Всего новостей: 2527554, выбрано 9 за 0.185 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Габуев Александр в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиАвиапром, автопромАрмия, полициявсе
США. КНДР. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 12 июня 2018 > № 2648023 Александр Габуев

Много выгод из ничего. Что получили от встречи в Сингапуре Ким, Трамп, Пекин и Москва

Александр Габуев

Драматичный саммит Дональда Трампа и Ким Чен Ына оказался скуп на конкретику и не приблизил стороны к пониманию, как на практике решать самые важные для них проблемы: ядерное разоружение КНДР для Вашингтона и получение надежных гарантий выживания режима для Пхеньяна. Однако в короткой перспективе, которая при хорошем раскладе может продлиться до ноябрьских выборов в США, от красочного шоу в Сингапуре выигрывают оба главных героя, да и многие другие стороны. Ради этого все и затевалось

Планка ожиданий от сингапурского саммита Дональда Трампа и Ким Чен Ына была установлена настолько низко, что взять ее оба лидера смогли без особых усилий. Еще осенью прошлого года Трамп и Ким заочно обменивались смачными оскорблениями, американский президент грозил КНДР «огнем и яростью», а его тогдашний советник по национальной безопасности Герберт Макмастер всерьез рекомендовал «разбить нос» северокорейцам, чтобы поостыли, – например, нанести точечный ракетный удар по одному из ядерных объектов или потопить подлодку КНДР, не сливая это в СМИ.

До сих пор непонятно, всерьез ли Трамп рассматривал эти возможности, или это был блеф, но в любом случае повод поволноваться был. Риск просчетов и эмоциональных решений в таких ситуациях повышается кратно, а через несколько витков эскалации Корейский полуостров мог оказаться на пороге военного конфликта между двумя ядерными державами.

На этом фоне сингапурский саммит, где Трамп долго трясет руку Киму, – действительно большой вклад в дело мира во всем мире. Это признают даже некоторые оппоненты Трампа внутри США (по крайней мере те, кто еще способен к трезвому анализу): самая плохая мирная встреча, на которой самая могущественная демократия мира идет на небывалые символические уступки чудовищному режиму, лучше войны с возможным применением ядерного оружия.

Однако с практической точки зрения итоги саммита обсуждать крайне сложно: помимо того отрадного факта, что он состоялся и Трамп с Кимом расплывчато пообещали вместе бороться за все хорошее против всего плохого, на встрече было мало конкретики. В принципе это неудивительно для саммита, готовившегося впопыхах и, прежде всего, ради картинки в СМИ.

Заявление, которое Трамп и Ким торжественно подписали в отеле Cappella, нельзя назвать даже промежуточным итогом в процессе урегулирования корейского кризиса. Это минимально возможный на сегодняшний день компромисс, и любое уточнение формулировок сразу высветило бы непримиримые разногласия между сторонами. Получившийся короткий текст даже менее конкретен, чем многие прошлые документы, которые США и КНДР подписывали на куда более низком уровне, а северокорейские обещания расплывчаты, как никогда.

При этом многие из заявленных на саммите вещей, вроде готовности Трампа свернуть военные учения США и Южной Кореи, на бумагу не положены и могут быть пересмотрены в любой момент. Хотя, как показывает история с заявлением G7, даже запись на бумаге не является надежной защитой от переменчивости настроения Трампа или его понимания, что может понравиться его ядерному электорату.

Но скучные, хоть и принципиальные вопросы еще станут предметом мучительных и трудных переговоров. А пока никакой конкретики в переговорах нет, победу могут праздновать и в Вашингтоне, и в Пхеньяне, и в ряде других мировых столиц.

Ким начинает и выигрывает

Самый крупный выигрыш, безусловно, сорвал Ким Чен Ын. Еще несколько месяцев назад он возглавлял страну-изгоя, которая была обложена международными санкциями и против которой были настроены все соседи, не говоря уже о самой мощной державе современности. Теперь же его торжественно принимают за границей как нормального мирового лидера, сингапурские министры катают его по ночному городу и делают с ним селфи, а затем он на равных встречается с действующим президентом США – то, чего не удавалось добиться ни его великому деду, ни его отцу.

Мелкие детали протокола подчеркивают статус Северной Кореи как нормальной державы: установленные через один флаги США и КНДР, обращение «уважаемый председатель», сам тон Трампа, обещание пригласить в Белый дом, подписание документов. Даже CNN стал называть Кима «лидером», а не «кровавым диктатором».

Неслучайно именно эти детали больше всего бесят американских чиновников прежних администраций, бушующих сейчас в твиттере. Именно символическая легитимизация режима – главный итог саммита для Ким Чен Ына. Можно не сомневаться, что весь отснятый материал будет умело использован северокорейской пропагандой для укрепления авторитета «молодого маршала».

При этом пока Киму не пришлось жертвовать ничем существенным. Он на время отказался от проведения ядерных и ракетных испытаний и приказал устроить взрыв на ядерном полигоне. Но сейчас у КНДР и так нет острой технологической необходимости проводить новые испытания, полигон уже не так нужен, да и мощность взрыва, судя по некоторым данным, была недостаточной, чтобы окончательно вывести его из строя. Зато режим пока не взял на себя никаких четких обязательств, которые приближали бы США к их главной цели – полному, проверяемому и необратимому ядерному разоружению КНДР.

В подписанном документе говорится лишь о «движении в направлении» безъядерного статуса, причем всего Корейского полуострова, а не только КНДР – никаких сроков, никаких обязательств в одностороннем порядке разоружиться. Все эти уступки, если до них вообще дойдет, можно будет расторговать потом, получив за это куда более серьезные призы. И тут события вчерашнего дня могут подстегивать аппетиты – Трамп на итоговой пресс-конференции говорил и о готовности свернуть военные учения с Южной Кореей, и о потенциальной возможности сократить или вообще свернуть американское военное присутствие на полуострове.

Помимо доставшихся почти даром символических уступок, крайне важный для Кима итог саммита и всего процесса то, что военный удар по КНДР сейчас выглядит как малореальный сценарий. Между тем еще в конце прошлого года это было не так, и в Пхеньяне, похоже, куда больше опасались не экономических санкций, а решимости Трампа разбить им нос. Именно из-за риска военной операции Ким смягчил тон в своем новогоднем обращении.

Этот риск заметно снизился за последние месяцы, а благодаря встрече в Сингапуре уверенно стремится к нулю (по крайней мере, так видится сейчас). Для режима это крайне важно – убрав со стола переговоров американский военный удар, вести свою игру становится проще.

Наконец, подготовка к саммиту с Трампом позволила Ким Чен Ыну решить еще одну важную задачу – выйти из дипломатической изоляции. Напуганный перспективой войны, президент Южной Кореи Мун Чжэ Ин развил бурную дипломатическую активность и выступил посредником между КНДР и США, а заодно уже дважды встретился с Кимом. Улучшение отношений с Сеулом и инвестиции в отношения с Муном – важное достижение для Кима, который может обернуть это в конкретные экономические выгоды, а также попытаться дискредитировать установки южнокорейской правой оппозиции, которая всегда была настроена по отношению к Пхеньяну куда жестче, чем правящие сейчас левые.

Прорыв произошел и на другом дипломатическом фронте – в отношениях с Китаем. Отношения Пхеньяна и Пекина стабильно портились на протяжении последних лет: северокорейцам не нравилась растущая зависимость от Китая, а китайцев бесило то, что КНДР ведет свою игру, а не следует мудрым указаниям старших товарищей, в результате чего у США появляется предлог активнее давить на Китай и разворачивать элементы противоракетной обороны в Южной Корее.

После почти синхронного прихода к власти Ким Чен Ына и Си Цзиньпина эти отношения стали еще сложнее – Ким зачистил северокорейскую элиту, устранив многих представителей китайского лобби, и вообще для столь молодого лидера вел себя крайне самоуверенно, что никак не могло нравиться товарищу Си с его собственными лидерскими амбициями.

Отношения достигли низшей точки после убийства в феврале прошлого года в Куала-Лумпуре Ким Чен Нама, сводного брата северокорейского лидера. Однако в условиях приближающегося саммита с Трампом Ким Чен Ын остро нуждался в демонстрации того, что Пхеньян не находится в полной изоляции и у него есть старшие партнеры, а значит, дополнительные карты на руках. Для Китая остаться совсем в стороне от готовящегося саммита также было непозволительно – оказавшись один на один с США в сложной ситуации, Ким мог бы пойти на неприемлемые для Пекина уступки.

В итоге в конце марта Ким успешно съездил в Пекин и познакомился с Си Цзиньпином, а в начале мая они вновь встретились в Даляне. Протокол был соблюден – северокорейский лидер почтительно приехал к старшему брату в гости, как и полагается младшему партнеру, но тут же был милостиво обласкан. Нормализация отношений с Китаем и лично с Си – важный побочный итог саммита с Трампом. Если бы не Сингапур, неизвестно, как и на каких условиях это бы произошло.

Наконец, вслед за Южной Кореей, Китаем и США устанавливать более тесные отношения с КНДР и ее лидером заспешили и другие страны, хоть и менее важные, но тоже нужные и полезные как для прекращения изоляции режима, так и для практической помощи в свете возможного смягчения санкций. Самая главная из этих стран «второго ряда», безусловно, Россия. Глава МИД РФ Сергей Лавров был в Пхеньяне и встречался с Кимом 31 мая. Не исключено, что теперь визиты высокопоставленных иностранных гостей в КНДР станут регулярными.

Безусловно, самое сложное у Кима впереди. Планка ожиданий внутри самой КНДР от быстрых успехов может оказаться задрана высоко, а простых для режима решений по основному вопросу о ядерном разоружении, на который завязан дальнейший выход страны из изоляции, не существует. Но сейчас Ким Чен Ын может заслуженно радоваться блестяще отыгранному дебюту долгой партии.

Искусство сделки

Если следить за дискуссией американских экспертов по Корее и Восточной Азии, которая идет в твиттере, выступление Дональда Трампа выглядит как крупный проигрыш. Единственное, что сквозь зубы ставят президенту в заслугу, – это то, что саммит лучше ядерной войны, но тут же справедливо замечают, что перспективу войны сделал реальной исключительно сам Трамп. В остальном же американский президент выступил «слабо»: улыбался и шутил с кровавым диктатором, отдал КНДР символическое равенство с США попросту даром, не добился никаких конкретных обещаний и уступок по ключевому вопросу, да еще сказал о возможности отменить военные учения и чуть ли не вообще вывести американский контингент из Южной Кореи.

Впрочем, сложно ожидать, что американское экспертное сообщество могло сказать о Трампе что-то другое – для этого президенту пришлось бы сделать что-то совершенно невероятное, добившись от КНДР безоговорочного разоружения (и даже в этом случае его бы раскритиковали, например, за то, что он не решил проблему с правами человека в КНДР).

Зато для своего ядерного электората Дональд Трамп выглядит героем. Еще недавно мир балансировал на грани ядерной катастрофы, потому что северокорейский диктатор угрожал Америке и ее союзникам своими ракетами, которые появились у него, разумеется, исключительно благодаря слабости предшественников Трампа в Белом доме, особенно Барака Обамы. Но Дональд Трамп проявил невероятную твердость и мудрость – и вот уже вчерашний враг готов встать на путь исправления, мир спасен, и все благодаря такому крутому американскому парню, как Трамп.

Не стоит переоценивать влияние внешней политики на симпатии американских избирателей, но предотвращенная угроза ядерной войны и беспрецедентный шаг по нормализации отношений со вчерашним врагом – это то, что запомнится большинству трамповских избирателей, которые уж точно не будут лезть в тонкости корейской ядерной проблемы. Это может понравиться и обычным избирателям, которые не относятся к жестким противникам президента – кто станет возражать против мира?

До ноябрьских выборов пока далеко, но запущенный мирный процесс с КНДР явно растянется на многие месяцы, так что какие-то ударные и красивые встречи можно будет провести и поближе к дню голосования. Наконец, подготовка к саммиту в Сингапуре принесла и вполне конкретный, понятный для американцев результат – освобождение граждан США, которых удерживали в КНДР, и это президент тоже записал себе в актив.

При этом, если не считать великодержавного символизма, который волнует в основном экспертное сообщество и небольшую часть избирателей, и без того ненавидящих Трампа, никаких серьезных и к чему-то обязывающих уступок президент США пока не сделал. Приостановить учения он лишь пообещал на пресс-конференции, и это обещание выглядит как экспромт (командование сил США в Республике Корея уже заявило, что никаких инструкций не получало).

Санкции ООН по-прежнему действуют и постепенно разрушают северокорейскую экономику. Пока цены на рис и курс доллара на пхеньянских рынках довольно стабильны, но по мере истощения притока валюты в КНДР внутренние проблемы будут медленно, но неизбежно нарастать. Конечно, КНДР жила и даже развивалась в условиях крайне жестких санкций, но принятые осенью меры в среднесрочной перспективе и правда могут сильно повредить режиму – особенно после многочисленных фотографий любимого руководителя в сияющем ночными огнями Сингапуре на первых страницах северокорейских газет.

Выигрывают все

Помимо главных героев сингапурского шоу, польза от саммита будет и другим сторонам. Прежде всего, южнокорейскому президенту Мун Чжэ Ину. Именно он рискнул пойти на сближение с КНДР, начал переговоры, принял статусную делегацию из Северной Кореи во время Олимпиады и потом встретился с Кимом в Пханмунджоме (текст декларации той встречи во многом стал основной для заявления Трампа и Кима).

Риски были велики, учитывая печальную историю переговоров с КНДР, непредсказуемый характер Дональда Трампа, а также волатильность американской команды переговорщиков (например, Белый дом отозвал кандидатуру посла в Южной Корее Виктора Ча, уже получившего агреман Сеула). Но теперь действия Муна выглядят как крайне успешные. Шанс капитализировать этот символический выигрыш у президента появится уже 13 июня, когда в Южной Корее пройдут местные выборы (на кону все 17 губернаторских постов и все места в региональных и муниципальных заксобраниях).

Еще одним бенефициаром саммита стал Китай. КНДР вряд ли удалось бы склонить к переговорам, если бы Пекин не поддержал более жесткие санкции и не начал бы их исполнять – по крайней мере, об этом на пресс-конференции в Сингапуре сказал сам Дональд Трамп. Поддержка Китая оказалась нужна как Америке, так и Северной Корее, и мартовский визит Ким Чен Ына в Пекин продемонстрировал, что без учета интересов Китая эта дипломатическая головоломка не складывается.

Уже сейчас Пекин начал нормализацию отношений с КНДР на своих условиях. Статус старшего партнера виден уже в том, что в Сингапур из Пхеньяна Ким Чен Ын летел специальным бортом государственной авиакомпании Китая Air China. Развязки по основным вопросам ядерного кризиса будут искать переговорщики КНДР и США, но можно быть уверенным, что китайские пожелания и интересы примут во внимание.

Для отношений Си с Трампом сингапурский саммит тоже хорошее достижение. Переоценивать его прагматичные китайцы не будут, но наверняка попробуют задействовать как еще один козырь в сложных переговорах с Вашингтоном. В Пекине не опасаются, что КНДР ринется в объятия США и быстро станет американским протекторатом – китайские аналитики слишком хорошо знают обе страны, чтобы рассматривать этот вариант всерьез.

Наконец, в небольшом плюсе оказывается даже Россия, хотя ее роль в сингапурском саммите была минимальна. Встреча Трампа и Кима и весь дипломатический процесс вокруг нее позволили снизить риск войны у российских границ.

Россия также может утверждать, что отношения США и КНДР развиваются в логике предложенного Москвой и Пекином плана из трех пунктов, финальной точкой в котором были прямые переговоры между американцами и северокорейцами. На практике в Пхеньяне или в Вашингтоне вряд ли руководствовались российско-китайской дорожной картой, но хвастаться этим российским дипломатам никто помешать не может.

Визит Сергея Лаврова в Пхеньян и его встреча с Кимом выводят отношения с КНДР на новый уровень, и следующим логичным шагом может стать саммит с Кимом уже президента Владимира Путина – тем более в сентябре он будет во Владивостоке на Восточном экономическом форуме. Учитывая, что Трамп заговорил о КНДР как о точке приложения инвестиций (американский президент, разумеется, говорил об отелях и кондоминиумах), Москва может вспомнить о проектах железной дороги, выводящей южнокорейские грузы на Транссиб, а также газопровода и электрического кабеля, которые шли бы из России в Южную Корею через КНДР, давая Пхеньяну доходы от транзита и делая режим миролюбивее.

Рычагов для воздействия на ситуацию и будущие переговоры между США и КНДР у Москвы, в отличие от Китая, немного, но они все же есть: ведь любые договоренности, если они будут достигнуты, должны закрепляться резолюцией Совбеза ООН, где у России право вето.

Единственным проигравшим пока что выглядит японский премьер Синдзо Абэ, оказавшийся на обочине дипломатического процесса. Еще недавно Абэ, а вслед за ним и японские чиновники любили рассказывать, что японский премьер имеет на Трампа огромное влияние, что американский президент прислушивается к нему по всем вопросам, касающимся Восточной Азии и особенно отношений с КНДР.

На деле Токио оказался единственной столицей, чьи пожелания при подготовке к саммиту вообще не были учтены – Абэ и его команда считают, что говорить с Пхеньяном надо с позиции силы, а также настаивают на том, чтобы на переговорах обсуждалась и судьба японских граждан, похищенных северокорейцами в XX веке. Так что прошедшая встреча может быть воспринята в Японии как личное поражение Абэ, который и так испытывает большие трудности из-за коррупционных скандалов. Но пока ни проблемы японского премьера, ни проступающие на горизонте практические трудности дальнейших переговоров не могут омрачить радости сторон от проведения столь удачного и почти ничего не стоившего им саммита.

США. КНДР. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 12 июня 2018 > № 2648023 Александр Габуев


Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 7 марта 2018 > № 2522966 Александр Габуев

Мюнхенский наговор: как Западу и России становится не о чем говорить

Александр Габуев

Российские власти игнорируют общение с военно-политической интеллектуальной элитой Запада на площадках вроде Мюнхенской конференции, потому что убеждены, что мюнхенскую публику с ее русофобством «уже не переубедить». Подобное зеркальное отражение собственной системы, где экспертное сообщество и общество в целом особо не спрашивают при выработке внешней политики (их задача эту политику одобрять с различной степенью восторженности), во многом и стало причиной просчетов и ошибок с российской стороны, приведших к нынешнему состоянию дел

Послание президента Владимира Путина Федеральному собранию, хотя и было адресовано преимущественно внутренней аудитории, содержало призыв к Западу признать, что «сдержать Россию не удалось», и начать разговор о выстраивании нового европейского порядка в военно-политической сфере, который полностью учитывал бы интересы России и ее статус великой державы.

Проблема этого посыла в том, что готовых вести диалог с Москвой, тем более на обширные и устремленные в будущее темы, на Западе с каждым месяцем становится все меньше. Это особенно заметно в США, но справедливо и для Европы, на нормализацию отношений с которой Кремль возлагает надежды. Изменение тональности в отношении военно-политической элиты Запада к России можно было очень хорошо почувствовать на Мюнхенской международной конференции по безопасности, которая проходила 16–18 февраля.

Позитивная картинка

Если жить в информационной картине, над созданием которой усиленно работает российская внешнеполитическая машина, выступление нашей страны на Мюнхенской конференции по безопасности можно записать в список побед. По крайней мере его можно назвать вполне успешным – особенно на фоне того, что происходило в годы сразу после украинского кризиса 2014 года.

Например, еще три года назад мюнхенская публика громко возмущалась и шикала, когда глава МИД Сергей Лавров говорил, что события в Крыму происходили в соответствии с Уставом ООН и что Германия объединялась вообще без референдума. Сейчас, в 2018-м, российский министр начал свою речь с напоминания о мюнхенском сговоре 1938 года, который, по словам Лаврова, стал результатом «веры в собственную исключительность, разобщенности и взаимной подозрительности, ставки на построение «санитарных кордонов» и буферных зон, неприкрытое вмешательство во внутренние дела других стран», а затем быстро перешел к обвинениям НАТО и ЕС в антироссийской политике.

Зал это обидное завуалированное сравнение невозмутимо проглотил. Выходит, Запад уже прошел стадию «гнева» по поводу самостоятельности российской внешней политики и вот-вот придет к стадии «принятия» – осталось лишь еще пару лет почитать нотации с мюнхенской трибуны.

Или другой пример. Речь Лаврова собрала полный зал, а вот во время выступления президента Украины Петра Порошенко зал был наполовину пуст. Чем не свидетельство того, что усталость от Украины нарастает и Запад вот-вот отвернется от режима Порошенко?

Есть хорошие новости и о санкциях, снятия которых Россия, конечно же, вроде как не добивается, потому что они, как известно со слов топ-менеджеров российского правительства, очень помогают экономике РФ, но все же считает несправедливыми. Так вот, на закрытой встрече российского и немецкого бизнеса, где Сергей Лавров и его немецкий визави Зигмар Габриэль обсуждали отношения России и Запада в компании крупных предпринимателей, глава немецкого МИДа сказал, что Европа будет готова начать снимать санкции, если на Украине появятся миротворцы ООН, и что этот шаг не за горами. Немецкие и особенно российские участники (среди них были президент Сбербанка Герман Греф, глава РСПП Александр Шохин, гендиректор РФПИ Кирилл Дмитриев, владелец «Северстали» Алексей Мордашов и владелец «Базэла» Олег Дерипаска) не могли сдержать улыбок.

Привыкает мюнхенская публика и к российским победам в Сирии, а первое со времен войны во Вьетнаме прямое столкновением российских и американских сил (разгром колонны ЧВК «Вагнер» в Сирии американскими ВВС, унесший жизни и приведший к тяжелым ранениям как минимум нескольких десятков россиян) не стало в Мюнхене предметом не только публичных дискуссий, но и отдельных переговоров между представителями РФ и США, хотя на конференцию приехали советник президента по вопросам национальной безопасности Герберт Макмастер и шеф Пентагона Джеймс Мэттис.

Как написала по этому поводу официальный представитель МИД Мария Захарова в своем фейсбуке, «с американской делегацией в этот раз в Мюнхене встречи у российских дипломатов не было. Зато наши хоккеисты повидались с партнерами. 4:0. Бездопингово получилось для сборной США». Запись набрала несколько тысяч лайков, больше сотни репостов и десятки восторженных комментариев.

Грустная реальность

Подобная картинка, сложенная в ведомственные справки и отправленная на столы большим московским начальникам или лихо описанная в захаровском фейсбуке, отражает лишь небольшой срез того, что происходило в этом году на Мюнхенской конференции вокруг России. Если отойти от тела министра и потратить двое суток на разговоры с дипломатами, военными, разведчиками, экспертами и журналистами со всего мира, картина для нашей страны будет куда более тревожная и безрадостная.

Доминирующий мотив – за прошедший год Россия для мюнхенской публики окончательно превратилась в противника, который искренне считает ослабление Запада делом хорошим и для себя полезным, но при этом цинично врет, будто хочет налаживать отношения, если его будут уважать. Решающую роль тут сыграло, безусловно, вмешательство в выборы в США, а также заигрывания Москвы с евроскептиками всех мастей. То, что Россия – противник (adversary) Запада, теперь такая же аксиома, как то, что солнце восходит на Востоке или что демократия полезна и хороша для всех народов.

Это отношение к России имеет множество оттенков: от лубочного образа коррумпированной диктатуры, которая борется за свое выживание с помощью внешней агрессии, до куда более нюансированной картины, в которой есть не только «проблема Путина», но и «проблема России» (все же курс президента искренне поддерживают большинство россиян, и далеко не факт, что после его ухода политика Москвы изменится в более приятную для Запада сторону).

Консенсуса, как вести себя по отношению к России дальше, нет. Хотя эта неопределенность касается не только российского вопроса. С панельных дискуссий отеля Bayerischer Hoff и из залов, наполненных лучшими специалистами по внешней политике всего евроатлантического мира с вкраплениями голосов из других регионов, веет общей растерянностью. В мире вокруг и внутри западных обществ идут тектонические сдвиги, развитие технологий ускоряет эти сдвиги и создает совершенно новую реальность, влияя на многие аспекты жизни человечества. Как все это регулировать, толпа умных и высокооплачиваемых людей не очень хорошо понимает.

Западу не очень понятно и что делать с Россией и где она окажется лет через пять-десять. Зато чуть лучше понятно, что в отношении России делать не надо.

Во-первых, не надо ожидать, что начало нового политического цикла в России приведет к изменению внешней политики. Все достаточно хорошо понимают, что разделение между ястребами и голубями в российской власти весьма условно – в сфере внешней политики есть чуть менее и чуть более компетентные чиновники, над которыми стоит никем не ограниченный Владимир Путин.

Как считают на Западе, все большую роль во внешней политике России в последнее время играют военные и спецслужбы, а там антиамериканизм и нелюбовь к Западу не дань моде, а настоящие духовные скрепы. И именно эти люди задают тон и формируют картинку в голове у президента. Даже если сменятся топовые операторы вроде главы МИД и помощника президента по внешней политике и на эти позиции придут люди, хорошо понимающие Запад и обладающие значительной сетью контактов в Европе и США, радикальных изменений не произойдет.

Во-вторых, все понимают, что от экономических санкций не стоит ждать быстрого эффекта. Продолжает работать логика, заложенная еще командой Барака Обамы, – санкции должны кусать Россию и давать ей понять, что она ведет себя неправильно, но не провоцировать Кремль на резкие шаги, которые могут дестабилизировать мировую экономику.

Но это не значит, что санкции не имеют эффекта – в долгосрочной перспективе силы России будут таять, ресурсов, доступных режиму, будет становиться все меньше, особенно в условиях, когда мировая экономика трансформируется под влиянием новых технологий. Это и наказание за то, что Россия делает Западу гадости, и одновременно повод для Москвы задуматься о смене курса. Если же курс не поменяется (а этого ожидает большинство) – России же хуже.

В-третьих, не стоит увязывать политику в отношении России с тем, как развиваются дела на Украине. Сказать, что в Европе от украинских властей начинают уставать – пожалуй, преуменьшение. Мало кто испытывает иллюзии относительно правительства Петра Порошенко и его желания двигаться по пути глубоких структурных реформ. Не сильно радуют европейцев и многие тенденции в украинском обществе.

Сам Порошенко вызывает аллергию, и даже его европейские советники рекомендуют ему не приносить с собой на мюнхенскую трибуну реквизит вроде российских паспортов или европейских флагов – тот факт, что президент советников игнорирует, вызывает еще большую фрустрацию. Особенно на фоне того, что украинский президент игнорирует рекомендации Запада по куда более важным вопросам внутренних реформ – по вполне понятным для европейцев и американцев мотивам, наивных людей среди спонсоров Украины крайне мало.

Однако буксующий проект модернизации Украины и тревожные тенденции в украинской политике вовсе не означают, что надо бежать в Кремль договариваться о стабилизации ситуации и просить у русских помощи. В свое время Москва решила, что нестабильная, расколотая и даже враждебная в отношении России Украина лучше, чем Украина, движущаяся крошечными шагами в евроатлантическую семью. Точно так же и в Европе готовы мириться с нестабильностью на Украине, но не собираются договариваться о ее судьбе с Путиным – как живут с нестабильностью в Сирии, но не стремятся договориться с Башаром Асадом и его зарубежными спонсорами. Украина была и останется полем противоречий и источником раздражения.

В-четвертых, на Западе решили, что не стоит всерьез воспринимать то, что говорят российские чиновники, обижаться на их подколки или верить им. Например, если глава МИД РФ таким вступлением хотел расположить к себе слушателей и тем самым создать благоприятный фон для восприятия ими российской позиции по Украине и Сирии, то добился скорее противоположного эффекта. В кулуарах западные участники говорили, что Лавров, пытаясь напомнить слушателям об уроках истории, сравнил мюнхенский сговор с нынешней восточной политикой ЕС, в то время как более правильная аналогия – призывы учесть «особые интересы» России на постсоветском пространстве.

Приехать в Мюнхен, чтобы учить европейцев истории и пенять им на события 1938 года, при этом ни разу не произнеся словосочетание «пакт Молотова – Риббентропа», – это, по словам западных военных и дипломатов, «классический лавровизм», которому и удивляться не стоит. Именно поэтому на обидные высказывания главы МИД РФ зал никак не реагировал, а в кулуарах многие говорили, что Лавров читает уже третий раз подряд одну и ту же речь, и это уже скучно.

В действительности это совершенно не так – в прошлом году глава МИД зачитал как раз очень миролюбивую и конструктивную по нынешним временам речь, поскольку Кремль еще был настроен на сотрудничество с трамповским Белым домом. Но такая деформация восприятия у европейцев сама по себе говорит о многом. Заставить себя слушать и слышать россиянам будет чем дальше, тем труднее.

Проблема для России еще и в том, что слушать, слышать, пытаться переварить услышанное и критически задуматься о долгосрочном эффекте своих действий страна всерьез и не пытается. Как и раньше, российские власти игнорируют общение с военно-политической интеллектуальной элитой Запада на площадках вроде Мюнхенской конференции, потому что убеждены, что все собравшиеся там «говоруны» ничего особо не решают и что реальные вопросы решаются с начальниками.

Еще одно объяснение, которое приходится слышать в ответ на вопрос, почему в Мюнхене толком нет понятия «российская делегация» (есть лишь министр с его свитой и отдельные эксперты и бизнесмены), – это то, что мюнхенскую публику с ее русофобством «уже не переубедить». Подобное зеркальное отражение собственной системы, где экспертное сообщество и общество в целом особо не спрашивают при выработке внешней политики (их задача эту политику одобрять с различной степенью восторженности), во многом и стало причиной просчетов и ошибок с российской стороны, приведших к нынешнему состоянию дел. Это совсем не значит, что ошибок не делал Запад (делал, и очень много). Это значит лишь, что возможности избежать подобных ошибок продолжают упускаться.

Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 7 марта 2018 > № 2522966 Александр Габуев


США. Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 апреля 2017 > № 2132444 Александр Габуев

Под свист томагавков. Как проходит первая встреча Трампа и Си

Александр Габуев

На Си Цзиньпина импульсивная демонстрация силы вряд ли произведет впечатление, особенно с учетом того, что никакие китайские интересы, в отличие от российских, ударом по Сирии не задеты. Наоборот, решительная военная акция, за которой не стоит долгосрочной стратегии, лишь подтвердит эмоциональность и импульсивность его визави, а этому лучше всего противодействовать методичной командной работой

«Я не собираюсь закатывать ему парадный ужин. Я отведу его в «Макдоналдс», возьму ему гамбургер и скажу, что нам надо как следует поработать, потому что нельзя так девальвировать юань… Ну так и быть, возьму ему двойной бигмак», – бахвалился в эфире Fox News в августе 2015 года будущий президент Дональд Трамп, рассказывая, как бы он встретил китайского лидера Си Цзиньпина на месте Барака Обамы.

Всю свою президентскую кампанию Трамп так часто винил КНР во всех бедах американской экономики, что его одержимость Китаем успела стать мемом. Теперь же Трамп принимает Си Цзиньпина во Флориде на своей вилле Мар-о-Лаго, приглашения куда пока что удостоились только самые важные зарубежные гости (Ангелу Меркель, например, Трамп туда не позвал), и никакими бургерами там даже не пахнет – Си принимают широко и по-трамповски, с фирменной безвкусной роскошью.

Встреча и правда не рядовая: знакомятся два самых могущественных человека в мире, которые будут в ближайшие годы управлять самыми важными двусторонними отношениями на планете. Хозяином и саммита, и положения вроде как выглядит Дональд Трамп. В конце концов, это Си Цзиньпин специально прилетел через полмира ради того, чтобы лично познакомиться с американским президентом и провести с ним сутки. Однако это лишь первое впечатление. На руках у лидера КНР серьезные карты, прежде всего благодаря царящему в американской администрации бардаку, которым искусно воспользовались готовившие саммит китайские дипломаты. «Вся надежда на китайцев, они на встрече во Флориде за старших», – горько шутят ветераны азиатской политики прежних республиканских администраций.

Как же вышло, что обычно вышколенные американцы проиграли первый раунд дипломатического поединка с главным соперником, толком не успев его начать?

Осень патриарха

В середине ноября прошлого года в Вашингтоне, пожалуй, не было более фрустрированного экспата, чем китайский посол Цуй Тянькай. Цуй – один из лучших китайских дипломатов своего поколения. Начав карьеру синхронистом с английского, он окончил в Вашингтоне аспирантуру престижного Paul H. Nitze School for Advanced International Studies, одной из кузниц кадров для Госдепа, работал на ответственных должностях в центральном аппарате, был послом в Японии, а в 2013 году, сразу после прихода Си Цзиньпина к власти, возглавил дипмиссию в США.

Как и все в Китае, Цуй готовился к победе Хиллари Клинтон – он был знаком со всеми ключевыми членами ее команды, а уж советников по Азии и потенциальных чиновников среднего звена, столь важных в американской системе, знал как родных. Как и всякий профессионал, от фриковатых советников фриковатого республиканского кандидата он держался подальше, делегировав общение с людьми типа генерала Майкла Флинна своим подчиненным. Тем более что претендовавшие на роль гуру от китаистики в команде Трампа люди вроде Майкла Пилсбери или Питера Наварро в самом Китае пользуются ужасной репутацией. Все изменилось после внезапной победы Трампа, к которой посол готов не был. В тот момент казалось, что на коне его российский коллега Сергей Кисляк.

Первые попытки Пекина наладить серьезные контакты с командой Трампа успехом не увенчались. Поняв, что многие из теревшихся вокруг кампании Трампа людей – самозванцы и что профессиональных китаистов в обойме у нового президента пока нет, китайцы решили наладить диалог с ближайшим окружением Трампа. К тому времени новый президент уже успел повторить многие негативные высказывания о Китае, а 2 декабря поговорил по телефону с президентом Тайваня Цай Инвэнь, после чего Пекин забеспокоился всерьез.

Спустя неделю по заданию Си Цзиньпина в Нью-Йорк прилетел Ян Цзечи, член Политбюро и Госсовета, куратор внешней политики КНР. Его разговор в Trump Tower с ключевыми советниками нового президента, среди которых был Стивен Бэннон, произвел очень плохое впечатление на американцев – эмиссар Си Цзиньпина прочел им лекцию о том, как США должны уважать интересы Китая, особенно по тайваньскому вопросу.

На следующий день в интервью Fox президент сказал, что США не обязаны придерживаться политики «одного Китая». По рассказам людей, общавшихся с представителями команды Трампа, в Trump Tower уже тогда начали обсуждать идею «большого китайского дня» – одномоментного объявления о введении 45%-ных тарифов на ряд китайских товаров, продажи большой партии оружия Тайваню, а также поручения Минфину США начать расследование в отношении манипулирования курсом юаня. Лоббистами этой идеи якобы были Бэннон и Наварро.

Цуй Тянькай был в отчаянии и отправился спросить совета у «давнего друга китайского народа» Генри Киссинджера. Экс-госсекретарь уже побывал в Trump Tower и стал неформальным советником как самого президента, так и членов его ближайшего окружения. Выслушав гостя, Киссинджер молча написал ему от руки мобильный телефон Джареда Кушнера – зятя президента, официально занимающего пост старшего советника в Белом доме и пользующегося почти безграничным доверием Дональда Трампа. Именно так возник канал связи Кушнер – Цуй, который и стал основной линией коммуникации между Вашингтоном и Пекином. По отзывам китайских дипломатов и сотрудников Белого дома, Кушнер и Цуй сейчас постоянно на телефоне и могут созваниваться по нескольку раз в день.

Семейный подряд

Пытаясь достучаться до президента через его семью, китайская сторона сделала правильную ставку на близость Джареда и его жены Иванки к президенту, в отличие от неродных и плохо знакомых ему людей вроде изгнанного из администрации с позором генерала Майкла Флинна. Трамп готов поручать Кушнеру самые сложные и деликатные миссии – например, Джаред также является эмиссаром президента на Ближнем Востоке и в Мар-о-Лаго прилетел из Багдада.

Кроме того, Джареду Китай был интересен по чисто коммерческим мотивам – его семейная компания Kushner Enterprises вела переговоры c группой Anbang, по слухам представляющей интересы семьи Дэн Сяопина, об инвестициях в комплекс зданий в Нью-Йорке на Пятой авеню. От сделки недавно пришлось отказаться из-за шума в Конгрессе и потенциального конфликта интересов. Тем не менее вряд ли кто-то удивится, если у Kushner Enterprises скоро появятся хорошие проекты в КНР или щедрые китайские партнеры.

Очевидно, что звездной парочке Джаред – Иванка Китай нравится давно. Их старшая дочь учит китайский, да и младший годовалый сын Джозеф уже выкладывает башенки из кубиков с иероглифами. Вашингтонские китаисты шутят, что именно пятилетняя Арабелла Кушнер сейчас главный в США синолог. Иванка сходила с ней на прием в китайское посольство по случаю Нового года по лунному календарю, а на следующий день выложила в своем твиттере видео, где девочка читает стишок по-китайски, – ролик стал хитом в китайском интернете, набрав миллионы просмотров.

Канал Кушнер – Цуй оказался крайне эффективным. Вскоре после начала общения с китайским послом Джаред Кушнер смог убедить своего тестя, что пытаться играть с Китаем на тайваньском вопросе – это плохая идея, после чего заверил Цуй Тянькая, что президент готов подтвердить приверженность принципу «одного Китая» в ближайшем телефонном разговоре с Си Цзиньпином (разговор был немедленно организован). Затем китайская сторона предложила как можно скорее провести личный саммит – и опять переговоры взяли на себя Кушнер и Цуй.

По умолчанию

Когда госсекретарь Рекс Тиллерсон отправился с первым визитом в Пекин, Цуй Тянькай через Кушнера предложил формулировку совместного заявления с главой МИДа Ван И, которое было составлено в духе китайской дипломатии. В заявлении есть все столь важные для Китая кодовые слова, которые подразумевают равный статус КНР и США, а также уважение Америкой «коренных китайских интересов», включая территориальную целостность (а значит, невозможность для официальных лиц встречаться, например, с далай-ламой или Цай Инвэнь) или невмешательство во внутренние дела.

Свою руку к заявлению приложил и Киссинджер, с которым Тиллерсон ужинал накануне вылета в Пекин. Язык документа вызвал огромное возмущение у большинства американских экспертов-китаистов, работавших в прежних администрациях. Консенсус заключается в том, что язык дает символическую власть – кто формулирует терминологию для описания двусторонних отношений, тот и задает в них тон, а потому США ни в коем случае не должны соглашаться на китайские формулировки.

Не меньший шок в Вашингтоне вызывает и сама управленческая конструкция подготовки к саммиту. За исключением Рекса Тиллерсона, весь остальной Госдеп был, по сути, исключен из процесса. По вечерам за бурбоном фрустрированные дипломаты рассказывают, как писали многостраничные справки накануне саммита и как потом узнавали, что эти справки сразу отправляются в мусорную корзину. На сайтах Госдепа и Пентагона на тех местах, где размещены биографии замминистров и их помощников по Азии, сейчас написано «вакансия». Представителям спецслужб люди Трампа не доверяют, поэтому не читают они и справки от ЦРУ.

Чуть лучше ситуация в Совете национальной безопасности, где роль главного китаиста играет старший директор по Азии и специальный помощник президента Мэтью Поттинджер – сорокатрехлетний специалист не только очень молод, по американским меркам, для столь серьезной позиции, но и имеет крайне нелинейную биографию: начал карьеру журналистом в Reuters и Wall Street Journal, затем в процессе патриотического порыва записался в разведку морской пехоты, где служил вместе с генералом Флинном. Поттинджер – один из немногих людей Флинна, которого новый советник Трампа по национальной безопасности, генерал Герберт Макмастер, попросил остаться. Однако влияние Поттинджера и всего аппарата Совбеза крайне ограничено – в узкий круг людей, обсуждавших с Трампом предстоящую встречу с Си Цзиньпином, они не входили.

Учитывая асимметрию переговорных команд с двух сторон, можно сказать, что американская сборная вышла на матч с китайской не просто без какой-либо скамейки запасных, но даже без половины игроков и с помощником главного тренера, который вообще-то представляет китайскую команду. Но Белый дом это явно не смущает. Там царит ощущение, что люди вокруг Трампа готовят для американо-китайских отношений такой же прорыв, какого добился Киссинджер в 1972-м, – и стиль подготовки к саммиту в Мар-о-Лаго во многом напоминает то, как готовилась встреча Никсона и Мао.

Спор хозяйствующих субъектов

В отличие от американцев китайцы работали над подготовкой к саммиту очень системно и методично. Последние два месяца Вашингтон и Нью-Йорк наводнили крупные бизнесмены, топ-менеджеры госкомпаний, чиновники и авторитетные эксперты, по крупицам собиравшие информацию о Трампе, его приоритетах, запросных позициях и процессе принятия решений. В итоге, по словам китайцев, готовящих визит, Си Цзиньпин приезжает во Флориду полностью вооруженным всей нужной ему информацией – в Пекине проработали много сценариев переговоров, подготовив своего лидера к любому повороту разговора, вооружив его нужными цифрами, аргументами и конкретными предложениями, а заодно постаравшись заранее найти союзников в команде Трампа (причем не только Кушнера), которые бы за эти предложения ухватились.

В союзниках у китайцев, помимо Джареда Кушнера и Иванки Трамп, оказались многие представители американского бизнеса, работающего в Китае и с Китаем. Крупные компании давно недовольны условиями работы в КНР и начиная со времен Билла Клинтона пытались использовать администрацию для давления на Пекин, чтобы создать равные условия для конкуренции на китайском рынке. Во времена Обамы бизнес активно включился в написание соглашения по созданию Транстихоокеанского партнерства и до сих пор крайне разочарован тем, что Трамп отказался от этой идеи. Несмотря на такой настрой, от синофобских взглядов президентского советника Питера Наварро, возглавившего Национальный совет по торговле, крупный бизнес в ужасе, а потому последние два месяца ведет умелую аппаратную борьбу против него.

Главным союзником бизнесменов внутри Белого дома стал Кеннет Джастер, занявший пост замглавы Национального совета по экономике и помощника президента Трампа по международным экономическим вопросам. Джастер – один из самых опытных республиканских специалистов по международной торговле, он много лет работал в бизнесе, а во времена Буша-старшего (в России его знают, потому что именно он изначально курировал вопросы экономической помощи постсоветским странам после распада СССР) и Буша-младшего служил в Госдепе и замминистра торговли. По бэкграунду Джастер не китаист, но он давно интересуется Азией – в Гарварде он учился у одной из звезд американской синологии, профессора Эзры Фогеля, а затем много лет был членом правления Asia Society. Кроме того, в его ближайший круг входят многие китаисты эпохи Рейгана и Бушей, с которыми он постоянно советуется.

Внутри Белого дома Джастер смог выстроить коалицию, которая оппонировала Наварро и Бэннону по Китаю – прежде всего, по вопросам введения 45%-ного тарифа и объявления КНР валютным манипулятором. Довольно быстро они перетянули на свою сторону всю экономическую команду президента, а также Кушнера и Тиллерсона, убедив их, что причиной $300-миллиардного торгового дефицита с Китаем сейчас является не заниженный курс юаня, а потому предложенные Наварро меры не только не исправят ситуацию, но и помешают сделать Америку снова великой. Для людей, дружащих с цифрами и экономикой, это было сделать несложно – учитывая, что даже непримиримые оппоненты среди звездных экспертов по китайской экономике, такие как Майкл Пэттис и Хуан Юкон, по этому вопросу неожиданно совпадают.

Теперь китайским переговорщикам в Мар-о-Лаго остается использовать эти аргументы, а заодно преподнести Трампу в подарок несколько крупных проектов, которые помогут создать рабочие места, в том числе в проголосовавшей за Трампа американской глубинке. У китайцев, по отзывам дипломатов, заготовлен довольно большой список таких проектов – то, что сейчас на вашингтонском сленге называют tweetable results. По более сложным вопросам торговой и макроэкономической политике у Си есть несколько домашних заготовок, суть которых сводится к обещанию продолжать рыночные реформы, которые он провозгласил в ноябре 2013 года, и учитывать при этом интересы иностранных компаний – как и полагается ответственным мировым лидерам.

Спокойствие, только спокойствие

Внезапным джокером для команды Дональда Трампа стал ракетный удар по сирийской авиабазе, который американцы нанесли этой ночью. Показав себя крутым парнем, теперь Трамп может пытаться использовать эту репутацию, чтобы убедить китайского лидера, что он, например, не остановится перед ударом и по Северной Корее, если Пекин не будет активнее помогать решать корейскую ядерную проблему. Впрочем, китайцы прекрасно знают, что в северокорейском случае на рискованные действия США не пойдут – слишком отличаются тактические условия, а увеличить давление на Пхеньян после убийства Ким Чен Нама Пекин и так собирался, осталось только представить эти и так планировавшиеся шаги как результат переговорного гения Трампа, чтобы потешить его эго.

На Си Цзиньпина импульсивная демонстрация силы вряд ли произведет впечатление, особенно с учетом того, что никакие китайские интересы, в отличие от российских, ударом по Сирии не задеты. Наоборот, решительная и техничная с военной точки зрения акция, за которой не стоит долгосрочной стратегии, лишь подтвердит эмоциональность и импульсивность его визави – как и звонок на Тайвань Цай Инвэнь, результаты которого в итоге для американской стороны оказались даже негативными. В этой ситуации спокойная и методичная работа организованной команды, ориентирующаяся на долгосрочный результат, – лучшее противодействие. Этого оружия в китайском внешнеполитическом арсенале куда больше, чем «Томагавков» у американцев.

США. Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 апреля 2017 > № 2132444 Александр Габуев


США. Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 апреля 2017 > № 2125940 Александр Габуев

Мир не застрахован от военного конфликта между США и Китаем

Александр Габуев, Владислав Кудрик

Многие аналитики предсказывали, что стратегия Дональда Трампа по сдерживанию Китая включает и планы по привлечению России как силы, которая может обеспечить Вашингтону успех в этом деле. Руководитель программы "Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе" Московского Центра Карнеги и ведущий российский китаист АЛЕКСАНДР ГАБУЕВ считает, что такие идеи изначально были необоснованными, поскольку базировались на непонимании интересов России в ее отношениях с Пекином. В интервью "Апострофу" он рассказал, чего ожидать в ближайшее время в российско-китайских и китайско-американских отношениях, а также о том, какие главные вызовы сейчас стоят перед КНР.

- Александр, что, по-вашему, в первую очередь изменилось в треугольнике стран США-Китай-Россия после избрания Трампа?

- Мне кажется, что треугольник – это не самая релевантная форма, для того чтобы анализировать эти отношения. Это очень ассиметричный треугольник. Мне кажется, что вряд ли в двухсторонних отношениях США и Китая как державы "номер один" и "номер два" в мире Россия это – сильно важный фактор. У российско-китайских отношений своя логика (скорее более про сотрудничество), у России и США – иная: конфронтация и соперничество. Но Россия – слишком маленький фактор, для того чтобы серьезно влиять на очень сложную динамику отношений между США и Китаем.

А Трамп добавил просто неопределенности и рисков. Причем не только в китайско-американские отношения или американо-российские, но и во всю мировую систему. Потому что когда главной страной в мире управляет команда, которая пока не очень хорошо умеет работать вместе, говорить одним голосом и назначать людей на серьезные позиции где-то ближе к первому, второму или третьему этажу бюрократии, то это, конечно же, очень важный дестабилизирующий фактор для всего мира.

- Кажется, что Трамп все-таки рассчитывал использовать Россию в своих планах по сдерживанию Китая. Эти идеи изначально были необоснованными?

- Я думаю, что эти идеи были изначально необоснованными и базировались на совершенно неверном понимании или неграмотном представлении о том, чем вызвано нынешнее российско-китайское сближение и что лежит в основе этих отношений. Россия и Китай совершенно не собираются становится военными союзниками друг друга. Это не две державы, у которых есть общая повестка по всем вопросам, и потому они друг друга сильно любят.

Это партнерство, которое основано отчасти на том, что была большая конфронтация начиная с конца 1950-х годов. На поддержание этой конфронтации – даже военных группировок на российском Дальнем Востоке и на северо-востоке Китая – уходило огромное количество средств. Как только у двух стран появилась возможность этой конфронтации избежать, быстро решить территориальные вопросы и сократить военные расходы, они этой возможностью воспользовались. И сейчас, конечно, ни Москва, ни Пекин вообще не хотят возвращаться в эпоху конфронтации. Просто потому что это очень дорого, и повода для конфликтов особо нет. Это – первое.

Во-вторых, как у двух авторитарных режимов у них очень близкая повестка и внутри своих стран, и в том, как строятся режимы мирового управления интернетом, или понятие гуманитарных интервенций, которые какое-то время назад были сильно популярны на Западе. Здесь Россия и Китай выступают как два члена Совбеза ООН единым фронтом, просто потому что это диктует внутренняя логика режимов. Ну и, конечно, то, что произошло после украинского кризиса: поскольку Россия была вынуждена больше экономически сотрудничать с Китаем, российское правительство провело анализ многих рисков, которые, как раньше считалось, в партнерстве с Китаем есть. И консенсус правительства, спецслужб и экспертного сообщества был, что да, риски, конечно, есть, но они далеко не столь велики, как раньше было принято считать. Или те риски, которые часто обсуждались: например, китайское демографическое присутствие на [российском] Дальнем Востоке – это миф, который абсолютно непродуктивен.

Да, большого экономического сотрудничества между Россией и Китаем не получилось начиная с 2014 года. Но на это есть ряд совершенно других внешних причин. И тем не менее какой-то боязни, которую можно было бы использовать, для того чтобы вбить клин между Россией и Китаем, нет.

Последнее – в Китае все-таки более ли менее предсказуемая политика. Даже независимо от того, чем закончится съезд партии в этом году. В США выборы в ноябре преподнесли огромный сюрприз. И любые следующие выборы, включая промежуточные в 2018 году, тоже могут быть весьма интересными. Поэтому насколько можно о чем-то стратегически договариваться с США – большой вопрос. Я не думаю, что у Владимира Путина достаточно доверия и при нормальном-то уровне отношений. А сейчас, конечно, вряд ли в России кто-то на это пойдет.

- Вы упомянули вопрос демографии российского Дальнего Востока. Опасения из-за того, что будто бы Китай имеет планы на российские малонаселенные территории, вообще не имеют под собой рациональной почвы?

- Это такой частый дискурс в русскоязычной среде. А на Западе этот аргумент встречается сплошь и рядом, часто на страницах ведущих мировых СМИ. Однозначно достоверной статистики по китайскому демографическому присутствию в России у нас нет. Но та цифра, которая считается более-менее консенсусной сейчас, – это примерно полмиллиона китайцев на всю РФ. Из них больше половины – чуть ли не две трети – находятся в европейской части России. И это не удивительно, потому что здесь находится основная часть населения и основные экономические возможности. Да, это люди, которые работают в строительстве, торговле и сельском хозяйстве. С Дальнего Востока люди уезжают не потому, что там холодно или гребешок невкусный, или людям не нравится жить в городах с такими названиями. Люди уезжают, потому что там очень тяжелый экономический, инвестиционный климат, высокая степень коррупции, влияние оргпреступности, и делать бизнес там очень и очень тяжело. Экономически активное население оттуда уезжает. Там идет, например, рост рождаемости – рождаемость превышает смертность. Но убыль населения именно из-за миграционного оттока. Вот китайцы – абсолютное такие же гомосапиенсы, как и все остальные: они в этих условиях работают хуже. И в этом плане у нас остается примерно 200-250 тыс. китайцев на всю Сибирь и весь Дальний Восток. Это не так страшно.

После 2014 года и девальвации рубля китайцы оттуда начали активно возвращаться в Китай, потому что, допустим, они раньше жили там, чтобы делать денежные переводы домой. Если вы зарабатывали 100 юаней, и ради этого вам приходилось терпеть холод, российскую миграционную полицию, невкусную российскую еду по сравнению с той, к которой вы привыкли, то сейчас вы отправляете домой пятьдесят. На 50 юаней вы можете найти работу и у себя дома.

Поэтому эти вещи не очень имеют под собой какое-то основание. Природные ресурсы Китай у России покупает, и покупает по всему миру. Поэтому мне не кажется, что возможен какой-то сценарий с демографическим давлением.

- Тогда какие риски вы бы выделили в отношениях между Китаем и Россией?

- Главный риск для России в том, что, конечно же, Китай нужен ей гораздо больше, чем Россия Китаю. Это видно и из простых цифр: например, для России Китай с 2009 года – партнер номер один. Для Китая Россия сейчас, после падения цен на нефть, – из второй десятки. И хотя это самый главный поставщик нефти по итогам прошлого года, тем не менее Китай может обходиться без российской нефти и заместить ее в любой момент на других рынках. Для России Китай становится все более важным экономическим партнером. Безусловно, он пока и близко не подошел к тому, чтобы заменить или хотя бы стать вровень в значении торговли с Евросоюзом. Тем не менее доля Китая потихоньку начинает расти в товарообороте, и зависимость от китайских технологий, китайских рынков есть.

Главное, что Россия – из-за того, что она начала свой поворот на восток в самых неблагоприятных условиях – вынуждена строить инфраструктуру, которая непосредственно привязывает ее к китайскому рынку, а не на берег Тихого океана, которая связывала бы ее целиком с Азией, где более рыночные механизмы. Например, нефть приходит в порт "Козьмино" [в заливе Находка Приморского края] на Тихом океане, вы ее налили в танкер, и дальше к тому, кто больше заплатил, туда танкер и поплыл. Если у вас труба, которая упирается в Китай и еще и построена на китайский кредит, конечно, Китай в конечном итоге будет диктовать условия сотрудничества. И эта растущая асимметрия – по мере того, как российская экономика остается такой же или растет очень медленными темпами, а Китай продолжает расти – будет усугубляться. Главный риск для России – попасть в совсем асимметричную зависимость. Если она не сможет эту зависимость как-то хеджировать за счет отношений с другими азиатскими странами – Японией, Южной Кореей, странами АСЕАН – и исправления отношений с Западом, то в долгосрочной перспективе это для России менее выгодно, чем вариант, когда Китай – важный партнер, но есть некие противовесы.

- Думаю, не ошибусь, если скажу, что и перед Китаем сейчас стоят большие вызовы и с точки зрения его экономики, и с точки зрения политики. Опишите их кратко, пожалуйста.

- В Китае сложилась экономическая модель, которая дала совершенно феноменальные темпы роста, очень долгие для такой крупной экономики. Они позволили Китаю стать второй экономикой мира. И тем не менее в экономике накопился ряд перекосов, серьезных дисбалансов, которые угрожают дальнейшей стабильности.

Первое и главное – это объем внутреннего долга и "плохих" долгов. Оценки объемов внутреннего долга в Китае разные, но они приближаются примерно к 300% ВВП. В США, Японии, ЕС – то есть развитых странах – эти цифры бывают гораздо выше. Проблема в том, что на таком низком уровне ВВП на душу населения, как в Китае, это – совершенно беспрецедентный уровень накопления долга. И многие эти долги были взяты, чтобы финансировать прежде всего инфраструктурные проекты, которые не имеют шансов коммерчески окупиться. То есть это дороги в никуда, города-призраки и так далее, которые построены для того, чтобы занять население, обеспечить высокие темпы экономического роста, карьерное продвижение по службе тем чиновникам, которые это курируют, ну и, естественно, распилить какие-то деньги. Вот таких проектов в Китае довольно много, они все неэффективные. И вот как теперь списать этот долг, на кого расписать убытки – это вообще один из самых ключевых вопросов китайской экономики.

Правительство проблему хорошо понимает. Плюс Китая в том, что там довольно умное, информированное правительство. Но сделать с этим что-то тяжело, потому что страна огромная, у всяких коррумпированных групп есть масса покровителей на самом верху. Поэтому даже когда Пекин издает разные грозные указы, их часто можно саботировать на местном уровне.

Второе – это скорость, с какой китайцы реформируют свой госсектор. Частный сектор генерирует почти 60% ВВП и примерно 70% занятости, но тем не менее госсектор играет огромную роль в стратегических отраслях, например, в банковской, где фактически доминируют четыре крупнейших банка. Для нормального распределения ресурсов – кредитов в экономике – это играет сейчас очень угнетающую роль. У Китая есть план, как это реформировать, но двигается он недостаточно быстро.

Третий главный вызов, наверное, – это адаптация к меняющейся мировой экономике. В условиях автоматизации, "интернета вещей" – всего того, что называется Промышленной революцией 4.0 – очень важно: а) чтобы в Китае была своя бурная инновационная отрасль; б) то, как вы займете такое огромное населения, когда значительная часть этих рабочих мест может быть автоматизирована в течение 10-15 лет. В Китае есть программы, которые действительно развивают инновации. Мы видим, конечно, что есть свои собственные инновации. Но насколько Китая может превратиться в такого же драйвера, как США, Израиль, Япония или ЕС – это еще неотвеченный вопрос.

Что касается политики, в октябре-ноябре, скорее всего, грядет очень важная веха – съезд правящей Компартии, который проходит раз в пять лет. И, по сложившейся модели, это будет середина политического срока нынешнего главы Китая Си Цзиньпина. По традиции он должен будет назначить двоих преемников – для себя и для премьера – и начать пятилетний цикл их подготовки. Проблема в том, что Си Цзиньпин не хочет уходить, он считает, что эта модель с коллективным руководством, ограничением на два срока и неформальной подготовкой преемника привела к тому, что многие важные реформы не принимались, потому что Политбюро не могло достичь консенсуса. И сейчас он хочет взять себе совершенно беспрецедентные полномочия, вполне возможно – остаться на третий срок как лидер партии, армии, а возможно, и государства. И начать проводить серьезные, глубокие, структурные реформы.

В партии многие этому сопротивляются, потому что считают, что появление такого сильного авторитарного лидера – это нарушение сложившейся модели, которая Китай страховала от диктатуры со времен еще смерти Мао Цзэдуна, в конце 1970-х годов. Но есть, естественно, люди, которые не заинтересованы в структурных реформах, потому что на таких квазимонополиях или доступе к коррумпированным чиновникам держалось их многомиллиардное состояние. Но сейчас появляются голоса, которые говорят, что в условиях глобальной нестабильности, когда непонятно, что происходит в США, когда страны среднего разряда вроде России, Японии, Индии имеют очень сильных лидеров, – Китаю нужен свой сильный лидер, и пусть у него будет своя программа и своя команда. Борьба вокруг того, сможет ли Си Цзиньпин остаться, по сути, на третий срок, – это ключевой сюжет этого года в китайской политике.

- Мы знаем о деятельности Китая на островах Спратли в Южно-Китайском море– то есть фактически строительстве военных баз. Чего Китай намерен этим добиться, и что в дальнейшем смогут сделать США?

- Есть несколько теорий по поводу того, чего Китай добивается. Мне кажутся две наиболее правдоподобными, и одна не исключает другую. Первое: Китай действительно очень сильно зависит от торговли через Южно-Китайское море – через него проходят почти 70% импортируемых Китаем энергоносителей, значительная доля морской торговли Китая (у Китая почти весь физический экспорт – это именно морская торговля – проходит через Южно-Китайское море). И Китай очень беспокоит, что это море, по сути, контролируется Седьмым флотом США. И в случае, если США по тем или иным причинам решат ввести морскую блокаду, перекроют Малаккский пролив, то Китай окажется экономически удушен.

Здесь военные руководствуются примером нефтяного эмбарго, введенного перед Второй мировой против Японии – типичная логика подготовки к самым худшим сценариям. Чтобы у США не было стопроцентного доминирования в этом регионе, нужны базы, форпосты, размещенные далеко от китайского "материка" и крупнейшего острова Хайнань – где-то ближе к Малаккскому проливу, где китайский флот сможет более спокойно оперировать, будет иметь пункты материально-технического снабжения, аэродромы для подскока и так далее. Судя по всему, милитаризация искусственных островов в Южно-Китайском море решает эту задачу.

Вторая история – это китайские ядерные подводные лодки. Китай развивает сейчас активно компонент ядерной триады – размещение баллистических ракет на подводных лодках. Они не такие совершенные, как современные американские или российские подводные лодки – то есть они более заметные. И чтобы исключить их обнаружение, судя по всему, китайцы используют такую советскую старую тактику – так называемый бастион: создание куска морской акватории, довольно большого, который защищен обычными средствами, где плавает много разных военных кораблей. Цель этого закрытого участка морской акватории – спрятать там подводную лодку, которая где-то перемещается и в случае чего может нанести ядерный удар. Судя по всему, Южно-Китайское море является частью этой стратегии, потому что китайская база ядерных подводных лодок находится на Хайнане, и это для них – наиболее удобный район патрулирования и выхода в Мировой океан.

Мне кажется, что США не так много смогут сделать, потому что уже эти объекты построены, нанести по ним удары – означает войну с Китаем. И ради этого, конечно же, никто воевать не будет. Китай не угрожает свободе коммерческого судоходства: Китай и США расходятся в понимании той части Конвенции ООН по морскому праву, которая регулирует военную разведывательную деятельность. Китайцы считают, что в особой экономической зоне проходить судам без разрешения стран-правообладателя и вести разведывательную деятельность нельзя. Американцы ссылаются на Конвенцию ООН по морскому праву и говорят, что, в принципе, в 200-мильной [особой экономической] зоне это вполне себе можно, и они правы – там нет ничего в Конвенции ООН, что бы запрещало вести такую деятельность. Китайцы предсказуемо пеняют на то, что американцы эту конвенцию сами не ратифицировали.

Я не думаю, что у США так много инструментов – сейчас, по крайней мере. И в будущем, если они не будут предпринимать резких шагов, чего пока не видно, кроме риторики, баланс сил будет постепенно смещаться в сторону Китая. Это видят многие страны региона, которые пытаются уже с Китаем сепаратно договориться о решении своих территориальных проблем. И вполне возможно, что США придется смириться с тем, что Китай диктует свои правила игры. Китай, конечно, не будет закрывать этот участок для американских торговых судов. Но, возможно, в плане ведения разведывательной деятельности через какое-то время Китай сможет навязать свое видение – посмотрим. Ну, или у него появятся такие же суда, такой же океанический флот, как у США, который сможет вести разведдеятельность около американских берегов, в эксклюзивной зоне США. И здесь это уже будет работать примерно так же, как в годы холодной войны, когда и Советский Союз, и США были заинтересованы в таком наиболее расширительном понимании этого права, потому что у них двоих был океанический флот.

- Опасения, что действия Китая или США в этом регионе могут привести к мировой войне, оправданны?

- Большие конфликты начинались не всегда из-за самых больших противоречий. Они начинались между странами, которые активно торговали и культурно взаимопроникали даже гораздо больше, чем США и Китай. Главным торговым партнером Великобритании накануне Первой мировой войны была кайзеровская Германия и наоборот. В Отечественную войну 1812 года в России против Наполеона воевала армия, которой командовали офицеры, учившие французский язык раньше, чем русский. Это им не помешало совершенно Наполеона разбить и вести казаков в Париж. Здесь сказать, что что-то страхует мир от конфликта между США и Китаем, нельзя. Да, никто этой войны не хочет – все хотят управлять рисками и сдерживать конфликтный потенциал, торговать и развивать сотрудничество.

Но! В условиях, когда есть риск случайного инцидента, не самый эмоционально стабильный, судя по всему, человек руководит Белым домом, а в Китае огромные патриотически настроенные народный массы требуют от правительства жестких действий, здесь может случиться все что угодно, исключать этот риск совершенно нельзя. Надежда на то, что с обеих сторон разумные, прагматичные взрослые люди как раз максимально работают над тем, чтобы установить достаточное количество каналов связи и исключить возможность провокации или иметь кризисные механизмы на случай инцидента, чтобы минимизировать его последствия.

- Китай пока не ведет себя как большая держава в смысле внешней политики, хотя, очевидно, претендует на такую роль. Первым признаком изменения этого тренда стало, наверное, открытие военной базы в Джибути. Китай будет участвовать в разрешении мировых кризисов или и дальше держаться в стороне?

- Я думаю, что у Китая появляется все больше глобальных интересов, прежде всего экономического порядка. И Китай понимает, что для их защиты ему нужна в том числе военная сила. Но, думаю, в отличие от США, Китай – не мессианская страна, это не страна с некой идеологией, которая считает, что она живет правильно и надо всему миру объяснить и весь мир научить, как надо жить. В Америке это реальное, искреннее чувство. С разной степенью искренности, конечно: есть люди, которые думают о национальных интересах США и упаковывают их в правочеловеческую, демократическую риторику. Большая часть американского истеблишмента, как мне кажется, совершенно искренне верят в те ценности, которые они пропагандируют, но используют разные средства для их достижения.

Китай, конечно же, считает свою культуру и свои ценности самыми лучшими: "все остальные варвары", и трансформировать "варваров", насадив им какие-то культурные ценности, Китай, разумеется, не стремится. Поэтому он вряд ли будет лезть в разрешение каких-то кризисов, потому что прекрасно понимает, что есть проблемы, которые, ну, просто не имеют решения, и точно китайское участие никак этому не поможет. Помирить суннитов и шиитов с помощью Китая невозможно: США этого сделать не могут, Россия не может, Китай – тоже не может. Помирить Россию и Украину – ну, как это Китаю под силу?! Это дело самих русских и украинцев: если хотят, пусть сами когда-нибудь договорятся; если не хотят – ну что Китаю с того?

Поэтому Китай будет наращивать инструменты, для того чтобы защищать свои экономические интересы. И, конечно же, Китай будет наращивать участие в конструировании глобальных режимов: свободной торговли или управления интернетом, где его интересы реально могут быть затронуты. И это не военные инструменты, а команды переговорщиков и способность влиять на написание глобальных правил игры. В остальном, я думаю, Китай будет совершенно индифферентен к этим конфликтам.

- Способны ли США и Китай совместно решить проблему ядерного арсенала КНДР? Пойдет ли на это Пекин, в первую очередь, и как это поможет?

- Я не думаю, что это возможно, потому что у них абсолютно разное понимание природы кризиса и угроз. США в целом считают, что не могут допустить появления у КНДР баллистической ракеты, которая способна достичь западного побережья США. При этом нанести удары военные по корейской территории они, наверное, могут, только вряд ли те окажутся эффективными в силу ландшафта, особенностей географии и перемещения корейского руководства, размещения засекреченных объектов и возможностей КНДР в качестве ответной меры нанести удар по Сеулу, американским базам в Южной Корее.

На эти военные сценарии решения проблемы смотрели несколько предыдущих администраций. И они от этих сценариев довольно быстро отказывались. Трамп несколько необычный президент. Не надо недооценивать силу и возможность президента принимать решения. Но я надеюсь, что радикальные сценарии не будут задействованы. А значит, остается санкционный трек: давайте удушим северокорейский режим и поменяем его мотивацию. Поскольку это маленькая экономика, не такая, как в России, душить можно сколь угодно долго, говорят США. Для Китая, конечно же, коллапс режима в Северной Корее – это огромный миграционный кризис и, возможно, кризис безопасности. Поэтому на меры, которые могут реально привести к серьезной дестабилизации обстановки в Северной Корее, Китай никогда не пойдет. Ну, и китайское восприятие тех краткосрочных военных мер, которые США пытаются предпринять: размещение системы THAAD в Южной Корее – вот это гораздо большая угроза, чем то, что делает сама Северная Корея. Потому что китайские аналитики считают, что да, КНДР развивает ядерное оружие, но, конечно, не для того, чтобы разбомбить США или Японию, а чтобы иметь страховку – что корейский режим никогда не свергнут, что бы ни произошло.

Апостроф

США. Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 апреля 2017 > № 2125940 Александр Габуев


США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 января 2017 > № 2061656 Александр Габуев

Вместо Америки. Как Трамп дал Китаю шанс на глобальное лидерство

Александр Габуев

Первым же указом Дональд Трамп вывел Америку из Транстихоокеанского партнерства. Сдержав обещание перед своим ядерным электоратом, президент одновременно поставил под вопрос лидерство США в написании правил мировой торговли. Занять освободившееся место лидера глобализации уже пытается Китай, но вряд ли эта попытка увенчается быстрым успехом

Если кто-то и обвинял Дональда Трампа в непоследовательности и непредсказуемости, то первый же указ президента показал, что новый хозяин Белого дома будет последователен и предсказуем – хотя бы поначалу. В ходе предвыборной кампании он не раз обещал после победы немедленно вывести страну из Транстихоокеанского партнерства (ТТП), то же самое он сказал и 21 ноября, говоря о первых ста днях у власти. И вот 23 января, верный своему слову, Трамп одним росчерком ручки похоронил почти десять лет работы двух предшествующих американских администраций.

Как говорится в указе, торговля остается важным приоритетом для Белого дома, но новая администрация «намерена обсуждать будущие торговые сделки с отдельными странами на двусторонней основе». Напоминанием о том, что Америка когда-то была локомотивом создания ТТП, осталась лишь вкладка на опустевшем сайте офиса торгового представителя США – теперь, правда, вместо текста соглашения и красивых слайдов, как ТТП будет выгодно для американских потребителей и производителей, ссылка выводит на страницу с главным лозунгом экономической программы Трампа: «Америка прежде всего».

Лом вместо отмычки

Похоронив ТТП, Трамп легко набрал очки у своего электората, почти не приложив усилий. Соглашение, подписанное двенадцатью странами (Австралия, Бруней, Вьетнам, Канада, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Перу, Сингапур, США, Чили, Япония) 4 февраля 2016 года, еще не вступило в силу – для этого его должны ратифицировать государства, представляющие не менее 85% ВВП блока. Конгресс к документу относился настолько неоднозначно, что даже Хиллари Клинтон, которая на посту госсекретаря США активно продвигала ТТП, в ходе избирательной кампании была вынуждена дистанцироваться от этого соглашения и обещала подумать о его ратификации только после «существенного пересмотра». Расчет демократов строился на том, что Хиллари выборы выиграет, а в ноябре-декабре администрация Обамы протащит ратификацию в Конгрессе в ходе сессии «хромых уток». Но победа Трампа спутала все карты.

Враждебное отношение новой республиканской администрации к ТТП объясняется четырьмя причинами. Во-первых, хотя соглашение и дает выгоды экономике США в целом, но бьет по промышленности тех штатов, которые обеспечили Трампу победу. По расчетам Института международной экономики им. Петерсона (PIIE), до 2030 года ТТП добавило бы 0,5% к американскому ВВП (+$131 млрд) и 9,1% к экспорту (+$357 млрд). Но, как показывает исследование Комиссии США по международной торговле, этот выигрыш был бы достигнут за счет успеха крупных транснациональных корпораций в самых инновационных секторах, а вот производители автозапчастей, сои, табака, текстиля и лекарств проиграли бы. Учитывая географическое размещение этих отраслей, Трамп изначально фокусировал свою кампанию в ряде ключевых штатов (например, в Северной Каролине) на обещании выйти из ТТП – и оказался прав.

Во-вторых, соглашение в его нынешнем виде действительно имеет ряд серьезных изъянов для американских интересов. Некоторые пункты соглашения обсуждались в спешке в середине 2015 года – тогда Обама еще пытался успеть подписать и ратифицировать соглашение до начала активной фазы президентской кампании. В итоге в соглашении начисто отсутствует механизм, который бы защищал участников от недобросовестного манипулирования валютным курсом с целью повысить конкурентоспособность своих товаров.

Кроме того, вопросы вызывают и положения, посвященные правилам определения происхождения товаров – например, они дают возможность Японии беспошлинно экспортировать в США машины, собранные из китайских компонентов (недаром исследование PIIE показывает, что в первое время Китай мог даже выиграть от создания ТТП, наращивая беспошлинный экспорт своих товаров на американский рынок через третьи страны).

В-третьих, команда Трампа искренне считает, что многосторонние сделки для интересов США хуже, чем двусторонние соглашения. В соглашениях с несколькими участниками Америке приходится идти на сложные размены, а мелкие страны могут давить на Вашингтон консолидированным фронтом (переговоры в рамках ТТП по сельхозпродукции или патентным правам на лекарства тому пример). А на двусторонних переговорах, наоборот, США могут давить на партнера всем весом своей экономики и размером рынка, а потому добиваться более выгодных условий. Эту логику исповедует и сам президент, и его министр торговли Уилбур Росс, и возглавивший совет по торговле экономист Питер Наварро.

Наконец, ТТП – это один из главных проектов президентства Барака Обамы, экономический стержень его стратегии «поворота к Азии». Отмена концептуально сложного соглашения, которое не очень понимали Конгресс и избиратели, – идеальный первый шаг для того, чтобы начать демонтировать наследие предыдущей администрации. Но ТТП гораздо более сложный и амбициозный проект, чем просто соглашение о свободной торговле. Помимо обнуления пошлин на 98% тарифных линий, ТТП включает в себя обширный блок глав, регулирующий стандарты для торговли и инвестиций: от недискриминационного доступа к госзакупкам и борьбы с коррупцией до защиты прав рабочих и охраны интеллектуальной собственности. В эти главы администрация Обамы смогла упаковать те нормы, которые США и развитые страны многие годы пытаются продвинуть в ВТО в рамках незавершенного Дохийского раунда.

Создав компактную группу стран-единомышленников, Вашингтон рассчитывал, что активная беспошлинная торговля внутри ТТП вынудит остальные страны Азиатско-Тихоокеанского региона рано или поздно попроситься в ТТП. Например, Китай, оставшись за бортом партнерства, рисковал бы потерять миллионы рабочих мест – они бы ускоренными темпами утекли во Вьетнам. Встав в очередь на прием, новые кандидаты были бы вынуждены принимать жесткие стандарты, на формирование которых они уже не могут повлиять. Тем самым Вашингтон закрепил бы свое лидерство в написании правил глобальной торговли, выгодных для продвинутых американских корпораций, а заодно открыл бы для США гигантские рынки вроде китайского и индийского, защищенные сейчас протекционистскими редутами.

Но Трампу эта сложная концепция оказалась ни к чему: глобальное лидерство явно кажется ему абстрактным понятием, а рынок Китая президент намерен открывать не сложной отмычкой глобальных торговых режимов, а угрожая Пекину ломом заградительных пошлин на китайские товары.

Лидер по вызову

Выиграла американская экономика или проиграла от выхода из еще не работавшего соглашения, понять не так просто. Наверняка в ответ на расчеты PIIE, доказывающие выгоду ТТП для США, у новой администрации найдутся свои «альтернативные факты». Многое будет зависеть и от того, удастся ли Белому дому заключить вместо ТТП более выгодные двусторонние сделки. Очевидно, что условия в них будут совсем другие – вряд ли администрация пойдет на столь радикальное снижение тарифных барьеров, как было предусмотрено ТТП, а партнеры Америки в ответ вряд ли будут готовы принять столь высокие стандарты. Двусторонние сделки, если их удастся заключить, наверняка будут больше похожи на уже существующие зоны свободной торговли и не произведут революцию в глобальной торговле, которую сулило ТТП.

Правда, сразу после подписания указа Трампа ряд лидеров стран ТТП поспешили заявить, что будут стараться создать этот блок и без США либо позовут в переговоры вторую экономику мира – Китай. Обе возможности обозначил премьер Австралии Малкольм Тернбулл: «Конечно, потеря США – это большая утрата для ТТП, но мы не собираемся останавливаться, а у Китая есть возможность присоединиться к ТТП».

Высказывания Тернбулла – это попытка сохранить лицо. Большая часть вовлеченных в переговоры чиновников в частных беседах признают, что без США создать ТТП вряд ли получится – американский рынок был тем призом, ради которого многие страны были готовы согласиться с высокими стандартами. Кроме того, конкретные размены по товарным группам (ставки пошлин и продолжительность переходных периодов) были завязаны на США, и теперь достижение нового равновесия может потребовать пары лет. Наконец, Япония устами замглавы кабинета министров Коичи Хагиуды уже однозначно заявила, что без США создание ТТП не имеет смысла.

Выгоду от решения Трампа пока получает только одна страна – Китай. Дело не в том, что Пекин серьезно терял от создания ТТП – до 2030 года его потери PIIE оценивал всего в $18 млрд, или около 0,1% ВВП. Но в долгосрочной перспективе КНР рисковала потерять куда больше: как инвесторов, так и рабочие места. Поэтому внутри китайского руководства отношение к возможному вступлению было неоднозначным. Многие высокопоставленные чиновники экономического блока и МИДа считали, что жесткие вступительные условия ТТП помогут Китаю проводить структурные реформы – точно так же в 1990-е Пекин использовал вступление в ВТО. Против были прежде всего лоббистские группы в госсекторе и частные компании, добившиеся выдающихся успехов на внутреннем рынке за счет высокопоставленных крышевателей. Теперь же Китай может сам решать, в каком темпе ему двигаться к структурным реформам, не оглядываясь на фактор ТТП.

Пекин постарался конвертировать промахи Трампа в символические очки. Уже на ноябрьском саммите АТЭС в Перу, который проходил после выборов в США, председатель КНР Си Цзиньпин выступал как главный защитник принципов свободной торговли и призывал к скорейшему созданию зоны свободной торговли АТЭС. Искусно играя на страхах американских партнеров, которые из-за националистической и протекционистской риторики Трампа все больше сомневаются в способности и желании США быть лидером глобализации и западоцентричного миропорядка, Китай теперь позиционирует себя как ответственную глобальную державу, которая одна только и в состоянии поддержать угасающий порыв глобализации.

Продвижение имиджа КНР как такого игрока началось еще на сентябрьском саммите G20 в Ханчжоу. Апофеозом же стало выступление Си в Давосе. Если раньше Китай предпочитал игнорировать Всемирный экономический форум, стараясь затянуть капитанов мирового бизнеса на свою площадку в Боао, то в этом году Китай крайне расчетливо выбрал момент для дебюта своего лидера в Давосе. Американцы были заняты инаугурацией, а другим лидерам было либо не до форума, либо не до хороших новостей.

В этих условиях Си Цзиньпин подал себя как главного защитника глобализации. В складно написанной речи китайский лидер, не упоминая прямо ни Дональда Трампа, ни США, дал понять, что именно провалы Америки вызывают сейчас разочарование в глобализации. «Некоторые люди винят глобализацию за хаос в современном мире. Действительно, она создала проблемы, но нельзя из-за этого полностью отказываться от глобализации. Нужно направлять ее, минимизировать негативные последствия, давая вкусить плоды всем странам. Мировая экономика – как океан, от которого не отгородишься. Но Китай научился в нем хорошо плавать», – сказал он.

Никаких конкретных рецептов для лечения пороков глобализации Си не выписал – за исключением крайне расплывчатых призывов к учету взаимных интересов и общему выигрышу, а также рекламы своих инициатив вроде «Один пояс – один путь» и Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ). Но и этого оказалась достаточно, чтобы все мировые СМИ написали, что в эру Трампа главным защитником глобализации становится Китай – выступление Си похвалил даже обычно ультракритичный по отношению к Китаю Мартин Вольф из Financial Times.

Наконец, сразу после подписания Трампом указа о выходе из ТТП Китай заявил, что готов нести бремя глобального лидерства. Собрав на закрытый брифинг аккредитованных в Пекине представителей самых влиятельных мировых СМИ, глава департамента международного экономического сотрудничества МИД КНР Чжан Цзюнь сказал, что «раз уж требуется, чтобы Китай играл роль лидера, то мы должны взять на себя эту ответственность». Одновременно китайские чиновники рассказали, что в ближайшее время к Азиатскому банку инфраструктурных инвестиций присоединится еще 25 государств, а Китай может снизить свою долю в капитале банка, отказавшись тем самым от права вето (правда, недостающие голоса всегда можно будет добрать за счет более мелких стран).

Вряд ли Китай сумеет сейчас всерьез возглавить не только сходящий с проторенного американцами пути процесс глобализации, но даже создание торговой архитектуры в АТР. Региональное всеобъемлющее экономическое партнерство (РВЭП), которое Пекин продвигает как альтернативу ТТП, в отличие от американского проекта не содержит особо революционных стандартов – речь скорее идет об объединении уже существующих зон свободной торговли с участием Китая, Японии, Индии, Южной Кореи, Австралии, Новой Зеландии и десятки стран АСЕАН. Причем, учитывая участие в переговорах ультраконсервативной в вопросах торговли Индии, переговоры по РВЭП могут идти еще долго.

Сейчас для китайского руководства не так важно достигнуть конкретных результатов. Воспользоваться странностями президента США, чтобы немного поиграть в лидера мирового порядка, Китаю ничего не стоит – конкретных вещей Пекин не обещает, а потому с него и взятки гладки. Кроме того, для Си Цзиньпина важна игра не только на внешнюю публику, но и на внутреннюю аудиторию. В конце года ему предстоит судьбоносный съезд Компартии, и укрепить свой символический вес за счет не слишком рискованных подвигов на мировой арене крайне своевременно.

Отказаться от химер

Что означает смерть ТТП для России? С точки зрения экономики от создания ТТП она ничего особо не выигрывала и не проигрывала – наша страна поставляет в Азию преимущественно минеральное сырье и оружие, а эти группы товаров в ТТП не попадали. Размещать у нас высокотехнологичные производства с высокой добавленной стоимостью иностранцы в последние годы не рвутся, так что и здесь Россия вряд ли проигрывала бы кому-то конкуренцию из-за невступления в ТТП. Поэтому, по расчетам РАНХиГС и РЦИ АТЭС, создание ТТП не повлияло бы на ВВП России, максимальные потери в долгосрочном периоде не превысили бы $65,6 млн. Экспорт в сами страны ТТП мог бы подрасти (от 0,01% до 0,03%), а экспорт на другие рынки столь же незначительно сократиться.

Единственная упущенная выгода – это возможность продавать товары в страны ТТП через зону свободной торговли, которую ЕАЭС создал с Вьетнамом. Именно поэтому, например, расчеты PIIE июля 2016 года демонстрируют, что в случае создания ТТП Россия увеличила бы ВВП на 0,1% до 2030 года (+ $2 млрд), а экспорт – на 0,5% (+ $5 млрд).

Тем не менее в Москве от краха ТТП должны испытывать удовлетворение. Текст соглашения или хотя бы компетентный реферат среди чиновников и экспертов прочитали всего несколько человек, а потому общее отношение к блоку лучше всего выражено шефом СВР Сергеем Нарышкиным в статье «Инстинкты колонизаторов» в «Ведомостях», где он назвал ТТП попыткой Америки ограбить другие народы, а заодно разрушить ВТО. Теперь, вздохнув с облегчением, что коварный американский план разрушен руками президента США, России стоит, остыв от эмоций, воспользоваться открывшимся окном возможностей.

Самой нелепой ошибкой было бы желание использовать шанс для того, чтобы продвигать сейчас в АТР того монстра, который родился в недрах чиновничьих и экспертных кабинетов в ответ на ТТП – экономическое партнерство Большой Евразии. Эта геоэкономическая химера в отличие от тех же ТТП или ВРЭП не имеет четких очертаний. Азиатские и европейские дипломаты смеются, что пока никто в Москве так и не смог назвать им хотя бы три конкретных механизма работы этого партнерства и три причины, почему какая-то страна должна стремиться в него вступать (если исключить уверения в том, что такое партнерство невероятно выгодно и ведет к росту экономики). Когда же иностранцы слышат, что проект включает в себя не только ЕАЭС, Китай, АСЕАН, ЕС и Японию с Кореей, но и Индию с Пакистаном (поскольку они теперь члены ШОС – без них никуда), на их лицах застывает ледяное вежливое выражение – представить себе функциональный торговый блок, где Дели и Исламабад о чем-то договорятся, пока не может никто, кроме россиян.

Пока в Азии заняты переживаниями по поводу Трампа и смерти ТТП, самое время тихо похоронить евразийское партнерство и перестать упоминать о нем на любом уровне. В конце концов, Москве не привыкать – редко кто сейчас вспоминает об идее Дмитрия Медведева по договору о европейской безопасности или идее России по замене Энергетической хартии. Скорее всего, без напоминаний со стороны России о евразийском партнерстве благополучно забудут. Высвободившиеся человеко-часы чиновников и экспертов, которые профессионально занимаются проблемами торговли в Азии, лучше направить на достижимые и реально необходимые вещи. Прежде всего – на создание зон свободной торговли с АСЕАН и с его отдельными странами. Это будет иметь смысл и само по себе, и позволит России присоединиться к переговорам по РВЭП.

Кроме того, освободившееся от бесплодного обдумывания евразийского партнерства время эксперты могли бы потратить на дальнейшее изучение ТТП. Следующая администрация США может достать документ из-под сукна. А учитывая возможность импичмента Трампа или победы демократов уже на следующих выборах, это может произойти вполне скоро – не стоит забывать, что даже вице-президент США Майкл Пенс еще недавно был сторонником ТТП. Не исключено, что и сам Дональд Трамп через какое-то время может убедиться в выгодах соглашения и изменить позицию, согласовав с партнерами немного более выгодные для США условия и представив это как новую супервыгодную сделку. Хотя сейчас сделка мертва, очевидно, что опыт переговоров и придуманные в ТТП механизмы так или иначе будут всплывать в глобальной торговле – а значит, России было бы неплохо заранее подготовиться, пока есть возможность.

США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 января 2017 > № 2061656 Александр Габуев


США. Азия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 декабря 2016 > № 2001394 Александр Габуев

Трамп-Тихоокеанское партнерство

Александр Габуев, Carnegie Moscow Center, Россия

Спустя почти месяц после победы на выборах, избранный президент Дональд Трамп предпочитает сохранять многозначительную недоговоренность как по многим позициям в своем будущем кабинете, так и по набору конкретных мер в своей экономической программе. Пункты предвыборной программы в этом смысле не слишком хорошая подсказка — популистские положения вроде «назначить жестких и умных торговых переговорщиков, чтобы боролись за интересы американских рабочих», мало что говорят о сути будущего курса. Да и подробные интервью вроде недавнего общения Трампа с редакцией New York Times только добавляют вопросов.

Пожалуй, самая неизменная позиция в экономической программе Трампа — это намерение вывести США из ТТП, о чем президент заявил в своем канале на YouTube 21 ноября. Строго говоря, выходом это назвать сложно — для вступления ТТП в силу соглашение, подписанное 12 странами (Австралия, Бруней, Вьеинам, Канада, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Перу, Сингапур, США, Чили, Япония) 4 февраля 2016 года, должно быть ратифицировано государствами, представляющими не менее 85% ВВП этого объединения. Без США это невозможно, а в Конгрессе отношение к документу и без Трампа было весьма неоднозначное — недаром и Хиллари Клинтон во время кампании говорила, что не поддерживает ТТП в его нынешнем виде. Тем не менее, быстрое исполнение хотя бы одного предвыборного обещания должно принести в копилку Трампа политические очки.

Куда сложнее ответить на вопрос, насколько отказ от ТТП выгоден американской экономике. Партнерство — сделка совершенно нового типа для мировой торговли. Она базируется на уже существующих двусторонних и многосторонних (вроде NAFTA) соглашениях о либерализации торговли между двумя странами-участницами, но идет гораздо дальше. С одной стороны, в результате полного применения ТТП (после окончания переходных периодов — в отдельных случаях до 30 лет — по некоторым группам товаров) будут обнулены таможенные пошлины на 98% тарифных линий. Однако главная новинка соглашения — это охват широкого поля стандартов, формирующих условия для торговли и инвестиций: от защиты интеллектуальной собственности и организации коммерческого арбитража до условий доступа к госзакупкам и борьбы с коррупцией. Как отмечается в совместном мониторинге РАНХиГС и Российского центра исследований АТЭС, эти стандарты основаны на принципах ВТО и не нарушают их, однако идут гораздо глубже — во многом ТТП реализует наработки так и не завершившегося Дохийского раунда.

Логика США на переговорах по ТТП довольно проста. Америка открывает свой огромный рынок для партнеров по ТТП в обмен на открытие их рынков, а также принятие общих стандартов, гарантирующих создание универсальных правил игры. В этих условиях американские глобальные компании выигрывали бы в глобальной конкурентной борьбе, поскольку многие нормы ТТП создают для них очень комфортные условия: запрет на требования локализации технологий при создании производств за рубежом, защита интеллектуальной собственности, независимый от государств арбитраж, доступ к иностранным госзакупкам на недискриминационной основе, повышение стандартов защиты рабочих в государствах-партнерах до уровня США, запрет требования локализации данных и размещения серверов в национальных юрисдикциях и т.п.

В денежном эквиваленте выигрыш США на первых порах был бы не слишком большим. Так, согласно данным американского Института международной экономики им. Петерсона (PIIE), проводившего системное моделирование последствий ТТП для разных стран, в горизонте до 2030 года создание блока добавило бы всего 0,5% к американскому ВВП (+131 млрд долларов), хотя прибавка к экспорту выглядела бы солиднее – плюс 9,1% (+357 млрд долларов). В относительных величинах от ТТП куда больше выигрывали бы другие страны, и прежде всего — наиболее закрытая экономика объединения, Вьетнам. Для Вьетнама, согласно расчетам PIEE, прибавка к ВВП составила бы 8,1% (41 млрд долларов), а к экспорту — 30,1% (107 млрд долларов). Этот эффект объясняется тем, что во Вьетнам начали бы перетекать многие звенья цепочек создания добавленной стоимости, которые сейчас сконцентрированы в КНР. Из-за роста зарплат в Китае многие производства уже давно переводятся в Юго-Восточную Азию (в том числе и китайскими компаниями), а почти полное снятие пошлин для вьетнамских производителей на таких крупных рынках, как США и Япония, могло б сделать Вьетнам лидером в этой гонке. И именно с этим эффектом американский бизнес связывал свои надежды на дальнейшее развитие ТТП. Ведь для Китая в краткосрочной перспективе создание ТТП грозило бы снижением ВВП, пусть и незначительным (всего 0,1% или 18 млрд долларов до 2030 года), а экспорт даже подрос бы на 0,2% (+9 млрд долларов). Но в долгосрочной перспективе последствия для КНР были бы негативные, а потому, рассчитывали в Вашингтоне, Пекин будет вынужден начать переговоры по вступлению в ТТП и принимать стандарты, которые открыли бы для американских компаний огромный китайский рынок, сделав условия конкуренции более справедливыми.

Почему же Дональд Трамп намерен отказаться от сделки, которая сулит экономике США выгоды? Не стоит винить в этом исключительно самого кандидата, не слишком искушенного в вопросах международной торговли, либо его советников вроде профессора Калифорнийского университета в Ирвине Питера Наварро, взгляды которого на торговлю сложно назвать даже меркантилистскими — они просто невежественны. Однако объяснение, скорее всего, кроется в другом. Помимо выигравших от ТТП отраслей и бизнесов (прежде всего, огромных транснациональных компаний), в США будут и проигравшие. Как показывает подробное исследование непартийной Комиссии США по международной торговли, больше всего от ТТП проиграют американские производители автозапчастей, сои, табака, текстиля и лекарств. Многие из этих производств расположены в тех штатах, которые и принесли Трампу победу на выборах, особенно в Северной Каролине. Скорее всего, новый президент таким образом решил сразу записать себе на счет политические очки, набранные среди своего ядерного электората. А учитывая, что в ходе кампании против ТТП выступали и Хиллари Клинтон, и сенатор-демократ Берни Сандерс, сделать ему это было несложно. Тем более, что процесс ратификации даже не запущен.

Реанимация ТТП без США вряд ли возможна, хотя на это намекал премьер Японии СиндоАбэ, а некоторые экономисты считают такой вариант реальным. Слишком много внутренних разменов было завязано именно на открытие США своего рынка, так что без Америки пересогласовать сделку будет сложно, да и вряд ли без такого приза, как крупнейший в мире рынок, остальные 11 экономик будут готовы подписываться под сверхжесткими стандартами ТТП.

Что эти новости означают для России? Известно, что чиновники РФ относились к ТТП крайне критично. Еще будучи председателем Госдумы, шеф СВР Сергей Нарышкин в апрельской статье «Инстинкты колонизаторов» в «Ведомостях» называл ТТП новым изданием колониализма и попыткой Америки ограбить другие народы, а заодно разрушить ВТО. За «келейность» при выработке правил и «закрытость» ТТП критиковали и президент Владимир Путин, и премьер Дмитрий Медведев (хотя в случае создания того же ЕАЭС открытость его для новых членов даже не декларировалась, да и правила вырабатывались не менее келейно, хотя с опорой на те же нормы ВТО).

Если оставить эмоции в стороне, то цифры разнятся. Согласно расчетам РАНХиГС и РЦИ АТЭС, ни в среднесрочном, ни в долгосрочном плане создание ТТП не повлияло бы на ВВП России, а максимальные потери в долгосрочном периоде не превысили бы 65,6 млн долларов. На экспорте в целом ТТП также не отразилось бы, поскольку экспорт в сами страны ТТП мог бы незначительно вырасти (от 0,01% до 0,03%), а экспорт на другие рынки столь же незначительно сократиться. Причины в том, что в страны АТР и ТТП Россия в основном поставляет энергоносители и сырьевые товары, которые не попадают в периметр договоренностей ТТП, а потери были бы вызваны преимущественно снижением или отсутствием запланированного роста поставок сельского хозяйства. Надо учесть, что эти расчеты производились в декабре 2015 года. Расчеты PIIE, опубликованные в июле 2016-го, более оптимистичны для России. По подсчетам американских ученых, ТТП прибавило бы России 0,1% ВВП до 2030 года (+2 млрд долларов) и 0,5% экспорта (5 млрд долларов). Столь позитивный прогноз связан со вступлением в силу зоны свободной торговли между ЕАЭС и Вьетнамом. На этот же факт указывал в первых публичных комментариях после создания ТТП тогдашний первый замглавы Минэкномразвития РФ Алексей Лихачев (сейчас возглавляет «Росатом»), также не драматизировать последствия ТТП для ЕАЭС призывала министр по торговле Евразийской экономической комиссии Вероника Никишина.

Впрочем, окончательно хоронить ТТП еще рано. Многие из рецептов Дональда Трампа для оживления американской экономики пока не выглядят слишком реалистичными. Не очень ясно, где он намерен взять 1 трлн долларов на инфраструктурное строительство и будут ли эти инвестиции доходными. Немало вопросов вызывает и предлагаемая налоговая реформа, и планы вернуть в США из офшоров деньги многонациональных корпораций. В случае, если эти методы не сработают, команда Трампа может вспомнить, что под сукном в Конгрессе лежит сделка, способная в ближайшие 15 лет принести Америке 357 млрд долларов нового экспорта. Останется лишь сделать вид, что именно 45-й президент благодаря своей невероятной деловой хватке перезаключил ее на более выгодных условиях, а также поменять название. Предложенное экс-премьером Новой Зеландии Джоном Ки «Трамп-Тихоокеанское партнерство» вполне подойдет.

США. Азия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 декабря 2016 > № 2001394 Александр Габуев


США. Австралия. Чили. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2016 > № 2003110 Александр Габуев

Трамп-Тихоокеанское партнерство

Александр Габуев

Спустя почти месяц после победы на выборах, избранный президент Дональд Трамп предпочитает сохранять многозначительную недоговоренность как по многим позициям в своем будущем кабинете, так и по набору конкретных мер в своей экономической программе. Пункты предвыборной программы в этом смысле не слишком хорошая подсказка – популистские положения вроде «назначить жестких и умных торговых переговорщиков, чтобы боролись за интересы американских рабочих», мало что говорят о сути будущего курса. Да и подробные интервью вроде недавнего общения Трампа с редакцией New York Times только добавляют вопросов.

Пожалуй, самая неизменная позиция в экономической программе Трампа – это намерение вывести США из ТТП, о чем президент заявил в своем канале на YouTube 21 ноября. Строго говоря, выходом это назвать сложно – для вступления ТТП в силу соглашение, подписанное 12 странами (Австралия, Бруней, Вьеинам, Канада, Малайзия, Мексика, Новая Зеландия, Перу, Сингапур, США, Чили, Япония) 4 февраля 2016 года, должно быть ратифицировано государствами, представляющими не менее 85% ВВП этого объединения. Без США это невозможно, а в Конгрессе отношение к документу и без Трампа было весьма неоднозначное – недаром и Хиллари Клинтон во время кампании говорила, что не поддерживает ТТП в его нынешнем виде. Тем не менее, быстрое исполнение хотя бы одного предвыборного обещания должно принести в копилку Трампа политические очки.

Куда сложнее ответить на вопрос, насколько отказ от ТТП выгоден американской экономике. Партнерство – сделка совершенно нового типа для мировой торговли. Она базируется на уже существующих двусторонних и многосторонних (вроде NAFTA) соглашениях о либерализации торговли между двумя странами-участницами, но идет гораздо дальше. С одной стороны, в результате полного применения ТТП (после окончания переходных периодов – в отдельных случаях до 30 лет – по некоторым группам товаров) будут обнулены таможенные пошлины на 98% тарифных линий. Однако главная новинка соглашения – это охват широкого поля стандартов, формирующих условия для торговли и инвестиций: от защиты интеллектуальной собственности и организации коммерческого арбитража до условий доступа к госзакупкам и борьбы с коррупцией. Как отмечается в совместном мониторинге РАНХиГС и Российского центра исследований АТЭС, эти стандарты основаны на принципах ВТО и не нарушают их, однако идут гораздо глубже – во многом ТТП реализует наработки так и не завершившегося Дохийского раунда.

Логика США на переговорах по ТТП довольно проста. Америка открывает свой огромный рынок для партнеров по ТТП в обмен на открытие их рынков, а также принятие общих стандартов, гарантирующих создание универсальных правил игры. В этих условиях американские глобальные компании выигрывали бы в глобальной конкурентной борьбе, поскольку многие нормы ТТП создают для них очень комфортные условия: запрет на требования локализации технологий при создании производств за рубежом, защита интеллектуальной собственности, независимый от государств арбитраж, доступ к иностранным госзакупкам на недискриминационной основе, повышение стандартов защиты рабочих в государствах-партнерах до уровня США, запрет требования локализации данных и размещения серверов в национальных юрисдикциях и т.п.

В денежном эквиваленте выигрыш США на первых порах был бы не слишком большим. Так, согласно данным американского Института международной экономики им. Петерсона (PIIE), проводившего системное моделирование последствий ТТП для разных стран, в горизонте до 2030 года создание блока добавило бы всего 0,5% к американскому ВВП (+$131 млрд), хотя прибавка к экспорту выглядела бы солиднее – плюс 9,1% (+$357 млрд). В относительных величинах от ТТП куда больше выигрывали бы другие страны, и прежде всего – наиболее закрытая экономика объединения, Вьетнам. Для Вьетнама, согласно расчетам PIEE, прибавка к ВВП составила бы 8,1% ($41 млрд), а к экспорту – 30,1% ($107 млрд). Этот эффект объясняется тем, что во Вьетнам начали бы перетекать многие звенья цепочек создания добавленной стоимости, которые сейчас сконцентрированы в КНР. Из-за роста зарплат в Китае многие производства уже давно переводятся в Юго-Восточную Азию (в том числе и китайскими компаниями), а почти полное снятие пошлин для вьетнамских производителей на таких крупных рынках, как США и Япония, могло б сделать Вьетнам лидером в этой гонке. И именно с этим эффектом американский бизнес связывал свои надежды на дальнейшее развитие ТТП. Ведь для Китая в краткосрочной перспективе создание ТТП грозило бы снижением ВВП, пусть и незначительным (всего 0,1% или $18 млрд до 2030 года), а экспорт даже подрос бы на 0,2% (+$9 млрд). Но в долгосрочной перспективе последствия для КНР были бы негативные, а потому, рассчитывали в Вашингтоне, Пекин будет вынужден начать переговоры по вступлению в ТТП и принимать стандарты, которые открыли бы для американских компаний огромный китайский рынок, сделав условия конкуренции более справедливыми.

Почему же Дональд Трамп намерен отказаться от сделки, которая сулит экономике США выгоды? Не стоит винить в этом исключительно самого кандидата, не слишком искушенного в вопросах международной торговли, либо его советников вроде профессора Калифорнийского университета в Ирвине Питера Наварро, взгляды которого на торговлю сложно назвать даже меркантилистскими – они просто невежественны. Однако объяснение, скорее всего, кроется в другом. Помимо выигравших от ТТП отраслей и бизнесов (прежде всего, огромных транснациональных компаний), в США будут и проигравшие. Как показывает подробное исследование непартийной Комиссии США по международной торговли, больше всего от ТТП проиграют американские производители автозапчастей, сои, табака, текстиля и лекарств. Многие из этих производств расположены в тех штатах, которые и принесли Трампу победу на выборах, особенно в Северной Каролине. Скорее всего, новый президент таким образом решил сразу записать себе на счет политические очки, набранные среди своего ядерного электората. А учитывая, что в ходе кампании против ТТП выступали и Хиллари Клинтон, и сенатор-демократ Берни Сандерс, сделать ему это было несложно. Тем более, что процесс ратификации даже не запущен.

Реанимация ТТП без США вряд ли возможна, хотя на это намекал премьер Японии СиндоАбэ, а некоторые экономисты считают такой вариант реальным. Слишком много внутренних разменов было завязано именно на открытие США своего рынка, так что без Америки пересогласовать сделку будет сложно, да и вряд ли без такого приза, как крупнейший в мире рынок, остальные 11 экономик будут готовы подписываться под сверхжесткими стандартами ТТП.

Что эти новости означают для России? Известно, что чиновники РФ относились к ТТП крайне критично. Еще будучи председателем Госдумы, шеф СВР Сергей Нарышкин в апрельской статье «Инстинкты колонизаторов» в «Ведомостях» называл ТТП новым изданием колониализма и попыткой Америки ограбить другие народы, а заодно разрушить ВТО. За «келейность» при выработке правил и «закрытость» ТТП критиковали и президент Владимир Путин, и премьер Дмитрий Медведев (хотя в случае создания того же ЕАЭС открытость его для новых членов даже не декларировалась, да и правила вырабатывались не менее келейно, хотя с опорой на те же нормы ВТО).

Если оставить эмоции в стороне, то цифры разнятся. Согласно расчетам РАНХиГС и РЦИ АТЭС, ни в среднесрочном, ни в долгосрочном плане создание ТТП не повлияло бы на ВВП России, а максимальные потери в долгосрочном периоде не превысили бы $65,6 млн. На экспорте в целом ТТП также не отразилось бы, поскольку экспорт в сами страны ТТП мог бы незначительно вырасти (от 0,01% до 0,03%), а экспорт на другие рынки столь же незначительно сократиться. Причины в том, что в страны АТР и ТТП Россия в основном поставляет энергоносители и сырьевые товары, которые не попадают в периметр договоренностей ТТП, а потери были бы вызваны преимущественно снижением или отсутствием запланированного роста поставок сельского хозяйства. Надо учесть, что эти расчеты производились в декабре 2015 года. Расчеты PIIE, опубликованные в июле 2016-го, более оптимистичны для России. По подсчетам американских ученых, ТТП прибавило бы России 0,1% ВВП до 2030 года (+$2 млрд) и 0,5% экспорта ($5 млрд). Столь позитивный прогноз связан со вступлением в силу зоны свободной торговли между ЕАЭС и Вьетнамом. На этот же факт указывал в первых публичных комментариях после создания ТТП тогдашний первый замглавы Минэкномразвития РФ Алексей Лихачев (сейчас возглавляет «Росатом»), также не драматизировать последствия ТТП для ЕАЭС призывала министр по торговле Евразийской экономической комиссии Вероника Никишина.

Впрочем, окончательно хоронить ТТП еще рано. Многие из рецептов Дональда Трампа для оживления американской экономики пока не выглядят слишком реалистичными. Не очень ясно, где он намерен взять $1 трлн на инфраструктурное строительство и будут ли эти инвестиции доходными. Немало вопросов вызывает и предлагаемая налоговая реформа, и планы вернуть в США из офшоров деньги многонациональных корпораций. В случае, если эти методы не сработают, команда Трампа может вспомнить, что под сукном в Конгрессе лежит сделка, способная в ближайшие 15 лет принести Америке $357 млрд нового экспорта. Останется лишь сделать вид, что именно 45-й президент благодаря своей невероятной деловой хватке перезаключил ее на более выгодных условиях, а также поменять название. Предложенное экс-премьером Новой Зеландии Джоном Ки «Трамп-Тихоокеанское партнерство» вполне подойдет.

Economy Times

США. Австралия. Чили. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2016 > № 2003110 Александр Габуев


США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 ноября 2016 > № 1993309 Александр Габуев

Китайские советники Трампа: что насоветуют и как ответят в Пекине

Александр Габуев

Избрание президентом США бизнесмена, неопытного в вопросах мировой политики, вроде бы дает Китаю шанс упрочить позиции в Азии. Но из Пекина ситуация выглядит по-другому. Там еще не решили, что их больше беспокоит в Трампе: его антикитайская риторика, команда лютых синофобов, которая собралась вокруг нового президента, или его склонность менять позиции и вообще не слушать экспертов

Шутка премьера Новой Зеландии Джона Ки, что Транстихоокеанское партнерство (ТТП) можно переименовать и в Трамп-Тихоокеанское, лишь бы избранный президент США Дональд Трамп его поддержал, вполне отражает общую растерянность, которая царит в Азиатско-Тихоокеанском регионе после выборов в США. Для АТР избрание Трампа означает изменение вполне конкретных вещей уже в ближайшем будущем.

Гудбай, ТТП

В своем программном заявлении о первых шагах на посту президента Трамп сказал, что сразу после инаугурации запустит юридический процесс по выходу из ТТП. Соглашение, которое считалось одним из главных достижений Барака Обамы и одним из немногих успехов политики американского «поворота к Азии», и так висело на волоске: в ходе кампании и Хиллари Клинтон, и Трамп говорили, что не будут его ратифицировать.

Однако в случае Клинтон многие инсайдеры были уверены, что экс-госсекретарь лукавит и когда она говорит о необходимости провести дополнительные переговоры, то речь идет не о переговорах с остальными 11 странами – участницами ТТП, а о переговорах с некоторыми ключевыми конгрессменами и сенаторами. Комиссия США по международной торговле в мае 2016 года оценивала, что в США больше всех от нового соглашения пострадают производители табака, автозапчастей, лекарств, текстиля и сои. То есть, если бы будущий президент решил вернуться к вопросу о ратификации ТТП осенью 2017 года, администрации следовало бы поработать с представителями штатов и округов, которые больше всех пострадали бы от сделки (вроде Северной Каролины или Мичигана), предложив им какие-то размены.

Убедить Конгресс было бы сложно, но возможно: принцип свободной торговли поддерживают многие представители обеих партий, кому-то из членов Конгресса ТТП можно было бы продавать как антикитайский проект (в духе того, как это делал Обама в своей майской статье в Washington Post), а большинству можно просто рассказывать о прямых экономических выгодах, которые бы получили США в целом от ратификации сделки.

Институт международных экономических исследований имени Петерсона (PIIE) подсчитывал, что благодаря созданию ТТП США к 2030 году увеличат реальные доходы на $131 млрд (+0,5%), а экспорт вырастет на $357 млрд (+9,1%). На фоне этих цифр многие ожидали, что Дональд Трамп после избрания также поменяет позицию по ТТП, как он уже сделал по многим вопросам, что видно, например, из его недавнего интервью New York Times. Однако в отношении ТТП будущий президент решил быть последователен – по крайней мере, пока.

Неизвестно, что стоит за принципиальностью Трампа – неведение его команды относительно цифр или желание укрепить поддержку среди тех избирателей, голоса которых помогли ему выиграть выборы (тут уж, конечно, интересами Калифорнии можно пожертвовать ради интересов столь важной для Трампа Северной Каролины). В любом случае на первый взгляд все это отличные новости для Китая, главного соперника США в споре за глобальное и региональное лидерство в XXI веке.

В Пекине к ТТП, куда КНР не позвали (хотя на самом деле страна сама должна попроситься на переговоры, инициированные Австралией, Брунеем, Новой Зеландией и Сингапуром, – так поступили и сами США в 2004 году), изначально относились с подозрением, считая блок частью американской стратегии по изоляции Китая. Кроме того, согласно расчетам PIIE, именно Китай, оставшись за бортом ТТП, терял бы в доходах (хотя и некритично – всего $18 млрд к 2030 году, а экспорт бы и вовсе подрос на $9 млрд). Если добавить сюда предвыборные заявления Трампа, что американское союзничество для Японии и Южной Кореи не является гарантированным, в Пекине вообще должны были присоединиться к движению #ТрампНаш.

Однако в Китае избранию нового президента США не очень-то обрадовались. Лидеры КНР еще не решили, что их больше беспокоит в Трампе: его антикитайская риторика в ходе кампании, команда лютых синофобов, которая собралась вокруг нового президента, или же его склонность менять позиции и вообще не слушать экспертов.

Последнее китайское предубеждение

Как и во многих других странах, в Китае кандидатуру Трампа поначалу не рассматривали всерьез. Едва ли не основным кандидатом среди республиканцев считался Джеб Буш – китайские аналитики высоко оценивали его компетентность, связи семьи в республиканском истеблишменте, на кампанию Джеба работало и большинство республиканских экспертов по Китаю, делавших карьеру в администрации его отца и брата. Обсуждая будущие выборы с коллегами из США, китайские американисты шутили, что, мол, их страны очень похожи: в КНР у руля сейчас «второе красное поколение» лидеров во главе с Си Цзиньпином, а в Америке избирателям предстоит выбирать между Клинтон и Бушем.

Однако Джеб Буш быстро сошел с дистанции, а затем из гонки начали один за другим вылетать прочие «проходные кандидаты». За лето в Пекине сложилось твердое убеждение, что Хиллари выигрывает выборы в одну калитку, – об этом говорили и цифры опросов, и приезжавшие в Китай американские китаисты, причем в предсказаниях исхода выборов между республиканцами и демократами наблюдалось редкое единодушие. На неформальных встречах с представителями республиканского истеблишмента китайских лидеров (прежде всего в финансово-экономическом блоке) интересовали вопросы вроде судьбы Республиканской партии после поражения в ноябре, тактики и стратегии перед будущими выборами, а главное – готовность республиканцев в Конгрессе работать с администрацией Клинтон, включая вопрос ратификации ТТП.

Про Трампа долгое время не спрашивали всерьез. Общий диагноз кандидату от республиканцев поставил тогдашний министр финансов КНР Лоу Цзивэй, назвавший его «нерациональным типом». По мнению Лоу, если США попробовали бы применить торговую политику Трампа в отношении Китая, они потеряли бы глобальное лидерство.

Перспектива президентства Хиллари Клинтон никого в Китае особо не радовала. Ее мужа воспринимают довольно негативно из-за конфронтационной риторики первых лет президентства и особенно из-за бомбардировки посольства КНР в Белграде в 1999 году, хотя администрация Клинтона немало способствовала вступлению Китая в ВТО.

Саму Хиллари в Пекине не любят еще с 1990-х, поскольку в качестве первой леди она активно пыталась продвигать права человека. Ее знаменитая речь 5 сентября 1995 года «Права женщин – это права человека», произнесенная в Пекине на конференции ООН, завоевала ей известность в феминистском движении, но вызвала стойкую неприязнь в китайском руководстве. С тех пор эти чувства только усилились, особенно после работы Клинтон госсекретарем в первый срок Обамы. Именно она была лицом «поворота к Азии», который в Пекине считают новым изданием курса по сдерживанию КНР, и автором программной статьи «Тихоокеанский век Америки» в Foreign Policy. Она же в 2010 году, выступая в Ханое, назвала Южно-Китайское море зоной «национальных интересов» США, что было расценено МИД КНР как «атака на Китай».

В ситуации, когда победа Клинтон выглядела почти неминуемой, в Пекине активно готовились к тому, что их отношения с США будут похожи на президентство Обамы, только в более жестком варианте: больше торговых споров, ратификация ТТП, более жесткие действия США в киберпространстве, больше операций по обеспечению свободе мореплавания в Южно-Китайском море и, конечно, больше критики по вопросам прав человека.

При всех этих минусах у Хиллари Клинтон в глазах китайских лидеров было одно несомненное достоинство: она предсказуема. У Пекина огромный опыт работы как с самой Хиллари, так и с людьми в ее окружении и потенциальными кандидатами на министерские посты. При всей идеологизированности она воспринималась как прагматик, который хоть иногда и принимает необдуманные решения (в КНР все прекрасно понимают, какую роль экс-госсекретарь сыграла в ливийском фиаско), но в целом следует правилу «не делать глупостей». Тем более в отношении такой важнейшей страны, как Китай.

Шансы Трампа начали оцениваться в Китае всерьез лишь к середине лета, когда близкие к власти эксперты переварили удивление от Brexit и озаботились несовершенством западной опросной машины. Если значительную часть гонки тирады Трампа о Китае, его обещания ввести 45%-ную пошлину для товаров из КНР или объявить Пекин валютным манипулятором вызывали по другую сторону Тихого океана лишь недоуменные усмешки, то после номинации на республиканском съезде в КНР стали наблюдать за противоречивыми высказываниями Трампа с растущим беспокойством. Выборы в США использовались на страницах националистических газет вроде «Хуаньцю шибао», более известная в англоязычной версии Global Times) для высмеивания американской системы, однако никто в Пекине среди экспертов-американистов не мог понять, почему Трамп до сих пор в игре.

Победу Трампа Пекин встретил демонстративно нейтрально. На пресс-брифинге 9 ноября официальный представитель МИД КНР Лу Кан на многочисленные вопросы о Трампе монотонно отвечал, что Китай уважает любой выбор американского народа и готов работать с новым президентом. А 10 ноября, когда стали известны окончательные итоги голосования, партийный рупор «Жэньминь жибао» дал в углу первой полосы небольшой текст о том, что Си Цзиньпин позвонил Трампу поздравить его с избранием, а также посвятил этому событию очень спокойные по тону статьи на 3-й и 21-й полосе.

Судя по рассказам китайских коллег, несмотря на короткий телефонный разговор между Си и Трампом, ясности по поводу будущей администрации у руководителей КНР не прибавилось, так что за периодом передачи власти и формированием новой команды они наблюдают, как и весь мир, через СМИ и слухи, исходящие из Trump Tower на Пятой авеню. В отличие от Хиллари Клинтон, команду которой в Китае давно и хорошо знают, советники Трампа по Азии – люди в КНР неизвестные. Вернее, известные, но репутация их такова, что никто до сих пор не верит, что эти люди будут что-то советовать новому президенту.

От лайфкоучинга до торговых войн

Отношения Дональда Трампа с республиканским внешнеполитическим истеблишментом не заладились с самого начала. Перед праймериз никто из «серьезных людей» не хотел идти работать в команду явного аутсайдера, да и сам кандидат экспертов по внешней политике (и не только) особо не жаловал. В марте весь Вашингтон смеялся над статьей New York Times о никому не известных советниках Трампа, один из которых в своем профайле в LinkedIn указывал опыт участия в студенческой модели ООН. Видные республиканские специалисты по внешней политике подписывали письма с критикой Трампа.

Сам кандидат называл всех подписантов «провалившейся вашингтонской элитой» и говорил, что теперь «вся страна знает, кого надо благодарить за то, что мир стал таким опасным». В итоге среди советников Трампа по внешней политике самым известным человеком стал бывший глава Разведывательного управления Пентагона генерал-лейтенант Майкл Флинн, который станет новым советником президента по вопросам национальной безопасности.

Большинство уважающих себя экспертов не стали рисковать репутацией и работать на Трампа. В итоге среди его внешнеполитических советников оказалось много людей, у которых этой репутации почти не было, или она была столь неоднозначной, что ничто не мешало им рискнуть и попробовать вытянуть выигрышный лотерейный билет в игре «Дональд Трамп – 45-й президент США».

Азиатские советники Трампа нуждаются в особом представлении. Имена Майкла Пилсбери и Питера Наварро мало что говорят кому-либо за пределами глобальной тусовки китаистов, да и в ней большинство никогда не читали их работ и брезгливо морщатся при упоминании одних только имен. Между тем именно эти два человека пока что претендуют на то, чтобы быть властителями дум по вопросам Азии при новом хозяине Белого дома.

Питер Наварро никогда в жизни не виделся с Дональдом Трампом лично, а советы ему присылает по электронной почте. «Для меня это вообще не проблема, он занятой человек», – рассказывал 67-летний Наварро в августовском интервью Los Angeles Times. Обладатель докторской степени по экономике Гарвардского университета, Наварро преподает в бизнес-школе имени Пола Меража при Университете Калифорнии в Ирвине (Financial Times в 2015 году оценивала ее как 43-ю в мире). За свою карьеру профессор Наварро писал много о чем: от выигрышных стратегий на фондовом рынке до экономического лайфкоучинга.

В какой-то момент он увлекся Китаем и написал уже три книги об этой стране: «Грядущие войны Китая» (переведена на русский), «Смерть от Китая: конфронтация с драконом – глобальный призыв к действию» и «Крадущийся тигр: что китайский милитаризм означает для мира». Кстати, «Грядущие войны Китая» Дональд Трамп еще в 2011 году называл среди 20 книг, которые он прочел о Китае и может рекомендовать остальным, – выбор будущего президента весьма характерен, так что первоклассные научные работы вроде «Дар дракона» Деборы Бротигэм, о китайском присутствии в Африке, или крепкие журналистские бестселлеры вроде «Партии» ветерана FT Ричарда Макгрегора смотрятся скорее исключениями на фоне книг вроде «Семи лет в Тибете» Генриха Харрера или писаний Наварро.

Лейтмотив книг Наварро о Китае незамысловат. Все экономические беды США последних 20 лет – это оборотная сторона китайских успехов за аналогичный период. «С тех пор как Китай вступил в ВТО, закрылось свыше 70 тысяч американских заводов. Средний доход домохозяйств остался без изменений. Темпы роста ВВП упали почти вдвое. Свыше 20 млн американцев не могут найти достойную работу с достойной зарплатой. США должны Китаю свыше $2 трлн», – перечислял Наварро все вызванные Китаем американские невзгоды в недавнем интервью Foreign Policy. Виноват, разумеется, диктаторский режим в Пекине, который обманом пролез в ВТО, манипулирует валютой, использует нечестные преимущества в торговле, отравляет окружающую среду, тиранит свое забитое население и копит силу, чтобы нанести свободному миру во главе с США и их союзниками решительный удар.

Рецензии на книги Наварро и документальный фильм, снятый им по мотивам «Смерти от Китая», громят не только логику автора, но и изобличают его в использованиях неверных цифр и фактов. Но Дональду Трампу аргументы Наварро понравились, и он взял его в советники по вопросам экономики. Многие самые радикальные идеи из программы Трампа относительно Китая (вроде объявления КНР валютным манипулятором или 45%-ного тарифа) принадлежат Наварро, хотя, по его словам, конкретную величину пошлины придумал сам Трамп, «интуитивно почувствовав масштаб несправедливых торговых практик, опираясь на свой опыт бизнесмена».

Помимо экономики, Наварро пишет и о внешней политике Китая. Особое внимание в КНР привлекла его недавняя статья «Азиатская повестка Трампа: мир с опорой на силу», опубликованная им 7 ноября в Foreign Policy вместе с Александром Греем, еще одним советником Трампа (про Грея известно лишь то, что он был советником у конгрессмена-республиканца Рэнди Форбса – главы подкомитета по морским силам и проецированию силы в комитете по делам вооруженных сил Палаты представителей).

Хотя эта статья была написана до выборов и вышла за день до голосования, когда шансы Трампа стать президентом были неясны, многие серьезные американские китаисты вроде директора Центра Карнеги-Цинхуа Пола Хэнли или Миры Рапп-Хупер из Центра новой американской безопасности восприняли ее как изложение будущей азиатской доктрины Трампа – во многом из-за того, что более детального и цельного текста по Азии команда нового президента так и не произвела.

Статья перечисляет многочисленные провалы администрации Обамы в Азии, которые, по мнению авторов, подтолкнули Китай к более агрессивной линии в регионе. Политика Трампа в АТР будет базироваться на двух постулатах. Первый – отказ от ТТП. Второй – наращивание военной мощи, которое Наварро и Грей возводят к рейгановскому постулату «мир с опорой на силу» (peace through strength). Трамп увеличит флот с нынешних 274 кораблей до 350, разместив значительную часть в АТР.

Что касается заявлений Трампа о Японии и Южной Корее, то, объясняют авторы, речь пойдет не об ослаблении партнерства, а, наоборот, об усилении: «Трамп просто, прагматично и уважительно обсудит с Токио и Сеулом дополнительные шаги, которые эти правительства могли бы предпринять, чтобы поддержать военное присутствие, которое все считают столь необходимым».

Антисоветчик

Этот подход, очевидно, разделяет еще один ключевой советник Трампа по Азии – 71-летний Майкл Пилсбери. В отличие от Наварро Пилсбери – настоящий китаист, довольно бегло говорящий на пекинском диалекте. Впрочем, его репутация в профессиональных кругах более чем неоднозначна, как и публичные отзывы коллег. «Майкл сыграл значительную роль в изучении отношения Китая к США. Но, как и со всяким интеллектуальным блеском, в нем есть и нотки безумия», – говорил о Пилсбери Курт Кэмпбелл, один из ведущих китаистов в Демократической партии и архитектор обамовского «поворота к Азии».

Карьера Пилсбери не менее зигзагообразна, чем у большинства людей в кампании Трампа. Выходец из семьи магнатов-булочников, Пилсбери никогда особо не нуждался в деньгах. Окончив аспирантуру Колумбийского университета, он поступил на работу в RAND и начал заниматься закрытыми исследованиями китайской военной стратегии. В официальной биографии Пилсбери на сайте его нынешнего работодателя, консервативного Гудзоновского института, утверждается, что именно он в 1975–1976 годах предложил установить связи с китайскими военными и разведсообществом и якобы именно его идеи легли в основу политики при Джимми Картере и Рональде Рейгане. Хотя многие бывшие коллеги считают, что Пилсбери, мягко говоря, преувеличивает свою роль в этих событиях.

После того как бывший коллега по RAND Фред Икли стал замминистра обороны по военному планированию (в этой должности больше всего он известен тем, что пролоббировал идею поставки «стингеров» афганским моджахедам), Пилсбери одно время трудился его замом и курировал в том числе афганское направление (по утверждениям самого Пилсбери, он сыграл значительную роль как в афганской истории, так и в решении отправлять оружие в Анголу, где служил переводчиком молодой Игорь Сечин).

Однако большую часть эпохи Рейгана Пилсбери провел сотрудником в различных комитетах Конгресса США – весьма странная карьерная траектория, учитывая, что многие консервативные мыслители от китаистики тогда получали продвижения по службе. В эпоху Буша-старшего Пилсбери немного поработал советником в Пентагоне, докладывая напрямую легендарному директору отдела общих оценок Эндрю Маршаллу, а затем продолжил карьеру преимущественно частным консультантом, за исключением коротких назначений в эпоху Буша-младшего.

Опубликованные работы Пилсбери посвящены китайской военной стратегии и взглядам генералитета КНР на будущее боевых действий. Эти работы нередко вызывали критику за вольное обращение с источниками, а также склонность к теориям заговора. Так, широко распространенный китайский термин «кистень убийцы», который обозначает понятие вроде «козырь» или «тяжелая артиллерия» (или английское trump card), Пилсбери трактует как название суперсекретной китайской доктрины. «Это как если бы китайский аналитик, услышав, как американский чиновник выступает за разработку “kick-ass weapon”, не знал бы слова “kick-ass” и решил, что существует секретная программа по разработке “kick-ass weapons”», – шутит один из критиков.

Ярче всего подход Пилсбери раскрывает его вышедшая в 2015 году книга «Столетний марафон: китайская секретная стратегия, как заменить Америку в роли глобальной сверхдержавы», которую хвалят экс-директор ЦРУ Джеймс Вулси и бывший шеф Пентагона Дональд Рамсфельд. В ней на основании общения автора с ультраконсервативными генералами китайской армии утверждается, что у Китая есть детальный план по превращению в единственную сверхдержаву и что этот план основывается на стратагемах периода «Сражающихся царств» 475 –221 до н.э.

США, по мнению Пилсбери, сами невольно помогали своему конкуренту, интегрируя его в мировую систему и давая ресурсы для развития. Теперь, чтобы разрушить китайскую стратагему, США надо разработать свою контрстратегию, включая новое оружие, и готовиться к жесткой конфронтации с Китаем.

Многие алармистские утверждения книги кажутся более чем спорными, особенно когда автор начинает приписывать взгляды своих собеседников китайскому руководству. Во многом анализ Пилсбери до боли напоминает западные работы, в которых внешнеполитическая стратегия Владимира Путина возводится к Александру Дугину или генералу Леониду Ивашову. Тем более многие утверждения отсылают читателя к анонимным «высокопоставленным источникам», так что остается верить автору на слово.

Тех же взглядов Пилсбери придерживается и при анализе современных действий КНР, и при формулировании рекомендаций для президента Трампа. Например, в интервью Fox News вскоре после избрания Трампа Пилсбери говорит, что подход из статьи Питера Наварро в Foreign Policy может лечь в основу азиатского курса нового президента, но, помимо заявлений, этот курс надо поддерживать жесткими действиями. Чтобы снизить агрессивность китайцев в Южно-Китайском море, по мнению Пилсбери, недостаточно отправить в спорные районы две авианосные группы – «нужно как минимум удвоить эти усилия».

В любом случае, по мнению Пилсбери, Трамп сможет выработать хорошую стратегию в отношении Китая, поскольку прекрасно знает эту страну. В интервью NPR он отмечает, что Trump Organization десять лет судилась в Китае за право развивать свой бизнес под этим брендом и вскоре после 8 ноября неожиданно выиграла дело (сюда следует добавить и тот факт, что кредитором одного из проектов Трампа в Нью-Йорке является государственный Bank of China). Из этого Пилсбери делает вывод, что Трамп вполне компетентен в китайском вопросе: «Это показывает уровень личной вовлеченности, знания китайской юридической системы. В отличие от всех предыдущих президентов у господина Трампа есть опыт бизнеса в Китае. Они не считают его врагом. И они предпочитают его Хиллари Клинтон».

Новая ненормальность

Насколько Пекин действительно предпочитает Трампа Хиллари, сказать теперь невозможно. Встретив новость о победе Трампа на выборах в Пекине и проведя последующие три дня в общении с китайскими экспертами, чиновниками и бизнесменами, мне приходилось слышать диаметрально противоположные оценки. Некоторые китайцы не особо скрывали своего торжества, указывая, что некомпетентный президент и делец, который всегда хочет договориться, – это отличная новость для Китая и России. Другие цитировали свежую статью Наварро и упоминали книги Пилсбери, называя обоих «помешанными» и «бездумными сторонниками теории желтой угрозы», и опасались, что если эти люди будут определять политику Белого дома, то конфликта не избежать, даже если Китай будет вести себя подчеркнуто миролюбиво.

Особенно сильно моих собеседников волновала именно неизвестность и непредсказуемость – вещи, которых китайцы опасаются в иностранных контрагентах больше всего. Впрочем, как указывает вице-президент Фонда Карнеги Дуглас Паал, китайцы давно привыкли, что через год после избрания американские президенты обычно меняют антикитайскую риторику эпохи кампании и понимают, что сотрудничество с Китаем, а также умение избегать конфликтов с ним отвечает коренным интересам США.

Вполне возможно, что вслед за первыми решениями вроде выхода из ТТП политика Трампа войдет в нормальное русло и не примет характера конфронтации с Китаем. Объявить Пекин валютным манипулятором будет не так просто, а масштабная торговая война ударит прежде всего по самим США. Может быть, Наварро и Пилсбери не получат влиятельных постов в новой администрации: их связи с Трампом непрочны, а Майкл Флинн может предпочесть отдать азиатские портфели в СНБ своим знакомым по Пентагону. Обоих уже не позвали на встречу с Синдзо Абэ в Trump Tower (на ней были Флинн и Иванка Трамп), хотя, учитывая неортодоксальность нынешнего транзита, из этого факта сложно делать однозначные выводы. Вполне возможно, что для людей типа Наварро и Пилсбери придумают должности в аппарате у нового главного стратега Белого дома (и пугала не только для американских системных либералов, но и всего вашингтонского истеблишмента) Стивена Бэннона.

Учитывая непредсказуемость Трампа, вряд ли стоит ожидать от Китая каких-то резких движений. Руководству КНР сейчас вообще не очень до внешней политики: осенью 2017 года в Пекине пройдет важнейший XIX съезд Компартии, на котором определится будущее режима Си Цзиньпина и всей политико-экономической конструкции страны на ближайшие годы.

В условиях острой внутренней борьбы риски любых неаккуратных шагов во внешней политике крайне высоки, так что Си и его команда, включая руководителей Народно-освободительной армии Китая, вряд ли будут без лишней необходимости жестко действовать в Южно-Китайском море или на других участках – реакция США может таить непросчитываемые сюрпризы. Скорее всего, если Вашингтон сам не начнет активничать, Пекин для начала постарается установить хорошие личные связи с американским лидером и его командой и весь будущий год будет присматриваться к шагам Трампа, изучать стиль его действий. Стратегические выводы, если не случится чего-то экстраординарного, можно ожидать лишь в 2018 году.

США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 ноября 2016 > № 1993309 Александр Габуев


США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514223 Александр Габуев

Тихий океан в трансе: зачем США создают новую торговую зону в Азии

Александр Габуев, руководитель программы «Россия в АТР» Московского центра Карнеги

России стоит задуматься о своем отношении к Транстихоокеанскому партнерству

«Разумеется, гораздо проще отобрать, чем создать новое. Легче украсть, чем заработать. Дешевле накормить армию, чем целый народ, а с ее помощью отвоевать земли, богатые чужой нефтью, газом, другими ресурсами. И устроить из политой кровью и разоренной страны новый сырьевой или промышленный придаток. Но это средневековое варварство, какой бы демократизаторской риторикой и информационной завесой оно ни сопровождалось», - писал в апреле в «Ведомостях» председатель Госдумы Сергей Нарышкин о проектах Транстихоокеанского партнерства (ТТП) и Трансатлантическом торгово-инвестиционном партнерстве (ТТИП), которые активно продвигала администрация США. «Стоит ли сомневаться в способности США быстро продавить партнеров на нужное решение? Скажем, под выборы президента США, которые пройдут в 2016 году», - негодовал он, обвиняя Вашингтон в колонизаторских устремлениях и давлении на партнеров.

В своих оценках вероятности подписания соглашения о ТТП Нарышкин был почти одинок среди российских государственных мужей. Большинство чиновников в России (кроме некоторых занимающихся Азией людей из команды первого вице-премьера Игоря Шувалова) были уверены, что ТТП создать не удастся. И тем не менее 5 октября министры экономики 12 стран (Австралии, Брунея, Вьетнама, Канады, Малайзии, Мексики, Новой Зеландии, Перу, Сингапура, США, Чили и Японии), на которые приходится 40% мировой торговли, после нескольких суток переговоров в Атланте наконец-то поставили свои подписи под соглашением, закладывающим основу для создания наиболее продвинутой торговой группировки в самом динамичном регионе мира.

Привычный термин «зона свободной торговли» для ТПП не очень подходит - это более комплексный формат, чем все, что существовало в мировой торговле до сих пор.

Пока что делать окончательные выводы рано. Некоторые куски итогового текста будут дорабатываться, а самому соглашению предстоит пройти ратификацию в 12 парламентах, в том числе в Конгрессе США в предвыборный год. Барак Обама летом получил от законодателей право заключать торговые соглашения в ускоренном порядке (Trade Promotion Authority). Это означает, что Конгресс сможет принять или отвергнуть весь текст целиком, но уже не сможет вносить в него правки. Полный текст соглашения будет опубликован только через 30 дней. Пока же о нем можно судить по реферату, опубликованному на сайте уполномоченного США по торговым переговорам. Но даже этот реферат впечатляет.

Помимо масштабной отмены тарифов и снижения нетарифных барьеров, обычной повестки для международных торговых соглашений, ТТП будет регулировать еще несколько областей. Например, девятая глава соглашения, касающаяся инвестиций, запрещает не только конфискацию проектов у иностранных инвесторов без компенсации, но и запрещает правительствам требовать от инвесторов локализации технологий при строительстве предприятий, а также требования создавать СП с местными компаниями (как это делает Китай). Глава, регулирующая торговлю финансовыми услугами, запрещает участникам ТТП требовать от финансовых организаций, чтобы они основывали местные юрлица для продажи своих услуг (правда, предусмотрена процедура лицензирования). Например, теперь участникам может быть сложнее отказываться от открытия своего рынка для американских банков (но то же самое правило будет применимо и к иностранным банкам из стран ТТП в США).

Главы, регулирующие IT-сектор, запрещают правительствам требовать от иностранных компаний обязательного хранения персональных данных на своей территории, а также требовать от разработчиков передачу программного кода.

Глава 15-я открывает доступ компаниям на рынок госзакупок в других странах ТТП, а глава 17-я подробно регулирует деятельность госкомпаний при работе на рынках других стран ТТП и ограничивает меры правительственной поддержки госкомпаниям. Высокие требования устанавливаются в отношении защиты интеллектуальной собственности, окружающей среды и прав трудящихся. Наконец, впервые в соглашении подобного рода появится масштабная глава по борьбе с коррупцией, которая, судя по всему, основана на опыте американского Закона о коррупции за рубежом (Foreign Corrupt Act).

ТТП – первое соглашение, которое во многом вырабатывал именно бизнес.

Поэтому подписание документа – не только важная дипломатическая победа для Барака Обамы, объявившего ТТП экономической частью своей политики по «ребалансировке» и переносу стратегического фокуса США в АТР, но и свидетельство растущей мощи корпоративной дипломатии. Например, такие площадки, как деловой консультативный совет (ДКС) АТЭС стали важным форматом для работы над обсуждением ТТП, а для не участвовавших в переговорах стран – сбора информации о ходе работы (так делали китайцы). Россия же после довольно успешного, особенно на фоне заниженных ожиданий, председательства в АТЭС 2012 года, полностью забросила этот формат. Так, владелец En+ Олег Дерипаска, президент ВТБ Андрей Костин и гендиректор РФПИ Кирилл Дмитриев, представляющие сейчас Россию в ДКС, в лучшем случае посещают только одно из четырех заседаний совета – во время саммитов с участием президента Путина.

Помимо выгод для бизнеса, ТТП имеет и политический смысл, причем не только для США, но и для стран вроде Японии или Вьетнама. Создав самую продвинутую и либеральную в регионе систему внешнеэкономического регулирования, участники ТТП рассчитывают на взрывной рост торговли внутри объединения, а также на переток в ТТП многих региональных цепочек создания стоимости. Получив выгоды в среднесрочной перспективе, участники ТТП докажут его эффективность, а значит, остальные экономики также захотят присоединиться к новым нормам, чтобы не оставаться в стороне. Таким образом будет проявляться нормативный характер новых режимов. Причем в отличие от 12 стран-основателей новые члены будут вынуждены принимать уже согласованные правила без возможности серьезно поменять их.

Главный адресат этой логики – Китай, у которого в нынешней ситуации есть три варианта действий.

Первый – продолжать играть на своих естественных конкурентных преимуществах (объем капитала, емкий рынок, растущий средний класс и совершенствование технологий), а также больше сближаться с соседями в Евразии на основе традиционной торговли и инвестпроектов. Второй вариант – ускорить создание параллельной структуры, Всеобъемлющего регионального экономического партнерства (ВРЭП), которое по составу возможных участников отчасти перекрывает членов ТТП. ВРЭП менее продвинуто по степени либерализации и ширине охвата, но оно позволит усилить существующие конкурентные преимущества КНР. Третий вариант – постепенно двигаться к адаптации норм ТТП и, возможно, формальному запросу на вступление в организацию в отдаленной перспективе.

России тоже придется приложить усилия, чтобы сформулировать свой ответ на вызов ТТП. Разумеется, если этим ответом станет консервация страны в качестве сырьевого придатка и поставщика оружия для стран АТЭС, то и напрягаться, чтобы придумать что-то новое, не придется.

США. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514223 Александр Габуев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter