авторы списка будут намекать, что проделана огромная аналитическая работа, но из самой России список выглядит лишенным ясных критериев отбора.

Это напоминает то, как на год раньше американское общественное мнение, пресса и политическая машина перешли от точечного наказания к коллективному – чтобы отделять тех русских, кто выбирает свободу, от тех, кто мешает ее выбирать. Невозможность получить визу для простого жителя Сибири и Дальнего Востока слабо связана с наказанием путинского окружения, которое собрано в Москве, на худой конец – в Питере, зато бьет по открытой миру части российского среднего класса.

Раньше русская аспирантка, живущая в Лондоне с английским паспортом и задающая после лекции вопросы американскому чиновнику, была положительным примером глобального русского, теперь она – опасный контакт, за который политик должен вовремя отчитаться, а иначе ему будет плохо, как случилось с Майклом Флинном. Раньше так не делали, а теперь пожалуйста.

Если источником коллективной угрозы и предметом коллективного наказания де-факто признано все население России (который год продлевающее полномочия Путина), то почему бы этот подход не распространить на российскую элиту. Вот и распространили. Прекратили делать ставку на неоднородность России, где ничего издалека не разобрать, работаем по площадям. Разрядка не самоцель, иногда нужна вражда ради мира на земле. Поведенческая модель, хорошо известная в России.

Разумеется, опубликован лонг-лист, а из него потом будут делать шорт. Это и есть, по мнению составителей, действенный инструмент влияния: не хотите перейти из длинной части кандидатов в короткую, сотрудничайте или держитесь от Путина подальше. Некоторые так и поступят. Для других – причем именно для тех из списка, кто и так, насколько возможно, подальше (или поближе, но считает, что с благими целями), – само попадание в длинный список слишком большая обида, чтобы впредь доверять обидчику.

Если раньше можно было ожидать, что за нормализацию отношений с Западом естественным образом выступает большая часть российской элиты, теперь она оказывается в общей неволе с той ее частью, которая против нормализации. Теперь обе половины – в чем-то естественные союзники. Даже там, где союз выглядит противоестественно.

Например, когда в списке кандидатов на санкции вместе и Сечин, и глава АФК «Система» Евтушенков – жертва Сечина и через него чуть ли не путинского режима, предмет сочувствия российских интеллектуалов. В одном и том же перечне кандидатов и глава патриотического банка ВТБ Костин, и прогрессивный глобальный менеджер Греф, только что не без риска публично выступивший на Гайдаровском форуме за деэскалацию отношений с Западом, и глава крупнейшего частного банка Петр Авен – финансист из допутинских девяностых, признанных на Западе временем свободы, совсем уж рискованно отказавшийся финансировать российский оборонный заказ и выпустивший ностальгическую книжку о Борисе Березовском. Среди кандидатов есть председатель Совета по правам человека Михаил Федотов, но нет одиозного Константина Малофеева (он, конечно, в прежних списках, но его отсутствие, когда рядом есть Сечин, все равно выглядит поразительно.

Те, кого в списках нет, могут не радоваться, о них просто забыли или руки не дошли – всех-то все равно не включишь. Надежда на то, что те, кто не попал в список (там нет, например, Кудрина или Чубайса), останутся на стороне санкций против собственных друзей и единомышленников, тоже не вполне обоснованна. Новый список не увеличивает, а уменьшает влияние творцов стратегий перехода к менее воинственной России.

Вместо размывания поддержки Путина список может стать причиной консолидации российской элиты, которую наказывают не за то, что она путинская, а за то, что она российская.

Список не столько отделяет друг от друга конструктивную и агрессивную часть элиты, сколько элиту от народа. В этом смысле он не столько антипутинский сколько антиэлитарный – похожий на митинг КПРФ в девяностые или предельно упрощенную версию митингов Навального против жуликов и воров. Однако тот момент, когда народ ополчится на всю элиту и заменит ее новой, он не приближает: население по-прежнему слишком хорошо живет для революции, а главным источником антиэлитарных чисток видит не Госдеп, а Путина. Только при самом радужном стечении обстоятельств вся элита соберется против Путина, чтобы избавиться от источника проблем: для этого в ней слишком много противоречий.

Список получился впечатляющий и нелицеприятный, но с бюрократической и дипломатической точки зрения менее профессиональный, чем все, что делалось в Америке на российском направлении до сих пор. Впрочем, он точно так же риторичен и не слишком профессионален, как сам закон, по требованию которого он представлен.

Бунт профессионалов

Если раньше американские санкции напоминали удары высокоточным оружием, теперь они все больше похожи на ковровую бомбардировку. Но ведь Америка слишком развитая и технически оснащенная страна, чтобы заниматься ковровыми бомбардировками.

Американский избиратель выбрал Трампа, но наказать американского избирателя за это нельзя: он обидится и еще раз проголосует не так. Но и оставить удар по американской демократии без ответа тоже невозможно. Давайте накажем тех, кто радовался неправильному выбору американского избирателя и проблемам у американской демократии. Не будем бить своих, чтобы боялись чужие, будем бить чужих, чтобы своим стало стыдно за негаданного союзника.

Это отдаленно напоминает логику ответа администрации Буша на теракты 11 сентября. Америка не может оставить безнаказанным удар, но конспиративные квартиры террористов во Франкфурте и убежища главарей в компаундах Лахора – сложная и не слишком впечатляющая цель для ответа, как и глинобитные поселки Афганистана. Как говорил тогда Рамсфелд Кларку: «В Афганистане нет хороших целей, они есть в Ираке». Давайте ударим по противнику Америки, который наверняка рад этому теракту и мог бы даже ему способствовать при иных обстоятельствах.

Это решение по Ираку было источником противоречий в американской профессиональной среде – среди дипломатов, экспертов, политиков и военных. И среди американских союзников.

Примерно то же самое, хоть и с меньшим драматизмом (так и не одиннадцатое же, слава богу, сентября) происходит в среде американских профессионалов по российскому вопросу. С одной стороны, есть консолидация и двухпартийный консенсус – Россия ведет себя слишком вызывающе, нарушает сложившийся мировой порядок, заставляет американцев терять лицо, а Путин токсичен и надоел. Никто в американской политике не решится публично заступиться не то что за Россию, а за каких-то русских из любого списка – слишком велики издержки. И вообще жалко, что в свое время не добили, – так, может, теперь.

С другой стороны, профессиональное сообщество – дипломаты, эксперты, кремленологи, разведчики, технократы, бизнесмены начинают испытывать неудобство от того, что вместо решения конкретных задач им подносят большую Россию, потому что там есть хорошие цели, а в Пенсильвании в «ржавом поясе» их нет. Все эти люди не очень понимают, чего от них хотят на российском направлении.

Какова конечная цель предпринимаемых действий? Убрать Россию с карты? Путина из Кремля? Устроить третью русскую революцию? Вывести только из Донбасса или еще из Крыма? Вернуть к сотрудничеству или изолировать? В конечном счете включить в Европу или отделить от Европы навсегда? Какие из этих задач реалистичны, а какие нет? Каков оптимальный путь? Есть усталость от упоминания России в любом контексте и в ответе на любой вопрос, так что, если ты не видишь, где на твоем направлении бороться с Россией, ты не очень хороший профессионал. Но не все хотят превращаться в профессиональных борцов с Россией.

Из общения с бюрократами и экспертами в Вашингтоне иногда складывается впечатление, что требования нового закона о противниках Америки им самим не до конца понятны, а язык закона кажется не юридическим, а политическим и несколько риторическим. Некоторые об этом говорят достаточно прямо.Что такое senior political figures? Это начиная с какой должности? А учитывать надо только должность или неформальное влияние тоже, и как замерять второе? И как быть с теми, кто потенциально работает на смягчение позиции России? Что такое closeness to the Russian regime – это сколько метров? И где кончается Russian и начинается regime?

Что такое oligarhs, олигархи? С какого состояния начинать считать? Только тех, кто сделал состояние при Путине, или те, кто при Ельцине, тоже? Государственные или частные, но тоже сблизившиеся? А за 18 лет Путина у власти сблизившихся и нет не всегда отличишь. Считаются все, или только те, кто с политическим влиянием? И учитывать ли вектор влияния; что, если он разнонаправленный? Что такое окологосударственные структуры – parastatal entities? МГУ, где на геофаке учат, что Крым – Россия, а на филологическом – крамоле? Малый академический театр, когда ставит пьесу Мединского, подойдет? А если он же пьесу со свободолюбивыми намеками? И главное – какова у всего этого конечная цель: провернуть Трампа назад в кандидаты?

У первых санкций Обамы была понятная задача: наказать тех, кто участвовал в аннексии Крыма; у вторых – остановить войну в Донбассе и по возможности вернуть его Украине; у последних, принятых перед уходом из Белого дома, хоть эти уже выглядели менее просчитанно и более эмоционально, – наказать российские спецслужбы за соучастие в хакерских операциях. Во всех трех случаях президент США заботился о единстве западного мира: наказывать Россию надо так, чтобы европейские и азиатские союзники чувствовали себя не жертвами схватки гигантов, а одной из ее сторон – притом правой. Теперь, когда любой контакт с почти что любым заметным русским персонажем может быть криминализован без предупреждения, эта задача становится трудновыполнимой.

Как минимум часть профессионального сообщества несколько озадачена тем, что американская политическая верхушка втягивает их в риторическую борьбу за счет их профессионализма, без понятной цели и гарантированного результата.

Мало американским технократам дилетанта Трампа, так еще Конгресс с партиями, косвенно наказывая Трампа, ставит им задачу принести то, не знаю что, наказать того, не знаю кого, и вообще сделать так, чтобы самому дальнему фермеру в Оклахоме и самому начинающему стажеру в CNN было понятно: российскую угрозу без ответа не оставили.

Поручили нам наказать Россию за все сразу, чтоб впредь ничего не было повадно, – вот вам список, который максимально широко представляет Россию, каждому в нем что-нибудь да повадно, сами зачеркивайте ненужное.

Россию есть где сдерживать, и есть чего опасаться с ее стороны. Она разрушила запрет на переcмотр границ в свою пользу, которого развитые страны строго придерживаются после Второй мировой войны. Она с непонятной целью экспериментирует со свободами собственных граждан, со строительством антизападной идеологии (малоубедительной) и созданием неформальных антизападных союзов.

Но неясно, какой ответ на это дает нынешнее санкционное поведение лидера свободного мира. Скорее лидер выглядит не очень уверенным в себе и не слишком разбирающимся в своем противнике.

Как в целом новое поведение Соединенных Штатов выдает возросшее чувство неуверенности от всего, что превосходит определенные размеры в экономике, военной силе или информационном влиянии, так, в частности, на российском направлении любой не оппозиционный русский, возвышающийся над толпой размером капитала или политического влияния, оказывается в списке опасных русских, к огорчению знатоков размывая определение опасности.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 января 2018 > № 2482652 Александр Баунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 сентября 2017 > № 2297469 Александр Баунов

ФСБ не стоит идти в американское посольство

Александр Баунов, Ирина Тумакова

Москва считает, что наша очередь отвечать. Потом Вашингтон тоже захочет ответить, потому что уверен, что не он первым начал. В американской прессе эту «игру» называют tit-for-tat – «око за око». До чего стороны могут «доотвечаться» – объясняет эксперт Московского центра Карнеги, главный редактор Carnegie.ru, в прошлом – дипломат Александр Баунов.

– Александр, такого «обмена любезностями» ведь не было даже во время «холодной войны»?

– Да, такого вообще никогда не было. Во всяком случае, ни во время карибского кризиса, ни во времена Маккарти, ни в период Рейгана, когда Америка боролась с «империей зла», не заходили в здания посольств и не проводили там досмотры.

– Кто сошёл с ума?

– Америка, конечно, сошла с ума. Но с точки зрения Америки, а мы всё-таки смотрим первоисточник, с ума сошла Россия. Во-первых – когда забрала Крым, когда поменяла границу, во-вторых – когда вмешалась в противоречия внутри Украины и разожгла там войну, в-третьих – когда в Америке стала поддерживать самого некомандного из всех кандидатов в президенты. Насколько она его поддерживала – это другой вопрос, но она ему симпатизировала, и это факт. То есть Россия нарушила тот мировой порядок, который Америка считала гарантированным, как минимум, последние четверть века. С американской стороны формально дипломатические войны находятся в ведении Государственного департамента и советников по национальной безопасности в Белом доме. Советник по нацбезопасности там сменился, идеолог Стив Бэннон только что сменился, Тиллерсон, есть слухи, думает об уходе – вот такая картина. И, если говорить об обысках в российских представительствах, решение о таком демонстративно жёстком ответе на российские контрсанкции принято в беспрецедентной ситуации, когда Америка расколота, как уже давно не бывало, и противоречия разрывают саму правящую команду.

– Обыски – так это было названо в российской прессе. Если отслеживать историю с самого начала, то американцы вошли в российские представительства уже после того, как здания были освобождены, и это были не обыски, а осмотры перед консервацией.

– Да, это был осмотр зданий. Как бывает осмотр судна в блокированных портах. Хотя наш МИД опубликовал видео, из которого понятно, что во время осмотра в квартирах в Сан-Франциско ещё остаются семьи консульских работников. И американцы заглядывают в квартиры, где живут семьи дипломатов.

– Они стучатся в двери, им открывают, они заглядывают в прихожую, улыбаются и уходят. Тоже похоже больше не на обыск, а на осмотр: все ли съехали. Зачем нам это показали?

– Думаю, что такая картинка, которую нам показали, важнее, скорей, для американского зрителя. В контексте нынешней паранойи, связанной с победой Трампа и поиском российского влияния на выборы, российские учреждения многим кажутся шпионскими гнёздами, набитыми хакерской аппаратурой. А теперь администрация Трампа может показать, что это не так. Тот самый президент Трамп, которого обвиняют, будто он выиграл с помощью Путина, решился на поразительную меру. С одной стороны, он демонстративно опровергает в очередной раз теорию заговора с Россией: он решился нарушить дипломатический иммунитет российских зданий. С другой – развеивает шпионскую паранойю: вот обычные квартиры и офисы, а не набитые аппаратурой помещения, обычные люди открывают двери. В некотором смысле это выглядит успокаивающе для американцев.

– Что всё это означает в переводе с дипломатического языка?

– Нет здесь никакого дипломатического языка. Это мера совершенно беспрецедентная.

– Но откуда-то она взялась?

– Если брать именно эту дипломатическую войну, то она началась с блокировки российской собственности в Мериленде в декабре по указу Обамы. Когда закрылась дача – очень важная для посольства.

– Важная – в каком смысле? Для дипломатической работы?

– Я просто знаю от знакомых, что ею пользовались очень активно, туда можно было поехать с семьёй, записавшись в очередь. Там были разные комнаты, можно было отдыхать, устраивать какие-то коллективные праздники. В общем, это не было рабочим помещением, хотя какая-то рабочая часть, не исключаю, там могла существовать. Из собственности эту дачу не изъяли, потому что частная собственность священна, но доступ к ней блокировали.

– Вы можете вспомнить другие похожие ситуации, когда страны блокировали друг другу дипломатическую собственность?

– Я могу назвать две-три типологии. Самый банальный случай – не все посольства в собственности у занимающей их страны, аренда по какой-то причине не может быть продлена.

– Это явно не наш случай. А другие типы?

– Начинается война – страна забирает посольское здание противника. В 1914 году толпа просто штурмовала германское посольство в Петербурге, разгромила его, сбросила орла. В 1941-м немецким дипломатам было предписано покинуть посольство в Москве, здания были отобраны. Третий случай – вы прекращаете дипломатические отношения. В последний раз у нас это было в 2006 году с Грузией. В такой ситуации здания консервируются. Они до сих пор стоят законсервированные – с тёмными окнами, с опечатанными дверями. Точно так же стоят законсервированные посольства Саудовской Аравии и Ирана друг у друга в столицах после казни шиитского проповедника в 2016 году.

– То есть это происходит в связи с войной? Или, как минимум, означает прекращение дипломатических отношений?

– Ну, в случае с Грузией это не была война…

– Она случилась через полтора года.

– В случае с Америкой это не прекращение дипломатических отношений, даже не их замораживание, но это прекращение дипломатической деятельности на определённых площадках. Американцы нам говорят: вы затрудняете нам жизнь тем, что сокращаете необходимое для нас число сотрудников, – мы, соответственно, затрудняем вашу деятельность, прекращая её на некоторых площадках.

– Почему Россия может указывать Америке, сколько сотрудников держать в посольстве? Это стандартная практика, когда страна на своей территории регулирует численность дипломатического корпуса другой страны?

– Да, страны имеют такое право. Просто в ситуации нормальных отношений никто не следит за «зеркальностью», за принципом «один на один». Но с этим, например, столкнулись Советский Союз и Германия в 1941 году. По состоянию на 22 июня 1941-го советских граждан в Германии было гораздо больше, чем немецких граждан в Советском Союзе. И Германия предложила обмен «зеркальный»: сколько немцев есть в России – столько советских граждан вернётся в СССР. Остальные, видимо, в лагеря. Стоило большого труда добиться решения «всех на всех». То есть этот момент становится важным, когда доходит до кризиса. Много лет никого не интересовало, что сотрудников американской дипмиссии больше.

– Это были далеко не всегда американцы, которых можно выслать, а граждане России.

– Потому что у американцев другая кадровая политика: они нанимают на месте довольно много граждан страны пребывания. Наши посольства никогда не нанимают местных, а всех приводят с собой – даже водителей. И с этим тоже связано разное количество сотрудников. Когда ты нанимаешь людей на месте, тебе не нужно их селить, не нужно обеспечивать их семьи, поэтому ты можешь позволить себе штат побольше.

– Если не было необходимости выравнивать штаты, зачем Россия прибегла к этой мере?

– Это был ответ сразу на два недружественных жеста: на декабрьскую высылку тридцати пяти наших дипломатов и консервацию дач и на последний пакет санкций. Хотя для Госдепартамента США, по узкой ведомственной логике, Россия совершила некоторый шаг, которого Америка не делала. Теперь Госдепартамент считает, что ответ за ним, что он тоже должен нанести удар по дипломатическому корпусу России. У нас обалдевают от такого лицемерия: вы чего, это же как раз мы вам отвечаем, мы же, наоборот, добрые были, мы полгода не отвечали на вашу декабрьскую выходку.

– В итоге каждая сторона считает, что должна ответить, потому что «те первые начали». Долго они будут это раскручивать?

– Когда-то это, конечно, во что-нибудь упрётся. В конце концов, речи о полном прекращении дипломатических отношений не может идти, у нас же не состояние войны.

– А по типологии, которую вы описали, кажется, что как раз к этому всё идёт.

– Нет-нет. Дипломатическая война, санкционная, торговая – в другие сферы они не обязательно переходят. Есть кибервойна. Вообще, с точки зрения Америки, Россия совершила кибератаку: провела акт войны в киберпространстве против американской демократии, против всей американской избирательной традиции. Ответить тем же Америка не может, потому что Россия не проводит реальных выборов. То есть может, но это вряд ли повлияет на результат, потому что нет реального соперничества. И они стали думать, как ответить.

– Высылку 35 дипломатов Обама объяснял тем, что это не просто консульские работники, а подозреваемые в кибершпионаже и причастности к хакерским атакам. И дачу в Мериленде они якобы использовали для своих чёрных дел. Почему тогда Россия это «проглотила»?

– Теперь уже многие думают, что лучше бы Россия сразу выслала 35 американских дипломатов, закрыла американскую школу и так далее. Всё было бы проще. Но Россия вступила в более сложную игру, поскольку победу Трампа восприняла как победу над противником – нежелательным кандидатом Хиллари Клинтон. Они решили проявить «щедрость победителя»: дескать, нам не жалко. В этой «щедрости» на заднем плане была, конечно, надежда на то, что Клинтон и Обама будут посрамлены, а новый президент всё вернёт. Майкл Флинн, бывший советник Трампа, если помните, созванивался с российским послом Кисляком ровно в тот день, когда Обама объявлял о высылке дипломатов и о блокировке зданий. Вероятно, Флинн как раз пытался предотвратить ответные меры. И Москва могла поручить Кисляку выяснить обстановку: как собирается дальше вести себя новая администрация, не вернёт ли она дачи. Как я понимаю, они пришли к договорённости, что с ответными мерами Россия может не торопиться, намекнули на положительное решение вопроса с дачами. Но Трамп оказался не в состоянии это сделать. Это вызвало дополнительное раздражение. И вместо того чтобы ответить эквивалентной высылкой сразу, Москва через полгода ответила масштабным жестом сразу и на старую высылку, и на новые санкции.

– Вы писали, что этот ответ Россия объявила до подписи Трампа, чтобы показать, что мы вроде как не ему отвечаем. Но если закон о санкциях принимал «плохой» конгресс, то последние меры вводила администрация «хорошего» Трампа. Теперь всё? Трамп показал, чтоб на него больше не рассчитывали?

– Да, они попытались «сохранить лицо» Трампа, объявив о своих мерах до его подписи под законом конгресса. Но тут надо понимать, что у Трампа нет «лица», в глазах его критиков – на нём клейма ставить негде, для них это человек, оказавшийся на своём месте даже не из-за сбоя системы, а в результате её умышленной порчи со стороны России. Победа несистемного кандидата развалила систему, и всё находится в очень неустойчивом состоянии. Поэтому источник последнего решения мы даже не очень понимаем. Скорее всего, он был не в Белом доме. А если он был в Белом доме, то это мог быть не Трамп. А если Трамп – он мог руководствоваться совсем не теми мотивами, которые стали публичными. Прошёл почти год с момента избрания Трампа, девять месяцев после вступления в должность, а в его команде до сих пор вакантны позиции, от неё до сих пор отваливаются ключевые люди, они могут и дальше уходить.

– Участие России в победе Трампа для американцев уже доказано?

– Если вы поговорите с американцами, категорически не принимающими Трампа, для них он – на 100 процентов продукт российского вмешательства. Американскому президенту мало победить в коллегии выборщиков, ему нужно ещё получить некоторое «помазание» со стороны правящего политического класса, прессы, спецслужб, экспертного сообщества интеллектуалов и так далее. А если голоса он получил, а этого «помазания» нет, то выясняется, что его президентские права очень ограничены.

– И работать ему не дадут.

– Это ситуация, когда уже не сдержки и противовесы, а просто путы. Трампу не дают работать, потому что он – чужак. Причём неквалифицированный чужак с неважной репутацией.

– Во всех опубликованных в США документах, в том числе в том самом указе Обамы, подчёркивается, что Россия влияла на избирательный процесс, но никак не повлияла на результат. Откуда берётся всё остальное?

– Из общественного мнения. Вокруг Трампа сложился такой коллективный миф. Политический класс считает, что он не должен руководить Америкой. В этой среде есть консенсус, с которым спорить невозможно: во-первых, избрание Трампа – историческая ошибка, которую надо как можно скорее исправить, во-вторых, эта ошибка – продукт вмешательства в американскую демократию. А дальше всё зависит от степени самокритичности. Если вы поговорите с профессионалами, как тот же Коми (Джеймс Коми, экс-глава ФБР. – Прим. «Фонтанка»), они скажут, что вмешательство было, но на результат не повлияло. Однако в широком общественном мнении закрепилось, что Трамп – продукт российского вмешательства.

– Каким способом Россия «выбрала» Трампа? Это как-то объясняют?

– Это может трактоваться в совсем узком смысле: типа, русские хакнули нашу систему и накрутили Трампу счётчики. Это позиция людей, которые совсем не хотят разбираться. Другие считают, что Россия путём вбросов ложных новостей про Хиллари Клинтон, путём действий RT, «Спутника», интернет-троллей и так далее повлияла на какие-то группы избирателей в тщательно отобранных штатах, и именно эти группы решили судьбу выборов. Это, конечно, очень лестно для российских служб, потому что они, на мой взгляд, не способны провести такую нейрохирургическую операцию на мозге американского избирателя. Но такой консенсус существует в среде вполне здравомыслящих людей. Есть ещё одна позиция: русские ломали почту Хиллари, вываливали всякий компромат и в итоге раскололи демократического избирателя, тот разочаровался в кандидате и не пошёл голосовать. С этим вообще уже невозможно спорить. И отговорки вроде того, что ещё не известно, кто ломал, не принимаются: считается доказанным, что это были русские.

– Мы знаем массу случаев, когда Россия отвечала «зеркально» на обвинения в шпионаже и высылку дипломатов. Почему теперь это переросло в дипломатические войны, напрямую никак с хакерской историей не связанные?

– Потому что Путин, Лавров, Патрушев, Бортников, весь Совет безопасности – все они искали, чем бы ответить Соединённым Штатам на новый пакет санкций. Вот Европе мы ответили запретом на импорт продовольствия. А Штатам нам трудно ответить торговой войной. Можно было бы запретить, допустим, айфоны, но это было бы ударом заодно по китайской экономике, а с Китаем у нас стратегическое партнёрство. К тому же импортозаместить айфон мы не можем, это даже не сыр. Штаты в ответ примут пакет технологических санкций, а технологически мы зависимы. Спросите сейчас у тех, кто работает с углеводородами на шельфе: как им не хватает американских технологий и техники.

– И решили, что дипломатическая война – лучшее, что можно придумать?

– Это решение было абстрактное – из головы. Оно могло быть и в какой-то другой сфере: космос, Афганистан, авиация. Но они посидели – и просто вот это придумали: раз уж мы отвечаем сразу на два события, то из комбинации обоих возникла такая идея. Американцы достаточно лукаво её проинтерпретировали как неспровоцированный шаг России против американской дипломатии.

– Иначе говоря, ответить было нечем, а очень хотелось.

– Да, у нас действительно ограниченный выбор вариантов для ответа Америке. И Америка пользуется своим превосходством в мире не первое столетие. Мы можем ответить либо очень жёсткой, грубой мерой, которая вызовет непредсказуемую лавину действий, либо чем-то символическим, но неприятным. Вот Путин, комментируя этот шаг, предупредил, что ответ будет для американцев чувствительным. Действительно: их посольства привыкли работать, не отказывая себе в кадрах. У них много денег, они хорошо укомплектованы, могут позволить себе держать больше сотрудников и проще жить. Отделы американских посольств везде довольно многолюдные. Думаю, что это самое многолюдное дипломатическое ведомство в мире. И у нас просто придумали ответить таким способом.

– Логика в таком ответе есть: они ударили не просто по численности, а по пресловутой «мягкой силе» Соединённых Штатов. Те вынуждены сократить отделы культуры и прессы – сократится обмен между странами, они будут выдавать в итоге меньше виз – меньше наших граждан посмотрят на «врага» своими глазами. Может быть, ответ как раз был просчитан?

– Думаю, что «мягкая сила» Америки исходит всё-таки не только из консульств. Хотя образовательная сторона действительно пострадает. Гранты, обмены, научные и культурные поездки – это пострадает, несомненно. Но у нас же не могли предсказать, что они перестанут визы выдавать.

– По тону в прессе в обеих странах видно, что всё только начинается: все взвились, взревели и готовятся отвечать дальше. Как это будет развиваться?

– Проблема дипломатической войны в том, что здесь – как в плохой супружеской ссоре: важно, за кем будет последнее слово. Возможны два варианта развития событий. Либо стороны упрутся в тупик и закулисно договорятся: всё, давайте обменяемся символическими ударами, давайте вы депортируете пять котиков, мы – пять котиков и одну морскую свинку, дальше разойдёмся, иначе доведём дело до разрыва дипломатических отношений. Либо гораздо более плохой сценарий: эта межведомственная, по сути, война выйдет за пределы ведомств и начнёт затрагивать уже не только дипломатическую сферу, но, например, транспорт. Или гражданскую авиацию. Или можно запретить судам заходить в порты друг друга. Или начать затягивать оформление грузов.

– Закрыть для них аэропорты, нечего к нам летать.

– Между прочим, такая мера периодически и всплывает.

– Серьёзно?

– Есть одна область, где Россия могла бы нанести Западу более существенный урон, чем Запад России: это пролёт над Дальним Востоком и Сибирью. Это настолько удлинит маршруты между Европой и Азией, между Америкой и Азией, что принесёт их авиакомпаниям просто гигантские потери.

– Зачем вы им подсказываете?

– Они сами давно знают. Но тут надо понимать, что гигантские потери будут и у России. Потому что это сотни миллионов долларов, которые мы получаем в прямом смысле из воздуха. Они-то разработают новые маршруты, но и мы потеряем «пролётные» деньги. И это удар по людям, которым придётся больше часов проводить в самолётах, удар по частным компаниям и так далее.

– Разве это кого-то ещё может остановить? Эта «супружеская ссора» дошла до той стадии, когда назло противной стороне можно разбить тарелку о собственную голову.

– Да, теперь всё зависит от степени хладнокровия или взвинченности участников. В дипломатической традиции – не дать оппоненту последнее слово. Но можно договориться, последовательно редуцировать удары и на последнем недружественном жесте с морской свинкой считать инцидент исчерпанным. Давайте, например, выключим подсветку на фасадах посольств друг друга – и на этом остановимся. Иначе это может раскручиваться долго и дойти до закрытия посольств.

– Похоже на таран, в котором либо один самолёт свернёт и проиграет, либо оба разобьются.

– Именно так. Но здесь нет казуса белли. Страны, находящиеся в мирных, в общем-то, взаимоотношениях, вдруг закрывают посольства – такого никогда не было, это невозможно представить.

– В том-то и дело, что здесь всё до такой степени невозможно представить, что на следующем шаге казус белли может возникнуть из-за какой-нибудь ерунды.

– Скорее, больше опасности, что он возникнет из какого-нибудь технического инцидента – где-нибудь в небе над Балтикой. Это то, чего все действительно боятся. Пока это всё-таки больше обмен жестами. Пусть эти жесты болезненны для отдельных ведомств, но с людьми ничего не происходит, здания посольств не сжигают и не грабят, там не захватывают документацию.

– Как теперь Россия должна ответить на то, что в нашей прессе назвали обысками? Можем мы устроить настоящие обыски в зданиях американских дипмиссий?

– Вот я бы не стал этого делать. Резонанс будет гораздо шире и для нас гораздо хуже. То, как американцы вежливо, постучавшись с улыбкой в дверь, осматривали российские здания, увидели в основном мы в новостях и какие-нибудь зрители RT за границей. А представьте, что ФСБ придёт осматривать здания американских посольств. Как это будет выглядеть в англоязычных медиа?

– Очень живописно.

– Это будет чистый вред себе. Понятно, что ничего мы там не найдём. Нервы попортить американцам – так понятно, что они к этому будут готовы. А картинка разойдётся чудовищно. И комментаторы в кадре будут говорить: а помните, как в 1980 году в Иране врывались в наше посольство?! Нас будут сравнивать с Ираном и говорить, что вот – не зря Россию и Иран поместили в один закон о санкциях. Всё это очень впишется в контекст разговоров об «очень плохой России». Ситуация очень трудная. Потому что и не ответить вроде как нельзя, не принято. Один раз пропустили ответ – и, как я уже сказал, ничего хорошего не вышло. Но и ответить надо так, чтобы не вызвать болезненный ответ с их стороны. Потому что репертуар санкционных мер у американцев гораздо шире, чем у нас.

Фонтанка.Ру

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 сентября 2017 > № 2297469 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 22 августа 2017 > № 2281372 Александр Баунов

Живые и медные. Почему в Америке передумали чтить проигравших в Гражданской войне

Александр Баунов

После избрания Трампа памятники конфедератам стали означать не последний рубеж обороны, а реванш, контрнаступление противников равноправия. Единственный в своем роде способ завершения американской Гражданской войны состоял в том, что защитники рабства сохраняли – за счет бывших рабов – право на монументальную память и местную идентичность именно в качестве побежденных. Но после избрания Трампа, превратившись в глазах большой части США в победителей и реваншистов, они это право утратили

В России или Испании, где тоже была гражданская война, нет аналогов памятникам конфедератам, которые свергают сейчас в южных штатах. Это не побежденные берут поздний реванш над победителями и восстанавливают справедливость, как в Испании или Восточной Европе. Конфедераты давно побеждены, и конец Гражданской войны в США всегда был ни на что не похожим примером того, как противостояние завершилось актом особой щедрости победителей к побежденным, когда каждой стороне позволено чтить своих героев, с той лишь разницей, что герои-победители заняли в общенациональной иерархии более высокое положение, а герои побежденных остались местночтимыми. Не война, а дворянский поединок нового городского индустриального мира и старого сельского усадебного. «Унесенные ветром» как помесь «Войны и мира» с «Вишневым садом».

Воюющие стороны ужаснулись числу жертв и почти состоявшемуся распаду страны больше, чем расовому неравенству, и ради примирения (never again XIX века) двух в большинстве белых половин США разрешили сохранить его на Юге. Воссоединение страны и примирение состоялось за счет отказа победителей от части плодов своей победы, что, вообще говоря, мудро; но в американском случае отказ был произведен за чужой счет – в ущерб чернокожему населению Юга. Это упростило примирение старых противников на короткой дистанции, но создало новый отложенный конфликт на длинной. Единственный в своем роде опыт примирения противников в Гражданской войне в США стоит на таком же уникальном, но гораздо менее благостном опыте формализации и институализации расового неравенства. В Бразилии, где рабство отменили в самом конце XIX века и чернокожие в целом тоже беднее, расовые обиды намного менее остры.

Если бы в России сейчас уничтожали памятники красным или белым, это было бы не то, что происходит в Америке. Россия как раз очень долго шла к относительному примирению в своей Гражданской войне и пришла к нему уже в позднем СССР, когда в кино шестидесятых и семидесятых благородные, но растерянные белогвардейцы оказались такими же русскими людьми и патриотами, только вовремя не распознавшими, с кем быть, чтобы полноценно реализовать свою любовь к родине. Помогла Великая Отечественная война, снявшая раскол на белых и красных перед лицом неслыханной жестокости внешнего врага к России вообще.

Мемориальной доске в честь Маннергейма досталось не за то, что он белый генерал, а за то, что армия его страны замкнула с севера блокаду Ленинграда. Памятники белым можно ставить хоть в каждом городе, памятники красным давно стоят, но вот памятники Власову и его солдатам по-прежнему немыслимы. У испанцев, кстати, такого объединяющего переживания не было.

В России нет аналогов памятникам конфедератам еще и потому, что в здешней Гражданской войне обе стороны сражались за такой проект будущего страны, который представим в настоящем: существование коммунистической и капиталистической России в принципе возможно, но главное – обе обращены ко всему населению, а принадлежность к неблагонадежной группе теоретически искупается готовностью к сотрудничеству. Проект конфедератов с чернокожими рабами в современности непредставим.

Места не простоит

Мысль, что бронзовый истукан, на котором написаны имя и годы жизни, всегда равен себе, – что ему будет, он же памятник, – ошибочна. Нет ничего более непостоянного, чем бронзовый истукан. Он полисемантичен и любит менять значения. Его можно перетолковывать, перескакивая с буквального смысла на аллегорический, с исторического на новостной.

Испанские городские советы времен Франко долго ставили памятники герою испанского средневекового эпоса Сиду, про которого каудильо не раз говорил, что это его любимый исторический персонаж. И только по мере затвердевания режима перешли к установке памятников самому Франко. Но если статуи Франко после перехода к демократии постепенно демонтировали почти по всей Испании, должна ли та же участь постигнуть Сида?

Когда у Кремля ставили князя Владимира, мало кто сомневался, что это опосредованное прославление, прокси-увековечивание современного правителя России и его политики на украинском направлении. Но, отвлекаясь от того, что это очень плохая и несоразмерная пейзажу скульптура, памятники крестителям разных наций стоят в столицах на почетных местах. Какой из смыслов перевешивает в новом Владимире?

Если начать свергать памятники Ленину в России, это будет радикальное расставание с советским прошлым, с жестоким социальным экспериментом. В современной Украине Ленин не только коммунист, но и русский оккупант, в той мере, в какой всякий коммунист там теперь чужой, русский, а его жертвы – свои, и второе там сейчас важнее.

Недовольные памятником жертвам политических репрессий, который строят в Москве, от эстетических соображений (хотя факт тут важнее вида, к тому же вполне ожидаемого для такой постройки) быстро переходят к возражению по существу: репрессивный режим, потомки палачей не имеют права ставить памятник жертвам.

Эта претензия позволяет недовольным российским режимом занять господствующую моральную высоту и говорить от имени жертв, записывая в потомки палачей своих оппонентов, хотя в исторический реальности происхождение тех и других может быть самым разным. Так же, как среди защитников памятников конфедератам могут быть наследники аболиционистов, а среди сторонников сноса – рабовладельцев. Но речь и там и там не о покаянии за прошлое, а о борьбе за современность: если на постаменте с Трампом написано Эдвард Ли, не верь глазам своим. Метим в Стоунуолла Джексона, попадаем в Трампа.

Памятники конфедератам в южных штатах начали ставить уже в 70-е годы XIX века, то есть при жизни участников, но больше всего их поставили на рубеже XIX–XX веков – в те же годы, когда принимали законы Джима Кроу о расовой сегрегации в южных штатах. Уже тогда они, кроме памяти совершенно реальным павшим однополчанам и монументального выражения местной гордости, могли восприниматься как выражение тихого реванша Юга, которому позволили в электоральных целях закрепить неравенство. Улисс Грант, командующий северянами, ставший президентом, чтобы протащить в 1876 году своего преемника Хейза в Белый дом, обменял голоса южных выборщиков на расовые законы: памятники стали появляться после этого.

Со временем кроме локальной у них появилась групповая идеологическая идентичность. Из памятников местным героям прошлого, безнадежно пытавшимся остановить ход истории, они превратились в памятник тем, кто воюет с ним сейчас, – по-прежнему более или менее сознательно верит в преимущество одной биологии над другой, и тем, кто недоволен слишком настойчивым, как им кажется, способом, каким равноправие приходит к ним в дом – с требованиями и угрозами, а не с просьбой.

Вопрос о том, чтобы демонтировать памятники конфедератам – идейным рабовладельцам, которые шли убивать и умирать за право владеть другими людьми (представим сепаратистский бунт вооруженных помещиков Черноземья против манифеста Александра II), скорее всего, все равно бы возник. Постановку вопроса ускорила стрельба в Южной Каролине в 2015 году, когда убежденный расист и любитель символики конфедератов расстрелял в исторической церкви, связанной с борьбой за равенство, девять черных прихожан. Но массовый демонтаж памятников начался именно в 2017 году после победы Трампа, которая окончательно поменяла их локальное значение на идеологическое и историческое на новостное.

Память проигравших

Солдаты Конфедерации воевали за старый, местный, несправедливый мир, но мало ли кто воюет за старое и не очень справедливое – хоть библейские Маккавеи, хоть солдаты Кутузова. Немыслимый сейчас мир Юга в то время реально существовал, и его защитники сражались не на стороне вселенского зла, а на стороне местного быта. Этим пониманием, среди прочего, руководствовались победители-северяне и правительства Соединенных Штатов, когда никого не репрессировали после войны, а, напротив, разрешили побежденным ставить свои памятники, у которых, кроме идеологической идентичности, возникла региональная. В России можно представить себе в порядке интеллектуальной игры снос памятника имаму Шамилю в Дагестане, тоже воевавшему за сохранение глубоких форм неравенства. Или в той мере, в какой статуи Сталина в Грузии были не только памятниками жестокому советскому вождю (щадившему Грузию ничуть не больше остальных мест), но и великому грузину. Их снос при Хрущеве везде прошел спокойно, но в Грузии вызвал региональный националистический бунт, в котором был даже привкус свободолюбия, хоть ему и трудно сочувствовать. Региональный и национальный смысл памятника там перевесил исторический. Похожим образом памятники одному из самых жестоких диктаторов в истории, Владимиру Ленину, для многих выражают не столько идейную, сколько поколенческую идентичность: жизнь прожита не зря. А теперь к ней, к сожалению, вновь добавляется тираноборческая: свергал прогнивший режим.

Вопрос, имеет ли ложная сторона истории право на монументальную память, в целом получает человеколюбивый положительный ответ. Иногда бывает даже, что со временем сам вопрос теряет смысл: кто был правильной стороной истории в величайшей гражданской войне древней Европы – Октавиан Август или Антоний? Ответ сейчас безразличен с моральной точки зрения. Так же, как ответ, кто был прав не только в Тридцатилетней войне, но и в куда более недавней Первой мировой: все не правы, всех жалко, прав тот, кто менее жесток.

Две тысячи лет европейская традиция была уверена, что в трех войнах Рима с Карфагеном прав Рим, уничтоживший государство, приносившее человеческие жертвы и угрожавшее благородной античности. Но одна из разновидностей современного исторического языка требует оговорок, а то и вовсе противоположного ответа, в котором захватнический имперский Рим уничтожает самобытную североафриканскую культуру. Именно так уже давно отвечают на вопрос о завоевании Латинской Америки.

Разглядывая памятники солдатам и генералам под Аустерлицем, Ватерлоо, Бородином, павшим солдатам и генералам разных сторон, каждый самостоятельно выбирает правильную сторону истории, но противоположные национальные и классовые нарративы при этом не сталкиваются, а сосуществуют. Так же как в нынешней России возможно сосуществование на Кавказе памятников генералу Ермолову и имаму Шамилю.

Самый близкий к Соединенным Штатам случай – Южная Африка. Когда я был там в 2006 году, улицы, названные в честь белых деятелей английского и бурского происхождения, не были переименованы, а памятники им стояли на площадях. Статуи Родса и Крюгера начали сносить по требованию низовых активистов в 2015 году – не только в России, когда мировой кризис остановил экономический рост, решили взяться за историю. И тогда заодно досталось Махатме Ганди, как сейчас в США заодно достается от крайне левых Христофору Колумбу.

Нарушение контракта

Америка была одним из немногих мест, где по итогам Гражданской войны проигравшим было позволено не только чтить память павших солдат, но и прославлять их начальников, не прославляя одновременно победителей. Монументальный ландшафт США местами выглядел так, как если бы победу одержала каждая из сторон, – именно потому, что одна из них отказалась во имя примирения от части плодов победы – за чужой, как было сказано, счет. Мой Телемак, Троянская война окончена, кто победил, не помню.

Избрание Обамы президентом должно было закрыть вопрос неравенства не в жизни, но уж точно на символическом уровне. И хотя движение Black lives matter восходит ко времени Обамы, в его правление статуи конфедератов не сбрасывали, хотя после стрельбы в церкви в Луизиане начали борьбу с конфедератскими флагами. Но с тех пор случилась неожиданная шокирующая победа Трампа с современными конфедератами вроде Стива Бэннона в администрации, которого после событий в Шарлотсвилле пришлось спешно увольнять.

После избрания Трампа военные статуи конфедератов стали означать не встречу однополчан и не последний рубеж обороны, а реванш, реконкисту противников равноправия. Простоявшие по сто с лишним лет, с приходом Трампа они были переосмыслены – из памятников проигравшим превратились в памятники победителям или по крайней мере тем, кто двинулся в контрнаступление.

Единственный в своем роде способ завершения американской Гражданской войны состоял в том, что защитники рабства сохраняли – за счет бывших рабов – право на монументальную память и местную идентичность именно в качестве побежденных. Но после избрания Трампа, превратившись в глазах большой части США в победителей и реваншистов, они это право утратили.

Похожую смысловую трансформацию в России прошли возвращенные и вновь построенные церкви и памятники святым. Вначале даже неверующими они воспринимались с сочувствием как восстановление справедливости и прав гонимого меньшинства. Но после консервативного поворота Путина, попытавшегося использовать христианство для идеологического строительства, многие стали видеть в них реванш репрессивной силы, враждебной свободе и современности, и сочувствие превратилось в раздражение и отрицание: «Церковь? Нет уж, лучше музей или парк».

Когда мы говорим про одного лидера, что он раскалывает нацию, а про другого – что объединяет, – это то самое, что мы наблюдаем сейчас в США. Трамп ли так расколол Америку, или расколотой Америке нужен был только повод, чтобы выплеснуть накопившиеся обиды наружу, но неизвестный в других местах опыт завершения гражданской войны оказался временным, и теперь в США, как и везде, право на прославление имеет только победитель.

Прикидывая будущее России без вражды, хорошо бы помнить, что лучший лидер не тот, кто наиболее ярко выражает победу твоих собственных взглядов, какими бы прекрасными они ни казались, но еще и тот, чья победа как можно меньше унижает других.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 22 августа 2017 > № 2281372 Александр Баунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 августа 2017 > № 2267616 Александр Баунов

Удвоение Трампа. Кто разрушает единство Запада

Александр Баунов

У внешней политики Обамы была одна важная ценность – единство Запада. Новые санкции Конгресса были приняты без одобрения европейскими союзниками. Таким образом, борясь с несистемным президентом против его возможного сближения с Россией, Америка наносит вред своему союзу с Европой, ведя себя с ней одинаково бесцеремонно как в лице Трампа, так и в лице его противников

Путин тщательно выбрал момент, когда ответить на старые и новые американские санкции. Дачу американского посольства в Серебряном Бору отобрали и персонал посольства сократили на 750 человек после голосования за санкции в Конгрессе, но до того, как их подписал Трамп. Путин дал таким образом понять, что наказывает Америку Конгресса, а не Америку Трампа, делит ее на козлищ и агнцев, на плохих и хороших, но беспомощных.

Аккуратно поместив свой ответ в процедурную паузу между голосованием и подписью, Путин выводил Трампа из-под прямого удара, щадя его самолюбие, которое и есть главный мотив его президентства, и избегал личной ссоры, сохраняя канал прямого общения открытым.

После этого Трамп мог писать сердитые твиты не про Россию, а про тех в Америке, кто окончательно портит отношения с ней и жизнь собственным дипломатам в Москве. Отодвинув высылку американцев до 1 сентября, Путин подсказывал Трампу повод отложить подписание закона о санкциях. Теперь, не подписывая закон, он действовал бы не в интересах гипотетического друга Владимира, а собственного посольства, Госдепа и американской дипломатии вообще.

Первой возможностью Трамп не воспользовался, страшась унизительного преодоления вето, зато воспользовался второй и написал твит: «Our relationship with Russia is at an all-time & very dangerous low. You can thank Congress, the same people that can't even give us HCare!» («Наши отношения с Россией на самом низком за все время и очень опасном уровне. Благодарите Конгресс – тех же людей, кто не способен даже обеспечить нас медицинской помощью!»)

Россию регулярно обвиняют в стремлении расколоть Запад. Сплошь и рядом это дедукции (России выгоден брекзит) или многозначительные недоговорки спецслужб, а тут открытая дипломатическая уловка – игра на внутренних американских противоречиях, пугающая ровно в той мере, в какой наблюдателя ужасает все, что делает Россия.

На подпись Трампа под новыми санкциями Россия ответила твитом, вернее, статусом Медведева: «Администрация Трампа продемонстрировала полное бессилие, самым унизительным образом передав исполнительные полномочия Конгрессу». Потому что у Путина нет соцсетей и чтобы не засорять канал общения первых лиц перебранкой. Реплика Медведева тоже делит Америку и взывает к самолюбию Трампа. Попытки управлять Трампом через его самолюбие показывают среди прочего, что никакого более серьезного способа управлять им у России нет.

Россия – страна с дефектными институтами и гипертрофированной ролью руководящей личности (настолько, что не только авторитарные руководители, но и персонажи, настроенные на демократизацию – Горбачев, Ельцин, Навальный, – снова и снова воспринимаются сторонниками демократии как те, кому нет альтернативы). Судя о других по себе, руководители России сделали ставку на личное взаимопонимание лидеров, «дружбу государей», которая уже подводила, например в ссоре с Эрдоганом, – и проиграли.

По направлению к Маккейну

Путин назвал новые санкции особым цинизмом и хамством, и его логика легко поддается дешифровке. Когда Россия забирала Крым и разогревала конфликт в Донбассе, она понимала, что делает нечто чрезвычайное, и была готова к чрезвычайным последствиям. Но с тех пор и даже с момента последних санкций, назначенных за попытку вмешаться в американские выборы, когда уходящий Обама блокировал посольские дачи, выслал дипломатов и объявил враждебными российские спецслужбы, Россия не сделала ничего нового. А все факты и умозаключения о ее вмешательстве в выборы не перекрывают базовой констатации того обстоятельства, что победа Трампа не является следствием иностранного вмешательства.

С российской стороны новое наказание, удаленное по времени от всех перечисленных обвинений, выглядит так, что вопреки базовому правовому принципу, ради решения внутриполитических задач ее наказывают за одно преступление дважды, а то и вовсе задним числом объявляют преступлением то, что им не считалось.

Эту точку зрения косвенно поддержал глава ЦРУ Майк Помпео, который заявил, что Россия постоянно, уже много десятилетий вмешивается в американские дела и подрывает американскую демократию. Тут кроме частных вопросов (как она это делала, например, при Горбачеве, Ельцине или раннем Путине?) возникает общий: почему санкции за это ввели только сейчас.

В самом деле, главный герой нынешних обличений, запущенный в 2005 году телеканал RT освещает уже третью президентскую кампанию. Точно так же по любому вопросу, от югославской и чеченской войны до нынешних времен, писались тысячи пророссийских комментариев в соцсетях и под статьями на сайтах западных СМИ. Деятельность российских хакеров тоже началась не вместе с кампанией Трампа. И задолго до нее российские государственные СМИ и политики давали понять, как относятся к кандидатам.

Тот же Владимир Путин в 2008 году в интервью CNN заявлял, что республиканцы в Белом доме подталкивали Грузию к нападению на Южную Осетию, чтобы поднять рейтинг кандидату Республиканской партии, стороннику жесткой линии Маккейну, то есть лил воду на мельницу Обамы. А главными антигероями российских СМИ и соцсетей тогда были сенатор Маккейн и Сара Пэйлин.

Сам Джон Маккейн мог бы при желании толковать это как вмешательство России в выборы. Обаму он критиковал за слишком мягкий тон в отношении России: первое заявление кандидата Обамы о войне в Грузии призывало проявить сдержанность обе стороны, и только в ходе кампании и в ответ на выпады Маккейна тон будущего президента ужесточился. Но уже на третий месяц после вступления Обамы в должность, в марте 2009 года Хиллари Клинтон и Лавров вместе жали на кнопку «перезагрузка».

Предпочтительный Кремлю кандидат всего через девять месяцев после войны России против молодой демократии начал процесс позитивного перезапуска отношений с Россией. То есть попытался сделать то, о чем только говорит Трамп и о чем ему не дают всерьез и помыслить. Но системный политик Обама в насыщенной институциональной среде мог позволить себе больше и действовать самостоятельней. Этого не учли в Кремле, когда болели за несистемного и некомандного Трампа.

Именно поэтому, с точки зрения руководителей России, ее наказывают не за ее действия, которые уже были в прошлом, а за слабо связанный с ними неожиданный результат выборов. К тому же наказывают постоянным образом, институциализируя противостояние и размывая его причину. Теперь только в случае полного прекращения Россией внешнеполитический деятельности можно будет найти момент, когда, с точки зрения большинства сенаторов, она будет оправдана по всем пунктам, особенно в ситуации, когда сама постановка вопроса о снятии санкций не приносит американским политиками ничего, кроме неприятностей. На слушаниях в Конгрессе, в выступлениях сенаторов уже мелькает мысль, что Россия является противником не только потому, что вмешивалась в выборы и дела соседей, но и потому, что обладает ядерным потенциалом, способным разрушить Соединенные Штаты.

Это размывание вины усугубляет для России тяжесть и длительность наказания, которое теперь невозможно отбыть, но заметно снижает его педагогический эффект. К санкциям в российском руководстве теперь относятся не как к предмету переговоров и потенциальных уступок, а как к мрачной неизбежности, которая слабо коррелирует с внешнеполитическим поведением страны. Можно сказать, что, прибавив в физической действенности, санкции потеряли в моральном весе – вместе с аппаратным весом тех в России, кто выступал за ослабление конфронтации с Западом ради экономического развития.

То, что мы сейчас наблюдаем, можно назвать торжеством линии Маккейна над линией не только Трампа, но и Обамы. Удивительно, что американские либералы, которые в 2008 году и дальше желали поражения Маккейну, теперь оказываются на его стороне.

УдвоениеТрампа

У внешней политики Обамы была еще одна важная ценность – единство Запада. То самое, которое пытается расшатать Путин. Назначая России наказание за Крым и Донбасс, администрация Обамы считала необходимым советоваться с союзниками, чтобы принятые меры устраивали их и не создавали трещин в западной позиции на радость России. При всех национальных нюансах и разной степени потерь от российских контрсанкций такое единство удавалось сохранить на протяжении трех лет.

Из тех же соображений, наказывая Россию за вмешательство в выборы 2016 года, то есть за предполагаемое действие внутри Америки, Барак Обама выбрал санкции, которые не могли задеть европейцев и касались дипломатов и спецслужб, но не глобальной экономики. К тому же он не терял чувства соразмерности, помня, что наказывает Россию за дерзкую, но неудачную попытку повлиять на исход выборов, которая не объясняет их результат.

Для Обамы было важно, чтобы Запад в целом и его лидер Соединенные Штаты воспринимались не как хитрый циничный игрок, готовый поступаться принципами во имя победы над противником, а сохраняли моральную высоту, которая, собственно, и дает ему право на санкции. Запад для Обамы не дисциплина, не единство рядов перед лицом врага, а добровольная общность ценностей.

Что касается санкций, Барак Обама был сторонником скорее трансформации изоляционистских режимов через их вовлечение в глобальную экономическую и культурную жизнь, а не через их удушение, которое в обозримое время редко приводит к смене режима или отказу от политического курса, вызвавшего санкции. Руководствуясь идеями вовлечения, Обама при участии России инициировал переговоры и ядерную сделку с Ираном, начал процесс снятия санкций и разморозил иранские активы, провел тайные переговоры с Кубой и восстановил с ней дипломатические отношения, посредничал при переходе Мьянмы от военной диктатуры к гражданскому правлению и открытости.

Новые санкции Конгресса были приняты без одобрения европейскими союзниками. Таким образом, борясь с несистемным президентом против его возможного сближения с Россией, Америка наносит вред своему союзу с Европой, ведя себя с ней одинаково бесцеремонно как в лице Трампа, так и в лице его противников. Союзники Америки оказались жертвой одновременно двух сражающихся унилатералистов – Трампа и его противников в Конгрессе.

С самого начала обсуждения новые санкции стали предметом противоречий между США и Европой. Причем в отличие от прошлых, вполне единодушных донбасских санкций это не голоса отдельных стран-диссидентов, вроде Италии, Венгрии или Греции, выраженные к тому же неофициально, и даже не классический разлом между новой и старой Европой, а общеевропейская озабоченность и раздражение, высказанные публично на уровне крупнейших правительств и общеевропейских институтов.

На той самой пресс-конференции, где Путин говорил о цинизме новых санкций, его партнер по переговорам, финский президент Саули Нийнистё назвал вопрос о санкциях «нелегким и небезболезненным» для Евросоюза. Германия, которая сделала все, чтобы вывести «Северной поток – 2» из-под первых санкций и действия европейского энергопакета, выражает открытое недовольство. Министр иностранных дел Германии называет новые санкции «более чем проблематичными». Глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер в документе, который инициировал процесс обсуждения новых санкций с европейскими правительствами, заявляет, что новые санкции подвергают опасности трансатлантическое согласие и единство внутри G7. Почти все крупные европейские газеты, от Испании до Словакии, дали цитаты представителей своих правительств, что они встревожены тем, что судьба их компаний и банков решается без их участия и в ущерб их интересам.

Защищая Запад от коварной России, американские политики так увлеклись наказанием Трампа, что вызвали желанный для российской дипломатии разлад в западном единстве, создали те самые противоречия, на которых любит, по их же собственным словам, играть Кремль.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 августа 2017 > № 2267616 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2017 > № 2235282 Александр Баунов

Сидячий саммит. Что дала встреча Трампа и Путина

Александр Баунов

Случившийся апгрейд роли России до уровня глобального противника работает не только против, но и в пользу договоренностей с ней. Если Россия так сильна и опасна, как ее изображают в последние месяцы, никакого конкретного размена и не нужно. Успехом будет уже снятие напряженности в отношениях со страшным противником, способным разрушительно действовать одновременно в мире и в самой Америке

Пережившую потерю масштаба Россию справедливо обвиняют в тяге к исторической реконструкции. Построим у себя Рейхстаг и возьмем, организуем новый карибский кризис, еще раз освободим народы от колониального гнета: чтобы стать великими, как раньше, все можем повторить.

Но и в Америке наблюдаем что-то похожее. Объявим Россию империей зла, заменим поправку Джексона – Вэника на другие санкции, разоблачим антиамериканскую деятельность русских агентов, выйдем из Договора о средних и малых ракетах, разместим еще раз «першинги» в Европе, повторим 1982 год, и нежданно воскресший противник рассыплется, сгинет, как тогда. Так выглядит позиция сторонников жесткой линии по отношению к России в американском Конгрессе и СМИ; почти так звучала речь Трампа в Варшаве – не Трамп, а Рейган.

Выход из регламента

Неизбежная встреча Трампа с Путиным превращалась в отложенную пытку, назойливый сюжет, который тяготил обоих, и, кажется, все были бы рады, чтобы неизбежное мучительное будущее наконец наступило и осталось позади, пусть даже из этого ничего не выйдет, кроме подозрений и насмешек. Однако же что-то вышло, и видеться дальше теперь будет проще. Встреча, о которой в начале года говорили как, возможно, о первой во внешнеполитической карьере Трампа-президента (пошел даже ложный слух о столице нового мышления Рейкьявике), потом – как о двусторонних переговорах в мае после саммита НАТО в одной из европейских стран (как когда-то между Путиным и Бушем в Словении), долго откладывалась и была, наконец, перенесена в то время и место, где у любого из участников есть максимальное алиби: ничего личного, только «двадцатка».

В интересах Путина такая встреча, которая не объявлена слишком заранее, но при этом длится как можно дольше. Заранее анонсированные переговоры без впечатляющего результата вызвали бы разочарование на старте отношений. Зато спонтанное, почти импровизированное свидание, в самом факте которого еще недавно сомневались, а оно при этом продлилось дольше заявленного, для России дипломатическая удача. Сошлись и обнаружили так много общих важных тем, что долго не хотели расстаться. Это подтверждало бы умение Путина завоевывать, заглядывая в глаза, даже самых настороженных собеседников, которое на Западе приписывают навыкам разведчика и которое в действительности является комбинацией личного обаяния и ореола правителя большой страны.

Но какая встреча в интересах Трампа? Каждые лишние четверть часа, проведенные с Путиным за закрытыми дверями, усугубляют обвинения в сговоре, измене или – в лучшем случае – неспособности противостоять врагу. Для Трампа пробыть с Путиным слишком долго – значит проявить слабость перед Россией. Но и провести с ним слишком мало времени – это уступить своим противникам из сенаторов, чиновников и прессы.

В результате обе стороны подтвердили встречу за три дня до нее, во вторник, 4 июля, и успокоили: хоть и назначенная в последний момент, она «планируется как полноценная "сидячая" встреча» (Песков). Переносить саммит на ногах вредно для здоровья. Стоячий разговор в кулуарах был бы хуже никакого: он напомнил бы всем «двадцатку» в Брисбене осенью 2014 года, когда Путин находился в максимальной изоляции.

Расхождения коснулись даже объявленной продолжительности свидания: Песков анонсировал длительность в один час, пресс-служба Трампа – полчаса. Президенты предсказуемо вышли за эти рамки: два часа 16 минут. Стремление команды Трампа защититься от критики, назвав минимально приличную длительность встречи, обернулось тем, что все обсуждают, как она затянулась. Однако Трамп был к этому готов и поставил разговор с Путиным последним перед отлетом из Гамбурга, чтобы, в случае чего, никто из зарубежных лидеров не ждал, а летчик подождет. Перед нами тот самый случай, когда внешней конспиративной суровостью пренебрегли ради реальной возможности выстроить собственные отношения без оглядки на чужие ожидания.

Он вам не Хиллари

Трампу не так уж и нужна личная дружба с Путиным, ему нужно показать себя более результативным, чем Обама и Хиллари. Прежняя администрация вместе с негодными экспертами испортила отношения с Россией, а он – поправит. Из противника сделает, где нужно, союзником, а где не нужно – нейтрализует помехи. Но ведь добиться этого можно как подружившись с Путиным, так и победив его. Главное для Трампа – показать результат.

Практически любая договоренность с Путиным заранее рассматривается критиками Трампа как уступка, которую нужно разоблачить, а ее исполнение саботировать. Еще лучше воспользоваться такой договоренностью, чтобы ослабить Трампа очередным доказательством его то ли измены, то ли преступной беспечности.

Однако, если выбрать курс на победу над Путиным, политика Трампа на российском направлении будет мало отличаться от той, которую вела бы Хиллари Клинтон. К этому его подталкивают многие профессиональные управленцы из deep state – хранители политической преемственности из глубоких слоев государственного аппарата. Ведь во многих отношениях революционер Трамп уже оказался традиционным, даже архаичным политиком: не только Сирия и Северная Корея, но и Куба с Ираном при нем вернулись в первые строчки списка врагов Америки, с которыми надо сражаться, а не разговаривать. Почему бы в тот же ряд не вернуть Россию? На митинге в Варшаве Трамп и так упомянул их вместе.

Раз нельзя договориться с Россией добром, Трамп демонстрирует попытки унять ее силой. Точно перед первой поездкой Тиллерсона в Москву разбомбил сирийскую военную базу: первый случай за все шесть лет тамошней войны, когда армия США нанесла удар по сирийской армии, официальному союзнику России; Обама на такое не решался. Жесткий вариант сделки – следуйте за нами на наших условиях, или будет хуже, который Тиллерсон уже пытался привезти в Москву весной, – Трамп повторил перед самым приездом в Гамбург: «Мы призываем Россию прекратить свои дестабилизирующие действия на Украине и по всему миру и присоединиться к сообществу ответственных наций».

Внутри такого подхода есть явное противоречие. Чем суше и ультимативней Трамп в отношениях с Россией, тем он, выходит, слабее у себя дома – уступает давлению прессы, бюрократов и сенаторов. Зачем тогда Путину выполнять ультиматумы уступчивого президента, которого журналисты и сенаторы одолели у себя дома. Раз смогли они, сможет и Путин, тем более что считает себя гораздо серьезнее, опытнее и дальновиднее нового американского президента.

Трамп, вероятно, чувствует, что выглядел бы жалким, если бы критики полностью загнали его в политику его бывшей соперницы и не дали сделать в отношении России ни одного собственного шага. Чем суровее он будет грозить Путину, тем больше будет выглядеть невольным преемником чужого курса в глазах тех, кто ожидал от него собственного.

Трампа не может не злить, что раз за разом загадочным образом заранее становятся известны его планы на российском направлении: вот он хочет задаром вернуть русским дипломатические дачи, согласен на то, чтобы Асад оставался у власти и на российскую военную полицию в Сирии, поручил приготовить перечень уступок перед саммитом G-20.

Результат встречи оказался смесью из этой показной ультимативной суровости и внутренней готовности к маневрам и прокладыванию собственного курса. Не обещали встретиться, но свиделись, разошлись без слов, но перед этим пожали друг другу руки и достигли, по словам Лаврова, четырех договоренностей.

Одобрили введение режима прекращения огня на юго-западе Сирии, который «будет обеспечиваться силами и средствами российской военной полиции в координации с американцами и Иорданией». То есть, по сути, одобрили ограниченную российскую наземную операцию в Сирии, которая, разумеется, будет проводиться в интересах не только населения этих зон, но и правительства в Дамаске, а «координация» звучит очень близко к желаемому в Москве сдержанному, без эмоций союзничеству.

Новый спецпредставитель США по Украине с особым каналом связи с российским спецпредставителем выглядит посильнее, чем просто возрождение линии между Сурковым и Нуланд.

Создание группы по кибербезопасности – и вовсе открытие целого направления переговоров: раньше сокращали ядерное оружие, теперь кибернетическое. Для критиков Трампа и России это может выглядеть как ценное признание со стороны обоих, что вмешательство в американские выборы все-таки было. «Трамп начал с того, что поднял вопрос об озабоченности американцев российским вмешательством на выборах 2016 года, и неоднократно и настойчиво возвращался к этому», – сообщил Тиллерсон на своей пресс-конференции. Это действительно смотрится как признание сторонами вредоносной активности или по крайней мере возможностей России на этом направлении, но переводит разговор из модуса «руки прочь от клавиатуры» в «давайте договоримся о правилах».

Посольские дачи не вернули, но ускорят назначение новых послов, а уж они пусть договариваются. Это все, конечно, не большая сделка, которую ждали после победы Трампа, но и не просто знакомство без обязательств, о котором говорили накануне саммита.

Часть за целое

Проблема большой сделки Трампа с Путиным в том, что у них на первый взгляд нет равновеликих предметов для обмена. России хотелось бы от Соединенных Штатов многого. Снятия санкций, неофициального признания Крыма российским и спокойного отношения к работе там международного бизнеса, разрешения украинского конфликта с пониманием Минских соглашений как федерализации Украины, признания статуса равновеликого союзника (а не потенциального члена западной коалиции), который самостоятельно ведет свою войну против исламского терроризма на Ближнем Востоке, и она считается полезной частью общей войны. А в далекой перспективе – отказ от вмешательства в дела и планы российских властей внутри собственной страны и в окрестностях и признания за ней полновесной международной субъектности – того самого суверенитета, о котором любят говорить в Москве.

Но что может Россия дать взамен? Пока не видно, какие конкретные цели для США принципиально недостижимы без сотрудничества с Россией, разве что разрешение кризисов, созданных с ее участием, а тут можно попытаться не договариваться, а надавить. Однако же в мире не так много стран, с которым можно «пройтись по всему кругу вопросов» – от Северной Кореи до Латинской Америки. Из тех 26 лидеров, с которыми Трамп встречался раньше, чем с Путиным, таких раз-два и обчелся.

Трамп оказался в классической ловушке американского прагматика. Добиться от России желаемого лучше получается, снизив на нее давление, но само снижение давления трактуется как то, что Россия добилась желаемого для себя. В том числе и в самой России, руководство которой может воспринимать это как одобрение своих действий по отношению к соседям.

Из этой ловушки есть простой выход: перестать считать любое пожелание России разрушительным и не действовать по принципу «выслушай русских и всегда сделай наоборот». Это требует некоторой личной смелости, как все, на что нет спроса ни у американского истеблишмента, ни у избирателей.

Однако парадоксальным образом нынешняя ситуация почти холодной войны может такой спрос создать. На уровне бартерного обмена – око за око, зуб за зуб – у России не такое уж разнообразное предложение. Но случившийся апгрейд роли России до уровня глобального противника работает не только против, но и в пользу договоренностей с ней.

Если Россия так сильна и опасна, как ее изображают в последние месяцы, никакого конкретного размена и не нужно. Успехом будет уже снятие напряженности в отношениях со страшным противником, способным разрушительно действовать одновременно в мире и в самой Америке. Жить во вражде с таким недругом не хочется никому – ни бизнесу, ни простому избирателю, перед которым отчитываются политики. Устранение угрозы без конкретного размена по пунктам в таком случае уже подарок собственной стране и человечеству – тот самый желанный для Трампа результат.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2017 > № 2235282 Александр Баунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 20 июня 2017 > № 2214367 Александр Баунов

Страна-диссидент. Что не так с глобальным бунтом России

Александр Баунов

Это вне страны Путин революционер, а внутри России – та самая элита, против которой в мире бунтуют его союзники. Факт международного диссидентства России совершенно реален. Проблема с содержанием российского бунта

Владимир Путин стал героем документального фильма Оливера Стоуна, через которого надеется провести прямую линию с американским народом. Вопрос «почему Путин» имеет столько же смысла, сколько вопрос, почему Звягинцев выбрал семью, не любящую своего ребенка, когда вокруг столько любящих. Искусство одинаково исследует правых и неправых, эллина и иудея, раба и свободного, причем неправых даже чаще. К тому же для Стоуна Путин – любящий, пытающийся любить.

Для Путина интервью Стоуну – один из способов достучаться до простых американцев, общение с которыми блокируют элиты. Версия советских времен о тружениках капиталистических стран, которые хотели бы дружить с первой страной победившего социализма, но буржуазия не пускает, перевоплотилась в своевременное представление о том, что народы Запада гораздо менее враждебны России, чем его элиты. Обе в целом верны, но обе ошибаются в измерении температуры народных чувств: народ не более дружелюбен, а более равнодушен, зато интеллигенция что тогда, что сейчас заряжена полярно: плюнет – поцелует, с одной стороны – Оливер Стоун, с другой – сенатор Маккейн.

Глобальный подпольщик

До Путина Оливер Стоун брал фильмы-интервью у Чавеса, Моралеса, Лулы да Сильвы и других левых борцов с Вашингтоном в Латинской Америке – поклонников Маркса и Кастро. Из Старого Света это кажется блажью. Из Европы многие из них выглядят безответственными антиамериканскими популистами, некоторые с диктаторскими замашками, но если взять шире, окажутся в том же ряду, что Гавел и Валенса, – борцы за демократию и национальный суверенитет против диктатур навязанных могущественным соседом.

Помещая Путина в ряд диссидентов-победителей, Стоун дарит Путину ту разновидность признания, которой тот давно ищет: вы называете меня диктатором, а я инакомыслящий, бунтарь-освободитель, просто глядеть надо шире, глаза не отводить. Настоящая мировая диктатура – это американская демократия, либеральная внутри, но авторитарная снаружи; настоящая пропаганда не RT и не иранское агентство FARS (кто читает агентство FARS), а вся совокупность англоязычных СМИ; не скромные русские деньги, крохи от которых перепадают иностранным друзьям, а всемогущие и бесконечные американские. В этих суровых условиях не так удивительно, что мятежник маскируется, хитрит, требует дисциплины в рядах, наказания предателей и соблюдения демократического централизма.

У такого взгляда на вещи есть рациональная основа: звание возмутителя спокойствия и нарушителя мирового порядка раздается вовсе не странам с максимально далекой от Америки политической системой и не тем, которые не способны поддержать у себя порядок и минимально пристойный уровень жизни населения. По первому многим противникам Запада проигрывают дружественные ему же восточные монархии и дальневосточные (а раньше и латиноамериканские) диктатуры, по второму – большинство стран Африки или даже Индия. Оно раздается тем, кто принимает важные политические решения не посоветовавшись. И особенно тем, кто сам требует, чтобы к нему ходили за советом, опасно умножая число мировых центров принятия решений.

Сам себе враг

Отторгнутый иммунитетом западной системы безопасности, не получив на Западе положительного ответа на главный русский вопрос «Ты меня уважаешь?» в виде равнодолевого участия в мировых делах, безвизового режима, снятия негласных ограничений на российские инвестиции в западную экономику, отмены ПРО и отказа расширять НАТО, Владимир Путин постепенно втянулся в бунт против мирового истеблишмента и сместился в сторону западных антиэлитистов, в которых увидел своих естественных союзников по борьбе за справедливость. Когда же мировые антиэлитарные силы начали расти и претендовать на власть, дело выглядело так, будто они поднимаются и претендуют в союзе с Путиным и чуть ли не благодаря ему.

Однако, вложившись в мировой антиэлитизм, президент Путин и сам оказался его жертвой. Это вне страны он революционер, а внутри России – та самая элита, против которой в мире бунтуют его союзники. Даже без внутриэлитного выдвижения само семнадцатилетнее нахождение у власти делает политика главой истеблишмента независимо от более или менее интенсивного хождения в народ. Чуть ли не возглавляя, с точки зрения западных интеллектуалов, борьбу с мировым истеблишментом, у себя дома он все больше испытывает такое же давление, как западные элиты. Мятежный ищет бури снаружи, а получает внутри. И вот уже Навальный выходит с молодежным антиэлитарным мятежом, и те же самые молодые оккупанты Уолл-стрит, которых ставит в пример сверстникам RT, буквально под теми же лозунгами оккупируют Тверскую.

Главный оппонент Путина в последние месяцы – образцовый антиэлитист Алексей Навальный, ускользающий, как и сам Путин, от классических парных определений «правый – левый», «интернационалист – имперец», «либерал – консерватор». Зато его «коррупция» и «коррупционеры» (несомненно, у нас многочисленные и реальные) – такой же синоним элиты и символ «несправедливой системы», как для захватчиков Уолл-стрит все себе присвоивший пресловутый один процент богачей.

Дырка от будущего

Факт международного диссидентства России совершенно реален. Америка предлагает миру монастырскую, киновитскую антиутопию: откажитесь от субъектности, совлекитесь воли, слушайтесь настоятеля и будьте счастливы. Проблема с содержанием российского бунта. В его сердцевине будто бы дует сквозняк и мерцает пустота, как за фасадом дворца на сцене классического театра нет ни комнат, ни лестниц, ни, в общем-то, жителей.

Бунт против того, чтобы не быть предметом чужого благодеяния, за право выбора – старинный и благородный сюжет. Но, как часто бывает с революциями, в нем есть «против», но неясности с «за» – тем самым «образом будущего», к которому теперь пытаются приставить специальные отделы российского правительства.

Если попробовать передать в двух словах, в чем состоит проект Путина, в том числе коллективного мирового Путина, – это остановка времени, не мгновения, а лучше всего сразу. Задержать и предотвратить наступление мира детей от трех родителей, семей из двух и более человек любого пола, гугл-линз, проецирующих изображение прямо на сетчатку, стейков, выращенных из стволовых клеток, женщин-епископов и раввинесс (стала жрица!), связи мозга со спутниковым интернетом по вай-фай, обобществленного государственного суверенитета, взаимного ланкастерского обучения и прочих более или менее вымышленных сюрпризов будущего.

Революция как консервация

В этом смысле у Путина получается действительно революционный проект. Тут нет противоречия. Современность и будущее чреваты неравенством: одни успевают сориентироваться, другие нет. Когда экономика, технологии, политика, культура начинают обгонять социальные структуры, приходят революционеры и в ответ на общественные страхи обещают оседлать норовистое будущее в пользу народа, всех возвратить в комфортное состояние справедливости и равенства. Надо вернуть старое или ворваться и захватить, присвоить, переработать новое, чтобы не оно нас, а мы его.

Любая революция сочетает прогрессивные эксперименты с консервативными результатами. Большевистская восстановила общинное землевладение и абсолютизм; маоистская в Китае и Камбодже погнала город в деревню; мексиканская 1810 года началась с недовольства запретом иезуитов и их школ; венгерская 1848 года – против попытки Габсбургов навязать равноправие венгерского дворянства с какими-то там сословиями, даешь традиционную венгерскую свободу только для дворян; польская «Солидарность», как русский Новочеркасск, вышла из бунта 1979 года против либерализации цен; левые бирманские офицеры решили, что народ будет счастлив в деревне, и на десятилетия задержали индустриализацию; иранская исламская была революцией базара против супермаркета; в советской перестройке было много тоски по Серебряному веку и проезду государя императора через Кострому; «арабская весна» опиралась на религиозные чувства, восточноевропейское движения на Запад – на националистические чувства, и то и другое – не передний край современности. Из последних революций – брекзит, избрание Трампа, стремительное возвышение Макрона в обход партий, да и всероссийский молодежный призыв Навального тоже.

В России страдают от оторванности правящей бюрократии, которая перестала надежно передавать сигналы наверх и вниз и живет для себя. А для многих американцев отрыв верхушки от народа – это увлеченность собственного истеблишмента малопонятной глобальной миссией Америки.

Мы переживаем время, когда авангард человечества ушел слишком далеко и заподозрен в предательстве. Возникло напряжение между лидерами развития и остальными, и появились политики, предлагающие способы это напряжение разрешить в пользу большинства: остановим тех, кто забежал вперед, заставим отчитываться, вернем мебель, как стояла. Этнически мотивированное присоединение территорий, которое было последней каплей в отношении к России, и оно ведь – возврат к основательной европейской старине, а запрет на него – сомнительное новшество.

Содержание российского бунта не уникально: раз нас не берут в лидеры современности – отпишемся от нее и начнем троллить. В похожих настроениях давно пребывает Иран и арабский мир, теперь к ним присоединяются Турция и Индия, Польша с Венгрией, Америка с Британией. Пусть у нас будет старая добрая Англия, кирпичные цеха и дымящие трубы, символ экономической мощи, Европа XIX века, где суверенные великие державы договариваются друг с другом. Вернем христианскую Европу, без мусульман, арабов, без поляков – кому как нравится. Россию с матерью городов русских Киевом. А внутри – вернем элиты под контроль народа.

Сопротивление и экспансия

Реакция на глобальный бунт России кажется преувеличенной. Объявлено, что Россия одновременно ведет подрывную деятельность от Филиппин до Америки, и ничего плохого в мире не происходит без нее. Со стороны это выглядит комично, у России нет таких ресурсов. Но что, если бы были? Если бы у России была самая сильная в мире армия, самая большая экономика, самые передовые технологии, полмира говорило бы на ее языке и расплачивалось бы ее валютой – держалась бы она скромнее, чем США сейчас? Требовала бы равенства и многополярного мира? Признавала бы чужую субъектность? Какие выводы об этом можно сделать из ее нынешнего поведения? И что бы она предложила миру, став сверхсильной?

В основе этих страхов лежит верная интуиция. В чем опасность локальных проектов по возвращению прошлого? Они довольно быстро перерастают в глобальные проекты. Правитель, который строит социализм на отдельно взятой территории, понимает, что нужна мировая революция. Хотя бы в каком-то критически значимом числе стран. Потому что, если он не прав, мир обгонит его и раздавит, как это и произошло.

Консервативный националист, сторонник расовой теории или носитель идей религиозного или классового превосходства заинтересован в том, чтобы идеи, при помощи которых он строит свое государство, распространились бы и на другие. Тот, кто хочет вернуть старую добрую Германию с ремесленниками вместо бездушного конвейера, Францию с ХХХ, Россию с великими государственными стройками вместо сомнительных частников, интуитивно понимает, что, вернув, они начнут отставать. Значит, чтобы не отставать, лучше завоевать весь остальной мир. Отсюда неизбежная тяга любого революционера к экспансии.

Любой мировой диссидент, глобальный революционер, особенно на ранних стадиях, всегда еще и экспансионист. Ведь если он законсервируется или провалит эксперимент на отдельной территории, другие обгонят, а проигрыш будет трудно скрыть. Даже сравнительно мирный нынешний российский бунт приводит к попыткам создать консервативный интернационал.

Противников диссидентства смущает не только сам его факт, но и неизбежность попыток экспансии (революционеру нужна революционная партия). Отсюда удивительные разговоры о том, что Россия – главный враг либерального мирового порядка, угроза, страшнее (запрещенного) ИГИЛ и прочее в этом роде. Хотя сам ИГИЛ – крайняя форма того же бунта, с той же тягой к интернационализации, так что где тут быть страшней.

Роль России как диссидента-экспансиониста, который, как всякий революционер, готов к большим рискам и неудобствам и этим силен, схвачена ее критиками верно. Лукавство этих интерпретаций на нынешнем этапе в том, что Путин, может, и был когда-то не столько главной угрозой либеральному мировому порядку, сколько лицом такого бунта. Однако сейчас эту роль перехватил президент Трамп.

Система не была готова к такому сбою в программе, когда страну, возглавляющую мировой порядок, в свою очередь возглавляет противник этого порядка. Отсюда желание подменить Трампа Путиным, чья практическая опасность всегда была ограничена скромными возможностями России, а теперь и его символическая роль подорвана чрезмерно долгим пребыванием на посту и возникшим на горизонте переходным периодом.

У парадного подъезда

«Путину нет равного по опыту среди мировых лидеров», – говорит Оливер Стоун в интервью о своем фильме. На вопрос, как Путин смотрит на Трампа, Макрона, Бориса Джонсона, я часто отвечаю: как мастер на начинающих, с высоты своего опыта. Однако долгое пребывание у власти начинает работать против образа президента-мятежника. Хорош бунтовщик, который пересидел у власти любого из королей. Вечный революционер, как и вечный студент, всегда немного оксюморон.

В действительности и революционность Путина, и диссидентство России – недоразумение. Трамп по факту рождения и гражданства – член закрытого престижного клуба, точно как и Тереза Мэй или Макрон. Он может хотеть растрясти сонное клубное царство, поднять пыльные шторы, вымыть окна, выгнать менеджеров. Россия, напротив, хочет членства в клубе, вот с этими самыми пыльными занавесками, лысыми лакеями и неторопливым управляющим. Это борьба не за новый порядок вещей, а за собственное присоединение к старому.

Нынешнее диссидентство России скорее форма, чем содержание, производная от ее сравнительной слабости. Точно так же и программа консервативного бунта, заявленного ее руководством, – не столько глубокое убеждение, сколько конструкция от противного. Если бы глобальный Евтушенко был против колхозов, Путин мог быть за – как сейчас, после выхода США из Транстихоокеанского партнерства и Парижского соглашения по климату, протекционистский Китай вдруг оказывается хранителем принципов глобальной экономики и едет вместо Трампа в Давос.

Революционность Путина и России – это оболочка, арифметическое действие отрицания отрицания. Не ветер бушует над бором, не с гор побежали ручьи. Она направлена не на то, чтобы отвергнуть истеблишмент, а на то, чтобы стать им.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 20 июня 2017 > № 2214367 Александр Баунов


США. Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 10 апреля 2017 > № 2135834 Александр Баунов

Опровержение измены. Чем опасны удары Трампа по Сирии

Александр Баунов

Не только Трамп нес груз обвинений в связях с Кремлем, но и в Кремле несли бремя несуществующих особых отношений с Трампом. Надежда на привилегированные отношения требовала демонстративных жестов и уступок, особенной сдержанности и обходительности партнеров по танго. Теперь ничего этого не нужно, партнеру можно смело наступать на ноги

В 2013 году, когда США в первый раз раздумывали, не ударить ли по Сирии, Юрий Сапрыкин, видный хроникер современности и один из организаторов митингов зимы 2011/12 года, написал о фатальной матрице американской политики: хороший там президент или плохой, наш или чужой, интеллигент или ястреб – он рано или поздно приходит к тому, чтобы кого-то бомбить. Огорчительные наблюдения в тот раз подтвердились не вполне: от того, чтобы бомбить Сирию, Обама воздержался, согласившись на предложение Путина, а с Асадом продолжил воевать через посредников. Но фатальная предопределенность американской жизни к тому времени все равно уже проявила себя в Ливии, хотя исполнителем воли парок был не столько сам Обама, сколько его госсекретарь Хиллари Клинтон.

Следствие против причины

Президент Трамп повел себя как опытный античный герой, чья мудрость в том, чтобы как можно скорее перестать противиться року и исполнить предназначенное. Судя по всему, он обогнал всех президентов США по краткости срока между вступлением в должность и приказом применить военную силу за рубежом. Теперь, когда будут обсуждать, что сделал Трамп в первые сто дней, есть что ответить и о чем написать твит. Одним из главных мотивов, двигавших Трампом, несомненно, было желание доказать, что он решительнее Обамы, который, как новый Гамлет, проводил время в вечных размышлениях там, где надо было действовать, а королевство тем временем теряло силу.

Тем в России, кто видел в победе Трампа победу России, придется объясниться со своей аудиторией: рассказать хотя бы, как президента-революционера быстро сломал американский истеблишмент. У интеллигенции в Америке и ее единомышленников в остальном мире свой неприятный выбор. Принять ли войну безответственного популиста и ксенофоба, а возможно, и российского ставленника Трампа против безжалостного диктатора и другого российского протеже – Башара Асада? Признать ли удар по Сирии приходом в Каноссу убедительным доказательством смиренного перерождения хулигана, вставшего на путь исправления, – или сосредоточиться на опасностях и недоработках его неожиданного предприятия: «Разве это война? Вот у Хиллари была бы война, а так ни один Асад не пострадал, зато русские, с которыми обещал поладить, навсегда потеряны». Есть и третий вариант – принять все это за часть общего с Москвой коварного плана по обелению Трампа, появились и такие голоса. Ксенофобия потому и эффективна, что прилипчива: свалив однажды неприятности на чужаков, кто захочет опять тащить их на себе. Впрочем, судя по тональности некоторых репортажей американских телеканалов, это не Трамп, а они давно хотели сделать Америку снова великой.

У многих в России этот выбор осложняется тем, что им придется хвалить Трампа за то, за что они же критиковали Путина. В самом деле, теперь весь тот набор упреков, который был предъявлен Путину после того, как он послал в Сирию самолеты, может быть предъявлен Трампу: влез в чужую гражданскую войну далеко от собственный страны, тратит деньги, которых не хватает на медицину, увеличил опасность терактов на родине, действует внезапно и без международного согласия, повышает опасность технического инцидента с ядерной державой, чьи военные могут случайно попасть под удар, заменяет внутриполитическую повестку внешней, отвечая на критику и провалы внутри страны картинами ракетных пусков и разбомбленных вражеских объектов. Выходом из этого противоречия могло бы быть циничное признание, что президенту плохой страны всего этого нельзя, а хорошей можно, но является ли Трамп, отвергнутый собственными интеллектуалами, уполномоченным представителем хорошей страны?

По отношению к Трампу главным остается тот же вопрос, что и по отношению к Путину: можно ли принять борьбу со злом из рук зла? В случае с российским президентом допущенная к микрофону часть мира давно склоняется к отрицательному ответу. Но если Трамп вторичное зло, а Россия – первичное, удар Трампа по интересам России можно трактовать и как спровоцированное внешним давлением восстание следствия против причины и приветствовать в качестве жеста то ли сопротивления, то ли взаимной аннигиляции.

Новый источник удовольствия

Удовлетворение от удара по Асаду и Путину, однако, не должно заслонять вопрос, кем и как принималось решение о применении военной силы за рубежом. Американская администрация по-прежнему не укомплектована полностью, множество ключевых должностей в Госдепе вакантны, аппарат советника по безопасности после увольнения Флинна в переходном состоянии, конфликт президента со спецслужбами не закончился. Трамп по-прежнему им не доверяет, члены его команды не ориентируются на их справки и игнорируют рекомендации. Среди главных советников Трампа по Ближнему Востоку все еще называют его зятя Джареда Кушнера и одиозного консервативного идеолога Стива Бэннона, а также Дэвида Фридмана (представителя Трампа на Ближнем Востоке) и миллионера, владельца казино Шелдона Аделсона. В Израиле все они близки к лагерю Нетаньяху и наследуют традиционную враждебность тамошних правых к сирийскому режиму как к давнему военному противнику Израиля и союзнику «Хезболлы».

Кроме того, судя по многим свидетельствам, Трамп смотрит телевизор. Он твитами отвечает на сюжеты новостей и выступления ведущих. Похоже, что часть картины происходящего он получает не из справок спецслужб, которым не доверяет, а из выпусков новостей, которые смотрит вместе с Иванкой. Большие телеканалы вроде CNN и NBC находятся с ним во взаимной вражде, но с таким прямым выходом на президента они в некотором смысле никогда не были так влиятельны.

Картины жертв химической атаки могли подтолкнуть Трампа к необходимости действовать, а политическая перфокарта – к выбору направления удара. Он оказался на перекрестке двух сюжетов: собственной негамлетовской решительности и обвинений в сговоре с Путиным. Чрезвычайная ситуация в Сирии – гибель гражданских лиц от отравляющих веществ – требовала решительных действий. Если бы они не последовали, он бы ничем не отличался от Обамы, а вся его кампания, весь его образ построены на том, что он не такая размазня. Если бы действия последовали в ином направлении или начался долгий поиск виновных, подтвердился бы сюжет о том, что он находится с Путиным в отношениях благодарной зависимости и вся его решимость слабеет там, где надо действовать против России.

Таким образом, случилось парадоксальное: Трамп в течение нескольких часов поверил тем самым спецслужбам: «нет никакого сомнения, что Сирия применила химическое оружие, нарушив свои обязательства», – которым месяцами не верит, когда они говорят о российском взломе почты демократов. Хотя и в том и в другом случае процесс окончательного установления виновных может быть весьма длительным: выводы специалистов ООН, которые имели доступ к месту химической атаки в Гуте 2013 года, до сих пор не всем кажутся достаточно категоричными.

Вероятно, главный мотив столь быстрого и показательного силового решения – все-таки желание раз и навсегда зафиксировать в общественном мнении свои отличия от Обамы и свою независимость от России, опередив любые возможные упреки в малодушии и предательстве. Так что даже для противников Трампа остается открытым вопрос, не является ли в этих обстоятельствах удар по Сирии проявлением не лучших черт Америки, а худших черт ее нынешнего президента.

И потом, действительно ли это акция против Путина и России? Вера в решающую роль России за плечами всякого зла хоть в Америке, хоть на Украине, хоть в Сирии затмила тот факт, что Асад много лет без России сопротивлялся напору и ИГИЛ, и вооруженной оппозиции исламской и не. Последняя даже после взятия Алеппо все еще сильна на севере, а вот в центре и на юге позиции сирийской армии напрямую упираются в позиции ИГИЛ, и других сопоставимых по мощи сил там нет. Непонятно, кто будет защищать под завязку набитый религиозными и национальными меньшинствами Дамаск и приморскую зону, если разгромить с воздуха сирийскую армию. Каков западный план на этот случай, кто войдет в Дамаск вместо исламистов, кто предотвратит чистки и разрушения? Как сделать так, чтобы российские самолеты и военные не оказались живым щитом Асада, и что будет, если окажутся? Ответ на вопрос о плане в Сирии при Трампе еще менее ясен, чем при Обаме.

Остановить Трампа

Не доверяя собственным спецслужбам, Трамп мог запросить дополнительную информацию у израильтян и европейцев, которые его поддержали, но, очевидно, не ориентировался на информацию российских спецслужб, зависимость от которых ему приписывают. Судя по реакции России, – как по официальным заявлениям, так и по возобновлению пропагандистских контрударов по США в почти дотрамповском масштабе, – бомбардировка сирийской базы для Москвы неприятная неожиданность. Пока еще официальные спикеры либо стараются избегать прямых ударов по Трампу и Тиллерсону, с которыми скоро встречаться. Либо, как Дмитрий Медведев, выбирают такие формулировки, которые могли бы задеть у Трампа самую чувствительную струну, намекая на его безволие и уступчивость, на то, что он быстро прогнулся и оказался совсем не таким храбрым портняжкой, какого изображал.

Если раньше речь шла о том, чтобы втянуть Трампа в серию сделок как союзника по строительству нового миропорядка, теперь Совет безопасности России совещается о том, как остановить Трампа. Ведь он может войти во вкус односторонних силовых действий. Не согласованный ни с кем удар по союзнику России не принес ему ничего, кроме похвал: его хвалят в Сенате и по телевизору, одобряют отчаявшиеся было союзники по НАТО и в Восточной Европе, превозносят арабские твиттер и фейсбук, которые прежде попрекали исламофобией. Китайцам тоже нравятся сильные – за это китайский народ раньше любил Путина. На брань в российских ток-шоу можно не обращать внимания: телезритель Трамп ни Первый канал, ни RT все же не смотрит.

Если Трамп, метя в Сирию и попав в Россию, приобрел только похвалы и ничего не потерял, почему бы не продолжить в том же духе. Почему не разговаривать в более ультимативном тоне по поводу Донбасса или даже Крыма, не навешивать новых санкций. Тогда Америка и Россия снова подходят к той линии прямого соприкосновения, от которой, Путину казалось, он американцев отогнал. Теперь, выходит, надо не надеяться на отступление Америки поближе к собственным границам, а снова бояться за Украину. Как сделать так, чтобы Трамп понял, что туда силой нельзя, и не спровоцировать его – вспыльчивого и любящего аплодисменты – на полноценную вражду, к которой его будут подталкивать? Вот о чем сейчас думают в Кремле.

Однако же если Трамп увлечется этим новым занятием – бить по Сирии и по России, за что в него сразу летит столько букетов, – не означает ли это конец тем предварительным обязательствам, которые и Россию удерживали от возобновления односторонних действий? Переходить к контактному противоборству с ядерной Россией он все равно не будет, зато обязательства, добровольно наложенные ею на себя ввиду намечающихся особых отношений, потеряют силу.

В Кремле могут быть даже рады тому, что наступает некоторая новая ясность. В свое время в России приветствовали приход Трампа, потому что на выборах между врагом и черным ящиком победил черный ящик. Теперь становится понятнее, что в нем. Не только Трамп нес груз обвинений в связях с Кремлем, но и в Кремле несли бремя несуществующих особых отношений с Трампом. Надежда на привилегированные отношения требовала демонстративных жестов и уступок, особенной сдержанности и обходительности партнеров по танго. Теперь ничего этого не нужно, партнеру можно смело наступать на ноги, отношения зафиксированы на том предельно низком уровне, на котором их оставили Обама и Клинтон. Новая реальность после удара Трампа по Сирии, особенно если последуют повторы, сделала менее невероятным, что ответ на них мы увидим где-нибудь на Украине.

США. Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 10 апреля 2017 > № 2135834 Александр Баунов


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134536 Александр Баунов

За пределом возможного

Как Америка достигла максимума и что из этого получилось

Александр Баунов — журналист, публицист, филолог, бывший дипломат. Он является главным редактором Carnegie.ru.

Резюме Коррекция, которую провел американский избиратель, означает, что в мире будет возникать больше пустот, свободных от американского доминирования рубежа веков. России стоит серьезно подумать, чем она собирается заполнять доставшуюся ей часть пустоты.

Слова и действия проигравших демократов и победителя Трампа гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. И те и другие вышли сообщить избирателю о том, что Америка – жертва враждебных зарубежных сил. Значит, дело не в поражении демократов, а в забытом американцами чувстве достижения предела возможностей во внешнем мире.

Мы замечаем, что с середины прошлого года в Соединенных Штатах начали говорить удивительные вещи и никак не могут остановиться. Неожиданным оказалось не только восхождение Трампа, но и реакция на него. Странным выглядит доклад трех разведок, которые сообщают, что российское вмешательство в выборы американского президента – месть Путина за принципиальную позицию Хиллари Клинтон во время российских выборов и протестов зимы-2011/12, зато осторожно высказанные предпочтения Путина в пользу Трампа приводят в качестве доказательства разрушительного вторжения в американскую политическую систему, буквально в одном абзаце иллюстрируя советский анекдот про то, что «армяне лучше, чем грузины». Необыкновенно признание, что сотрудники трех разведок строят свои выводы на критических высказываниях в адрес Хиллари Клинтон лиц, связанных с Кремлем. Не может быть, чтобы американская разведка проглядела, что в кандидатуре Хиллари сомневались люди, критически настроенные к российскому режиму. Поразительными выглядели статьи, где американцы всерьез рассуждали о том, что на их выборах борются прозападные демократические силы и кандидат Москвы, как если бы речь шла о выборах в Грузии или Молдавии. Странно было читать от людей самых прогрессивных убеждений о том, что критиковать одного из госслужащих, главу МИДа, – это подрывать легитимность будущего президента, о вреде неограниченного Интернета, чрезмерной объективности журналистов, подозрительных контактах с иностранцами и о том, что спецслужбы зря обвинять не будут. Удивительно, что признаком патриотизма становится отношение к представителям иностранного государства, и мало ругать Россию – значит быть плохим американцем. Все это мы прошли здесь, у себя, но из Америки это слышать чудно.

Непрезидентское поведение

Я всегда критиковал российскую патриотическую общественность за попытки наперегонки исполнить плач на забрале осажденного Путивля, потому что игра в обиженных злой чужеземной силой ставит Россию в крайне нехарактерное для нее жертвенное положение малой рождающейся нации, чья государственность держится на честном слове, к тому же чужом.

Поэтому, когда летом появились самые первые статьи о том, что один российский канал, один англоязычный сайт, батальон безвестных наемных комментаторов и пусть опытные, но тоже не всесильные российские спецслужбы не сегодня завтра нанесут смертельный удар американской свободе, превратят демократию в диктатуру, мед в уксус и вино в воду, это с самого начала представлялось мне несколько унизительным для Соединенных Штатов. Зачем тем, кто сам столько раз становился предметом чужого коллективного отрицания (проверенный признак могущества), сплачиваться против кого-то заведомо слабейшего?

В 2010 г. «Викиликс» выбросила десятки тысяч документов американской диппочты, и с Америкой ничего не случилось. США не потеряли ни одного союзника и не приобрели ни одного врага. Никому не пришло тогда в голову рассказывать миру, что это сделала Россия. Наоборот, она числилась среди пострадавших (в депешах было много забавного про ее чиновников и друзей, один Кадыров на свадьбе чего стоит), хотя антиамериканские намерения антиглобалиста Ассанжа были сразу ясны.

Все, что говорят и пишут противники Трампа, представляется обидным для Америки. Чем-то не в ее масштабе. Кремль винил в своих проблемах силу, заведомо более могущественную. Даже коллекционирующему внешние угрозы Владимиру Путину не приходило в голову списывать свои внутренние проблемы на польские спецслужбы, украинские телеканалы и латвийских блогеров, он все-таки переживал из-за вмешательства страны, заведомо более влиятельной.

Нынешняя ситуация отличается какой-то полной, внезапной и прежде не виданной потерей чувства пропорций. Утрата масштаба – это когда за крупным зверем вдруг замечают повадки более мелкого: слон пытается забиться в нору, застревает, смешно оттуда торчит и бьет ушами, потому что у него уши уже не пролезают, хобот едва пролез. Или водитель огромного грузовика вдруг начинает парковаться так, как если бы у него была малолитражка или мотоцикл – перестает чувствовать габариты. Ведь мысль, что царя подменили, процедуры извратили, а избирателя одурачили иностранцы, – не бахвальство самих иностранцев, а идея, исходящая из глубин американской политической мысли.

Мы видим в Америке нечто, с нашей точки зрения, неамериканское. Словно бы произошло усыхание, сжатие какой-то метрической шкалы. Точно так же как Трампа еще во время избирательной кампании обвиняли в “unpresidential behavior”, «непрезидентском поведении», так сейчас мы наблюдаем «непрезидентское поведение» всей Америки. «Непрезидентский» Трамп суетлив, невоздержан на язык, у него взъерошенные волосы и смешные повторы в речи. Невозможно себе представить Буша, который переругивается твитами с ведущими комических шоу. Вроде бы тоже смешной, косноязычный Буш держался совершенно иначе, у него была другая политическая осанка. Но и нынешняя Америка, в том числе критикующая Трампа, привыкнув быть indispensable (незаменимой), теперь выглядит как unpresidential country. Страна, которая отличалась председательской статью, восседала во главе мирового совета директоров (главная мотивация российской политики последних лет как раз состояла в том, сидим мы за этим столом, не сидим или сидим не на том месте), вдруг повела себя не по-председательски: вскочила, замахала руками, схватилась за голову, начала ерошить волосы, швырнула кепкой в собеседника, а чернильницей в померещившуюся тень черта.

Самый характерный пример непрезидентского поведения Америки – когда она начинает вести себя привычным для малых, рождающихся наций образом, то есть отталкиваться от большого и сильного внешнего зла для укрепления коллективной идентичности. Как словаки в свое время от венгров, венгры от австрийцев, Украина от России и т.д. Вдруг Америке тоже оказался необходим злой чужак. Такого мы не видели в США как минимум со времен сенатора Маккарти. Уход Флинна – не просто холодная война в легкой форме, тут можно говорить о новом маккартизме, когда американцы испугались утраты ядерной монополии и советского спутника в звездном небе над головой.

Другая сторона непредседательского поведения – интерпретация внутренней политики как продолжения внешней, причем – чужой внешней. В Восточной Европе, отчасти и в самой России, мы привыкли, когда не столько внутри страны борются внутриполитические силы или проекты, сколько сама она является полем столкновения глобальных сил друг с другом. Обычно конструкция такая: страна идет на Запад, но ей мешают. Так часто описывают собственный внутриполитический процесс в Молдавии, Грузии, Армении, Белоруссии, Украине, в конце концов, Прибалтике или Черногории: есть прозападные силы и пророссийский кандидат, пророссийская партия, которых надо победить. Теперь прорваться на Запад пытается сама Америка. Вдруг в самой Америке оказалось, что есть «пророссийские кандидаты» и «прозападные силы», и все должны сплотиться вокруг последних, чтобы последние стали первыми.

Высылка дипломатов и отъем дач в конце 2016 г., на которые Путин ответил снисходительным приглашением на елку, удивительно непохожи на всегдашнюю выдержку, спокойную рассудительность Обамы и не соответствуют масштабу заявленной угрозы в виде подрыва основ американской государственности. Тем более что ее подрывали и раньше – и на прежних выборах у российского руководства бывал свой кандидат, самого Обаму в 2008 г. российские СМИ и чиновники явно предпочитали Маккейну.

И на нынешних выборах разные иностранцы поддерживали разных кандидатов: испанские El Pais и El Mundo, говорящие на одном языке с четвертью американских избирателей, предпочитали Хиллари, а Трампу явно симпатизировал консервативный политический Израиль, влиятельный в другой части электората. Да и вообще аргумент о судьбоносной важности для исхода выборов мнения чиновников иностранного государства, планов иностранных спецслужб и статей в зарубежных СМИ с каждой новой американской статьей на эту тему легитимирует аргумент авторитарных лидеров, что на выборах они борются не с собственными недовольными, а с Америкой. Теперь им сам бог велел. Тем более что лидерам авторитарных государств приходится читать и слышать о себе больше неприятного, чем обычным американским кандидатам.

В страшном-страшном мире

Потеря чувства габаритов отчасти связана с двумя разными языками, на которых говорили истеблишмент и Трамп, и дело тут не в веселом бесстыдстве последнего. Демократы и классические члены Республиканской партии выступали не просто как американцы, а как лидеры глобального истеблишмента и говорили на глобальном языке – в терминах ценностей, которые нужно распространить по всему миру. Они приходили к американскому избирателю и говорили: вот этого хочет Путин, а это будет способствовать развалу Европейского союза. Но огромная часть американских избирателей не мыслит глобально. Избирателю Трампа все равно, чего хочет Путин в своей морозной синей дали. Трамп заговорил с этими людьми на более земном, более локальном языке и выиграл. Однако выяснилось, что проигравшая сторона не хочет спускаться на землю Аризоны и разбить противника на его поле, не хочет оставлять глобального языка, она продолжает объясняться с американцами как субъектами не только международных отношений, но и всеобщей идейной полемики, носителями глобальной ответственности. В ситуации, когда этим языком нужно объяснить свой проигрыш в Аризоне, язык мельчает и превращается в теорию российского заговора против американской демократии, сюжет о российском вмешательстве в дела оклахомского избиркома. Но носители этого языка не видят иронической несоразмерности. Заговорить же языком соразмерных проигрышу понятий им кажется отказом от глобальной миссии. Поэтому на первых пресс-конференциях Трампа большинство вопросов было о подозрительных контактах членов его команды с иностранцами.

Нам кажется, что слова американских интеллектуалов и журналистов – следствие неожиданного поражения демократического кандидата на выборах. А спокойная, насмешливая поза Трампа и его сторонников разительно отличается от поведения демократов. Дело выглядит так, только если смотреть из России. В действительности беспокойны и те и другие.

Действия Хиллари и союзников, с одной стороны, и лагеря Трампа – с другой, гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. Оба пугают Америку внешней угрозой. И те и другие вышли к американскому избирателю сообщить, что их страна – жертва иностранных козней, что свобода и демократия в одном случае и престиж и экономика – в другом оспорены внешними силами, отечество в опасности, старые правила не подходят для новых трудных времен. У Хиллари и соратников – это Россия и мировой популизм, у Трампа – мусульмане, Китай, Мексика, вообще развивающиеся страны и транснациональные корпорации, которые работают на заграницу в ущерб Америке.

И сторонники Хиллари, и сторонники Трампа пугают избирателя тем, кто еще недавно считался в Америке заведомо более слабым. Где Мексика и где США? Раньше строительство завода Ford в Мексике было свидетельством ответственной силы: сами богатые и даем развиваться бедным – если, конечно, нормально им платим, не загрязняем реки и не используем детский труд. Ну либо доказательством мощи американского бизнеса, который завоевывает новые рынки. Теперь отобрать Ford у Мексики – великая национальная победа. Только что Обама утверждал, что Россия – региональная держава с ВВП меньше испанского, чья экономика порвана в клочки санкциями. Теперь она же – угроза политической системе США, а один-единственный российский госканал, вещающий на английском, может влиять на итоги американских выборов, потому что, как написано в докладе трех спецслужб, у него много подписчиков в YouTube. Беспокойство по поводу распространения влияния в ютьюбе, через блогеров в соцсетях и посредством фальшивых новостей на сайтах стало предметом такой напряженной тревоги, что вот-вот прозвучат слова о блокировке аккаунтов и великом американском файерволе. О контроле за Интернетом уже прозвучали.

То, что говорят сторонники проигравшей партии, помимо их воли подкрепляет то, что утверждают сторонники победившей: надо поднимать страну, униженную иностранцами, компенсировать нанесенный внешними силами ущерб.

Максимальная дальность

Раз сходную тревогу испытывают представители обеих главных партий, раз обе говорят с избирателем о внешней угрозе, значит, дело не только в поражении демократов, а в чем-то еще. Скорее всего, главная причина в том, что пущенная стрела не долетает, Соединенные Штаты достигли максимальной дальности, уперлись в границы собственных возможностей, как Россия в Сирии, и с еще большим трудом, чем она, осознают факт, известный по русской поговорке «выше головы не прыгнешь». России за последние 25 лет приходилось много раз отступать, сдаваться, осознавать свои границы, а для американцев это довольно свежее чувство, здесь не в шутку, а на деле привыкли, что их границы нигде не кончаются.

Впервые за 25 лет Америка не может больше наступать. Отчасти потому, что больше некуда, впереди уже буквально сама Москва. Двадцать пять лет – это почти вдвое дольше, чем Путин. За 25 лет выросло и прожило профессиональную жизнь целое поколение политиков, экспертов, журналистов, которым незнакомо состояние ограниченности внешними препятствиями, предельной дальности, остановленного расширения. Вся их карьера от студенчества до самых зрелых лет построена в этой реальности почти неограниченного могущества, причиной которой объявлена безграничная же правота по формуле «great because good».

Америка не встречает непреодолимых препятствий, потому что она права. Всемогущество и правота слились в единое переживание: потеря всесилия ощущается как катастрофа предназначения, а не как естественное состояние, в котором более или менее спокойно живут буквально все остальные государства. Простая мысль, что можно быть правым, но не быть всесильным, или что можно быть правым в одном и неправым в другом, провалилась куда-то за горизонт сознания.

И вдруг все меняется. Впервые за 25 лет внешнее влияние не только не расширяется, оно остановилось и даже сужается, как впервые сузился Европейский союз. Недолет пущенных стрел, соприкосновение с границей собственной силы, исчерпание максимумов переживается и как провал миссии, и как покушение на правоту и на ценности, и как внутренняя угроза: если перестало получаться вовне, значит, все повалится и внутри, ведь координатные оси внешней силы и внутреннего успеха давно соединились в одну бесконечную прямую.

Между тем все остальные страны более или менее спокойно живут в состоянии отсутствия всемогущества, ограниченной силы и не страдают. То, что было принято американцами за норму, являлось исключением. Ведь и сама Америка находилась весь ХХ век в ситуации неполного всемогущества. Оно наступило одновременно с концом противостояния советской и несоветской системы, среди прочего потому, что победитель почти незаметно для себя проскочил момент окончания противостояния. Он по-прежнему видит на месте России или пустоту (то есть не видит ее в упор), или прямое продолжение Советского Союза, с которым надо бороться так же и по тем же причинам, по которым боролись с СССР.

Победителю труднее заметить внешние перемены (так СССР чуть не до времен перестройки продолжал видеть в ФРГ реваншистскую Германию; впрочем, отчасти это было сознательной манипуляцией), и собственные недостатки. Победителю невыносимо трудно осознать необходимость меняться самому. А зачем? Сталин победил во Второй мировой войне и вернулся к репрессиям. Зачем пересматривать собственное поведение, если оно привело к победе? И если говорить с американскими обывателями, даже с американскими интеллектуалами, многие как бы не заметили ни конца холодной войны, ни той роли, которую в этом сыграла Россия, ни тем более того обстоятельства, что она была в общем-то союзником в этой победе. У них просто не было повода: ведь изнутри Америка по случаю этой победы никак не изменилась.

Победа в холодной войне часто мыслится как освобождение Европы от России, каких-то еще территорий от России, которая просто отступила под ударами внешних сил. При таком понимании естественно предположить, что она готовит контрнаступление, реванш, и главное, что нужно делать – не упустить отвоеванного (освобожденного), а по возможности развить успех: освободить что-то еще. Внутренняя жизнь самой России этой моделью не учитывается.

Имеет место удивительный разрыв между законодателем нормы и всеми остальными, кто живет в ситуации этой нормы. Все остальные государства мира не всемогущи, и только одно исходило из абсолютной достижимости всех поставленных целей. Ни Китай, ни Япония, ни тем более Россия или даже Европейский союз из этого исходить не могли в принципе. Поэтому когда мы говорим об утрате Америкой масштаба, об осознании недостижимости ею всех целей и сопутствующей этому ломке, нужно понимать: страна возвращается к норме, она просто осознает свои границы.

Теперь и Соединенные Штаты, как Россия, Турция, Иран, Китай и все остальные, уперлись в свои границы в Сирии, Ливии, Ираке, Египте, везде. В Сирии что-то начали, бросить начатое жалко, а что делать – не знают. И это «не знаем, что делать» началось задолго до прихода туда России. В США понимают, что придется пройти через период евроскептицизма в Европе, рост которого начался задолго до того, как Россия стала вмешиваться в политическую дискуссию внутри ЕС. Уже почти заброшены попытки упаковать в Евросоюз Турцию, а это была одна из ближних целей. Скорее всего, ждет отступление на Украине – в том смысле, что силы, которые сейчас объявлены единственными демократическими и выбраны в союзники, уступят на выборах более молчаливой и недопредставленной сейчас части населения.

У большинства американских политиков нет, а у американских избирателей есть ощущение, что страна перегрузила себя союзниками, которые постоянно пытаются превратить свою повестку в американскую, свою злобу дня в злобу Соединенных Штатов, инфицировать их своими страхами, создают для Америки конфликты, которые сама она не собиралась себе создавать. Больше того, проводят для американской политики границы и «красные линии», которые сами США не проводили. И в этом смысле Америка давно не всесильна: она давно не может позволить себе того, что встревожит одних, обидит других, расстроит третьих, – и речь не только о молодых демократиях, но и о старых авторитарных режимах, а иногда просто о воюющих группировках.

Практически любой конфликт в мире сейчас превращается в американский, потому что одна из сторон конфликта обязательно пытается объявить себя союзником США, их передовым окопом. Любая проблема в мире касается Америки. Послу любой страны есть о чем поговорить в Вашингтоне. Американские журналисты все время ждут, когда российский избиратель начнет задавать Путину вопросы про Сирию. Почему они не ждут того же самого от собственного избирателя, непонятно.

Коррекция выборами

Между тем избирателю становятся все менее ясными выгоды от повсеместного лидерства. Объяснение, что результатом является освобожденный труд счастливых народов и освобождение женщины Востока, не кажется ему убедительным, потому что где пяти-, а где уже более чем десятилетние труды не привели к заявленному результату, а часто к ровно противоположному.

Когда избирателю что-то неясно, он за это не голосует. Если вся дидактическая мощь американского политического и интеллектуального сообщества, состоящего из уважаемых и знаменитых людей, оказалась слабее твиттера одного девелопера, батальона безымянных комментаторов, работающих по московскому времени, и сомнительной известности телеведущих одного иностранного телеканала, то вопросы надо задать самому этому сообществу.

Мы не знаем пока, наступивший дефицит всемогущества – временное состояние или постоянное, обратимое или нет. Но знаем, что все великие державы, столкнувшись с потерей мирового масштаба, с тем, что им казалось обратным отсчетом, вели себя нервно. Мы знаем это по себе, британцы и французы – по себе. Достижение максимальной дальности вовне может представляться и концом внутреннего развития, ведь за долгое время они совпали.

Однако это не так. Россия не стала жить хуже, когда перестала возглавлять глобальный утопический проект, ровно наоборот. Мир не перестал развиваться технически и гуманитарно после того, как над Великобританией наконец начало заходить солнце. И сама Британия не перестала быть тонко устроенной, передовой, образованной страной, став менее вездесущей, а ее граждане не провалились в нищету.

Лучшее из зол

Проблема не только в том, что победитель не меняется изнутри в результате победы, он меняется снаружи. Остаться вечным победителем – его задача. Невыносимо тяжело собственными руками создавать себе новые противовесы и ограничители вместо тех, которые были сметены победой. За время, когда Америка была всемогущей, она не создала институтов, которые будут работать без ее участия после того, как это всемогущество кончится. Или хотя бы с ее уменьшенным участием. Там как будто бы даже не рассматривали этот вариант. ООН отодвинули в сторону коалиция доброй воли в Ираке и расширенные толкования резолюций по Ливии и Югославии. Попытки переделать НАТО из организации по борьбе с Россией во что-то другое были вялыми и потерпели неудачу, в том числе потому, что новые восточноевропейские участники хотели оставить все как есть. НАТО или единая Европа с более выраженным участием России могли бы быть такими институтами, но как раз поэтому в этом виде о них никто всерьез не думал.

Когда возникает разговор о «новой Ялте», речь идет не о разделе мира в грубом смысле слова. Сторонников грубого раздела, конечно, тоже хватает. Но разделить мир так, чтобы на границах сфер влияния не было конфликтов, не получится. На этих границах все равно останутся страны и зоны, которые будут переваливаться и перетягиваться в ту или другую сторону, ровно так и точно с теми же последствиями, как это происходит сейчас. Их поделят, а они все равно будут пытаться выпасть, упасть туда или сюда.

Речь о другом. О том, что пока ты самый главный, пока ты все можешь, надо придумать какие-то институты, которые будут работать без тебя. Внести в мировой порядок то самое разделение властей, институциональные ограничения, на которые демократии опираются внутри себя. Но это требует добровольного самоограничения. Страны Западной Европы пошли на него, создавая Евросоюз – но только между собой, внутри Запада. А Соединенные Штаты, внутри себя демократические и укомплектованные разветвленной системой институциональных ограничений, даже не пытались создать нечто подобное во внешнем мире, ровно наоборот.

Вместо того чтобы построить институты, под чье действие они подпадали вместе с другими, США полагались просто на то, что у них есть сила. Америка говорила во внешнем мире примерно то, что мы слышим от президента Путина внутри России: он человек опытный, сильный, знающий, волевой и имеющий поддержку населения, и поэтому уполномочен лично принимать все важнейшие решения. Институты же призваны их оформлять и легитимировать. Что говорят американцы? У нас есть сила, разум, опыт, воля, и лучшая часть мира за нас. И никаких институтов, которые бы работали без их участия, с их уменьшенным участием они не стали придумывать. Нет процедур, которые подтверждали бы американский мандат, а те, что есть, отбрасываются, когда входят в противоречие с пониманием Америкой своего мандата.

В международных делах даже близко не работает постулат «скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Правило «демократии дружат только с демократиями» тоже не срабатывает: союзниками Запада могут выступать крайне авторитарные режимы, а менее авторитарные рассматриваться как противники. Современный Запад, будучи внутри себя демократическим, вне то и дело вел себя как автократ. Запад либерален для себя, но во внешней политике, для других, он куда менее либерален. Это одно из фундаментальных противоречий современного мира.

Таким образом всемогущество Запада было следствием безальтернативности, и США распробовали комфортность такой ситуации, втянулись, оказавшись главным ее выгодоприобретателем, оказались заинтересованы в ее воспроизведении. Биполярный мир был выродившейся, но все-таки альтернативой. Даже эскапизм, сознательный отказ от выбора (давайте создадим Движение неприсоединения), колебания выбирающих – все это создавало какой-то, пусть неполноценный, часто формальный, но все-таки глобальный плюрализм.

Но после того как советская альтернатива исчезла (именно потому, что под конец своего существования реальной альтернативой уже не была), все усилия Запада оказались направлены на то, чтобы больше никогда и нигде не возникла альтернатива американскому лидерству.

Ровно как авторитарный лидер расчищает вокруг себя пространство и делает все, чтобы ему не был снова брошен вызов, американцы повели себя во внешнем мире. Оказавшись в ситуации, когда нет соперника, они принялись делать все, чтобы закрепить такое положение дел. Вскоре выяснилось, что все дыры заткнуть невозможно, все равно приходит кто-то, кто вне системы и бросает вызов: вот «Талибан», вот «Аль-Каида», вот ИГИЛ, вообще исламский экстремизм, потом еще кто-то возникнет. И дело не просто в том, что нет институтов, чтобы простейшим образом договориться с остальными, как это зло вместе победить: определиться, где меньшее из зол, чем можно поступиться и т.д. Необходимость снова и снова порой в одиночку побеждать внесистемное зло кажется американцам менее неприятной, чем опасность своими руками создать системного соперника. Ведь договариваться об институтах, которые функционируют без них, опираются на что-то кроме них, значит редуцировать собственное мировое могущество, создавать альтернативную силу и признать ее правомерной. Одно дело, когда она незаконно вылезла, и мы с ней боремся, – ее все равно в мире никто не признает. И совсем другое – своими руками такую альтернативную силу утвердить. После четверти века безальтернативного могущества этого страшно не хочется. Поэтому Россия в перечнях угроз то и дело либо формально ставится выше ИГИЛ, и уж точно неформально переживается как худшее из двух зол: ведь Россия, в отличие от ИГИЛ, законна. Поэтому так хочется ее «раззаконить» – превратить (используя ее истинные и вымышленные провинности) в такое же несистемное зло, так чтобы телефонный звонок, обед с ее представителем, поездка туда, деловые контакты были заразны для тех, кто на них решится.

Замещение импортом

В Трампе и «Брекзите» видят кризис либерализма, который надо остановить любой ценой. Однако для российского сторонника либеральных ценностей кризис либерального мира выражается не в этом. А в том, что, пытаясь остановить крушение либерального порядка, его защитники импортируют практики, характерные для авторитарных режимов, поддерживая главный тезис той самой пропаганды, с которой борются – о том, что все в мире на самом деле одинаковые, и разница между демократиями и недемократиями – игра словами.

На научных и журналистских конференциях всерьез обсуждается вопрос, не стоит ли в ответ на успехи российской пропагандистской машины запустить свою. Участники не замечают, что сама постановка вопроса является большим успехом тех, кто утверждает, что свободной прессы не существует. Одна за другой выходят статьи, где рассказ о событиях ведется только со слов одной из сторон и на основании исключительно анонимных источников. Приходится слышать или читать, что американская пресса была «слишком объективна» во время избирательной кампании или даже предвзята против Хиллари. Гражданские активисты пытаются давить на компании, которые дают рекламу в «неправильные» СМИ – точно так же, как до них прокремлевская патриотическая молодежь обрушивалась на бизнес, который давал рекламу или пытался финансировать независимые СМИ в России. В постлиберальном трамповском мире, который начался с лета прошлого года, выясняется, что факт контакта с иностранцами или иностранными дипломатами и на Западе может означать, независимо от результата, предательство. Недоверие собственным гражданам, в том числе функционерам, представление о том, что они беззащитны перед уловками коварных иностранцев, а поэтому лучше вообще оградить их от подозрительных контактов, – черта самых авторитарных стран.

Прост механизм появления России в американских делах. Интеллектуал с побережий хотел бы сказать, что дремучий, бескультурный, злобный народ из провинции навязал ему невежественного хама в президенты. Но что-то подсказывает ему, что про собственный народ так говорить нельзя. Это противоречит его же собственным утверждениям. Поэтому он начинает спасаться мыслью, что невежественного президента навязал дремучий, бескультурный, злобный русский народ во главе со своим хамом. Кто-то ведь должен был его выбрать. У нас импортозамещение. А там – замещение импортом. Разрушение либерального консенсуса выразилось не только в том, что в Белом доме сидит президент, который не считается частью этого консенсуса, не считается либералом по своим убеждениям, но и в том, что, борясь с ним, прежние защитники ценностей ведут себя нелиберально, как бы копируя своего внутреннего и внешнего противника. Критики Трампа считают такой образ действий по отношению к нему и России оправданным и полезным исключением, однако он обязательно вернется к ним там, где они не ждут, – хоть в тех же молодых демократиях, которые внимательно следят за происходящим, или в самой России. Свобода, полученная ценой компромиссного, усеченного понятия свободы, сама оказывается компромиссной и усеченной.

Нынешний вызов прогрессу и свободе – далеко не первый в истории. Мир и раньше делился, он всегда делится на более свободную и менее свободную части, и менее свободная всегда применяла угрозы и уловки для того, чтобы оградить себя от внешнего давления, отодвинуть наступление будущего, где не видит себе места. Но реальная опасность для либерального мира наступает не тогда, когда у него есть противники – они есть всегда. А когда, борясь за собственную победу, он готов на, как ему кажется, тактические маневры, связанные с ограничением или избирательным применением провозглашаемых им свобод. Именно так 100 лет назад произошло с русскими революционерами, которые, противостоя отсталому репрессивному царскому режиму, сами не заметили, как под прогрессивными лозунгами скатились к устройству более репрессивному и являющемуся большим противником современности и хранителем архаики, чем прежний, если бы он эволюционировал вместе со всем миром.

Заполнение пустоты

Поразительно, что американцы, живущие внутри демократии, не замечают, как она помогает им скорректировать диспропорции и проявить государственную гибкость. Там, где автократия будет упорствовать, гнуть линию одного несменяемого человека, как правило, не готового признавать ошибок, там, где смена политики равносильна измене родине, коррекция часто проходит через внутреннюю катастрофу. А в демократии у избирателя есть возможность просто забаллотировать непопулярный курс – отложить непонятные ему решения до того момента, когда их хорошо объяснят. Корректировка курса на выборах – признак гибкости и здоровья. Внутренние демократические механизмы в 2016 г. сработали там, где избирателю показалось нужным скорректировать внешнюю перегрузку.

Как ни странно, самой негибкой в этом случае оказалась американская интеллигенция. Не надо гибкости, верните любимый артрит. Рабочий класс получил свое, латентные ксенофобы свое. Но ведь и прагматичный бизнес не испугался: рынки, просев после победы Трампа, давно обогнали тот уровень, с которого упали, и продолжают расти. Вечного роста не бывает, могут последовать слова и поступки, которые спровоцируют задумчивость или отток денег, но паники в мире бизнеса от самого факта прихода Трампа к власти мы не наблюдали, скорее оптимизм.

Самыми большими экспансионистами оказались люди умственного труда, для которых экстенсивное разрастание могущества по методу подсечно-огневого земледелия за 25 лет неоспоримого лидерства США превратилось в доказательство правоты. Именно они увидели в обычной коррекции – один из кандидатов одной из системных партий на выборах побеждает другого кандидата – политическую катастрофу и с большим трудом принимают ее результат. Или по крайней мере внутреннюю логику этого результата. Американское интеллектуальное и связанное с ним политико-бюрократическое сообщество оказалось тем коллективным автократом, который в коррекции курса на выборах увидел чуть ли не измену родине и считает себя, а не избирателя единственным источником правильных решений.

Это не так удивительно, как кажется. Университетская интеллигенция, разумеется, – важнейшая часть того самого активного меньшинства, которое двигает политику, носитель тонкого слоя культуры и арбитр ценностей. Но она же – самый консервативный слой, существующий в комфортных условиях академических учреждений и советов при власти. Эти люди могут всю жизнь сталкиваться с реальностью, как туристы, – в транспорте, магазине, при получении базовых госуслуг; всю жизнь сохранять взгляды времен своего студенчества и получать деньги за воспроизведение схем, полученных в годы учебы, – по сути, за улучшенные курсовые работы. Именно они проявляют меньше всего гибкости там, где остальное общество гибко среагировало на перенапряжение повсеместного лидерства.

Коррекция, которую провел американский избиратель, означает, что в мире в течение какого-то времени будет возникать больше пустот, свободных от американского доминирования рубежа веков. Будут появляться области, где США придется сотрудничать с другими, и те, где уже не придется. После того как Соединенные Штаты повели себя не по-председательски, американский президент (и в его лице огромная часть народа) поставил под сомнение свои ректорские функции, а его предшественники не создали на этот случай институтов, союзники – Европа, Япония, Южная Корея, столкнувшись с потерей американского масштаба, уже задумываются о большем объеме собственной политической идентичности. России стоит серьезно подумать, чем она собирается заполнять доставшуюся ей часть пустоты: если памятниками Ивану Грозному, рисунками из дембельского альбома Военно-исторического общества, законопроектами Мизулиной, заполошными криками убогих чернецов, вымученными идеологическими конструкциями – это будет еще одной потерей исторической возможности.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134536 Александр Баунов


США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 января 2017 > № 2044347 Александр Баунов

Трамп в контексте. Почему выигрывают новые правые

Александр Баунов, Carnegie Moscow Center, Россия

После того как общепринятой версией стало, что Трамп родился то ли, наподобие Афины, непосредственно из головы Путина-Зевса, то ли, вроде Афродиты, из пены фальшивых новостей, начали забываться его настоящее происхождение и его настоящий контекст. Больше того, новейшая интерпретация событий меняет понимание того, что уже произошло, хотя прошлое, как закон, не должно бы иметь обратной силы.

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых. В последние 15 и особенно 10 лет, когда Трампа не было и в проекте, мы наблюдали в Европе успехи политических сил, которые немногим ранее, во второй половине XX века, считались бы крайними, маргинальными, и их предшественники действительно жались по краям, прятались в дальние углы политического пространства. Главный мотив их успеха — такой же, как у Трампа, — возвращение лучших времен, восстановление местной идентичности, которая подорвана растворением национального политического, культурного и экономического суверенитета в общемировом. Забрали слишком много: верните.

В Северной, Западной и Восточной Европе это именно новые правые. В Южной, средиземноморской Европе — новые левые: греческая «Сириза», испанские Podemos, в Португалии соревнуются левый и еще левее. Видимо, новые времена унаследовали от старой Европы политическую изотерму, которая совпадает с климатической: в кризисные времена на севере Европы начинают подниматься правые, националистические силы, на юге — левые, интернационалистские. Возможно, это связано с тем, что юг сохранил самоощущение стран отъезда, а север ассоциирует себя со странами приезда и донорами.

От малого и смешного

Почему победы бывших маргиналов одна за другой пошли именно сейчас? Отчасти это реакция на экономический кризис 2008 года: до этого обещали, что в новые глобальные времена экономика будет только расти, а она вдруг упала, и веры ей больше нет. Падение совпало с открытием рынка труда в западноевропейских странах для приезжих из Восточной Европы, новых стран — членов ЕС. Именно в последние годы западные европейцы обнаружили, что польские или венгерские работники не просто приезжают к ним на заработки, но пользуются такими же, как они, правами, довольствуясь меньшими зарплатами. «Арабская весна» добавила к ним африканцев и жителей глубин Азии, которые вступили с африканцами в соревнование за захват наперегонки оставшегося в Европе места: одни пошли, потому что война и революция, другие просто за ними.

А если отступить на несколько шагов назад, к этому времени Европа — с некоторой положенной для больших перемен задержкой — адаптировалась к концу холодной войны. Политические силы, которые считались бы во время холодной войны саморазрушительными для Запада, стали восприниматься избирателем более расслабленно: нет того противника, который воспользуется разрушением существующих политических систем. Одна из причин, по которой Россию пытаются вернуть на роль нового общего врага, — попытка восстановить те психологические механизмы, которые удерживали западного избирателя от вольностей и капризов во второй половине ХХ века, но перестали удерживать в начале нынешнего.

С начала двухтысячных мы наблюдаем непрерывную серию побед новых правых в Голландии, Дании, Фландрии, Швеции, Норвегии и Финляндии, в Восточной Европе, за которыми следуют уже более известные — из-за размера стран — их успехи в Великобритании, Франции и США. Во всех этих странах новые правые прошли примерно одинаковый путь: сначала при всеобщем удивлении и негодовании завоевывали муниципалитеты, потом попадали в парламент, потом становились третьими и даже вторыми по размеру фракциями и, наконец, участниками, а кое-где основами правящих коалиций. Истинные финны дают идеальные цифры для соответствующей кривой роста популярности. На выборах 1999 года у них был 1%; в 2003-м — 1,6%; в 2007-м — 4,1%; в 2011 году — 19,1%; в 2015-м — 17,6%. На последних выборах они вошли в правительство, их глава Мимо Сойни — министр иностранных дел. Примерно такой же путь проделали Шведские демократы — от 1,4% в 2000 году до 13% в 2014-м: 47 депутатов, вторая по размеру фракция в Риксдаге.

Первым победителем тут, вероятно, был основатель одной из первых в Европе новых правых партий голландец Пим Фортёйн, убитый во время избирательной кампании радикальным экологом, но за то, что Пим нападал в ходе кампании на слабых членов общества — мигрантов-мусульман. Это было первое политическое убийство в Нидерландах с XVII века, партия Фортёйна посмертно набрала 17% и вошла в правительство; в 2004 году на таком же, как у нас, телеконкурсе, голландцы выбрали Фортёйна «именем Нидерландов».

Реакция на первые успехи новых правых была похожа на то, что происходит сейчас в США: удивление и паника традиционных партий, журналистов и интеллигенции — «фашисты идут». Газеты Швеции объявили коллективный бойкот Шведским демократам: не печатали их рекламу и не освещали деятельность. В 2006 году две из трех крупнейших газет запрет отменили, но таблоид Expressen придерживается его до сих пор.

Поначалу новых правых пытались обходить при создании коалиций, выстраивая самые причудливые кружевные конфигурации из традиционных партий, но они получались хрупкими. Норвежская Партия прогресса на выборах 2005 года стала второй, но осталась в оппозиции («нельзя сотрудничать с фашистами»).

Потом их стали включать в парламентское большинство без портфелей. Есть такой формат сотрудничества: в обмен на голоса фракции в парламенте включить в свою программу часть чужих требований и дать несколько второстепенных постов, вроде заместителей глав парламентских комитетов. Именно таким образом в правящую коалицию с 2001 по 2009 год входила Датская народная партия.

После устроенных Брейвиком терактов многим казалось, что норвежские ультраправые надолго потеряют симпатии избирателей. Но на первых же после терактов выборах 2013 года Партия прогресса стала третьей и вошла в правительство: лидер получившей второе место на выборах консерватор Эрна Сульберг пошла на союз с занявшей третье место Партией прогресса и обошла занявших первое место лейбористов. С тех пор во главе Норвегии две белокурые бестии, блондинки: Эрна Сульберг, премьер, и Сив Йенсен, ультраправый министр финансов. Новым правым принадлежит и профильное в вопросах миграции Министерство юстиции, и еще пять министерских постов. Сотрудничать теперь стало можно.

Новые свои и чужие

Новых правых отличает от старых много чего. Например, у них, как правило, нет старой внутриевропейской вражды. Французские националисты не говорят, что немцы плохи; немецкие — что плохи англичане; для англичан испанцы не враги. Наоборот, пробуждая националистические чувства, они хвалят давних соседей по старой Европе, ведь у них с ними общий враг: мигранты и безродная бюрократия в Брюсселе.

Все они не жалуют даже своих еврокомиссаров, выходцев из собственных стран. Польша обвиняет Дональда Туска, первого поляка на посту главы Европейского совета, в антипольской деятельности. Впрочем, восточноевропейские правые, хотя и разделяют с западными единомышленниками антимигрантское и антибрюссельское негодование, все-таки задержались в прошлом. Они больше похожи на старых, классических правых тем, что не жалеют и соседей: словаки и румыны — венгров, поляки — немцев и литовцев, и так далее.

У новых правых нет антисемитизма, у старых правых, даже послевоенных, он был. Жан-Мари Ле Пен страдал им в традиционной, наследственной форме; Марин Лепен исключила родного отца из основанной им партии за антисемитские высказывания. Она, правда, не стопроцентный союзник Израиля (величие Франции требует особых отношений с арабами), зато другие новые правые видят в нем положительный пример обращения с инокультурными, в частности с арабами и мусульманами, на своей территории и позитивной дискриминации своих в ущерб чужим, и плевать, что напишут в газетах. Шведские демократы начинали как классические белые супрематисты, с факельными шествиями, викингами на эмблемах, «викинг-роком» в качестве партийной музыки и бывшими нацистами в руководстве. Но с каждым полученным процентом избавлялись от самых стыдных черт. Сейчас они одна из самых произраильских партий в Европе и выступили против признания Палестинского государства социал-демократическим правительством Швеции в 2014 году.

Программы ручной сборки

Главная черта новых правых — мозаичность программ, отказ от стройной традиционной правой идеологии второй половины ХХ века. У старых по одному пункту программы можно восстановить следующий, а по нему следующий. Если пожилой консервативный джентльмен сказал «А», ты уж непременно знаешь, каким будет «Бэ» и «Цэ»; если воскликнет «Гром победы, раздавайся», уже заранее знаем, кто веселится.

У старых правых, во всяком случае, послевоенных, националистические элементы были связаны с консервативными социальными и либеральными рыночными. Святыни частной собственности, своего дела, семьи, религии и национальной гордости были обязательными частями любого показательного выступления. Программа, в которой меньше государства, налогов и социальной нагрузки на собственника, традиционные ценности в виде классической семьи, школы, культуры и церкви, ориентация на США во внешней политике и настороженное (враждебное) отношение к СССР (России) были стандартным правым предложением. Это была партия буржуа и самозанятого рабочего класса. Сочетание социализма, революционных методов и национализма из первой половины XX века после Второй мировой войны считалось слишком опасным.

Сейчас все эти элементы и, главное, связь между ними пересмотрены. Новые ультраправые бывают за женскую эмансипацию, за современное искусство, за права ЛГБТ, за социализм: он возможен, если это социализм не для всех, а для своих. Главы французских и норвежских ультраправых — женщины; основатель одной их первых в Европе новых ультраправых партий Пим Фортёйн — националист, открытый гей, практикующий католик, взявший заместителем по партии гражданина Нидерландов африканского происхождения. Борец против зеленых налогов на экономику и за право вести бизнес, связанный с убийством симпатичных зверушек: хотите держать меховую ферму или фабрику — пожалуйста, на то он и экономический либерализм.

Новые правые отличаются повышенной гибкостью в конструировании предложения. Они могут менять многие пункты программы на их полную противоположность. Фортёйна убил радикальный зоозащитник, а его политический наследник Герт Вилдерс сам эколог. В его программе — запрет исламских и кошерных боен: животные страдают от ножа, только электричество.

Конвергенция систем

Повестки и идеологические наборы новых правых гораздо более разнообразны, произвольны и менее прогнозируемы. Зная один пункт, невозможно наверняка назвать другой. Любой элемент традиционного консервативного национализма может быть изъят, расшатан и даже заменен на свою противоположность.

С точки зрения классических партийных доктрин программы европейских новых правых полны таких же неожиданностей, как кампания Дональда Трампа. Голландская Партия свободы Вилдерса за то, чтобы ужесточить наказание за насилие в отношении евреев и ЛГБТ, за то, чтобы убрать кофешопы на километр от школ, но за отмену запрета на курение в барах, за защиту животных и за то, чтобы построить больше АЭС, угольных станций и не зависеть от импорта нефти, вернуться к гульдену, закрыть мусульманские школы, ввести налог на хиджаб, объявлять национальность преступников, поддержать буров в Южной Африке, остаться в НАТО, но убрать оттуда Турцию. Против прав национальных и чужих религиозных меньшинств, но за права сексуальных, в том числе на брак, права женщин, в том числе на аборт, и за любые формы современной культуры. Отечественные геи нам роднее и ближе понаехавших носителей традиционных ценностей. Современное искусство прекрасно, ведь оно отличает нас от мусульманского Востока, где такого нет.

Норвежская Партия прогресса создавалась как либертарианская — против борьбы с отупляющим воздействием нефтяных крон и государства всеобщего благоденствия. Но поскольку выгодоприобретателями благоденствия быстро оказались приезжие, к пунктам о снижении налогов, приватизации отраслей, увеличению конкуренции добавилось требование ограничить миграцию.

Истинные финны — прекрасный пример совмещения социализма в экономике и традиционных правых ценностей в обществе. «Финны» за то, чтобы поднять пенсии и стипендии, за прогрессивную налоговую шкалу с большим шагом по мере роста доходов, за повышенный налог на капитал, восстановление налогов на роскошь и на богатство, государственные инвестиции в промышленность и инфраструктуру, за субсидирование сельхозрегионов (спасти финского крестьянина от конкуренции). Левую экономическую программу они сочетают с консервативными социальными ценностями, изоляционизмом, национализмом и протекционизмом в международных отношениях, где предлагается быть против ЕС, НАТО и глобализации. В школах надо прививать людям здоровую национальную гордость и пропагандировать классическую семью. Зато отменить обязательный шведский (в Финляндии это второй госязык), освободить место для английского, немецкого, французского и русского в восточной части страны. Программа получается такая: своим социализм, остальным закон.

Соседние Шведские демократы завоевали популярность на пересечении двух идей: помощи пожилым людям и борьбы с иммиграцией. Социализм, практически коммунизм для стариков и никаких трат на молодых чужаков. Убедительное сочетание для стареющей страны.

Друзья Путина

Программа новых правых может включать скептическое отношение к единой Европе и США и положительное к России и Путину, а может и не включать. Шведские демократы поссорились между собой по украинскому вопросу. Более старые придерживаются классических правых взглядов об опасности России, более молодые проявили больше понимания к действиям Путина на Украине.

Вилдерс и союзники организовали референдум по украинскому вопросу, а граждане их поддержали не потому, что как-то особенно не любят Украину, а Россию любят больше ее, а потому, что Россия не идет в Европу, не напирает, не настаивает на своих европейских перспективах. Он же основал сайт, куда голландцы могут жаловаться на поведение восточных европейцев или если какой румын или поляк отнял у них работу.

Новые правые кажутся союзниками России просто потому, что без строгой догматики и стройной идеологии им проще признавать чужую политическую субъектность, ведь в их случае речь не идет о распространении единственно верной и единообразно понимаемой системы взглядов на глобус. Их международная позиция скорее оборонительная, чем наступательная: нужно защитить страну, Европу, Запад от чужих, а у себя чужие пусть делают, что хотят, если это не угрожает нам.

Новые правые менее щепетильны в вопросах международной репутации. Они сами были предметом осуждения традиционных политиков, журналистов, интеллектуалов, слыли фашистами и популистами, поэтому меньше прислушиваются к тому, что говорят и пишут о других, будь то Путин, Асад или тот же Трамп.

Новые правые пользуются старым языком. Диктатуру политкорректности они считают стеной, которую интеллигенция и левые искусственно возвели вокруг мигрантов, чтобы получать их голоса, а местных лишить права критиковать их за эту сделку. Это не всегда значит, что новые правые — принципиальные расисты, сексисты и гомофобы, чуждые всяких представлений о терпимости. И здесь они умудряются совмещать то, что их предшественникам казалось несовместимым.

Ксенофобия ради толерантности

Благодаря гибкости и мозаичности программ новые правые — удобные партнеры и союзники по парламентскому большинству. Среди прочего за это их начали ценить и приглашать в коалиции: они могут блокироваться с консерваторами и либералами и со старыми правыми и левыми.

Единственный пункт программы новых правых, который они не готовы обменять или убрать, — это борьба с мигрантами, особенно из мусульманских стран. За 14 лет до того, как Путин придумал Трампа, Фортёйн предложил закрыть границы Голландии, а лучше всей Европы для мигрантов-мусульман. Почему? Потому что, как он уверял, эти люди не хотят интегрироваться. Не хотят интегрироваться они по той причине, что исламский мир сейчас является более убежденным носителем традиционных ценностей, чем самые консервативные европейцы.

В условиях массового приезда еще больших, чем они сами, традиционалистов у европейских правых был неприятный выбор: быть схожими с ними по идеологии и отличаться только внешностью, по сомнительной формуле «мечеть плохая, церковь хорошая; у них много детей — плохо, у нас — хорошо», то есть сохранить классический расовый и этнический национализм. Или, наоборот, оттолкнуться от их традиционности и строить своеобразный вариант ценностного национализма. Новые правые стараются идти по второму пути, потому что таким образом им удается совместить свою программу с тем, чему долгие годы учили послевоенные поколения европейцев — с неприятием нацизма и ксенофобии.

Во время теледебатов с мусульманским клириком Фортёйн дразнил его своей нетрадиционной личной жизнью, а когда тот не выдержал и наговорил гадостей, обернулся и произнес в камеру: вот он, троянский конь ксенофобии, который маскируется лозунгами мультикультурализма.

Новые правые парадоксальным образом совмещают ксенофобию и толерантность. Вернее, их программу можно описать как «ксенофобия во имя толерантности». Логика тут такая. Европа, Запад — это территория свободы личности, поэтому все, что эту свободу утверждает вопреки Востоку, все это может быть частью европейского и, шире, западного культурного национализма. Аргумент новых правых звучит примерно так: мы лучше, потому что мы свободнее и терпимее, и не хотим чужих, потому что это они ксенофобы, вот нам и приходится защищаться. В ход идут примеры действий и проповеди приезжих против приютившего их Запада, которых немало, хотя их простые и менее замысловатые сторонники то и дело заваливаются в классическую колею расового и национального превосходства. Простых членов новых правых регулярно ловят на расистских, сексистских и гомофобных словах и действиях.

Трамп в собственном соку

Но ведь и Трамп знаменит ровно этим: он не классический республиканец, у республиканской партии на уме одно, а у него на языке другое; у тех стройный ряд от субботы до четверга, у него каждый божий день пятница. Если мы посмотрим на программу Трампа — она растет совсем не оттуда, откуда традиционный республиканский консерватизм. В избирательной кампании Трампа очень мало Библии, церкви, бога, семейных ценностей, сдерживания России и невмешательства государства в экономику. У него-то как раз государство еще как вмешивается, чтобы обложить налогами тех, кто выводит производство в Китай или Мексику, а китайские товары пошлиной, с Россией можно договориться, а вот с исламистами — нельзя.

Его назначение людей с противоположными — в том числе его собственным — взглядами смущает самых проницательных толкователей будущего. Дональда Трампа, как и все европейские партии новых правых, отличает повышенная гибкость и отсутствие картины мира, где из одного привычно следует другое.

Он тоже готов вести переговоры и совершать размены по самым разным вопросам, сдвигаться вправо или влево, оставлять или переписывать пункты программы, кроме, пожалуй, одного — как и у его европейских единомышленников — антимигрантского.

К числу этих едномышленников и предшественников, кроме уже упомянутых, можно добавить развивающих свой успех фламандских националистов в Бельгии; Норберта Хофера из австрийской Партии свободы, который чуть не стал президентом; восточноевропейских лидеров, которые теперь могут гордиться тем, что раньше Трампа угадали мировой тренд — были теми флюгерами, что вызвали ветер; Марин Ле Пен с классической мозаичной программой новых правых, отправляющуюся бороться за пост французского президента, и, разумеется, коллективную партию брекзита в единоверной Англии.

Быстрое восхождение новых правых состоялось в старых демократиях с давними либеральными традициями — там, где Россия не обладает авторитетом и влиянием, потому что кажется варварской отсталой страной для представителей всех политических сил. Ровно как в Америке, где никому, в том числе в окружении Трампа, не приходит в голову видеть в России образец. Это и есть истинный контекст прихода Трампа к власти. И он же — настоящий контекст будущих французских и немецких выборов, внутри, а не поверх которого существует Россия. Она, будучи одной из восточноевропейских стран, всего лишь осуществила свой, с местными особенностями, правый поворот чуть раньше США и больших западноевропейских стран, но чуть позже или вместе со странами Северной Европы.

США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 января 2017 > № 2044347 Александр Баунов


США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2017 > № 2061650 Александр Баунов

Трамп в контексте. Почему выигрывают новые правые

Александр Баунов

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых, которые в последние 15 лет прошли путь от негодования и бойкота до участия во власти. От старых правых их отличает мозаичность программ, которые нетрадиционным образом соединяет консервативные и прогрессивные элементы

После того как общепринятой версией стало, что Трамп родился то ли, наподобие Афины, непосредственно из головы Путина-Зевса, то ли, вроде Афродиты, из пены фальшивых новостей, начали забываться его настоящее происхождение и его настоящий контекст. Больше того, новейшая интерпретация событий меняет понимание того, что уже произошло, хотя прошлое, как закон, не должно бы иметь обратной силы.

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых. В последние 15 и особенно 10 лет, когда Трампа не было и в проекте, мы наблюдали в Европе успехи политических сил, которые немногим ранее, во второй половине XX века, считались бы крайними, маргинальными, и их предшественники действительно жались по краям, прятались в дальние углы политического пространства. Главный мотив их успеха – такой же, как у Трампа, – возвращение лучших времен, восстановление местной идентичности, которая подорвана растворением национального политического, культурного и экономического суверенитета в общемировом. Забрали слишком много: верните.

В Северной, Западной и Восточной Европе это именно новые правые. В Южной, средиземноморской Европе – новые левые: греческая «Сириза», испанские Podemos, в Португалии соревнуются левый и еще левее. Видимо, новые времена унаследовали от старой Европы политическую изотерму, которая совпадает с климатической: в кризисные времена на севере Европы начинают подниматься правые, националистические силы, на юге – левые, интернационалистские. Возможно, это связано с тем, что юг сохранил самоощущение стран отъезда, а север ассоциирует себя со странами приезда и донорами.

От малого и смешного

Почему победы бывших маргиналов одна за другой пошли именно сейчас? Отчасти это реакция на экономический кризис 2008 года: до этого обещали, что в новые глобальные времена экономика будет только расти, а она вдруг упала, и веры ей больше нет. Падение совпало с открытием рынка труда в западноевропейских странах для приезжих из Восточной Европы, новых стран – членов ЕС. Именно в последние годы западные европейцы обнаружили, что польские или венгерские работники не просто приезжают к ним на заработки, но пользуются такими же, как они, правами, довольствуясь меньшими зарплатами. «Арабская весна» добавила к ним африканцев и жителей глубин Азии, которые вступили с африканцами в соревнование за захват наперегонки оставшегося в Европе места: одни пошли, потому что война и революция, другие просто за ними.

А если отступить на несколько шагов назад, к этому времени Европа – с некоторой положенной для больших перемен задержкой – адаптировалась к концу холодной войны. Политические силы, которые считались бы во время холодной войны саморазрушительными для Запада, стали восприниматься избирателем более расслабленно: нет того противника, который воспользуется разрушением существующих политических систем. Одна из причин, по которой Россию пытаются вернуть на роль нового общего врага, – попытка восстановить те психологические механизмы, которые удерживали западного избирателя от вольностей и капризов во второй половине ХХ века, но перестали удерживать в начале нынешнего.

С начала двухтысячных мы наблюдаем непрерывную серию побед новых правых в Голландии, Дании, Фландрии, Швеции, Норвегии и Финляндии, в Восточной Европе, за которыми следуют уже более известные – из-за размера стран – их успехи в Великобритании, Франции и США. Во всех этих странах новые правые прошли примерно одинаковый путь: сначала при всеобщем удивлении и негодовании завоевывали муниципалитеты, потом попадали в парламент, потом становились третьими и даже вторыми по размеру фракциями и, наконец, участниками, а кое-где основами правящих коалиций. Истинные финны дают идеальные цифры для соответствующей кривой роста популярности. На выборах 1999 года у них был 1%; в 2003-м – 1,6%; в 2007-м – 4,1%; в 2011 году – 19,1%; в 2015-м – 17,6%. На последних выборах они вошли в правительство, их глава Тимо Сойни – министр иностранных дел. Примерно такой же путь проделали Шведские демократы – от 1,4% в 2000 году до 13% в 2014-м: 49 депутатов, третья по размеру фракция в Риксдаге.

Первым победителем тут, вероятно, был основатель одной из первых в Европе новых правых партий голландец Пим Фортёйн, убитый во время избирательной кампании радикальным экологом, но за то, что Пим нападал в ходе кампании на слабых членов общества – мигрантов-мусульман. Это было первое политическое убийство в Нидерландах с XVII века, партия Фортёйна посмертно набрала 17% и вошла в правительство; в 2004 году на таком же, как у нас, телеконкурсе, голландцы выбрали Фортёйна «именем Нидерландов».

Реакция на первые успехи новых правых была похожа на то, что происходит сейчас в США: удивление и паника традиционных партий, журналистов и интеллигенции – «фашисты идут». Газеты Швеции объявили коллективный бойкот Шведским демократам: не печатали их рекламу и не освещали деятельность. В 2006 году две из трех крупнейших газет запрет отменили, но таблоид Expressen придерживается его до сих пор.

Поначалу новых правых пытались обходить при создании коалиций, выстраивая самые причудливые кружевные конфигурации из традиционных партий, но они получались хрупкими. Норвежская Партия прогресса на выборах 2005 года стала второй, но осталась в оппозиции («нельзя сотрудничать с фашистами»).

Потом их стали включать в парламентское большинство без портфелей. Есть такой формат сотрудничества: в обмен на голоса фракции в парламенте включить в свою программу часть чужих требований и дать несколько второстепенных постов, вроде заместителей глав парламентских комитетов. Именно таким образом в правящую коалицию с 2001 по 2009 год входила Датская народная партия.

После устроенных Брейвиком терактов многим казалось, что норвежские ультраправые надолго потеряют симпатии избирателей. Но на первых же после терактов выборах 2013 года Партия прогресса стала третьей и вошла в правительство: лидер получившей второе место на выборах консерватор Эрна Сульберг пошла на союз с занявшей третье место Партией прогресса и обошла занявших первое место лейбористов. С тех пор во главе Норвегии две белокурые бестии, блондинки: Эрна Сульберг, премьер, и Сив Йенсен, ультраправый министр финансов. Новым правым принадлежит и профильное в вопросах миграции Министерство юстиции, и еще пять министерских постов. Сотрудничать теперь стало можно.

Новые свои и чужие

Новых правых отличает от старых много чего. Например, у них, как правило, нет старой внутриевропейской вражды. Французские националисты не говорят, что немцы плохи; немецкие – что плохи англичане; для англичан испанцы не враги. Наоборот, пробуждая националистические чувства, они хвалят давних соседей по старой Европе, ведь у них с ними общий враг: мигранты и безродная бюрократия в Брюсселе.

Все они не жалуют даже своих еврокомиссаров, выходцев из собственных стран. Польша обвиняет Дональда Туска, первого поляка на посту главы Европейского совета, в антипольской деятельности. Впрочем, восточноевропейские правые, хотя и разделяют с западными единомышленниками антимигрантское и антибрюссельское негодование, все-таки задержались в прошлом. Они больше похожи на старых, классических правых тем, что не жалеют и соседей: словаки и румыны – венгров, поляки – немцев и литовцев, и так далее.

У новых правых нет антисемитизма, у старых правых, даже послевоенных, он был. Жан-Мари Ле Пен страдал им в традиционной, наследственной форме; Марин Лепен исключила родного отца из основанной им партии за антисемитские высказывания. Она, правда, не стопроцентный союзник Израиля (величие Франции требует особых отношений с арабами), зато другие новые правые видят в нем положительный пример обращения с инокультурными, в частности с арабами и мусульманами, на своей территории и позитивной дискриминации своих в ущерб чужим, и плевать, что напишут в газетах. Шведские демократы начинали как классические белые супрематисты, с факельными шествиями, викингами на эмблемах, «викинг-роком» в качестве партийной музыки и бывшими нацистами в руководстве. Но с каждым полученным процентом избавлялись от самых стыдных черт. Сейчас они одна из самых произраильских партий в Европе и выступили против признания Палестинского государства социал-демократическим правительством Швеции в 2014 году.

Программы ручной сборки

Главная черта новых правых – мозаичность программ, отказ от стройной традиционной правой идеологии второй половины ХХ века. У старых по одному пункту программы можно восстановить следующий, а по нему следующий. Если пожилой консервативный джентльмен сказал «А», ты уж непременно знаешь, каким будет «Бэ» и «Цэ»; если воскликнет «Гром победы, раздавайся», уже заранее знаем, кто веселится.

У старых правых, во всяком случае послевоенных, националистические элементы были связаны с консервативными социальными и либеральными рыночными. Святыни частной собственности, своего дела, семьи, религии и национальной гордости были обязательными частями любого показательного выступления. Программа, в которой меньше государства, налогов и социальной нагрузки на собственника, традиционные ценности в виде классической семьи, школы, культуры и церкви, ориентация на США во внешней политике и настороженное (враждебное) отношение к СССР (России) были стандартным правым предложением. Это была партия буржуа и самозанятого рабочего класса. Сочетание социализма, революционных методов и национализма из первой половины XX века после Второй мировой войны считалось слишком опасным.

Сейчас все эти элементы и, главное, связь между ними пересмотрены. Новые ультраправые бывают за женскую эмансипацию, за современное искусство, за права ЛГБТ, за социализм: он возможен, если это социализм не для всех, а для своих. Главы французских и норвежских ультраправых – женщины; основатель одной их первых в Европе новых ультраправых партий Пим Фортёйн – националист, открытый гей, практикующий католик, взявший заместителем по партии гражданина Нидерландов африканского происхождения. Борец против зеленых налогов на экономику и за право вести бизнес, связанный с убийством симпатичных зверушек: хотите держать меховую ферму или фабрику – пожалуйста, на то он и экономический либерализм.

Новые правые отличаются повышенной гибкостью в конструировании предложения. Они могут менять многие пункты программы на их полную противоположность. Фортёйна убил радикальный зоозащитник, а его политический наследник Герт Вилдерс сам эколог. В его программе – запрет исламских и кошерных боен: животные страдают от ножа, только электричество.

Конвергенция систем

Повестки и идеологические наборы новых правых гораздо более разнообразны, произвольны и менее прогнозируемы. Зная один пункт, невозможно наверняка назвать другой. Любой элемент традиционного консервативного национализма может быть изъят, расшатан и даже заменен на свою противоположность.

С точки зрения классических партийных доктрин программы европейских новых правых полны таких же неожиданностей, как кампания Дональда Трампа. Голландская Партия свободы Вилдерса за то, чтобы ужесточить наказание за насилие в отношении евреев и ЛГБТ, за то, чтобы убрать кофешопы на километр от школ, но за отмену запрета на курение в барах, за защиту животных и за то, чтобы построить больше АЭС, угольных станций и не зависеть от импорта нефти, вернуться к гульдену, закрыть мусульманские школы, ввести налог на хиджаб, объявлять национальность преступников, поддержать буров в Южной Африке, остаться в НАТО, но убрать оттуда Турцию. Против прав национальных и чужих религиозных меньшинств, но за права сексуальных, в том числе на брак, права женщин, в том числе на аборт, и за любые формы современной культуры. Отечественные геи нам роднее и ближе понаехавших носителей традиционных ценностей. Современное искусство прекрасно, ведь оно отличает нас от мусульманского Востока, где такого нет.

Норвежская Партия прогресса создавалась как либертарианская – против борьбы с отупляющим воздействием нефтяных крон и государства всеобщего благоденствия. Но поскольку выгодоприобретателями благоденствия быстро оказались приезжие, к пунктам о снижении налогов, приватизации отраслей, увеличению конкуренции добавилось требование ограничить миграцию.

Истинные финны – прекрасный пример совмещения социализма в экономике и традиционных правых ценностей в обществе. «Финны» за то, чтобы поднять пенсии и стипендии, за прогрессивную налоговую шкалу с большим шагом по мере роста доходов, за повышенный налог на капитал, восстановление налогов на роскошь и на богатство, государственные инвестиции в промышленность и инфраструктуру, за субсидирование сельхозрегионов (спасти финского крестьянина от конкуренции). Левую экономическую программу они сочетают с консервативными социальными ценностями, изоляционизмом, национализмом и протекционизмом в международных отношениях, где предлагается быть против ЕС, НАТО и глобализации. В школах надо прививать людям здоровую национальную гордость и пропагандировать классическую семью. Зато отменить обязательный шведский (в Финляндии это второй госязык), освободить место для английского, немецкого, французского и русского в восточной части страны. Программа получается такая: своим социализм, остальным закон.

Соседние Шведские демократы завоевали популярность на пересечении двух идей: помощи пожилым людям и борьбы с иммиграцией. Социализм, практически коммунизм для стариков и никаких трат на молодых чужаков. Убедительное сочетание для стареющей страны.

Друзья Путина

Программа новых правых может включать скептическое отношение к единой Европе и США и положительное к России и Путину, а может и не включать. Шведские демократы поссорились между собой по украинскому вопросу. Более старые придерживаются классических правых взглядов об опасности России, более молодые проявили больше понимания к действиям Путина на Украине.

Вилдерс и союзники организовали референдум по украинскому вопросу, а граждане их поддержали не потому, что как-то особенно не любят Украину, а Россию любят больше ее, а потому, что Россия не идет в Европу, не напирает, не настаивает на своих европейских перспективах. Он же основал сайт, куда голландцы могут жаловаться на поведение восточных европейцев или если какой румын или поляк отнял у них работу.

Новые правые кажутся союзниками России просто потому, что без строгой догматики и стройной идеологии им проще признавать чужую политическую субъектность, ведь в их случае речь не идет о распространении единственно верной и единообразно понимаемой системы взглядов на глобус. Их международная позиция скорее оборонительная, чем наступательная: нужно защитить страну, Европу, Запад от чужих, а у себя чужие пусть делают, что хотят, если это не угрожает нам.

Новые правые менее щепетильны в вопросах международной репутации. Они сами были предметом осуждения традиционных политиков, журналистов, интеллектуалов, слыли фашистами и популистами, поэтому меньше прислушиваются к тому, что говорят и пишут о других, будь то Путин, Асад или тот же Трамп.

Новые правые пользуются старым языком. Диктатуру политкорректности они считают стеной, которую интеллигенция и левые искусственно возвели вокруг мигрантов, чтобы получать их голоса, а местных лишить права критиковать их за эту сделку. Это не всегда значит, что новые правые – принципиальные расисты, сексисты и гомофобы, чуждые всяких представлений о терпимости. И здесь они умудряются совмещать то, что их предшественникам казалось несовместимым.

Ксенофобия ради толерантности

Благодаря гибкости и мозаичности программ новые правые – удобные партнеры и союзники по парламентскому большинству. Среди прочего за это их начали ценить и приглашать в коалиции: они могут блокироваться с консерваторами и либералами и со старыми правыми и левыми.

Единственный пункт программы новых правых, который они не готовы обменять или убрать, – это борьба с мигрантами, особенно из мусульманских стран. За 14 лет до того, как Путин придумал Трампа, Фортёйн предложил закрыть границы Голландии, а лучше всей Европы для мигрантов-мусульман. Почему? Потому что, как он уверял, эти люди не хотят интегрироваться. Не хотят интегрироваться они по той причине, что исламский мир сейчас является более убежденным носителем традиционных ценностей, чем самые консервативные европейцы.

В условиях массового приезда еще больших, чем они сами, традиционалистов у европейских правых был неприятный выбор: быть схожими с ними по идеологии и отличаться только внешностью, по сомнительной формуле «мечеть плохая, церковь хорошая; у них много детей – плохо, у нас – хорошо», то есть сохранить классический расовый и этнический национализм. Или, наоборот, оттолкнуться от их традиционности и строить своеобразный вариант ценностного национализма. Новые правые стараются идти по второму пути, потому что таким образом им удается совместить свою программу с тем, чему долгие годы учили послевоенные поколения европейцев – с неприятием нацизма и ксенофобии.

Во время теледебатов с мусульманским клириком Фортёйн дразнил его своей нетрадиционной личной жизнью, а когда тот не выдержал и наговорил гадостей, обернулся и произнес в камеру: вот он, троянский конь ксенофобии, который маскируется лозунгами мультикультурализма.

Новые правые парадоксальным образом совмещают ксенофобию и толерантность. Вернее, их программу можно описать как «ксенофобия во имя толерантности». Логика тут такая. Европа, Запад – это территория свободы личности, поэтому все, что эту свободу утверждает вопреки Востоку, все это может быть частью европейского и, шире, западного культурного национализма. Аргумент новых правых звучит примерно так: мы лучше, потому что мы свободнее и терпимее, и не хотим чужих, потому что это они ксенофобы, вот нам и приходится защищаться. В ход идут примеры действий и проповеди приезжих против приютившего их Запада, которых немало, хотя их простые и менее замысловатые сторонники то и дело заваливаются в классическую колею расового и национального превосходства. Простых членов новых правых регулярно ловят на расистских, сексистских и гомофобных словах и действиях.

Трамп в собственном соку

Но ведь и Трамп знаменит ровно этим: он не классический республиканец, у республиканской партии на уме одно, а у него на языке другое; у тех стройный ряд от субботы до четверга, у него каждый божий день пятница. Если мы посмотрим на программу Трампа – она растет совсем не оттуда, откуда традиционный республиканский консерватизм. В избирательной кампании Трампа очень мало Библии, церкви, бога, семейных ценностей, сдерживания России и невмешательства государства в экономику. У него-то как раз государство еще как вмешивается, чтобы обложить налогами тех, кто выводит производство в Китай или Мексику, а китайские товары пошлиной, с Россией можно договориться, а вот с исламистами – нельзя.

Его назначение людей с противоположными – в том числе его собственным – взглядами смущает самых проницательных толкователей будущего. Дональда Трампа, как и все европейские партии новых правых, отличает повышенная гибкость и отсутствие картины мира, где из одного привычно следует другое.

Он тоже готов вести переговоры и совершать размены по самым разным вопросам, сдвигаться вправо или влево, оставлять или переписывать пункты программы, кроме, пожалуй, одного – как и у его европейских единомышленников – антимигрантского.

К числу этих едномышленников и предшественников, кроме уже упомянутых, можно добавить развивающих свой успех фламандских националистов в Бельгии; Норберта Хофера из австрийской Партии свободы, который чуть не стал президентом; восточноевропейских лидеров, которые теперь могут гордиться тем, что раньше Трампа угадали мировой тренд – были теми флюгерами, что вызвали ветер; Марин Ле Пен с классической мозаичной программой новых правых, отправляющуюся бороться за пост французского президента, и, разумеется, коллективную партию брекзита в единоверной Англии.

Быстрое восхождение новых правых состоялось в старых демократиях с давними либеральными традициями – там, где Россия не обладает авторитетом и влиянием, потому что кажется варварской отсталой страной для представителей всех политических сил. Ровно как в Америке, где никому, в том числе в окружении Трампа, не приходит в голову видеть в России образец. Это и есть истинный контекст прихода Трампа к власти. И он же – настоящий контекст будущих французских и немецких выборов, внутри, а не поверх которого существует Россия. Она, будучи одной из восточноевропейских стран, всего лишь осуществила свой, с местными особенностями, правый поворот чуть раньше США и больших западноевропейских стран, но чуть позже или вместе со странами Северной Европы.

США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2017 > № 2061650 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 января 2017 > № 2038348 Александр Баунов

Утрата масштаба. Почему Америка испугалась внешнего мира

Александр Баунов

Слова и действия проигравших демократов и победителя Трампа гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. И те и другие вышли сообщить избирателю о том, что Америка – жертва враждебных зарубежных сил. Значит, дело не в поражении демократов, а в забытом американцами чувстве достижения предела возможностей во внешнем мире

Мы замечаем, что с середины прошлого года в Америке начали говорить удивительные вещи и никак не могут остановиться. Неожиданным оказалось не только восхождение Трампа, но и реакция на него. Странным выглядит доклад трех разведок, которые сообщают, что российское вмешательство в выборы американского президента – месть Путина за принципиальную позицию Хиллари Клинтон во время российских выборов и протестов зимы 2011/12 года, зато осторожно высказанные предпочтения Путина в пользу Трампа приводят в качестве доказательства разрушительного вторжения в американскую политическую систему, буквально в одном абзаце иллюстрируя советский анекдот про то, что «армяне лучше, чем грузины».

Необыкновенно признание, что сотрудники трех разведок строят свои выводы на критических высказываниях в адрес Хиллари Клинтон лиц, связанных с Кремлем. Не может быть, чтобы американская разведка проглядела, что в кандидатуре Хиллари сомневались люди, критически настроенные к российскому режиму. Поразительными выглядели статьи, где американцы всерьез рассуждали о том, что на их выборах борются прозападные демократические силы и кандидат Москвы, как если бы речь шла о выборах в Грузии или Молдавии. Странно было читать от людей самых прогрессивных убеждений о том, что критиковать одного из госслужащих, главу МИДа, — это подрывать легитимность будущего президента, о вреде неограниченного интернета, чрезмерной объективности журналистов, подозрительных контактах с иностранцами и о том, что спецслужбы зря обвинять не будут. Удивительно, что признаком патриотизма становится отношение к представителям иностранного государства и мало ругать Россию – значит быть плохим американцем. Все это мы прошли здесь, у себя, но из Америки это слышать чудно.

Назад к молодой стране

Я всегда критиковал российскую патриотическую общественность за попытки наперегонки исполнить плач на забрале осажденного Путивля, потому что игра в обиженных злой чужеземной силой ставит Россию в крайне нехарактерное для нее жертвенное положение малой нарождающейся нации, чья государственность держится на честном слове, к тому же чужом.

Поэтому, когда летом появились самые первые статьи о том, что один российский канал, один англоязычный сайт, батальон безвестных наемных комментаторов и пусть опытные, но тоже не всесильные российские спецслужбы не сегодня завтра нанесут смертельный удар американской свободе, превратят демократию в диктатуру, мед в уксус и вино в воду, это с самого начала представлялось мне несколько унизительным для Соединенных Штатов. Обычно на таких словах мы ловим представителей небольших и не очень старых государств, которые в процессе становления ищут внешней опоры и нуждаются в отталкивании от чужеземной силы для укрепления коллективной идентичности. На чье плечо собирались опереться Соединенные Штаты, кому жаловаться, чьей опоры искать? Зачем тем, кто сам столько раз становился предметом чужого коллективного отрицания (проверенный признак могущества), сплачиваться против кого-то заведомо слабейшего?

В 2010 году «Викиликс» выбросила десятки тысяч документов американской диппочты, и с Америкой ничего не случилось. США не потеряли ни одного союзника и не приобрели ни одного врага. Никому не пришло тогда в голову рассказывать миру, что это сделала Россия. Наоборот, она числилась среди пострадавших (в депешах было много забавного про ее чиновников и друзей, один Кадыров на свадьбе чего стоит), хотя антиамериканские намерения Ассанжа были сразу ясны.

Все, что говорят и пишут противники Трампа многим вокруг меня представляется обидным для Америки. Чем-то не в ее масштабе. Кремль винил в своих проблемах силу, заведомо более могущественную. Даже коллекционирующему внешние угрозы Владимиру Путину не приходило в голову списывать свои внутренние проблемы на польские спецслужбы, украинские телеканалы и латвийских блогеров, он все-таки переживал из-за вмешательства страны, заведомо более могущественной.

Нынешняя ситуация отличается какой-то полной, внезапной и прежде не виданной утратой чувства пропорций, как если бы водителю самосвала вдруг померещилось, что он за рулем малолитражки. Ведь мысль, что царя подменили, процедуры извратили, а избирателя одурачили иностранцы, – не бахвальство самих иностранцев, а идея, исходящая из глубин американской политической мысли.

Высылка дипломатов и отъем дач, на которые Путин ответил снисходительным приглашением на елку, удивительно не похожи на всегдашнюю выдержку, спокойную рассудительность Обамы и не соответствуют масштабу заявленной угрозы в виде подрыва основ американской государственности. Тем более что ее подрывали и раньше – и на прежних выборах у российского руководства бывал свой кандидат, самого Обаму в 2008 году явно предпочитали Маккейну.

И нынешних выборах разные иностранцы поддерживали разных кандидатов: испанские El Pais и El Mundo, говорящие на одном языке с четвертью американских избирателей, предпочитали Хиллари, а Трампу явно симпатизировал консервативный политический Израиль, влиятельный в другой их части. Да и вообще аргумент о судьбоносной важности для исхода выборов мнения чиновников иностранного государства, планов иностранных спецслужб и статей в зарубежных СМИ с каждой новой американской статьей на эту тему легитимирует аргумент авторитарных лидеров, что на выборах они борются с внешней угрозой, с Америкой. Раз Америка борется с Россией, им сам бог велел. Тем более что лидерам авторитарных государств, приходится читать и слышать о себе больше неприятного, чем обычным американским кандидатам.

В страшном, страшном мире

Нам кажется, что слова американских интеллектуалов и журналистов – следствие неожиданного поражения демократического кандидата на выборах. И что спокойная, насмешливая поза Трампа и его сторонников разительно отличается от поведения демократов. Дело выглядит так, только если смотреть из России.

Действия Хилари и союзников, с одной стороны, и лагеря Трампа – с другой, гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. Оба пугают Америку внешней угрозой. И те и другие вышли к американскому избирателю сообщить, что их страна — жертва иностранных козней, что свобода и демократия, в одном случае, и престиж и экономика – в другом, оспорены внешними силами, нация в опасности, старые правила не подходят для новых трудных времен. У Хиллари и соратников – это Россия и мировой популизм, у Трампа – Китай, Мексика, вообще развивающиеся страны и транснациональные корпорации, которые работают на заграницу в ущерб Америке.

И сторонники Хиллари, и сторонники Трампа пугают избирателя теми, кто еще недавно считался в Америке заведомо более слабым. Где Мексика и где США? Раньше построить завод Ford в Мексике было свидетельством ответственной силы: сами богатые и даем развиваться бедным. Теперь отобрать завод Ford у Мексики – великая национальная победа. Только что Обама утверждал, что Россия – региональная держава с ВВП меньше испанского, чья экономика порвана в клочки санкциями. Теперь она же – угроза политической системе США, а один-единственный российский госканал на английском может влиять на итоги американских выборов, потому что, написано в докладе трех спецслужб, у него много подписчиков в YouTube. Беспокойство по поводу распространения влияния в ютьюбе, через блогеров в соцсетях и фальшивые новости на сайтах стало предметом такой напряженной тревоги, что вот-вот прозвучат слова о блокировке аккаунтов и великом американском файерволе.

То, что говорят сторонники проигравшей партии, помимо их воли подкрепляет то, что утверждают сторонники победившей: надо поднимать страну, униженную иностранцами, компенсировать нанесенный внешними силами ущерб.

Максимальная дальность

Раз сходную тревогу испытывают представители обеих главных партий, раз обе говорят с избирателем о внешей угрозе, значит, дело не только в поражении демократов, а в чем-то еще.

Скорее всего, главная причина в том, что пущенная стрела не долетает, Соединенные Штаты достигли максимальной дальности, уперлись в границы собственных возможностей, как Россия в Сирии, и с еще большим трудом, чем она, осознают факт, известный по русской поговорке «выше головы не прыгнешь». России за последние 25 лет приходилось много раз отступать, сдаваться, осознавать свои границы, а для американцев это довольно свежее чувство, здесь не в шутку, а на деле привыкли, что они нигде не кончаются.

Впервые за 25 лет Америка не может больше наступать. Отчасти потому, что больше некуда, впереди уже буквально сама Москва. Двадцать пять лет – это почти вдвое дольше, чем Путин. За 25 лет выросло и прожило профессиональную жизнь целое поколение политиков, экспертов, журналистов, которым незнакомо состояние ограниченности внешними препятствиями, предельной дальности, остановленного расширения. Вся их карьера от студенчества до самых зрелых лет построена в этой реальности почти неограниченного могущества, причиной которой объявлена безграничная же правота по форумуле «great because good».

Америка не встречает непреодолимых препятствий, потому что она права. Всемогущество и правота слились в единое переживание: потеря всесилия ощщается как катастрофа предназначения, а не как естественное состояние, в котором более или менее спокойно живут буквально все остальные государства. Простая мысль, что можно быть правым, но при этом не быть всесильным, или что можно быть правым в одном и неправым в другом, провалилась куда-то за горизонт сознания.

И вдруг все меняется. Впервые за 25 лет внешнее влияние не только не расширяется, оно остановилось и даже сужается, как впервые за 25 лет сузился ЕС. Недолет пущенных стрел, соприкосновение с границей собственной силы, исчерпание максимумов переживается и как провал миссии, и как покушение на правоту (ценности), и как внутренняя угроза: если перестало получаться вовне, значит, все повалится и внутри, ведь координатные оси внешней силы и внутреннего успеха давно слились в одну бесконечную прямую.

Между тем все остальные страны более или менее спокойно живут в состоянии отсутствия всемогущества, ограниченной силы и не страдают.

Теперь и США, как Россия, Турция, Иран, Китай и все остальные, уперлись в свои границы в Сирии, в Ливии, в Ираке, в Египте, везде. В Сирии что-то начали, бросить начатое жалко, а что делать – не знают. И это «не знаем, что делать» началось задолго до прихода туда России. В США понимают, что придется пройти через период евроскептицизма в Европе, рост которого начался задолго до того, как Россия стала вмешиваться в политическую дискуссию внутри ЕС. Уже почти заброшены попытки упаковать в Евросоюз Турцию, а это была одна из ближних целей. Скорее всего, ждет отступление на Украине – в том смысле, что силы, которые сейчас объявлены единственными демократическими и выбраны в союзники, уступят на выборах более молчаливой и недопредставленной сейчас части населения.

У большинства американских политиков нет, а у американских избирателей есть ощущение, что страна перегрузила себя союзниками, которые постоянно пытаются превратить свою повестку в американскую, свою злобу дня в злобу Соединенных Штатов, инфицировать их своими страхами, создают для Америки конфликты, которые сама Америка не собиралась себе создавать. Больше того, проводят для американской политики границы и красные линии, которые сами США не проводили. И в этом смысле Америка давно не всесильна: она давно не может позволить себе того, что встревожит одних, обидит других, расстроит третьих, – и речь не только о молодых демократиях, но и о старых авторитарных режимах, а иногда просто о воюющих группировках.

Практически любой конфликт в мире сейчас превращается в американский, потому что одна из сторон конфликта обязательно пытается объявить себя союзником США, их передовым окопом. Любая проблема в мире касается Америки. Послу любой страны есть о чем поговорить в Вашингтоне. Американские журналисты все время ждут, когда российский избиратель начнет задавать Путину вопросы про Сирию. Почему они не ждут того же самого от собственного избирателя, непонятно.

Коррекция выборами

Между тем избирателю становятся все менее ясными выгоды от повсеместного лидерства по формуле «в каждой бочке затычка». Объяснение, что результатом является освобожденный труд счастливых народов и обобществление женщины Востока, не кажется ему убедительным, потому что где пяти-, а где уже более чем десятилетние труды не привели к заявленному результату, а часто к ровно противоположному.

Когда избирателю что-то неясно, он за это не голосует. Если вся дидактическая мощь американского политического и интеллектуального сообщества, состоящего из уважаемых и знаменитых людей, оказалась слабее твиттера одного девелопера, батальона безымянных комментаторов, работающих по московскому времени, и сомнительной известности телеведущих одного иностранного телеканала, то вопросы надо задать самому этому сообществу.

Мы не знаем пока, наступивший дефицит всемогущества – временное состояние или постоянное, обратимое или нет. Но знаем, что все великие державы, столкнувшись с потерей мирового масштаба, с тем, что им казалось обратным отсчетом, вели себя нервно. Мы знаем это по себе, британцы – по себе. Достижение максимальной дальности вовне может представляться и концом внутреннего развития, ведь за долгое время они слились.

Однако это не так. Россия не стала жить хуже, когда перестала возглавлять глобальный утопический проект, ровно наоборот. Мир не перестал развиваться технически и гуманитарно после того, как над Британией наконец начало заходить солнце. И сама Британия не перестала быть тонко устроенной, передовой, образованной страной, став менее вездесущей, а ее граждане не провалились в нищету.

Консервативный прогрессизм

Поразительно, что американцы, живущие внутри демократии, не замечают, как она помогает им скорректировать диспропорции и проявить государственную гибкость. Там, где автократия будет упорствовать, гнуть линию одного несменяемого человека, как правило не готового признавать ошибок, там, где смена политики равносильна измене родине, эта коррекция часто проходит через внутреннюю катастрофу. А в демократии у избирателя есть возможность просто забаллотировать непопулярный курс – отложить непонятные ему решения до того момента, когда их хорошо объяснят. Корректировка курса на выборах – признак гибкости и здоровья. Внутренние демократические механизмы в 2016 году сработали там, где избирателю показалось нужным скорректировать внешнюю перегрузку.

Как ни странно, самой негибкой в этом случае оказалась американская интеллигенция. Не надо гибкости, верните любимый артрит. Рабочий класс получил свое, латентные ксенофобы свое. Но ведь и прагматичный бизнес не испугался: рынки, просев после победы Трампа, давно обогнали тот уровень, с которого упали, и продолжают расти.

Самыми большими экспансионистами оказались люди умственного труда, для которых экстенсивное разрастание могущества по методу подсечно-огневого земледелия за 25 лет неоспоримого лидерства США превратилось в доказательство правоты. Именно они увидели в обычной коррекции – один из кандидатов одной из системных партий на выборах побеждает другого кандидата – политическую катастрофу и с большим трудом принимают ее результат. Или, по крайней мере, внутреннюю логику этого результата. Американское интеллектуальное и связанное с ним политико-бюрократическое сообщество оказалось тем коллективным автократом, который в коррекции курса на выборах увидел чуть ли не измену родине и считает себя, а не избирателя единственным источником правильных решений.

Это не так удивительно, как кажется. Университетская интеллигенция, разумеется, – важнейшая часть того самого активного меньшинства, которое двигает политику, носитель тонкого слоя культуры и арбитр ценностей. Но она же самый консервативный слой, существующий в комфортных условиях академических учреждений и советов при власти. Эти люди могут всю жизнь сталкиваться с реальностью, как туристы, – в транспорте, магазине, при получении базовых госуслуг; всю жизнь сохранять взгляды времен своего студенчества и получать деньги за воспроизведение схем, полученных в годы учебы, – по сути, за улучшенные курсовые работы. Именно она проявляет меньше всего гибкости там, где остальное общество гибко среагировало на перенапряжение повсеместного лидерства.

Коррекция, которую провел американский избиратель, означает, что в мире в течение какого-то времени будет возникать больше пустот, свободных от американского доминирования рубежа нынешних веков. Будут появляться области, где США придется сотрудничать с другими, и те, где уже не придется. России стоит серьезно подумать, чем она собирается заполнять доставшуюся ей часть пустоты: если памятниками Ивану Грозному, рисунками из дембельского альбома Военно-исторического общества, законопроектами Мизулиной, заполошными криками убогих чернецов, – это будет еще одной потерей исторической возможности.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 января 2017 > № 2038348 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 ноября 2016 > № 1964353 Александр Баунов

Внутренний и внешний Рим: почему в России и Америке по-разному смотрят на Трампа

Александр Баунов

Американцы по внутренним основаниям выбирают человека, который будет решать их внутренние проблемы, но он же будет решать мировые. Либеральный, по внутренним меркам, кандидат может выглядеть авторитарным для внешней аудитории. В Риме, который глобализировался до роли столицы мира, это противоречие привело к смене политической системы. Странно, если бы оно же прошло без перемен в современных res publicae

Если бы Америке было откуда выйти, она бы это сделала, как Британия. Но ей неоткуда, поэтому она вышла из себя и избрала Трампа. Или, как уверяют сторонники нового президента, вернулась к себе.

Реальное «я» всегда в настоящем. Но воображаемое, лучшее, идеальное «я» можно поместить куда угодно. Клинтон поместила его в будущее и проиграла. Не убедила в том, что она из будущего.

Трамп поместил его в прошлое и выиграл. Рыхлый и сбивчивый, несдержанный на язык человек в бейсболке, галстуке и пиджаке, который строит признанную американскую классику – небоскребы, убедил тех, для кого лучшая Америка была раньше и надо сделать ее такой again. Это возвратно-поступательное again, которое мы знаем по себе, – разгадка успеха компании Трампа. Одни люди строили новый мир, другие не нашли себе в нем места и потребовали вернуть как стояло. Вторых оказалось большинство.

Не только кандидаты, но и собравшиеся толпы сторонников выглядели по-разному. Пестрая лицом и одеждой, гендерно и расово сбалансированная, модная, постепенно грустнеющая толпа сторонников Клинтон. И более монотонная, преимущественно белая толпа сторонников Трампа, где большинство, как мужчины или подростки, стараются разделить единый уважаемый стандарт: многие парни плечисты и крепки, многие носят футболки и кепки.

Парадокс кампании в том, что белый мужчина, бизнесмен в пиджаке смотрелся новее, свежее, чем первая в истории США кандидат-женщина. То, что Трамп снял привычные барьеры в языке политиков, оказалось большей новостью, чем пол его соперницы, которой мало помог упор на новизну и слово «впервые». После восьми лет у власти первого чернокожего президента трудно было соблазнить избирателя очередным расширением возможностей. Тем более к предложенному новому расширению границ примешивалось сомнение: первая женщина-кандидат была все-таки слишком знакомой, чтобы всерьез переживать ее явление как что-то, что происходит впервые.

Скорее как что-то, что происходит впервые, избиратели переживали нарушения лингвистических запретов и поведенческих правил, которые на их глазах совершал Трамп. Молчаливая и, судя по ошибке социологов, хуже исследованная и представленная часть Америки получила кандидата, который говорит на ее языке.

Исход выборов называют результатом протестного голосования. Тогда это необыкновенное расширение протеста, превращение его в мейнстрим. Раньше избиратель нес свой протестный голос кандидату зеленых, либертарианцев или бесстрашной коммунистке Анджеле Дэвис. Трудно назвать протестным голосование половины американцев в большинстве штатов за представителя одной из двух партий истеблишмента. Это обновление нормы.

Мы любим говорить, что Путин и его сторонники – жертвы собственной пропаганды, они потребляют ту же информацию, которую сами запускают. С образованными американцами произошло что-то похожее. Они оказались и создателями, и потребителями критики Трампа, не заметив, что сюжеты этой критики оставляют равнодушными их оппонентов, а иногда даже их заводят.

У каждого русского либерала есть личные друзья за Путина. Как-то само собой ожидаешь, что в старой, давно выстроенной политической системе граждане объединены больше, чем у нас. Каким-нибудь чувством вроде «да, мы голосуем за разных политиков, но мы вместе один великий американский народ». Но нет. У множества моих знакомых, голосовавших за Хиллари, не было друзей – сторонников Трампа. Общественный разрыв был больше. Это еще больше делало кампанию против Трампа адресованной своим. Впрочем, и официальная задача была не объясниться с оппонентами, а привести как можно больше сторонников. Но они не пришли.

Исход выборов решили те люди, которые восемь лет назад вышли из дома ради Обамы, но никуда не пошли ради Клинтон. В том числе потому, что кампания, где оба кандидата сосредоточились на рассказах о мерзостях соперника, вдохновила их меньше, чем кампания первого чернокожего президента, где отрицания чужого было меньше, чем утверждения своего.

Трамп для России

Госдума встретила новость об избрании Трампа аплодисментами, подтвердив худшие опасения его противников, а самого избранного президента США поставив в неудобное положение, хоть он и привычный. Но и без этого ему надо будет доказывать, что он американский патриот. В первую очередь – своей партии, видные деятели которой России никогда особенно не симпатизировали, а надо откуда-то команду набирать. Впрочем, лояльность будет срастаться во встречном движении. Трампу придется налаживать отношения с партией, но и партии со своим президентом. Так что отказ от вредных привычек будет взаимным.

Граница в отношении русских к Трампу проходит несколько иначе, чем у американцев: не только Кремль, Дума и простые люди, но и часть образованных русских симпатизируют Трампу. Во-первых, многие (особенно во власти) здесь без симпатии относятся к Хиллари, различая за ее спиной арабские революции и неудачную интервенцию в Ливии.

Если образованные американцы слышат в языке Трампа угрозу возвращения к расизму, маргинализации меньшинств и отказ от идеалов обязательного равенства, в России из неполиткорректной речи делают вывод о его искренности. Человек говорит что думает, значит – смелый и честный, не лукавит. Идеал самоконтроля, тем более в ситуации разговора по душам, не близок в России. Ничто так не выводит из себя русского дипломата, политика, человека, когда его собеседник на частной встрече за закрытыми дверями, не меняя слога, говорит то же самое, что на людях. Это воспринимается не как свидетельство честности и цельности взглядов, а как запредельный цинизм. Что же у человека на уме, какой же он лицемер, если даже тут с глазу на глаз продолжает притворяться?

Вдобавок Трамп давал понять, что к внешней политике относится как к бизнесу, где будет искать выгоду, – раньше для себя, теперь для всей Америки. А внешнеполитический разговор на языке выгоды и сделки российским политикам кажется более привлекательным, чем в понятиях свободы, равенства и братства. Что будет, если американская выгода потребует ущерба России, о чем Трамп честно им и скажет, они пока не думают.

Поддерживая Трампа, российское руководство смотрит не столько на западную элиту, которую считает для себя потерянной (этим никогда мил не будешь), сколько на собственное общественное мнение и на развивающийся мир. А развивающийся мир видит в Трампе то же, что и российское население: на Западе оторвались от реальности, пусть Трамп их вернет.

Путин, поддерживая Трампа, обращается к той части внутренней и мировой аудитории, которой он хочет представить Россию в качестве авангарда мировой борьбы с западным гегемонизмом за лучшее будущее для обиженных народов. Трамп с некоторых ракурсов выглядит как победа в этой борьбе, приятно приписать ее себе, вдруг кто-то поверит.

Конечно, есть и другая Россия, безоговорочно солидарная со своими американскими коллегами-интеллектуалами, хотя бы по той причине, что посвятила много сил проповеди западного демократического образца, а Трамп на этот образец покусился. После победы Трампа они оказались в ситуации смущенных поклонников старца Зосимы из «Карамазовых»: «старец-то протух», предмет проповеди дискредитирован. Некоторые теперь продолжают подробно объяснять, как мудрая система балансов не даст Трампу своевольничать, но точно так же неделю назад нам объясняли, как она не даст ему победить. Объяснения потеряли силу.

Другое дело, что отсутствием нетленности старца соблазнились те, кто святость понимал поверхностно (чтобы не пахло). Да, граждане образцовых демократий демонтировали либеральную модель государства последних десяти лет, но демонтировали в рамках демократических процедур. Таких, что итог – победа Трампа и брекзит – не был предсказан и выяснился в предутренние часы на честном подсчете голосов.

Это означает, что управляемой демократии не получилось ни в Англии, ни в Америке. А предметом отечественных жалоб является управляемый характер демократии. Ну, стало быть, есть повод и радоваться.

К тому же не вполне ясно, как теперь те в России, кто привык обличать западные демократии, уверяя, что все схвачено, будут продолжать критику после того, как народы вопреки элите сделали правильный, с точки зрения самих критиков, выбор. В то время как у собственно русского народа такой возможности нет. Опять же неясно, как жить без враждебной Америки: на чьи внешние козни списывать собственные промахи? Тем более что сама процедура такого списания узаконена на высшем мировом уровне кампанией Хиллари Клинтон.

Но даже официальная симпатия к Трампу изнутри России выглядела совершенно иначе, чем снаружи. Американец не может быть достаточно хорош, чтобы целая России была за него. Он нравится нам скорее потому, что он плохой против плохих. Здесь есть зазор, куда заново можно влить и антиамериканскую пропаганду, и будущие конфликты.

Россия для Трампа

Труднее объяснить, почему Трамп говорил о России столько добрых слов. Больше, чем любой другой американский кандидат в любой из избирательных кампаний. Притом что это не приносило ему ничего, кроме убытков. Всякий в Америке знает, что политик, который бранит Россию, ничего не теряет: обычный американец к ней равнодушен, сплоченного русского избирателя (в отличие от кубинского, польского или греческого) в США нет, а деловые связи американского бизнеса с Россией минимальны. Нападать на Китай гораздо опаснее (в этом смысле Трамп тоже революционер). Зато, отзываясь о России с похвалой, ты входишь в конфликт с восточноевропейскими диаспорами и союзниками; с собственной интеллигенцией, для которой Москва по-прежнему оплот мировой тирании; с многочисленными избирателями, которые пропустили конец холодной войны (когда этот конец ничего не изменил внутри твоей собственной страны, пропустить не трудно).

Причины этой странности Трампа личные и общественные. Личные – это полемический задор, неумение сдавать назад. Похвалил Россию и Путина, за это на него набросились, потребовали объясниться, отступить, взять слова назад, а это ни за что. Наоборот – еще раз похвалю. И вот цепная реакция.

А общественная причина в том, что Трамп увидел в России Путина то, что многие видят издалека, – пример страны, где харизматический лидер управляет, опираясь на простых людей, урезав полномочия элиты.

Можно спорить с тем, что Путин харизматик. Трамп – веселый и шумный, а Путин – тихий и собранный, хотя оба быстро заводятся и любят нарушать речевые табу. Впрочем, русский тип харизмы тише западного. Он предполагает некоторую тайну, недосказанность, трансцендентность. Даже народный властитель в государстве византийского типа не может быть слишком открыт, он теряет без умолчаний, ведь он всегда немножко ангел, посланник неба. На примере долгих отношений Путина и Берлускони мы видели, что носители обоих типов харизмы прекрасно ладят. Другое дело, что у России и Италии и близко нет тех противоречий, какие есть у России и Америки.

Когда противники Трампа заговорили о связи его с Путиным, они уловили несколько общих важных для них черт. Недовольство современностью и страх перед тем будущим, которое из нее выводят. Неприязнь к собственным и глобальным элитам. Нелюбовь к стеснениям политической корректности. Оба – нарушители разных невидимых границ. Трамп несанкционированно пересек многие во внутренней политике. Путин несколько раз вышел за флажки, сделал то, что считалось в мировой политике невозможным, и ему за это тоже ничего особенно не было.

Да, в западной политике сейчас считается, что с Путиным приходится иметь дело по необходимости, но реабилитации он не подлежит: слишком токсичен. Даже Трампу трудно это изменить.

Можно ли сделать из этих общих черт вывод, что Трамп – это инфекция, занесенная извне зараза? Или, как с разной степенью серьезности говорили во время кампании, что Трамп – агент, марионетка, американская проекция Путина?

Если Трамп – российская спецоперация, зачем бы ему заниматься таким рискованным делом, как саморазоблачение в виде похвал Путину, ставящих под угрозу его собственную победу. Спецоперация в российском понимании хороша, когда дела тайны, а плоды явны, а пока что наоборот.

Как сказал вчера в вашингтонском баре коллега Константин Гаазе, если Путин играет в мяч со стенкой, а за стенкой стоит Трамп, это не значит, что он играет в мяч с Трампом. Хотя при желании стенку можно не заметить, как это происходит у противников Трампа по западную сторону Атлантики и у сторонников по восточную.

Сюжет российского вмешательства в американские выборы, в конце лета наиболее прямолинейно сформулированный в одном из заголовков «Вашингтон пост»: «Теперь официально: Хиллари идет на выборы против Путина», – мог заинтересовать американскую интеллигенцию, для которой Путин – худший из диктаторов мира, потому что самый влиятельный. Но сторонников Трампа или оставил равнодушными, или, наоборот, разозлил: их объявили врагами Америки, а их недовольство – иностранными кознями, интригами страны, про которую они в последний раз слышали в школе. Не той, которая отнимает у них рабочие места.

Точно так же, как до этого британцев злили разговоры о том, что желание покинуть Евросоюз не их собственное решение, а эпидемия, наведенная Путиным посредством одного кабельного канала и проплаченных комментаторов под статьями на сайте The Economist, который они не читают.

Сюжет, рассчитанный на мобилизацию собственных сторонников и никак не предусматривавший победы противника, дал странный результат. Теперь образованным американцам придется сосуществовать с президентом, которого они объявили агентом иностранной автократии, и с народом, который ничего не имеет против такого президента, и при этом продолжать уверять остальной мир, что величие Америки в ее правоте и она образец для подражания и мировой лидер, имеющий право на решение чужих судеб.

Если же продолжить объяснять произошедшее внешним вмешательством, получится, что образцовая система держалась на том, что иностранные хакеры, пропагандисты и спецслужбы уделяли ей недостаточно времени, а как у них дошли руки, так она и рухнула. Совершенно непонятно при этом, как это поможет наладить контакт с теми американцами, которые избрали Трампа, и убедить их так больше не делать.

Почему-то радующиеся и негодующие по обе стороны океана не вспомнили, что брекзит, который вроде бы тоже спецоперация Путина, совсем не привел к тому, что Британия выполняет наказы Кремля. Брекзит может радовать Путина как событие, но правительство брекзита совсем не собирается его радовать. Наоборот, это то самое правительство, один министр которого призвал к демонстрациям у российского посольства, другой послал флот и авиацию на перехват российских кораблей в Ла-Манше, при нем арестовали счета RТ и требуют новых антироссийских санкций. И при этом не пытаются замять выход из ЕС, а, наоборот, хотят провести его в рекордные сроки.

Возможен ведь и вот какой поворот событий. Россия, обнадеженная победой своего риторического союзника, позволит себе что-то, что не позволяла прежде, и Трамп вынужден будет отвечать. А как он ответит, предсказать невозможно. Пока невозможно было предсказать все, что с ним связано, почему вдруг кто-то считает, что предсказуем его пророссийский курс. А как дружба двух влюбленных друг в друга харизматиков, двух сильных мужчин одним движением превращается в поединок, мы видели на примере Путина и Эрдогана.

Urbs и orbis

Когда в США недоумевают, почему в России даже некоторые интеллектуалы не теряют чувств от победы Трампа, они должны понимать, что она просто иначе выглядит снаружи, чем изнутри. Внутренний и внешний либерализм в современном мире не совпадают. Политик, который внутри США считается гуманным демократом, извне может выглядеть как самый упертый республиканец – снаружи он будет неотличим от его противника или даже хуже. Трудно требовать, чтобы население Дамаска или Триполи, да, впрочем, и Москвы видело в Хиллари продолжательницу Obamacare.

Одно из противоречий современного мира в том, что страны, являющиеся либеральными демократиями внутри себя, не обязательно либеральны с другими. Правило «демократии дружат только с демократиями» не работает: союзниками Запада могут выступать крайне авторитарные режимы, а менее авторитарные рассматриваются как противники. Запад либерален для себя, но во внешней политике, для других, он либерален куда меньше, и это не всегда зависит от того, представитель какой партии и с какой программой победил внутри страны.

Это чем-то напоминает противоречие, знакомое нам по республиканскому Риму накануне империи. Римляне выбирали консулов, в общем-то мэров, распорядителей города, а на самом деле – хозяев половины мира. Urbs и orbis вступали в противоречие. Так и американцы по внутренним основаниям выбирают человека, который будет решать их внутренние проблемы, но он же будет решать мировые.

И либеральный, по внутренним меркам, претендент может выглядеть и быть авторитарным для внешней аудитории; во всяком случае, для этого нет формальных препятствий. То, что консервативный президент может им оказаться, это и вовсе само собой.

Распорядителей одних вещей выбирают люди, которым важны другие. Так же, как римлянин первого века до нашей эры выбирал консула за водопровод, но в уме должен был держать завоевание Галии и отношения с Югуртой, так и нынешний американец, выбирая президента, думает о здоровье, налогах и рабочих местах, а в уме должен держать все от Тайваня до Алеппо.

Когда-то для разрешения этого противоречия придумали ООН, но не получилось, и судьбу Сирии решают простые американцы и простые русские, думая, что голосуют за водопровод, или национальный престиж, или права и свободы. В Риме, который глобализировался до роли столицы мира, это противоречие привело к смене политической системы. Странно, если бы оно же прошло без перемен в современных res publicae. Их и наблюдаем.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 ноября 2016 > № 1964353 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 октября 2016 > № 1918845 Александр Баунов

Залечь на дно. Зачем Путин демонстративно рвет с Америкой

Александр Баунов

Вместо того чтобы быть сброшенным на дно двусторонних отношений в рамках демонстративного возмездия за вмешательство во внутренние дела самой Америки, в России предпочли опуститься на него сами. Оказаться на таком низком уровне, что любой новой американской администрации будет затруднительно толкать ситуацию вниз, а по необходимости придется выбираться наверх

Российская внешняя политика совершила фигуру не то чтобы прежде невиданную, но неожиданную. Все произошло как-то вдруг. Причем до этого все шло вроде бы в противоположном направлении – в том, которое иногда называют «дипломатической победой России».

Ровно год назад Владимир Путин предложил на Генассамблее ООН новую антигитлеровскую коалицию: будем бить общего врага поверх наших разногласий, как это делали наши отцы и деды после Тегерана и Ялты. Запад сперва не удостоил российское предложение серьезного разговора: с точки зрения Запада Россия не была незаменимой для победы над ИГИЛ (запрещено в РФ).

Очень скоро оказалось, что она незаменима для всего остального: например, для мира в Сирии, потому что свергнуть Асада и установить мир по версии только одной из многочисленных воюющих сторон стало теперь невозможно. Не говоря о том, что самая впечатляющая победа над ИГИЛ в Сирии – освобождение Пальмиры – была на российском счету, даже европейские таблоиды это заметили.

Состоялось то, что можно назвать принуждением к общению. Российская военная операция в Сирии была серьезной ровно настолько, чтобы сделать любые западные (а также северные турецкие и южные арабские) планы в Сирии неосуществимыми без участия России. Явившись в Сирию, Россия вырвалась из изоляции, начавшейся после Крыма и особенно Донбасса с «Боингом», и, если не полностью перевернула украинскую страницу своих отношений с остальным миром, точно начала новую, более актуальную главу, в которой выступила другим героем.

После того как переговоры между Россией и США на всех уровнях стали рутиной, а соглашения о мире в Сирии – главным общим делом обеих держав, в начале сентября удалось, с разными оговорками, добиться того, к чему Путин торжественно призвал в ООН год назад: Россия и США признали друг друга в Сирии врагами общего врага и договорились воевать с ним, общаясь. За год был пройден путь от отрицания и игнорирования до взаимодействия – то есть к размытой форме той самой коалиции, которую Россия предложила в сентябре 2015-го.

И вдруг вскоре после этого сирийская армия при поддержке России начала бомбить занятый антиасадовскими силами сегмент Алеппо с невиданной прежде силой, а та часть мировой прессы, которая всегда оппонировала присутствию России в Сирии (да и вообще где-либо, кроме собственно российской территории), принялась с такой силой об этом рассказывать, что никакая координация с Россией в Сирии для Америки оказалась невозможной без потери лица. И США сотрудничество приостановили через несколько недель после того, как о нем объявили.

Добившись за год желаемого, российское руководство вдруг сравняло достижения с уровнем почвы и пошло ниже. Зачем?

У этого есть и внутрисирийские причины, но, судя по столь же внезапному разрыву соглашения по плутонию, которое сопровождали невиданные по силе обиды и категоричности требования российских первых лиц, дело не только в том, что в Сирии что-то пошло не так. Дело в желании какого-то нового поворота, какой-то новой правды в отношениях между Западом и Россией, которая зараз разрубит все прежние неправды и умолчания.

Отказ от коалиции

Что пошло не так в Сирии, более-менее ясно. Сразу после того как державы договорились о взаимодействии в Сирии, благословили неофициальную коалицию, американцы разбомбили сирийский военный лагерь под Дейр-эз-Зором. Одним ударом уничтожили целый полк действующей сирийской армии (60 убитых, более ста раненых, сгоревшая техника). Судя по тому, где это произошло, это был один из самых боеспособных ее полков. Дейр-эз-Зор – город на Евфрате, отделенный от основной населенной сирийской территории пустыней, окруженный «Исламским государством», где сирийская армия воюет не с оппозицией в любом составе, хоть с «Ан-Нусрой», хоть без, а с самым что ни на есть халифатом зла, который город осаждает. Кроме того, освобождение города от осады и возвращение его окрестностей под полный контроль правительства приблизило бы падение столицы ИГИЛ – Ракки, соседнего города на Евфрате, до которого от Дейр-эз-Зора по дороге вдоль Евфрата 140 км и в мирное время два часа пути.

Американцы объяснили эту бомбардировку ошибкой (думали, что боевики), однако в картине мира российского руководства таких случайностей не бывает (как не было для него случайностью попадание бомб в китайское посольство в Белграде в 1999 году). Удар по союзной России сирийской армии буквально на следующий день после договоренностей о взаимодействии – это попытка показать, как они в действительности к этим договоренностям относятся: никакой коалиции нет, одни слова. А в самом тревожном варианте этой картины мира – это прямая попытка отдать город на Евфрате в руки исламистов и помешать Путину и Асаду, пусть не прямо сейчас, взять Ракку и стать покорителями столицы ИГИЛ. То есть занять – продолжая рассуждать в терминах антигитлеровской коалиции – место главных победителей признанного всем миром зла.

За американскими бомбардировками сирийской армии последовали удары по гуманитарному конвою под Алеппо, в которых обвинили Асада и поддерживающую его Россию. Потом одна за другой пошли бомбардировки оппозиционной части Алеппо с комментариями Лаврова о том, что американцы прячут в ней «Ан-Нусру», чтобы с ее помощью свергнуть при случае Асада, ну так не выйдет. И с ответом американских спикеров, что не бомбим, потому что «Ан-Нусра» так растворилась среди прочих повстанцев и обычных жителей, что поди разбери, поэтому никого не трогаем. Однако похожую ситуацию в Грозном Россия решала по-своему и американских объяснений не приняла: знаем, что бомбят населенные пункты, где спрятан их враг.

Глобализация разрыва

После этого российское руководство пошло дальше, расширив масштаб локального сирийского срыва до глобального. Российский президент объявил о разрыве соглашения 2000 года по плутонию – одного из тех, с которых сам начал мировую карьеру, а теперь, породив, убивает. Россия отныне не будет держать строго определенное количество обогащенного плутония, а любое, какое захочет. Соответственно, и ядерных зарядов сможет быстро произвести любое количество, какое понадобится. Тираны мира, трепещите.

Американцы не так утилизировали свой плутоний, не построили для этого правильных производственных мощностей, не так его разлагали, могли быстро обогатить обратно, а следовательно, у него был «возвратный потенциал» – выражение из времен ракетного кризиса в Европе начала 1980-х, худших для отношений между СССР и Западом.

Это тот самый случай, когда сопутствующий комментарий чуть ли не важнее самого события. Ну мало ли от каких соглашений отказывались. Американцы выходили из ПРО, Россия – из ДОВСЕ (договор об обычных силах в Европе). Однако обвинений такого накала и предложений такой дерзновенности давно не позволяли себе первые лица России.

Решение, пишет в указе Путин, принято в связи «с коренным изменением обстоятельств, возникновением угрозы стратегической стабильности в результате недружественных действий» США в отношении России, неспособностью США «обеспечить выполнение принятых обязательств по утилизации избыточного оружейного плутония в соответствии с международными договорами, а также исходя из необходимости принятия безотлагательных мер по защите безопасности» России.

После этого Путин лично – а это особенная честь – внес в новую Думу законопроект о выходе из соглашения, где сказано и того больше. Новая Дума начнет свою деятельность с того, что примет текст, согласно которому США «предприняли ряд шагов, ведущих к коренному изменению ситуации в области стратегической стабильности», «под предлогом кризиса на Украине наращивают военное присутствие в Восточной Европе», размещают в странах Балтии вооруженные силы и «передовые пункты управления войсками», «проводят обучение боевиков запрещенной в России организации “Правый сектор”», «предпринимают меры по расшатыванию экономики Российской Федерации».

То, что обычно держится в уме, на этот раз вырвалось наружу на манер вспышки на Солнце – выброса горящего вещества, из которого это Солнце состоит. Вещество оказалось сродни тому социальному клею, который в последние годы связывает российское общество больше много другого и которое в несвязном виде чаще всего встречается в выступлениях неформальных спикеров. Его главная молекулярная формула: «Америка всегда враг и хочет разрушить Россию». Тут, однако, на этом языке заговорил лично главный и единственный источник обязательных к исполнению политических решений.

Кроме того, в качестве условия возвращения в соглашение по плутонию Россия потребовала чуть меньше, чем вернуть Аляску: сократить военную инфраструктуру и численность войск США в странах НАТО, вступивших в альянс после 1 сентября 2000 года, до уровня, на котором они находились на день вступления международного договора в силу; отменить «закон Магнитского» и закон «О поддержке свободы Украины»; отменить все антироссийские санкции и компенсировать ущерб от них, включая потери от введения вынужденных контрсанкций в отношении США.

Нет сомнения, что США сейчас настроены к России критически, а скептически – всегда. В их картине мира страна, которая не построила демократических институтов, уже поэтому находится на подозрении. А поскольку она обладает технической возможностью уничтожить любую другую страну (привет плутонию) – всегда является предметом несочувственного внимания и сдерживания по любому поводу. Однако же странно делать вид, что нынешний повод – любой или что его вовсе не было.

Между разрывом по Сирии и выходом из плутониева соглашения вышел доклад голландских следователей по «Боингу». В политическом смысле он мало что добавил – мир и раньше исходил из того, что основным виновником катастрофы над Донбассом в той или иной форме является Россия, и тем не менее с Россией после этого имели дело. Тут нечего ловить тем, кто заранее знает, что все зло в мире из Москвы, которая хочет всех специально убить и поэтому сбивает пассажирский «Боинг» и заодно взрывает Бостон и Париж. Для них ничего не изменится: они уже использовали все варианты слов и призывов по этому поводу.

Тем более ничего не найдут там те, кто ждал обвинений в адрес Украины. Однако голландский доклад обладает кроме политического измерения сильным юридическим. Он не обвиняет ни Россию, ни ее руководителей, но составлен так, что видно: судебная система методично ищет и находит конкретные свидетельства, постепенно сужая круг подозреваемых и отбирая самые достоверные улики. Сила доклада как раз в его аполитичности, в том, что видно: юридическая машина продолжит неумолимо работать в любых политических реалиях. Это неприятное дополнение к обстоятельствам последнего срока нынешнего президента России.

Уход на дно

Неприятное, но не решающее. Решающим было, пожалуй, вот что. Ради целей необыкновенно острой на этот раз внутриполитической борьбы американцы, обычно сравнительно равнодушные к России на выборах (приходилось гадать на единичных упоминаниях), на этот раз широкими мазками включили Россию в свою президентскую кампанию, сняв при этом все державшиеся прежде ограничения и определив ей полноценное место глобального противника, который не просто где-то далеко обижает маленьких, а которого надо победить прямо тут, в Америке, ибо он напрямую и самым угрожающим способом вмешивается во внутриамериканские дела.

Во время американской предвыборной кампании Россия была риторически редуцирована до уровня мирового зла американским политическим и интеллектуальным истеблишментом, борющимся против Трампа. Цель побороть Трампа оказалась столь важной, что отменила прежние ограничения. Путинская Россия из страны, которая восстанавливает свое влияние (и, следовательно, уменьшает чужое) в своих окрестностях и мешает соседям двигаться к демократии, превратилась в силу, которая способна навязать своего ставленника в качестве президента США, изменить итоги американских выборов политической поддержкой одного из кандидатов и технической войной против другого, дистанционно сфальсифицировать итоги выборов в далеких американских школах и клубах, отравить простых избирателей пропагандистским ядом, изменить судьбы мира. В американской прессе, в заявлениях политиков последнего времени звучит то же, что написано в указе и законопроекте Путина от 3 октября, только с обратным знаком: Россия напрямую угрожает безопасности США.

В случае более чем вероятной победы Хиллари Клинтон эту риторическую редукцию очень сложно будет развернуть назад. Скорее напротив, пришлось бы как-то приводить в согласие с ней реальную американскую политику. То есть если ты только что уверял, что могущественный внешний противник чуть не погубил своими манипуляциями твою родину и ее политическую систему, нельзя продолжать вести себя так, будто этого не было. Таким образом, внешнеполитический фон для последнего срока Путина складывался бы заведомо враждебный, с сильным встречным ветром и нисходящими потоками.

Резкие слова и действия России – способ лишить будущую администрацию США инициативы в деле редукции двусторонних отношений к уровню, соответствующему зловещей роли, которую приписали России на американских выборах.

Это попытка создать к моменту передачи Белого дома новому обитателю такую ситуацию, при которой инициатива ухудшения отношений не могла бы исходить от США просто потому, что пространства для такой инициативы уже просто не найдется. Желание наказать Россию будет затруднено тем, что оно уведет на запредельно опасный уровень отношений. Ну а в случае победы российского фаворита нынешнее одномоментное ухудшение можно будет легко отыграть назад без большого ущерба для его репутации, ведь это будет не что-то новое, пророссийское, а просто возвращение к недавней норме.

Вместо того чтобы быть сброшенным на дно двусторонних отношений в рамках демонстративного возмездия за вмешательство во внутренние дела самой Америки, в России предпочли опуститься на него сами. Осесть на такой низкий уровень, что любой новой американской администрации будет затруднительно толкать ситуацию вниз, а по необходимости придется выбираться наверх. Это эффектное политическое решение, которое к тому же дает большую свободу действий для Путина в частных вопросах вроде Донбасса, содержит в себе очевидную опасность: под найденным дном может оказаться другое, более глубокое.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 октября 2016 > № 1918845 Александр Баунов


США. Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 14 июня 2016 > № 1789665 Александр Баунов

Второе 11 сентября: что означает для России расстрел в Орландо

Александр Баунов

Расстрел гей-клуба в Орландо исламистом дает России возможность повторить антитеррористическое сближение с США, как это было 11 сентября 2001 года, а заодно избавиться от одиозных и опасных черт государственной идеологии

Владимир Путин выразил соболезнования пострадавшим в Орландо и написал Обаме, что в России «разделяют боль и скорбь тех, кто потерял своих родных и близких в результате этого варварского преступления». Президент России объявил, таким образом, что разделяет боль и скорбь геев, их партнеров (в том числе по ненавистным гей-бракам), их родителей (про таких говорили у нас еще недавно, не так воспитали детей), их друзей и сочувствующего им Запада, с которым враждовал именно по этому поводу.

Его слова только отчасти соответствуют действительности. В России многие – от бывшего спикера Патриархии до нынешнего молодого бизнесмена с исламскими корнями – разделяют не только боль и скорбь, но и, судя по соцсетям, если не образ действий, то чувства стрелявшего: действительно, сколько можно это терпеть, сидели бы тихо, не показывались, были бы целы. Тезис о том, что жертва насилия сама виновата, потому что попалась на глаза, опровергается, однако, всей предшествующей историей: по той же логике проблема евреев Рейха, христиан времен Диоклетиана, православных священников времен НКВД, поэта Мандельштама и поэта Гумилева состояла в том, что они плохо прятались. Однако, даже когда все они прятались хорошо, за ними приходили в укрытие. Строго говоря, именно это и произошло в Орландо: террорист стрелял не в общедоступном месте, а на манер Брейвика на острове Утёйа или Цорионова в Манеже, пришел на закрытое мероприятие в специализированное место, то есть именно туда, где по щедротам российских сторонников морали другие и должны находиться и тогда им ничего не будет. Весь предыдущий опыт, однако, показывает, что хорошо спрятаться врагам тоталитарных идеологий удается только на том свете, поэтому попытка не стоит усилий.

Отработанный материал

Расстрел гей-клуба религиозным фанатиком выявил то неудобное положение, в котором довольно давно, как минимум с начала сирийской операции, оказалось российское руководство. Затруднительно бороться против ИГИЛ (запрещен в России) и разделять с ним его базовую заповедь. Это значит создавать собственными руками недосягаемого конкурента: ИГИЛ в исполнении этой заповеди всегда будет впереди, а все прочие рядом с ним всегда будут выглядеть нерешительными и недоработавшими (вот и приходится самим идти в магазин за винтовкой).

Занять желанное в истории место победителя ИГИЛ нельзя, разделяя его главную ценность (а это, если мы спросим всех религиозных фанатиков мира – а не молитва и пост – и есть их главная, самая глубоко сидящая ценность, что довольно много говорит о механике религиозного фанатизма). Даже сталинский СССР, хотя использовал тоталитарные практики, сходные с немецкими, на словах всегда провозглашал ценности, противоположные нацистским. Это в то время, а что ж теперь, когда не 37-й год.

Нелогично считать главной опасностью религиозных фанатиков и одновременно сообщать населению, что они, в сущности, правы. Гораздо логичнее сообщать, что они во всем и кругом не правы, как во вчерашней очень быстрой (почти как 11 сентября 2001 года) путинской телеграмме.

После сирийской кампании, которая отодвинула вдаль украинскую, во время надежд на новые дипломатические и экономические достижения российская антигейская кампания давно потеряла всякий смысл, если он когда-то у нее был. Наступило удобное время забыть ее окончательно: вести себя иначе после Орландо просто не очень прилично и не слишком рационально, хотя бы потому, что на любую официальную гомофобию Запад теперь будет реагировать еще более раздраженно и принципиально, а это плохо совместимо не только с самыми самонадеянными задачами – создать новую антигитлеровскую коалицию свободолюбивых народов против терроризма (понятие свободолюбия сейчас включает и толерантность) или обеспечить себе постоянное место в мировом совете директоров, но и с такими приземленными целями, как снятие санкций, возвращение в страну инвесторов и дипломатическое разрешение крымской и донбасской аномалии с частичным признанием ее итогов.

Теракт в Орландо мог бы стать хорошим поводом если не осудить прежнюю государственную гомофобную политику, то тихо о ней забыть и прекратить натравливание одних граждан страны на других, сочтя всех лояльных подданных одинаково полезными податными душами, независимо от их личных предпочтений, как это бывало и прежде, и при государях императорах, и совсем недавно. Жили ведь мы и первый, и второй путинский срок без этой ценности, и экономика росла, и патриотизм прибывал, и благосостояние повышалось, и даже войны выигрывались. Так что даже верующим правителям, к числу которых относят себя и Путин, и адресат его первой телеграммы Буш, не стоит преувеличивать ее богоугодность для земных царствий и предоставить Богу разбираться с личными грехами подданных на личном для каждого Страшном суде. С богоугодностью Саддама Хусейна и аль-Багдади им по этой части все равно не сравниться.

Теракт в Орландо для российских начальников (как реальных, так и мнимых сотрясателей воздуха в поисках карьеры) мог бы стать поводом выйти из нелепой гомофобной ловушки, в которую они себя загнали в поисках общих ценностей с народом, призванных заменить прежние материальные, которые стали поступать с перебоями.

Замена сначала принесла кое-какие результаты по части сплочения правителя с народом поверх голов наказанного среднего класса, но, с другой стороны, еще до всякого Майдана сильно подпортила тот глобальный русский праздник, пир на весь мир, который готовились накрыть на Олимпиаде в Сочи.

Потом роль главных врагов России перехватили украинские националисты, потом исламские террористы из ИГ, и ценность гомофобной кампании упала: риски и неудобства, которые она приносит, превысили выгоды, особенно сейчас.

Запад это только раздражает, а успешно продать свою гомофобию третьему миру и стать лидером борьбы развивающегося человечества против развращенного Запада у нас не получается: для консерваторов Индии и исламских стран мы сами такой Запад и есть, Латинская Америка и Китай с его совсем иными моральными традициями к главной теме российской морали равнодушны. Для перспективных европейских правых важнейший пункт программы – антиэмигрантский, и гомофобия в их понимании связана не столько с европейскими ценностями, сколько с нравами приезжих, от которых эти ценности надо защитить. И оставшиеся в итоге некоторые страны Африки не собираются вместе с нами ссориться с Западом на этой почве, кроме тех, что уже поссорились на другой.

Толерантность по сравнению

Конечно, российская идеология не умеет делать резких разворотов, а власть редко признает ошибки и выступает с покаянными заявлениями. Ее метод – тихий слив, забвение, отсутствие реакции на инициативу идейных непосед и низовых карьеристов, которые бросают камень в ожидании кругов, но они вдргу перестают появляться.

Разумеется, Путин до некоторой степени уверен, что просто выражал сочувствие погибшим людям, независимо от их сексуальной ориентации, и что в России нет никакой дискриминации по этому признаку, потому что такой-то и такой-то артисты эстрады – народные и он им лично вручал орден. Именно так пытаются смягчить неприятные для себя импликации путинской телеграммы российские враги терпимости. Сказать, что Путин (и мы с ним) сочувствует просто убитым и раненым людям – это попытка вывести за скобки мотив убийства и таким образом выгородить для себя привычное пространство для ненависти, внутри которого можно продолжать в том же духе: жертвам мы сочувствуем, а извращенцы пусть не высовываются.

Однако сознательное отделение убийства от мотива есть если и не разновидность соучастия, то как минимум форма сокрытия преступления. Когда сообщается, что в Америке вешают негров, никак невозможно переформулировать тему таким образом, что в Америке одни люди вешают других. При расследовании убийства скинхедами таджикского дворника в Москве следствию не безразличен тот факт, что он приезжий с юга; при убийстве пророссийского журналиста в Киеве – взгляды убитого, и так далее.

Разумеется, Путин прекрасно осознает и мотивы, и особенности места преступления, и тот факт, что погибшие в российской идеологии последнего времени долго были главным идейным врагом, наглядным воплощением аморального Запада, который хочет нас растлить, а мы защищаем свой сексуальный суверенитет. До украинских событий в течение нескольких лет это было центральной темой российской идеологии.

Чуть больше соответствуют действительности слова про отсутствие дискриминации. Российская власть, даже принимая репрессивные законы и формулируя кампании против врагов, не имеет в виду ни тотального, без изъяна, применения этих законов, ни каких-то окончательных решений. Поэтому по числу легально действующих гей-клубов Москва по-прежнему превосходит многие города свободных стран. Точно так же, как, несмотря на нападки идеологов на русский современный театр или искусство, и то и другое в России существует и плодоносит. Президенту может казаться высокой степенью терпимости тот факт, что существует то, что в глазах некоторых представителей его круга и большой части населения должно быть изведено под корень. Однако в мировой системе координат дискриминация в России есть, и с этим ничего не поделаешь. Саудовским королям тоже может казаться, что женщины у них невероятно свободны: и в университет могут ходить свой, и водительские права скоро начнут получать.

Тем более заявления Путина о том, что у нас нет гомофобии, кажутся ему верхом толерантности на фоне того, что позволяют себя другие лидеры, от Лукашенко до Мугабе. Когда глава персоналистского авторитарного режима говорит о том, что его правлению не присуще какое-то свойство, подразумевается, что это свойство – плохое. До некоторой степени «у нас нет гомофобии» – отважное заявление в ситуации, когда часть народа считает это свойство хорошим и требует, чтобы оно было.

Это балансирование в целом вписывается в подход Путина к институтам и правилам современного мира: нарушать, когда выгодно, дух, соблюдая букву и приличия.

Российская государственная гомофобия – довольно риторична. Она существует для единения с большинством, но государство пресекает эксцессы. Группы идейных рэкетиров «Оккупай-педофиляй» и «Оккупай-геронтофиляй», которые маскировали вымогательство борьбой против педофилии, представителей сексуальных меньшинств и либералов (по словам вдохновителя обеих групп неонациста Марцинкевича, «для выявления сущности либерализма»), разгромлены, а их участники приговорены к тюремным срокам в том же 2013 году, когда Дума приняла антигейские законы. Следствие велось среди прочего по статье «о возбуждении ненависти по признаку сексуальной ориентации». Однако нападения, подобные американскому, были и у нас, пусть и менее трагические, вроде нападения на гей-клуб в Москве в октябре 2012 года.

Слабое место государства

Строго говоря, российская политика вполне могла бы привести к похожей трагедии и в России, если бы здесь было проще с оружием, а мусульманская община была бы столь же инокультурной, как в Америке. И это был бы, конечно, внешний и внутренний кошмар для власти.

Есть глубокая связь между децентрализованным насилием, гомофобией и религиозным экстремизмом. Религиозно мотивированная гомофобия – одно из тонких мест, где государство чаще всего теряет монополию на насилие, и тем чаще, чем больше дает понять, что оно тоже не симпатизирует нарушителям сексуального единодушия.

Испарения этой опасной смеси в воздухе для государства рискованней, чем выгоды от сплочения народа против общего врага. Для своих Кремль опасно совместил и даже заместил национальное понимание русского мира, которое показалось разрушительным для многонациональной страны, размытым антизападным морализаторством. Добровольцы воюют против украинских националистов, чтобы вместе с Украиной не затащили в Европу, где однополый разврат. Притом что взгляды на европейский разврат у каких-нибудь самопровозглашенных луганских казаков и их заклятых врагов из запрещенного «Правого сектора» совпадают, а опасность быть затащенным в Европу и у тех и у других не так уж велика. Зато гомофобия стала частью идеологии героизированных ДНР и ЛНР заодно со многими из тех, кто имеет военный опыт на востоке Украины и, пока теоретически, готов побороться за эти ценности здесь, если государство не справляется.

Президентские соболезнования в случае крупного несчастья – неизбежный дипломатический протокол. Но тональность и содержание сюжетов государственных СМИ, которые с осуждением сообщили и о мотивах убийцы и с сочувствием об особенностях пострадавших, не скрыв место происшествия (пропагандистские госСМИ тут оказались толерантнее свободного интернета), а также быстрота и, можно сказать, искренность соболезнований, напомнившие 11 сентября 2001 года, заставляют предположить, что российская власть хочет оказаться другом в беде, пусть и подразумевая: мы же говорили, давайте бороться с общим врагом вместе.

Конечно, можно, как региональный сателлит Запада, вроде Катара или Саудовской Аравии, одной рукой слегка бомбить ИГ, а другой разбираться с извращенцами по шариату. Однако Россия в этой роли выступать не может и не хочет, а идея равноправного союзничества, на которое она претендует, реализуется не только против кого-то, но и если стороны принимают базовый список общих ценностей, который сейчас не так уж и короток, но и не чрезмерно длинен.

Как и в случае с 11 сентября, у России появился шанс, пусть в худших условиях, подчеркнуть общность ценностей с развитой частью мира и убрать одно из самых одиозных направлений во внутренней политике, которое мешает внешней. Чтобы она им воспользовалась, вероятно, имеет смысл не оставлять эту попытку совсем уж без внимания.

США. Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 14 июня 2016 > № 1789665 Александр Баунов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter