Всего новостей: 2363806, выбрано 1 за 0.000 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Десаи Радхика в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Десаи Радхика в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Канада. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522497 Радхика Десаи

Другой взгляд на экономику

Радхика Десаи

Геополитическая экономия – курс для нового мира

Радхика Десаи – профессор департамента политических исследований, директор исследовательской группы по геополитической экономии Университета Манитоба (Виннипег, Канада).

Резюме Геополитическая экономия есть наука о многополярности, в наибольшей степени пригодная для объяснения заката гегемонии Запада и США. Годится она и как научная основа институтов и практик, направленных на раскрытие потенциала многополярности.

Подготовлено по заказу Валдайского клуба и опубликовано в серии Валдайских записок в июле 2015 года. Полный текст с научным аппаратом можно прочитать здесь: http://valdaiclub.com/publications/valdai-papers/valdai_paper_24_geopolitical_economy_the_discipline_of_multipolarity/?sphrase_id=293

Подъем Китая и других стран с быстрорастущей экономикой привел к появлению новых центров силы за пределами западных государств и Японии. В этом контексте идея, согласно которой мир становится многополярным (если уже не стал таковым), представляется бесспорной. Однако две научные дисциплины, исследующие международные проблемы – теория и практика международных отношений (МО), исключительным предметом которой является политика, и международная политэкономия (МПЭ), появившаяся в 70-е гг. прошлого века для анализа экономического развития, – не смогли предсказать становления многополярности и объяснить это явление. Столкнувшись с ним после кризиса 2008 г., когда Запад погрузился в стагнацию, а страны с быстрорастущей экономикой продолжали развиваться, исследователи, относящиеся к двум этим сферам научного знания, встретили многополярность скорее неприязненно, нежели беспристрастно или с интересом. Вопреки нарастающему валу критики, они настаивали на реальности и/или желательности глобального лидерства Соединенных Штатов и Запада и не воспринимали прогрессивного характера многополярности. А это верный признак морального износа самих дисциплин.

В этой статье приведены доводы в пользу создания новой научной дисциплины – геополитической экономии, с помощью которой гораздо легче понять многополярный мир, реконструировать его историческую эволюцию и оценить его прогрессивный характер. В ней дается обоснование этой концепции, а также ее составляющие: центральная роль государства в экономике современного мира или, как я это называю, «материальность стран» и диалектика их «смешанного неравномерного развития» (СНР).

Иными словами, речь идет о том, каким образом это развитие привело к многополярности и какими прогрессивными переменами оно может обернуться.

Доводы в пользу геополитической экономии

В своей книге The Discipline of Western Supremacy Кес ван дер Пейл доказывает, что академическая дисциплина «международные отношения» прочно встроена в систему институтов и практик, обеспечивающих лидерство Запада и США. В рамках ее идеалистического подхода и школы «реализма» разработана и успешно воплощается в жизнь либеральная модель глобального управления, уходящая корнями в англо-американскую интеллектуальную традицию, в основе которой – идеи Джона Локка. Подчеркивая двойственность термина «дисциплина» в применении к МО – «область научных исследований» и «набор политических мер, практик, дискурсов и институтов, используемых для обеспечения определенного порядка», – ван дер Пейл доказывает, что МО является методом утверждения западного господства в обоих смыслах.

В моей книге «Геополитическая экономия: после американской гегемонии, глобализации и империи» (Geopolitical Economy: After US Hegemony, Globalization and Empire) доказано, что МПЭ как дисциплина, основанная на идее гегемонии Соединенных Штатов и глобализации, представляет мировую экономику как единое целое. В свою очередь, эти концепции уходят корнями в учение о «свободной торговле» (фритрейдерстве) XIX века. В соответствии с ними, в мире правит либо рынок (свободная торговля, глобализация), либо государство-лидер (к примеру, США). В первом случае отдельные страны не имеют значения вовсе. Во втором – значение имеет только одно государство. Разделение мира на множество национальных государств воспринимается как нечто приходящее. В лучшем случае внимания достойно лишь культурное многообразие.

Эти идеи выполняли идеологическую функцию, когда над миром царила одна-единственная держава. В XIX веке эту роль играло Соединенное Королевство. В ХХ столетии ее пытались играть Соединенные Штаты. Рассматривая мировую экономику как продолжение экономики господствующей державы, сторонники упомянутых концепций не признавали существования самого важного процесса, лежащего в основе многополярности. Смысл его в том, что склонные к экономической экспансии государства создают тепличные условия для внутреннего промышленного развития с тем, чтобы не только не стать сельскохозяйственными и прочими придатками развитых капиталистических стран (либо перестать быть таковыми), но и бросить вызов их господству.

Из этих критических замечаний видно, что и МО, и МПЭ свойственно одно и то же заблуждение: их адепты верят в саморегулирующийся рынок. Таково непременное условие капитализма. Здесь политика искусственно отделяется от экономики, которую трактуют как сферу свободы. При этом ничего не говорится о царящей в ней несправедливости и анархии. Признать последнее означало бы согласиться с тем, что общественные силы, главным образом государство, обязаны вмешаться и ограничить свободу капиталистов. Маркс высмеял эту мысль, назвав ее образчиком «вульгарной политической экономии». Впрочем, это никогда не мешало капиталистическим государствам спасаться от ударов вполне реальных кризисов, как на наших глазах это произошло в 2008 году. Более того, идея вполне оправдала себя в качестве орудия борьбы против требований трудящихся о государственном вмешательстве в их пользу.

Саморегулируемый рынок – не архаический пережиток XIX столетия. Мы узнаем о нем из трудов по неоклассической экономической теории. Она возникла в 1880-х гг., придя на смену классической политэкономии после того, как Маркс и Энгельс «разрулили» имеющиеся в ней проблемы в коммунистическом духе, сделав теорию непригодной для легитимации капиталистического общества.

Неоклассическая экономическая теория перенеслась в эпоху, предшествовавшую времени Маркса и Энгельса, и зацепилась за две «рикардианские фикции»: закон Сэя, отрицавший возможность перенасыщения рынка и кризисы капитализма, и теорию сравнительных преимуществ, по которой свободная торговля в одинаковой степени выгодна всем нациям. И это несмотря на то, что могущественные капиталистические страны избавляются от излишков продукции, вывозя их за рубеж и навязывая обществам, не находящим возможности этому противостоять.

Неоклассическая экономическая теория – источник концепции социально-научного разделения труда, вокруг которой вращается западная интеллектуальная жизнь. Когда Макс Вебер обосновывал разграничение научных дисциплин, утверждая, что этого требует разделение современной жизни на автономные сферы со своей собственной логикой, он прежде всего имел в виду автономность экономики. Возникнув в рамках неоклассической экономической теории, идеология саморегулируемого рынка заразила собой все прочие дисциплины, включая МО и МПЭ. Ее влияния не избежали даже ученые левого толка и критики капитализма.

То, насколько сильно эта идеология искажает понимание ситуации в мире, осознано далеко не полностью. Неолиберальную политику справедливо критикуют за то, что она подрывает экономический рост развивающихся стран и стран с переходной экономикой. Один ученый даже заметил, что, проводя такую политику, они по существу «выбивают лестницу из-под ног» Запада. Впрочем, подобная критика не дает всестороннего понимания истинной динамики международных отношений в капиталистическую эпоху.

Геополитическая экономия стремится реабилитировать классическую политэкономию, в том числе Маркса и Энгельса, а также задействовать пришедших вслед за ними критиков неоклассической экономической теории, включая Джона Мейнарда Кейнса, Майкла Калецки, Карла Поланьи и современных теоретиков «развивающегося государства». Объединяя эти школы, геополитическая экономия вытесняет неоклассическую экономическую теорию с ее рикардианскими фикциями саморегулируемого рынка и преодолевает свойственное ей разделение экономики и политики. Она далека от представления, будто в мире существует некая самостоятельная область «международных дел», обладающая собственной внутренней динамикой.

Эту концепцию я, отталкиваясь от колкого замечания Ван дер Пейла о том, что МО – наука о господстве Запада, дополняю следующим новым элементом. Геополитическая экономия есть наука о многополярности, наука, в наибольшей степени пригодная для объяснения заката гегемонии Запада и США и становления многополярного мира. Пригодна она и для разработки научной основы деятельности институтов и создания практик, направленных на использование потенциала многополярности в целях равноправного и справедливого мира.

Материализм и капитализм

Капитализм подвержен многим видам кризисов, хотя наиболее проницательные исследователи обращают внимание прежде всего на тенденцию к перепроизводству товаров. Маркс и Кейнс подвергли критике закон Сэя, отрицающий перенасыщение рынка, а венгерский экономист Янош Корнаи противопоставлял капитализм как систему ограниченного спроса – социализму, системе ограниченного предложения. У Маркса мысль о переизбытке капитала сформулирована в виде тезиса о «тенденции нормы прибыли к понижению», а Кейнс характеризует этот феномен как тенденцию падения предельной эффективности капитала.

Поскольку капитализм есть нечто большее, чем просто система эксплуатации (помимо прочего он задает основы общественного производства), капиталистические страны пытаются разрешить присущие их экономикам противоречия, что приводит к значительному видоизменению самой системы. Карл Поланьи дает следующее разъяснение: при капитализме к труду, земле и деньгам относятся как к товару, хотя они и не предназначены для продажи. Между тем это воздействует на общество столь разрушительно, что государствам приходится реагировать введением множества трудовых, экологических и социальных нормативно-правовых требований. Таким образом, капитализм – всегда система, в которой функционирование рынков связано с применением регламентов, их видоизменяющих. Преодолевая присущие капитализму противоречия и дефицит легитимности, государства – в зависимости от масштаба издержек, который определяется балансом сил в мире и в социальной сфере – действуют таким образом как на международной арене, так и у себя дома.

На внутриполитической арене государства могут управлять ситуацией, чтобы спасти свой бизнес от разорительной конкуренции. Правительства также могут регулировать отношения между капиталистами и другими классами, например, устанавливая фиксированные цены на сельскохозяйственную продукцию или регулируя размер заработной платы и условия трудоустройства в пользу трудящихся, с тем чтобы обеспечивать наличие достаточных в количественном и качественном отношении запасов сырья и рабочей силы. На действиях властей отражается соотношение общественных сил: помогая капиталистам бороться с падением прибыли путем ограничения роста заработной платы, они исторически были вынуждены под давлением рабочего класса становиться более демократичными и строить государство всеобщего благоденствия.

На международной арене, прежде всего в классических марксистских теориях империализма, систематическое перепроизводство и избыток капитала приводили к зарождению формального и неформального империализма. Слабые государства и лишенные государственности территории, которые могли быть легко колонизированы могущественными державами, превращались в рынки сбыта. То же самое происходило и со многими неформальными колониями. В такие страны сбывались излишки товаров из метрополий. Пусть и на короткий срок, это давало позитивный эффект. Но наплыв товаров разрушал местное производство и в итоге лишал колонии возможности потреблять те самые товары, которые им навязывали. В свою очередь, поступающие инвестиции способствовали переходу контроля над местными производственными мощностями в руки иностранных держав.

Многие страны не сумели противостоять колонизации, но некоторым это все-таки удалось. Впоследствии независимости добились и сами колонии. И вот, в силу исторической диалектики, а также вопреки рассуждениям о едином и гармонично развивающемся мировом капитализме, в динамике капиталистических отношений проявилась государственноцентричная логика СНР – логика смешанного неравномерного развития.

Смешанное неравномерное развитие

Хотя наиболее полно идея СНР изложена Львом Троцким в его «Истории русской революции», корнями она уходит в труды Маркса и Энгельса, классическую политэкономию и общий понятийный аппарат, с помощью которого русские революционеры обосновывали причины того, что первая в мире социалистическая революция произошла в отсталой стране. В среду послевоенной американской научной элиты вариант доктрины был занесен российским эмигрантом Александром Гершенкроном, преподававшим в Гарварде экономическую историю СССР.

В соответствии с этой доктриной, развитие капитализма является неравномерным по своей сути и сосредоточено в отдельных странах и регионах. Как капитализм создает классовое неравенство внутри обществ, так и СНР создает неравенство между обществами, и, таким образом, наряду с классовой борьбой на внутриполитической сцене происходит борьба между государствами. В отличие от банальных формулировок теории реализма МО относительно вечного характера межгосударственной борьбы, теория СНР трактует международную борьбу как сугубо капиталистическое явление. Развитые капиталистические государства стремятся сохранять тенденцию к неравномерности развития тех или иных стран, расширяя, таким образом, возможность проецировать вовне издержки и противоречия капитализма. По сути, это и есть империализм. Тем не менее в силу своего смешанного развития капитализм не остается постоянной и неизменной системой.

Дело в том, что другие народы вовсе не в восторге от чужеземного владычества. Те, кто способен сопротивляться, бросают ему вызов, вставая на путь комбинированного или конкурирующего развития: развивают промышленность, оберегают и планируют экономику. Это движение может принимать капиталистические формы, как в конце XIX века при индустриализации США, Германии и Японии, или некапиталистические – как в СССР и Китае. Хотя такой вариант не всегда успешен, без него невозможно никакое догоняющее развитие, будь то на Западе или где-либо еще.

В то время как государства-лидеры стремятся обеспечить взаимодополняемость своей экономики и экономик стран, над которыми они господствуют, например, навязывая им роль рынка сбыта промышленной продукции и поставщика дешевого сырья или рабочей силы, страны-претенденты стремятся к достижению схожего уровня промышленного и технологического развития.

Как и классовая борьба, СНР оборачивается повышением уровня государственного регулирования. Поддержка неравномерности развития требует таких же значительных усилий со стороны государства, как и политика развития комбинированного. К тому же и то и другое видоизменяет способ функционирования капитализма. Разница главным образом состоит в том, что в первом случае, как правило, происходит распространение капиталистических свобод как внутри стран, так и в международном масштабе, а во втором – свободы либо урезаются, а экономика находится под жестким контролем (капиталистическое смешанное развитие), либо упраздняются вовсе (коммунизм).

Неудивительно, что капиталистические страны не в восторге, когда речь заходит о смешанном развитии: большинство из них являются его порождением, но оно же способно их погубить, ибо, как указывал Фред Блок, «вполне возможно, что национальный капитализм [т.е. смешанное развитие] станет всего лишь этапом на пути к определенной форме социализма».

Как известно, Первая мировая война стала столкновением держав, стоявших за сохранение статус-кво, со странами-претендентами. Холодная война была не просто противоборством капитализма и коммунизма. Она велась и против смешанного развития в целом – капиталистического или коммунистического. Многополярность есть следствие того, что диалектика смешанного и неравномерного развития выявила преимущество первого над вторым. Благодаря смешанному развитию по миру распространялись волны промышленного роста: индустриализация в США, Германии и Японии; индустриализация в СССР в 1930-е годы. Подъем в колониальных странах стал возможным, поскольку во время Великой депрессии оборвались торговые связи между Западом и его колониями. Вспомним и послевоенное восстановление Западной Европы и Японии при руководящей роли государства; появление в 1970-е гг. новых индустриальных стран первой волны (Южная Корея и Тайвань), за которыми последовали другие; возникновение объединения БРИК и союзов других стран с быстрорастущей экономикой. Поскольку каждая волна оставляла после себя все более многочисленные группы успешно развивающихся государств, конкурировавших за новые рынки, у менее развитых стран появился более широкий выбор, что способствовало их дальнейшему смешанному развитию.

В соответствии с теорией СНР, классовая борьба и международная конкуренция рассматриваются в одном ключе, и мы видим, что они часто дополняют друг друга. Рассмотрим один пример. Империализм пошел на пользу рабочему классу, так как капиталисты вкладывали непропорционально большие объемы прибыли, полученной по всему миру, в свои страны и тем самым способствовали росту занятости. Однако они оказались в еще большем выигрыше во время деколонизации и проведения в послевоенный период политики смешанного развития вновь освободившимися странами.

По мере того как империалистические державы теряли колониальные рынки, они уделяли все больше внимания рынку внутреннему и стимулировали рост потребления. В итоге требованиям рабочих об увеличении заработной платы сопутствовал все больший успех. Соотношение потребления и общего национального дохода выросло сразу после Второй мировой войны и с тех пор остается более или менее на том же уровне. Между тем темпы роста доходов на душу населения, находившиеся при колониализме в состоянии, близком к стагнации, вырастали кратно даже при умеренно успешных попытках комбинированного развития. Именно этот поощряемый государством рост в капиталистических странах (как развитых, так и развивающихся) заложил в послевоенный период основу того легендарного роста, который известен нам как «золотой век».

Гегемония США?

СНР опровергает много мифов о капиталистическом миропорядке, появившихся после того, как «золотой век» завершился неолиберальным возрождением идей свободного рынка. Главная среди них гласит, что США пришли на смену Соединенному Королевству в качестве «гегемона» мировой экономики.

В условиях неравномерного развития Великобритания действительно какое-то время главенствовала в мировой экономике, но индустриализация в странах-претендентах, то есть в Соединенных Штатах, Германии и Японии, не только покончила с этим лидерством к началу 1870-х гг., но и сделала мир многополярным. Безальтернативному господству, которым некогда обладала Великобритания, уже не суждено было повториться. Впрочем, попытки США занять доминирующее положение, несмотря на теоретическое обоснование таких претензий, сводятся к приданию доллару статуса международной валюты и обречены на провал в силу невозможности создания реальной империи. От их усилий не останется ничего, кроме разрушений.

Мир, вступивший в тридцатилетний кризис (1914–1945), возможно, и сделался многополярным, но оставался имперским. Кризис изменил структуру и динамику национальных экономик и мировой экономики в целом, а миру, вышедшему из сей купели, было суждено стать интернациональным, состоящим не из империй, а из национальных экономик. Чаши исторических весов еще более накренились в сторону смешанного развития, удаляясь от модели неравномерности, на которой зиждились надежды Соединенных Штатов.

А на международной арене происходило следующее. В разгар Великой депрессии, охватившей капиталистические страны, СССР осуществил индустриализацию и обеспечил победу союзников в войне. Коммунизм, восторжествовавший в Восточной Европе и Китае, вывел еще более значительные территории и многочисленное население за пределы досягаемости капитализма, а блок коммунистических стран поддержал деколонизацию и расширил возможности смешанного развития. Хотя экономикам, отброшенным назад колониализмом, это давалось гораздо труднее, чем другим странам, развивающийся мир достиг значительных успехов, которые и стали основой более быстрого роста в 1980-е, 1990-е и 2000-е годы.

Угроза коммунизма, кроме того, заставила США дать добро на комбинированное развитие в Западной Европе и Японии, а в последующие десятилетия и в «новых индустриальных странах», таких как Южная Корея и Тайвань, стоявших на передовой борьбы с коммунизмом.

Экономики стали еще более подконтрольными государству. То обстоятельство, что внутренний спрос начал играть центральную роль, имело решающее значение: и в мире в целом, и внутри стран были разорваны связи господства и подчинения, что заложило основу «золотого века». В погоне за ростом, принципиально важным для поддержания международного престижа страны (не следует забывать о праве голоса в ключевых международных институтах вроде МВФ и Всемирного банка), а также для сохранения и расширения позиций капиталистического класса внутри государства требовалось прежде всего увеличить внутренний спрос. Начали вырабатываться планы экономического восстановления и развития. Для поддержания уровней занятости и спроса, для развития государства всеобщего благоденствия и увеличения объема социальных услуг применялось макроэкономическое управление. Все это сочеталось с защитой отечественных производителей и рынков. Усилия США по обеспечению «открытости» других экономик американскому экспорту регламентировали в жестких торговых переговорах, а попытки самим подать пример открытости приводили только к увеличению импорта и потере конкурентоспособности. Международная торговля, хотя и оправилась от коллапса, постигшего ее в межвоенный период, росла все же медленнее, чем ВВП, что, опять же, указывало на исключительное значение внутреннего спроса.

Обретшие независимость страны поднимались достаточно быстрыми темпами и более решительно вели себя на мировой арене, требуя установления «нового международного экономического порядка» (НМЭП), который способствовал бы их развитию. Благодаря экономическому росту между развивающимся и развитым миром стал сокращаться разрыв в уровне доходов. По иронии судьбы, сокращение это замедлилось именно потому, что увеличение спроса подстегнуло столь быстрый рост в вышеназванных странах, что наибольший объем его пришелся на Западную Европу и Японию. «Золотой век» стал возможен именно в силу того, что благодаря смешанному развитию капитализм видоизменился и был вынужден служить интересам более широких слоев общества.

В мире развеялись мечты, связанные с американским долларом. Впрочем, несмотря на то что в «золотой век» относительный вес США в мировой экономике сократился примерно наполовину, американская экономика остается крупнейшей в мире. Но это всего лишь одна из многих национальных экономик.

То, что во времена Британской империи фунт стерлингов имел статус международной валюты, было результатом стечения обстоятельств: из английских колоний поступали излишки финансовых средств, которые Британия экспортировала, чтобы обеспечить ликвидность мирового рынка. Не обладая колониями, Соединенные Штаты не могли экспортировать капитал в необходимом объеме даже тогда, когда для предотвращения более быстрого сокращения относительного размера этого экспорта требовались инвестиции. К тому же организованный рабочий класс обрел такую силу, что вопрос об уровне занятости стал политическим.

Кейнс предвидел новые обстоятельства. На Бреттон-Вудской конференции 1944 г. он предложил свой план регулирования международной валютной системы, призванный наделить национальные экономики возможностью добиваться процветания коллективными усилиями: ввести многостороннюю мировую валюту для урегулирования торговых дисбалансов, учредить международный клиринговый союз для устранения даже этих дисбалансов, а также установить контроль за движением капиталов, дабы предотвращать финансовые спекуляции.

США хватило влияния, чтобы эти предложения были отвергнуты, но не для того, чтобы обеспечить успех доллара. Непрерывное лидерство доллара в послевоенную эпоху было видимостью. Его преследовала череда проб и ошибок.

Будучи не в состоянии экспортировать капитал в необходимом объеме – план Маршалла для Западной Европы был слишком невелик, да и нехватка долларовой наличности в 1950-е гг. тоже ощущалась – Соединенные Штаты для обеспечения ликвидности международного рынка стали сводить счета текущих операций с дефицитом. Однако эта уловка поставила их перед парадоксом Триффина: дефицит подрывает доверие к доллару и снижает его ценность в качестве резервного актива. С переходом на конвертируемость национальных валют в 1958 г. нехватка долларов обернулась их переизбытком. Из США рекой хлынуло золото. Не помогли ни создание «золотого пула» в 1961 г., ни целый ряд других мер. В 1971 г. привязка доллара к золоту была отменена.

Конец «золотого бума»

Главный мотор «золотого века» – смешанное развитие – стал одновременно и причиной его завершения примерно в 1970 году. Таков вывод Роберта Бреннера о «долгом буме» (как он называет «золотой век») и «долгом спаде». «Долгий спад», продолжающийся в промышленно развитых странах по сей день, стал следствием проседания обрабатывающей промышленности и наличия избыточных производственных мощностей, несоизмеримых с существующим уровнем спроса. Мощности же эти были созданы после войны, когда Западная Европа и Япония восстанавливали экономики.

«Долгий спад» затянулся, по мнению Бреннера, потому что в условиях продолжающегося комбинированного развития появляются все новые производители (теперь в их числе и Китай), тогда как ни компании, ни правительства ни за что не допустят «расправы с основными фондами» (девальвации амортизированного капитала в ценовом, а то и в натуральном, выражении) в масштабе, необходимом для возобновления инвестиций в производство. С их стороны это было бы извращением: ведь они проиграют, а выиграют конкуренты.

В соответствии с рекомендациями комиссии Брандта, один из способов борьбы с кризисом мог бы заключаться в расширении спроса путем повышения производительности труда и потребления рабочего класса и стран третьего мира. Однако это подразумевало бы наделение названных сообществ новыми возможностями за счет западного капиталистического класса. Поэтому предпочтение отдано неолиберальной альтернативе. Теперь, после того как в 1980-е гг. правительства «новых правых» начали применять этот подход, создается впечатление, что он не только не способствовал восстановлению эффективности, но и усугубил лежащую в основе кризиса проблему, ограничив рост спроса.

В XXI веке Запад везет на себе обессиленный, держащийся на финансовой игле капитализм. Экономика Японии уже много лет находится в стагнации. В 2008 и 2010 г., соответственно, США и Европа пережили удары финансового кризиса. Рост во время «долгого спада» по сравнению с периодом «долгого бума» происходил не только медленнее, но был и ростом с «нулевой суммой», ростом «финансиализированным». Во времена «долгого бума» практически все страны росли одновременно, теперь же, с началом стагнации на внутренних рынках, рост в одних промышленно развитых странах возможен только за счет падения в других.

Развивающийся мир потратил два десятилетия в 1980-е и 1990-е гг. на осуществление «программ структурной перестройки» МВФ и Всемирного банка. В 1990-е гг. под воздействием «шоковой терапии» откатились назад страны с переходной экономикой. Наконец, рост во время «долгого спада» стал «финансиализироваться», попадая в зависимость от пузырей на фондовом рынке, которые лопались все с более разрушительными последствиями и в итоге завершились кризисами 2008 и 2010 годов. В этом контексте решающую роль сыграли непрекращающиеся попытки Соединенных Штатов закрепить за долларом положение главной валюты мира.

Замедляющиеся капиталистические экономики склонны к «финансиализации». Прибыль вкладывается не в производство, а в спекуляции. Однако все это осталось бы на национальном уровне, если бы не появление финансовых инструментов, которые привели к возникновению пузырей на международных фондовых рынках, от которых после 1971 г. зависит международное положение доллара. Последствия были крайне негативными. США оказывали давление на все страны с тем, чтобы те отменили контроль над движением капитала. Использование производных финансовых инструментов привело к росту спекулятивного спроса на доллар и свело на нет понижающее давление, которое на него оказывалось присущими экономике Соединенных Штатов дефицитами.

«Финансиализация» оставила после себя полосу разрушений; по всему миру кризисы обрушили некогда сильные экономики. Нарастала критика международной роли доллара. И не только. Частные и государственные держатели долларов стали уходить в другие валюты. В первых рядах борьбы за вытеснение доллара из взаиморасчетов шли ближайшие союзники США – европейцы. В начале 1970-х гг. была запущена «европейская валютная змея». В 2000-х гг. это движение завершилось введением евро. Невзирая на свои нынешние проблемы, евро проложил дорогу появившимся впоследствии схемам, которые создавали страны новой волны конкурентного развития, в частности Китай и участники объединения БРИКС. От относительно мелких двусторонних договоренностей – до торговых взаиморасчетов в национальных валютах и создания гигантского Азиатского банка инфраструктурных инвестиций.

Эти инициативы предусматривают предоставление долгосрочного инвестиционного капитала и не требуют потенциально опасной либерализации счета движения капитала платежного баланса, тогда как даже при краткосрочных западных инвестициях такая либерализация требуется. Кроме того, краткосрочный западный капитал никогда не инвестируется в производство, способствует появлению опасных пузырей на фондовом рынке и нуждается в дорогостоящем страховании накопленных резервов. Многополярность делает возможным расширение конкурентного развития и позволяет все большему числу стран отказаться от доллара. Осознание того, что всемирное господство доллара подходит к концу, становится настолько повсеместным, что даже правительство Соединенного Королевства, главной опоры долларовой системы, осознало, что, если оно хочет, чтобы лондонский Сити оставался крупнейшим финансовым центром мира, ему следует примкнуть к Китаю и к новой финансовой системе, которую тот представляет.

Прогрессивный характер многополярности

Случайностью, которая, тем не менее, глубоко укоренена в СНР, является контраст между ростом в Китае и других странах с быстро развивающейся экономикой и стагнацией в развитых промышленных странах. Противостоять неолиберальной напасти во время «долгого спада» не удалось многим развивающимся странам и странам с переходной экономикой, однако встать на путь смешанного развития сумели многие. Они либо изначально не подчинялись западному диктату (Китай), либо сохранили некоторую независимость от международной неолиберальной системы (Индия), либо вновь обрели независимость, испытав на себе катастрофу неолиберализма (Россия и Латинская Америка в 2000-х гг.).

Развитие стран с быстрорастущей экономикой является источником более широкого, чем прежде, распространения материального благосостояния и по большей части остается устойчивым. Эти экономики гораздо менее «финансиализированы» и ставят во главу угла рост производства. Вызов, который они бросают Западу, проявляется на крупнейших мировых экономических форумах, например, в требованиях реформы МВФ и Всемирного банка, в тупиковых ситуациях внутри ВТО и на саммитах по проблеме изменения климата, а также в создании упомянутых параллельных финансовых организаций. Проявляется он и в растущей военной напряженности, особенно в связи с событиями на Ближнем Востоке, на Украине и в Южно-Китайском море.

Власти западных государств, в особенности США, не желают смириться ни с продолжающимся подъемом стран с быстрорастущей экономикой, ни с изменениями в системе глобального управления. Между тем эти изменения реально гарантировали бы развитие, ограничивая возможность извлечения прибыли за счет спекуляций. Впрочем, и Запад, и Соединенные Штаты вряд ли способны чему-либо помешать.

Хотя такие противостояния разрушили немало человеческих судеб и лишили многих средств к существованию, их логика открывает гораздо более оптимистические перспективы.

Ускорение смешанного развития привело к тому, что рост, даже там, где он принимает капиталистические формы, возможен только в виде социально-контролируемого и национально ориентированного, а потому и (по крайней мере потенциально) более демократичного развития. Трудящиеся на Западе, развивающиеся страны и страны с переходной экономикой в целом от этого только выигрывают.

«Финансиализированный» капитализм Запада и Японии более не в состоянии обеспечивать значительный рост. Правительства западных стран вынуждены проводить монетарную политику, единственная цель которой – обеспечивать поступление ликвидных средств в те самые финансовые институты, что спровоцировали кризис, с тем, чтобы они и впредь могли извлекать прибыль единственным доступным им ныне методом спекуляции. Между тем реальная экономика в застое, уровни занятости стремительно снижаются, а бедность и неравенство вырастают до небес.

Обывателей пытаются убедить в том, что монетарная политика благоприятно влияет на уровень экономической активности и что новый экономический подъем уже не за горами. Эта болтовня застит единственную альтернативу, с помощью которой можно было бы снова запустить всеобъемлющий рост производства. Речь о массированной государственной программе бюджетных расходов и капиталовложений. Но столь широкомасштабное вмешательство государства в экономику неизбежно вытеснит капиталистов с командных высот. Осознание этой истины едва ли останется достоянием одних лишь правящих классов: под давлением обстоятельств оно выплеснется на улицы не только Афин и Мадрида, но и пришедших в упадок постиндустриальных промышленных городов США. Многие интеллектуалы и организации уже призывают к осуществлению таких инвестиций в защиту окружающей среды, креативный и культурный секторы.

Для продолжения роста в странах с быстрорастущей экономикой необходимо расширять внутренний спрос, поскольку западные рынки усыхают, а рынки других стран надежно защищены.

Китайское руководство, похоже, это хорошо понимает: выдвинут ряд идей по расширению внутреннего спроса. В 2008 г. начался инвестиционный бум, не так давно поднята оплата труда, а недавно в рамках инициативы создания «нового Шелкового пути» запущена программа освоения западных областей страны. Китайский пример оказал влияние на многие государства с быстрорастущей экономикой; в силу обстоятельств их элиты вынуждены следовать в том же направлении. Но от этого значительная часть человечества только выиграет. Может, на этот раз действительно повезет, и борьба за улучшение материальных и культурных условий существования увенчается успехом.

Канада. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522497 Радхика Десаи


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter