Всего новостей: 2527943, выбрано 4 за 0.106 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кожанов Николай в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыАрмия, полициявсе
Сирия. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 мая 2017 > № 2161177 Леонид Исаев, Николай Кожанов

После химии и ракет. Как меняются позиции России и США по Сирии

Леонид Исаев, Николай Кожанов

Удар по базе Шайрат неизбежно поднимал вопрос, в состоянии ли Россия защитить своих союзников. Тем более что за время своего присутствия в Сирии она создала устойчивый миф о неприкасаемости всех, кого защищает.

Когда в начале апреля в сирийской провинции Идлиб произошла химическая атака, на которую Вашингтон ответил ракетными ударами по авиабазе Шайрат, большинство экспертов заговорили о том, что для российского присутствия в Сирии настал переломный момент. Правда, в вопросе о природе перелома единодушия уже не было.

Одни считали, что России наконец-то указали на место и теперь она должна осознать, что времена «нерешительного» Барака Обамы закончились. Другие говорили, что удар по базе Шайрат в очередной раз напомнит Москве, что решить сирийский кризис в одиночку не под силу никому, а потому надо искать общий язык с другими державами (прежде всего США). Наконец, нашлись и те, кто с фатализмом заговорил о том, что новый виток насилия в Сирии может поставить мир на грань конфликта двух держав: Россия, мол, не пойдет на уступки США по Сирии, нарастит помощь Асаду и начнет открыто противодействовать Вашингтону, перечеркнув наметившиеся перспективы для российско-американского ситуативного взаимодействия.

К счастью, ни один из этих сценариев не реализовался, хотя серьезная опасность усиления конфронтации между Россией и США существовала, а отношения между ними, по словам Путина, деградировали еще сильнее, чем при Обаме.

Кто убийца-дворецкий?

В охлаждении российско-американских отношений заинтересованы многие, как в самой Сирии, так и за ее пределами. Поэтому однозначно утверждать, кто устроил химатаку в Хан-Шейхуне, сложно.

Сирийское руководство, судя по его заявлениям, не склонно искать компромиссов с оппозицией и грезит о невозможном – о полном возвращении контроля над всей страной военным путем. Добиться этого без военной помощи союзников и в первую очередь России она не в состоянии. Однако в Москве прекрасно понимают, что амбиции баасистов ничем не подкреплены, а их выполнение потребует увеличения российского военного присутствия, а это несет в себе неоправданные политические риски.

Более того, участие в очередных военных кампаниях в Сирии чревато для российского руководства тем, что издержки и вовсе перевесят добытые с огромным трудом преимущества. Все это вынуждает Москву не наращивать военный потенциал в Сирии, а пытаться продать те ликвидные активы российской внешней политики, которые она сейчас имеет.

Дамаск это не устраивает, и он с завидной периодичностью срывает миротворческие усилия России, устраивая разного рода провокации. После срывов переговоров Москва, как правило, с новой силой начинает оказывать силовое давление на противников режима, еще больше втягиваясь в военные действия. Если это Асад действительно нанес удар по Хан-Шейхуну, он прежде всего хотел окончательно похоронить политический процесс, начатый в Женеве и Астане, спровоцировав очередной виток конфликта, на этот раз в провинции Идлиб, на которую сирийский режим нацелился еще после взятия города Алеппо.

Получив благодаря российской поддержке возможность наступать, сирийский режим окончательно решил сделать ставку на военное урегулирование конфликта, причем преимущественно руками союзников. Нежелание Дамаска переходить к политическому диалогу понятно – баасисты в этом случае рискуют безвозвратно потерять свою монополию на власть, которую придется делить с давними противниками.

Поэтому режим стремится загнать американо-российские отношения в настолько глубокий кризис, чтобы Россия отказалась от дальнейших переговоров и попыталась решить сирийский вопрос исключительно силовым путем на стороне Дамаска. Эпизодически это получается, как, например, прошлой осенью в Алеппо, где после срыва Лозаннских договоренностей Лаврова – Керри сирийская армия при поддержке российских ВКС начала бомбить город.

Главная угроза для баасистского руководства сегодня не столько ИГИЛ или «Тахрир аш-Шам» (бывшая «Джебхат ан-Нусра», обе запрещены в РФ), а сирийская оппозиция и прежде всего ее вооруженное крыло, имеющее свои позиции «на земле» и участвующее в женевских переговорах. Именно она, а также курды – основные претенденты на места в переходном органе власти, предусмотренном резолюцией Совета Безопасности ООН №2254, и активные сторонники новой Конституции, которая перераспределила бы властные полномочия между центром и регионами и между различными политическими силами.

Заинтересованы в химатаке могли быть и иранцы. По словам некоторых экспертов, их связи с сирийскими ВВС, особенно по линии разведки, очень сильны, и они вполне могли договориться сбросить авиабомбу с химзарядом в расчете внести разлад в российско-американские связи.

Предыдущие два десятилетия весьма нестабильных российско-иранских отношений, когда Москва и Тегеран периодически предавали друг друга ради улучшения связей с третьими государствами, создали у иранцев сильнейшее недоверие к России. В результате, сотрудничая с Москвой в Сирии, иранцы постоянно опасаются, что Россия предаст их ради нормализации отношений с США или Турцией.

То, что именно Россия вопреки желанию Тегерана настояла на участии американцев в качестве наблюдателей в переговорах в Астане, вкупе с успешным взаимодействием Москвы и Вашингтона под Манбижем, где США и Россия совместными усилиями разрушили турецкие планы продвинуться в глубь Сирии, только способствовало усилению иранских опасений. Химатака и последовавшие авиаудары американцев гарантированно вносили разногласия в диалог между Москвой и Вашингтоном, исключая в понимании иранцев возможность «предательства» со стороны Москвы своих союзников – Дамаска и Тегерана.

Никто не отрицает всерьез и возможной причастности и сирийской оппозиции. После поражения в Алеппо она явно находилась в слабом по отношению к Дамаску положении. Приход на президентский пост в США Дональда Трампа давал немного надежд: Трамп открыто заявлял, что внутрисирийские проблемы должны решать сами сирийцы, а Америка должна сконцентрироваться на борьбе с терроризмом, отказавшись от идеи смены режима в Дамаске. Это ставило сирийскую оппозицию перед неутешительным выбором: либо пытаться при содействии Москвы интегрироваться в существующую систему власти, либо быть рано или поздно уничтоженной.

На этом фоне было необходимо любой ценой изменить отношение новой администрации США к сирийскому режиму. Лучшего способа, чем химатака, которую мировое сообщество, с большой долей вероятности, спишет на Дамаск, придумать сложно. Характерно, что буквально накануне инцидента в Хан-Шейхуне в Вашингтоне начал свой визит глава сирийского оппозиционного Высшего комитета по переговорам (эр-риядской группы) Рийад Хиджаб, который соответствующим образом отозвался на атаку, стремясь столкнуть между собой Москву и Вашингтон.

Наконец, еще одна сила, которой химатака была бы на руку, – это группировка «Тахрир аш-Шам». По мере установления режима прекращения огня на территории Сирии она стала терять свою популярность, потому что оказалась не способна выполнять функции гражданской администрации в относительно стабильное время. С учетом того, что из Алеппо в Идлиб бежало и много ее противников, влияние «дочки» «Аль-Каиды» в рядах оппозиции стало постепенно сокращаться. На момент химатаки бывшей «Ан-Нусре» нужно было любой ценой подорвать режим прекращения огня, а инцидент в Хан-Шейхуне не только мог поставить крест на мирном процессе, но и столкнуть между собой основных гарантов перемирия.

Без истерик

Единственной стороной, кроме Запада, которая никак не могла быть заинтересована в химической атаке в Идлибе, стала Россия. Для нее запуск политического процесса в Сирии – это возможность достойно выйти из сирийского конфликта. Все другие варианты чреваты высокими рисками, ростом стоимости присутствия Москвы в Сирии и последующим проигрышем.

Более того, Россия сейчас больше всех заинтересована в политическом урегулировании сирийского конфликта. Для нее срыв Женевы и Астаны чреват серьезными репутационными издержками. После окончательного срыва в сентябре 2016 года мирной инициативы, реализовавшейся в рамках Международной группы поддержки Сирии, где председательствовали РФ и США, Москва воспользовалась переходным периодом в американском руководстве, чтобы перехватить инициативу и обозначить свои правила игры в Сирии. Именно на это была направлена тройственная инициатива России, Ирана и Турции в декабре 2016 года и последовавшие за ней астанинский и женевский процессы.

С трудом возобновив переговоры по Сирии, Москва более, чем кто бы то ни было, заинтересована в их успехе. Ведь в случае провала Россия уже не сможет списать это на деструктивную роль США или других внешних партнеров, как это было раньше. Ставки в Женеве для Кремля слишком высоки, а результаты по-прежнему остаются непредсказуемыми, а значит, Москва заинтересована в деэскалации сирийского конфликта, а также в создании условий для того, чтобы придать грядущей встрече хоть сколько-нибудь конструктивный характер.

Но кто бы ни устроил варварскую химатаку в Хан-Шейхуне, он очень сильно рассчитывал, что Москва не сможет проявить хладнокровие и выдержку, а эмоционально отреагирует на последовавшую американскую акцию возмездия, что неизбежно приведет к новому витку напряженности в Сирии. Расчет в целом был вполне оправдан: Москва часто чрезмерно озабочена формальностями и тем, как она будет выглядеть в глазах мирового сообщества. Удар по базе Шайрат неизбежно поднимал вопрос, в состоянии ли Россия защитить своих союзников. Тем более что за время своего присутствия в Сирии она создала устойчивый миф о неприкасаемости всех, кого защищает.

Осенью 2016 года, когда ВВС США по ошибке нанесли удар по позициям сирийской армии в Дейр-эз-Зоре, российское Минобороны сообщило, что доставило в Сирию комплексы С-300, многозначительно добавив, что «радиус действия зенитных ракетных систем С-300 и С-400 может стать сюрпризом для любых неопознанных летающих объектов», а также о том, что у боевых расчетов российских ПВО «вряд ли будет время на выяснение по прямой линии точной программы полета ракет и принадлежности их носителей». Это создало представление о том, что Москва гарантирует своему союзнику полную защиту от военных нападений со стороны внешних сил и особенно со стороны стран – членов антитеррористической коалиции во главе с США.

К тому же в прошлом Москва не раз демонстрировала излишнюю эмоциональность и готовность к необдуманным и резким шагам в ситуации, когда что-то идет не по ее плану или она считает, что ее неоправданно игнорируют. Постфактум российское руководство все же пытается переосмыслить все произошедшее, но на сегодняшний день ситуация усугубляется еще и тем, что непредсказуемость действий России дополнилась такими же непредсказуемыми действиями Вашингтона, от которого привыкли ожидать более взвешенных и прагматичных решений.

Впрочем, истерики в этот раз не было. В первый день после атаки на Шайрат Россия, судя по всему, действительно стала готовить асимметричный ответ США. Было приостановлено действие механизмов, позволяющих США и России избегать случайных столкновений в небе над Сирией, часть сирийских ВВС была переброшена на базу Хмеймим, в Москве зазвучали голоса о необходимости усилить работу российских и сирийских систем ПВО. Но вскоре резкость заявлений пошла на спад.

Россия сверила позиции с Дамаском и Тегераном, успокоила партнеров, что не собирается их менять на лучшие отношения с США (а возможно, и пожурила за развязывание новой волны насилия в Сирии), связалась с другими региональными державами – Турцией и монархиями Залива, чтобы убедить их сохранить астанинский и женевский форматы. Одновременно Москва постаралась взять под свой контроль международное расследование химатаки в Хан-Шейхуне. В ходе визита Рекса Тиллерсона в Москву Сергей Лавров и Владимир Путин послали Трампу однозначный сигнал: российское руководство открыто к обмену мнениями даже в том случае, если результаты от него не вполне очевидны.

Россия удержалась от резких шагов по двум причинам. С одной стороны, в Москве быстро осознали, что удар по Шайрату американцы нанесли под влиянием момента и с целью показать части собственных избирателей, что новый президент действительно способен на жесткие шаги. Иными словами, Трамп просто не мог не отдать приказ об ударе после того, как американское общественное мнение пришло к выводу, что химатака была устроена баасистами. В противном случае это лишь добавило бы критики в адрес нового президента, особенно со стороны его коллег по Республиканской партии.

Поступок Трампа скорее ситуативный – последующее затишье подтвердило, что четкой стратегии в Сирии у Вашингтона как не было, так и нет. Более того, тратить силы в Сирии на свержение Асада американцы не хотят, предпочитая позиционировать ракетный удар как предупреждающий сигнал баасистскому режиму, а не прелюдию к наземной операции. А значит, Москва по-прежнему остается одним из главных факторов, определяющих ситуацию «на земле».

С другой стороны, помог и скорый визит госсекретаря США. Он был воспринят в России как знак, что новая американская администрация все еще считает Москву серьезной силой и готова к разговору с ней, а ракетная атака на Шайрат не была призвана как-либо унизить Кремль или продемонстрировать неспособность России защитить своих союзников. В конце концов, Трамп, хоть и действовал неожиданно, все же предпринял предусмотренные в таких случаях шаги, чтобы связаться с Россией и предупредить о ракетном ударе. Иными словами, все формальности были соблюдены.

Кроме того, невольную роль в удержании Москвы от поспешных решений сыграл и отказ главы МИД Великобритании Бориса Джонсона посетить Россию. На этом фоне в целом не столь результативный визит Рекса Тиллерсона смотрелся как жест уважения к России. Британцы подобно громоотводу приняли на себя значительную часть раздражения Москвы за Хан-Шейхун и Шайрат. Знаменитая отповедь и.о. постпреда России при ООН с требованием «не отводить глаза» была направлена именно против британцев, а не американцев.

Таким образом, ситуативный инцидент с базой Шайрат не внес особых изменений ни в американскую, ни в российскую стратегию на Ближнем Востоке. Кремль по-прежнему ждет внятной позиции Штатов по сирийскому кризису, но кадровый вакуум в Госдепартаменте никак не позволяет американцам перейти от лозунгов к практическим действиям. А раз так, то и реагировать Москве не на что. Не видя изменений за океаном, Россия сохранит свою стратегическую линию, направленную на то, чтобы запустить процесс политического урегулирования в Сирии под российским контролем и в рамках уже созданных для этой цели переговорных институтов.

Сирия. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 мая 2017 > № 2161177 Леонид Исаев, Николай Кожанов


США. Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2017 > № 2061644 Николай Кожанов

Оттенки ненависти. Почему Иран устраивает победа Трампа

Николай Кожанов

За агрессивным антиамериканизмом и подозрительным отношением к новому президенту США скрывается надежда иранских властей на то, что Трамп поможет им стабилизировать и внутреннюю ситуацию, и отношения с Западом, избежав слишком быстрого и политически опасного открытия страны

В последние несколько месяцев в Иране идет новая антиамериканская кампания с пропагандистскими призывами к населению проявить чувство революционной сознательности и патриотизма. Власти старательно внушают гражданам, что доверять США не стоит и даже долгожданная ядерная сделка может быть лишь американской уловкой, направленной против Тегерана. Некоторые политики даже предлагают выйти из этого соглашения, если США начнут искажать условия, оговоренные в документе, или станут отклоняться от его реализации.

Особый резонанс вызвало заявление иранского парламентария Карими Кадуси, что на одном из закрытых заседаний министр иностранных дел Ирана Зариф признался, что допустил на переговорах некие просчеты и назвал ошибкой свое чрезмерное доверие американскому госсекретарю Керри. МИД Ирана поспешил опровергнуть слова депутата, но эти высказывания дали повод некоторым иранским политикам еще активнее говорить о несостоятельности ядерной сделки и враждебных происках США.

Самые активные участники антиамериканской кампании в Иране – это военные и консерваторы, связанные с верховным лидером страны Хаменеи. Показательно и выступление самого Хаменеи по случаю очередной годовщины захвата американского посольства в ноябре 1979 года. Он не только назвал это вопиющее нарушение международных норм одним из достижений исламской революции, но и предложил внести поправки в школьные и университетские программы, чтобы убедиться, что полученные в ходе атаки на дипмиссию документы скрупулезно и должным образом изучаются студентами.

Недавнее решение Вашингтона продлить часть антииранских санкций еще на десять лет, а также избрание Трампа президентом США еще больше осложнило отношения двух стран. Ведь Трамп обещал вывести Америку из ядерной сделки первым делом после своей инаугурации. Однако такая жесткость новоизбранного президента парадоксальным образом дает иранским властям надежду на укрепление их позиций.

Старые песни на новый лад

Нынешняя антиамериканская кампания в Иране оказалась довольно специфической. Она куда больше связана не с международной, а с внутренней иранской ситуацией. Дело в том, что руководство Ирана всерьез обеспокоено тем, что революционные догматы значат для иранского населения все меньше. Власти боятся потерять контроль над умами людей в ходе текущей реинтеграции страны в мировую экономику и международное сообщество по итогам все той же ядерной сделки. Поэтому иранская элита стремится минимизировать возможность новой культурной революции (на этот раз под знаменами западной массовой культуры), хочет сделать процесс восстановления внешних связей более неторопливым и контролируемым.

Для этого Тегеран использует привычные инструменты – антизападную (в первую очередь антиамериканскую) риторику, задача которой – вновь закрепить в массовом сознании образ Ирана как осажденной крепости, вызвать неприятие и недоверие к западным ценностям.

Антизападная риторика также позволяет списать на США и их санкции ошибки экономической политики. Вряд ли у кого-нибудь в Иране были иллюзии, что американцы отменят все наложенные на страну санкции. Но одновременно правительство обещало иранцам, что ядерная сделка снимет с экономики внешнее давление, после чего настанет «эра экономического благоденствия».

Естественно, такого чуда не произошло. Иранский риал продолжает обесцениваться, в казне не хватает денег, иностранные инвесторы к стране присматриваются, но вкладываться в нее не спешат. Ведь причины иранских экономических бед кроются не столько в санкциях (они лишь усугубили проблему), сколько в структурных перекосах экономики Ирана и слабости экономических управленцев команды президента Рухани. Да и вообще чудес «здесь и сейчас» не бывает: процесс отползания от той пропасти, перед которой оказался Иран перед подписанием ядерного соглашения в 2015 году, будет медленным.

Однако иранские власти признать это не хотят и не могут, поэтому им не остается ничего, кроме как винить во всем США и их нежелание снимать оставшиеся санкции, громко и бурно реагируя на вполне ожидаемые действия американских властей.

Политическая мобилизация населения важна для иранского режима и с точки зрения грядущих в мае 2017 года президентских выборов. Поддержание электората в революционном тонусе позволит высшему руководству сделать политический процесс более управляемым, исключив возможность повторения волнений 2009 года.

Тесные ряды

В нынешней антиамериканской кампании участвуют не только консерваторы, но и либеральные прагматики и реформаторы, с которыми традиционно ассоциируется правительство Рухани. Происходит это несмотря на то, что именно они были главными сторонниками восстановления связей Ирана с внешним миром, в том числе и с Западом. Так, относительно недавно президент Рухани в открытую назвал США «враждебным государством».

В нынешней ситуации иранские умеренные силы не могут не следовать общему тренду. Грядут выборы, и номинально либеральное правительство Рухани, намеренного переизбраться на второй срок, находится под серьезным давлением со стороны консерваторов. Противники ругают их за подписание «незрелого» соглашения по ядерной программе, активно эксплуатируя растущее разочарование населения в отсутствии видимых улучшений после заключения сделки.

Поэтому молчание умеренных политиков о «злодеяниях» Запада может быть легко использовано консерваторами против Рухани и его команды. Оно будет представлено как доказательство неверности умеренных кругов идеям исламской революции. К тому же, по некоторым данным, верховный лидер Хаменеи еще не решил, кого из кандидатов в президенты он будет поддерживать.

Иранские реформаторы и либеральные прагматики сами являются неотделимой частью существующей политической системы и не мыслят себя вне ее рамок. Как показали прошлогодние выборы в иранский парламент, четкой границы между консерваторами и реформаторами сейчас в Иране нет: местные политики могут мигрировать из одного лагеря в другой в зависимости от обсуждаемых вопросов. В результате на угрозу идеологическим опорам режима большинство иранского политического истеблишмента реагирует более-менее одинаково.

Проигрыш неизбежен?

Хаменеи и его команда во многом сражаются в проигранной битве. Для выживания и развития иранской экономики ее необходимо интегрировать обратно в мировую, а вместе с этим неизбежно усилится и иностранное культурное влияние. Уже сейчас достаточно пройти по улицам Тегерана (не обязательно по его богатой северной части), чтобы понять, как сильно западная массовая культура проникла в повседневную жизнь Ирана.

Речь идет не только о ритме жизни обывателей и поведении иранской молодежи, часть которой можно отдаленно сравнить с советскими стилягами. На улицах Тегерана можно найти грубые клоны «Макдоналдса» (например, сеть «Буф»), более скрупулезно выполненные копии западных фастфудов «Бургер-Кинг» и «Сабвей», а перед пиццериями детей развлекает Губка Боб.

Судя по всему, иранские власти прекрасно осознают, что они сражаются в заведомо проигранной войне. Но вместо того чтобы использовать новые ходы и приемы, они лишь усиливают антизападную риторику. Создается впечатление, что по количеству новых антиамериканских баннеров, развешанных в Тегеране, президентство «либерального» Рухани превзошло времена одиозного Ахмадинежада.

Дружить нельзя враждовать

Тем не менее нынешняя антиамериканская кампания не направлена на то, чтобы реально ухудшить отношения с Западом. В Тегеране понимают, что иранской экономике необходимы западные деньги и технологии. Поэтому власти внимательно следят, чтобы антизападная кампания не переходила определенные границы.

Жесткая критика решения США продлить часть санкций сопровождалась прямыми заявлениями, что сам Тегеран пока не намерен первым выходить из ядерной сделки и любые ответные меры Ирана будут приниматься только в рамках этого соглашения. Также на очередном пике антиамериканской истерии религиозные деятели вдруг начали напоминать населению, что США, конечно, враг, но сами иранцы известны своей вежливостью и дипломатичностью, которые как раз и нужно демонстрировать при обсуждении тем, связанных с американской внешней политикой.

На деле Трампа в Тегеране опасаются куда меньше, чем об этом говорят. Несмотря на жесткую официальную риторику, в частных разговорах иранские дипломаты и близкие к правительству эксперты признаются, что руководство Ирана не ждет, что Трамп выполнит свои обещания.

Во-первых, иранцы уверены, что ЕС и Россия просто не дадут США сорвать достигнутые с таким трудом многосторонние договоренности. Помимо этого, на Белый дом могут надавить монархии Залива, которые хоть и считают ядерную сделку весьма слабым документом, но верят, что лучше уж иметь такой договор, хоть как-то ограничивающий ядерные амбиции Тегерана, чем не иметь вовсе никакого соглашения.

Во-вторых, иранские политики исходят из того, что победа Трампа на выборах стала в том числе результатом усталости американского общества от активной внешней политики с ее вмешательством во внутренние дела других государств. Поэтому в Тегеране ожидают, что Трамп будет вынужден в большей степени заниматься внутренними проблемами самой Америки, чтобы ответить на запрос своих сторонников, и у него просто не останется достаточно времени, чтобы отвлекаться на Иран и ядерную сделку.

В-третьих, в Иране всерьез рассчитывают, что решимость Трампа идти на конфликт с Тегераном будет ограничена прагматизмом нового президента США. Ведь Трамп может быть заинтересован в определенном взаимодействии с Ираном в вопросах борьбы с ИГИЛ (запрещено в РФ) и радикальным исламом.

В то же время у Тегерана нет сомнений в том, что новая администрация США сохранит часть антииранских санкций и продолжит критиковать Тегеран за его политику в регионе и проблемы с правами человека. Но этим вполне может воспользоваться команда Хаменеи и консерваторы. Они рассчитывают, что ситуация в ирано-американских отношениях может вернуться к состоянию 2005–2006 годов, когда США официально применяли санкции против Ирана, но на практике эти меры реализовывались выборочно или формально и не мешали сотрудничеству Тегерана с другими государствами, в том числе и со странами ЕС.

Такой расклад позволил бы Хаменеи обеспечить минимально необходимый уровень экономического взаимодействия с внешним миром, чтобы держать экономику страны на плаву. Одновременно консерваторы могли бы и дальше использовать антиамериканскую риторику, чтобы поддерживать образ страны как осажденной крепости. А сохраняющийся полузакрытый характер Ирана мог бы сделать процесс реинтеграции в мировую экономику более управляемым.

Если расчеты иранских консерваторов оправдаются, то победа Трампа может стать для них неожиданным подарком, стабилизировав отношения с США и Западом в фазе «ни мира, ни войны». В этих условиях главной задачей Хаменеи будет удержать руководство страны от шагов, которые могли бы привести к реальному ухудшению отношений с США. В результате в Иране складывается парадоксальная ситуация: официально США вроде бы ненавидят, но стараются, чтобы эта ненависть не привела ни к каким серьезным внешнеполитическим последствиям.

США. Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2017 > № 2061644 Николай Кожанов


Сирия. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 октября 2016 > № 1938070 Николай Кожанов

Встреча в Лозанне: будет ли новый формат урегулирования в Сирии

Николай Кожанов

Прошедшие 15 октября в Лозанне переговоры глав МИД России, США, Турции, Иордании, Саудовской Аравии, Катара, Ирана, Ирака и Египта при участии спецпосланника генсека ООН Стаффана де Мистуры показали, что Москва и Вашингтон по-прежнему готовы не только говорить друг с другом, но и вместе искать новые форматы решения сирийской проблемы

Сообщения о новых переговорах по Сирии в Лозанне несколько затерялись в информационных потоках о происходящем в мире. Оно и неудивительно – об итогах этой встречи участники предпочитают хранить молчание, говоря лишь о «некоторой надежде», «интересных вариантах решения проблемы» и «необходимости начала внутрисирийского диалога». Между тем прошедшие переговоры, которые, со слов их участников, в скором времени будут продолжены, могут иметь важное значение как для процесса сирийского урегулирования, так и для лучшего понимания подходов сторон к проблеме Сирии.

Войны не будет

Прежде всего, переговоры наглядно доказали, что не правы были те, кто после сентябрьского срыва российско-американских договоренностей заговорил о полном прекращении какого-либо общения по Сирии и грядущей войне между Москвой и Вашингтоном. Действительно, по уровню агрессии заявления обеих сторон повторили исторический рекорд времен присоединения Крыма и начала войны на юго-востоке Украины. Более того, за заявлениями последовали и реальные громкие меры. Но на практике все оказалось не так уж и трагично.

Большинство официальных шагов ничего нового в ситуацию не добавили. Они в основном закрепили на бумаге то, что и так уже существовало в реальности. Например, отсутствие прогресса в российско-американском диалоге по Сирии, желание государств побряцать оружием (в том числе и ядерным) и понимание потенциальной причастности пророссийских сепаратистов (то есть и Москвы) к гибели рейса MH-17 над Донбассом.

Вместе с тем и Москва, и Вашингтон постарались не пересекать настоящих «красных линий», которые могли бы сделать слова экспертов о грядущей войне более реальными. Никто не остановил обмен информацией, позволяющей российским ВКС и ведомой США коалиции не сталкиваться в воздухе и на земле. Слухи о массовых поставках (при американской поддержке) новых партий вооружений (в том числе ПЗРК) сирийской оппозиции также явного подтверждения не нашли.

Фактически, как и во времена холодной войны, стороны в очередной раз повели себя прагматично. Никто не был готов заходить за точку невозврата. Для уходящего президента Обамы, с его мечтой любой ценой оправдать врученную ему авансом Нобелевскую премию мира, неприемлемо было оставлять в наследство преемнику ситуацию, где нет надежды на мирное урегулирование в Сирии и выросла вероятность локальной войны с Россией.

Президенту Путину также не нужна ни война, ни полная изоляция. Ему удобнее фрондировать перед Западом, получая от этого внутри- и внешнеполитические дивиденды, а не делать страну реальной осажденной крепостью. Пребывающая в кризисе экономика России этого не переживет.

Да и завязнуть в Сирии Кремлю не очень хочется, тем более что некоторые из российских экспертов нет-нет да и начинают осторожно проводить отдаленные параллели с Афганистаном, Анголой и другими «незнаменитыми войнами» СССР. Параллели, конечно, пока далекие: российские власти предусмотрительно не направляют – хотя бы официально – наземные силы в Сирию. Однако Кремль уже признался, что закончить сирийскую кампанию «к празднику» (то есть в течение нескольких месяцев) не получилось, а значит, впереди затяжная и дорогостоящая кампания. На этом фоне российские СМИ стараются не вспоминать весеннее заявление Путина о выводе войск из Сирии.

Не без срывов

Сирия для России – это не Украина, не постсоветское пространство, которое Москва считает своей вотчиной и ближним рубежом обороны от козней Запада. Сирия, с точки зрения Кремля, – это все же зарубежье дальнее, а значит, в ее отношении можно продемонстрировать большую, чем в случае с Крымом и непризнанными республиками, гибкость.

Но российскому руководству было несподручно идти на новую попытку разговора с США сразу же после провала предыдущих договоренностей. Нужно было выдержать паузу, чтобы продемонстрировать самоуважение. Тем более что в провале мирного урегулирования оказались по-своему виновны обе стороны. Это давало Москве оправдание для негативной реакции.

Одновременно сказывалась и некоторая склонность российской политической элиты реагировать очень эмоционально, когда что-то на международной арене идет не так, как на то рассчитывали в России. Такие срывы сопровождаются у Москвы эффектными, но зачастую бессмысленными демаршами в отношении обидчиков. Как правило, чтобы вернуть себе самообладание, Москве требуется время.

Впрочем, за периодом бессмысленных эмоциональных действий у Кремля всегда наступает время прозрения и прагматизма. Например, сейчас в российских официальных СМИ уже не вспоминают слова президента Путина о том, что Эрдоган нанес России «удар в спину». Наоборот, руководитель Турции вновь позиционируется почти как союзник. А сообщения о том, что Москва собирается поставить Анкаре новые средства ПВО дальнего действия, и вовсе сложно соотнести с той антитурецкой риторикой, которая звучала из уст российских политиков всего год назад.

Реакция российского руководства на провал сирийских договоренностей Керри–Лаврова была менее эмоциональной, чем в случае с Турцией. Главы МИД двух стран встретились спустя примерно месяц после срыва. Во многом этому способствовало понимание сторонами того факта, что урегулировать сирийский конфликт в одиночку ни США, ни Россия не способны.

Чувство дежавю

Состоявшиеся в Лозанне встречи оставили двоякое впечатление. С одной стороны, есть устойчивое ощущение, что все это уже было – обострение боев, следующие за тем переговоры без официальных конкретных договоренностей, но заставляющие Москву и Дамаск на время ослабить военные усилия и попытаться продемонстрировать добрую волю.

Иными словами, ничего существенно не изменилось. Ситуация по-прежнему развивается по сценарию, заданному Россией после развертывания ВКС РФ на авиабазе Хмеймим, когда периоды активного военного давления на антиасадовские силы чередовались с попытками Москвы усадить за стол переговоров спонсоров воюющих сторон и запустить внутрисирийский диалог. Как только выстроить переговорный процесс в необходимом Москве русле не удавалось, она возобновляла военное давление.

Так было в конце зимы – начале весны 2016 года, так произошло и сейчас. Платой за провал сентябрьских договоренностей стали ожесточенные бомбежки Алеппо. Спустя месяц переговоры возобновились, но нет никаких гарантий, что российское руководство вновь не усилит боевые действия. Москва по-прежнему чувствует себя в Сирии уверенно и исходит из того, что начальные переговорные позиции у нее сильнее американских и чьих-либо еще.

Дополнительная переброска российских комплексов С-300 в Сирию, произошедшая после провала сентябрьских договоренностей, только усилила убежденность российских военных в том, что они контролируют ситуацию в сирийском небе и не позволят Вашингтону повторить сентябрьский эпизод с предположительно случайной бомбежкой асадовских сил в Дейр-эз-Зор, а также создать на территории Сирии без одобрения Москвы бесполетную зону.

Лучик надежды

Тем не менее многосторонний формат лозаннских переговоров дает надежду на то, что новый шаг на пути к урегулированию все же будет сделан. Обсуждение сирийского вопроса в двустороннем порядке было одним из главных недостатков российско-американских усилий. Без привлечения региональных держав – основных спонсоров воюющих сторон – любое решение по Сирии, принятое только Москвой и Вашингтоном, обречено так и остаться на бумаге.

События сентября 2016 года это наглядно доказали, когда попытка России и США игнорировать интересы стран Залива, плохая информированность Ирана о происходящем, а также чрезмерный акцент в пользу протурецких групп сирийской оппозиции предопределили провал договоренностей Керри и Лаврова. Теперь же, когда за стол переговоров сели и региональные лидеры, этот недочет устранен.

Сразу оговоримся, расширение формата сняло одну проблему, но создало другую – теперь нужно искать общий язык между многочисленными региональными силами. Сделать это будет очень непросто, учитывая текущие ирано-саудовские противоречия, специфику турецкого руководства, играющего свою собственную игру в регионе, а также отсутствие единого мнения о необходимости подобных переговоров в Тегеране.

Впрочем, поиск компромиссов между региональными игроками сложен лишь тем, что требует времени и учета многих факторов. А вот исключение их из этого процесса и сведение дискуссий к двустороннему российско-американскому формату создает ложное ощущение простоты, но заводит ситуацию в тупик, так как внутри Сирии региональные державы имеют куда более эффективные рычаги давления на воюющие стороны, чем Москва и Вашингтон. Встречи в Лозанне показали, что эту истину наконец-то стали осознавать в России и США.

Скорого чуда и мгновенного улучшения ситуации в Сирии ждать не приходится. Но последовавшие за переговорами в Лозанне решения российских и сирийских военных вводить в Алеппо с 20 октября «гуманитарные паузы» и проложить коридоры выхода из осажденной части города для населения и противников режима не только в направлении территорий, контролируемых асадовскими силами, но и зон, находящихся под контролем оппозиции, дают основание считать, что определенный прогресс в развитии ситуации все же есть.

Заявление начальника Главного оперативного управления Генштаба ВС РФ генерал-лейтенанта Рудского о том, что Москва продолжает вести разговор со спонсорами «Джабхат ан-Нусры» (запрещена в РФ) на тему вывода ее подразделений из Алеппо, также показывает, что Россия ведет работу над ошибками сентябрьского соглашения. Тогда интересы спонсоров «Джабхат ан-Нусры» не были учтены, и это превратило указанную группировку в одну из сил, сорвавших перемирие. Со слов Рудского, у Москвы есть понимание, что мгновенного результата от этих переговоров со спонсорами «Ан-Нусры» не будет. Если оно действительно есть, то у Москвы, возможно, появляется и терпение, которого ей часто не хватало.

В целом в Лозанне было заложено то, что может стать пока еще хрупкой, но все же отправной точкой для движения вперед в процессе урегулирования сирийского конфликта, если Москва и Вашингтон продолжат терпеливо искать консенсус между широким спектром игроков и откажутся от исключительной опоры на двусторонний формат для выработки главных договоренностей. Впрочем, пойдут ли Москва и Вашингтон по этому пути, еще не ясно.

Сирия. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 октября 2016 > № 1938070 Николай Кожанов


Сирия. США. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 1 октября 2016 > № 1918943 Николай Кожанов

Смогут ли Россия и США вернуться к сотрудничеству по Сирии

Николай Кожанов

Разговор между Москвой и Вашингтоном по Сирии будет возобновлен. Все, что сейчас происходит в Сирии, вполне укладывается в российскую стратегию кнута и пряника. Отходить от нее никто не собирается. После бомбежек ВКС РФ Вашингтону рано или поздно вновь предложат поговорить: иллюзий о возможности чисто силового решения в Сирии у Москвы нет

Сентябрь выдался насыщенным месяцем для Сирии: менее чем за три недели международное сообщество стало свидетелем появления и краха надежды на серьезную попытку принести мир в разрушенную войной страну. Достигнутые Лавровым и Керри договоренности должны были стать важным шагом в сторону урегулирования конфликта. Казалось, случилось чудо – Москва и Вашингтон смогли найти общий язык по тем пунктам, которые они безуспешно согласовывали в течение последних месяцев (а в ряде случаев и лет). Было решено координировать действия военных двух стран, возникло относительное понимание того, какие противостоящие режиму Асада группировки следует отнести к террористическим, а какие – к оппозиции, а также что делать с теми группами, которые не смогут окончательно разорвать связи с ИГИЛ и «Джебхат ан-Нусрой» (обе запрещены в России).

Европейский дипломат, пожелавший остаться неназванным, сообщил мне, что оптимизм, вызванный договоренностями Керри и Лаврова, был чрезвычайно силен в странах ЕС. Некоторые европейские государства даже начали всерьез беспокоиться, что мир в Сирии может быть установлен без их участия, и принялись спешно прорабатывать варианты своего подключения к российско-американскому диалогу, чтобы не упустить свою часть сирийского пирога. Но чуда не произошло. Фактический провал реализации недавних договоренностей по установлению перемирия наглядно доказал, что Вашингтону и Москве по-прежнему чрезвычайно сложно не то что обеспечить прорыв на переговорах, но и просто найти общий язык.

Не сообразить на двоих

Прежде всего, решить сирийскую проблему в двустороннем формате просто невозможно. Для этого нужно заручиться поддержкой региональных игроков, вовлеченных в конфликт: Ирана, Турции, Саудовской Аравии, Катара, Иордании и даже – пусть и неофициально – Израиля. Без них ни одно соглашение, достигнутое между США и Россией, выполняться не будет. Как Москва без поддержки Тегерана не сможет эффективно влиять на Асада, так и Вашингтон без помощи из Турции и монархий Залива не доведет свою волю до сирийской оппозиции.

Но сейчас работа в этом направлении ведется весьма неэффективно и в России, и в США. В результате, например, Иран весьма неоднозначно прореагировал на договоренности Лаврова и Керри: мол, мы знали о них, поддерживаем их, но вот детали сделки нам сообщили не слишком подробно. Зная, как болезненно реагирует иранское руководство всегда, когда их мнение не учитывается, можно предположить, что большого желания поддерживать Москву в Тегеране не возникло.

С другой стороны, соглашение явно не учитывало и интересы Саудовской Аравии. Вашингтон, разыскивая в Сирии умеренную оппозицию, сделал ставку на будущее включение в политический процесс группировки «Ахрар аш-Шам», которую поддерживают Турция и Катар. Более того, американцы смогли убедить Москву не включать представителей этой структуры в список нерукопожатных и террористических. Вместо нее в этот список попала «Джебхат ан-Нусра», которую не спас ни ребрендинг (летом она сменила название), ни формальное отречение от связей с «Аль-Каидой».

Показательно, что и российская пропаганда после 9 сентября забыла об «Ахрар аш-Шам» и все больше говорила об исламистской угрозе, исходящей от «Джебхат ан-Нусры». Но проблема тут в том, что «Джебхат ан-Нусру» активно поддерживает Саудовская Аравия, и согласие американцев внести эту группировку в список террористических организаций было воспринято в Эр-Рияде как удар по их инвестициям в Сирии.

Возможно, когда Керри договаривался с Лавровым, оба решили, что саудиты не настолько сильно влияют на ситуацию в Сирии, как турецкое руководство, и должны удовлетвориться тем, что в список террористических группировок не попала «Джейш аль-Ислам» – другая просаудовская структура. Определенное рациональное зерно в этом было – влияние Саудовской Аравии в сирийском конфликте существенно сократилось в последние месяцы. Но не настолько, насколько рассчитывали в США и России. В итоге «Джебхат ан-Нусра» явно не без помощи саудитов предприняла активные попытки сорвать перемирие, а «Джейш аль-Ислам», в свою очередь, не торопилась присоединяться к нему. Все это, конечно, не означает, что «Джебхат ан-Нусру» следовало бы исключить из списка террористических организаций, но обсудить перемирие с Саудовской Аравией все же стоило бы.

Корень проблем в себе

Увы, фактор региональных держав далеко не единственный аспект, приведший к краху мирных договоренностей. Другую причину следует искать в самом характере нынешних российско-американских отношений. Лавров и Керри могут пытаться искать точки соприкосновения между интересами Москвы и Вашингтона и даже испытывать личную симпатию друг к другу, но у военных и политических элит двух государств накоплено слишком много взаимного недоверия, перечеркнуть которое сразу не получится.

На уровне исполнителей, судя по всему, никто не стремился мгновенно воплощать на практике то, о чем договорились руководители дипломатических ведомств. Так, в беседе со мной высокопоставленный сотрудник Госдепа США весьма коротко, но емко охарактеризовал реакцию Пентагона на соглашения Керри и Лаврова: «Раздражение». Думается, что в российском Министерстве обороны реакция была такая же.

В итоге произошла спорная «ошибка» с бомбежкой асадовских сил в Дейр-эз-Зоре и расстрел гуманитарной колонны. Принцип бритвы Оккама подсказывает неутешительный вывод о причинах обоих инцидентов: провал перемирия, спровоцированный планомерным расстрелом войск Асада в Дейр-эз-Зоре и варварским разгромом гуманитарной колонны в Алеппо, значительно усилил позиции тех групп в российском и американском истеблишменте, кто выступает против каких-либо договоренностей с Вашингтоном/Москвой. В результате сторонникам идеи диалога по обе стороны Атлантики теперь будет непросто еще раз убедить высшее руководство своих стран сделать новую попытку сесть за стол переговоров.

Наконец, стоит задаться вопросом: а все ли Москва сделала как надо? К сожалению, Россия продолжает демонстрировать крайнюю уверенность в своих военных и политических возможностях. В Кремле, конечно, понимают, что без переговоров решить сирийский вопрос не получится: сейчас никто не обладает достаточными возможностями, чтобы урегулировать конфликт силой. Однако российское руководство уверено, что у него и его союзников в Сирии все же достаточно возможностей, чтобы навязать международному сообществу свое видение параметров дипломатического решения проблемы.

Для этого Москва планомерно борется с сирийской оппозицией, ослабляя противников Асада на полях сражений, и периодически ставит ее региональных и западных спонсоров перед выбором: мир на условиях Дамаска или дальнейшее военное давление. При таком подходе идти на значительные компромиссы с США ни в Москве, ни в Дамаске никто не собирался. Договоренности от 9 сентября были просто еще одной попыткой предложить мир на условиях Кремля. Не получилось. А значит, в следующие несколько недель в Сирии опять будет литься кровь.

Конец диалогу?

Нет, разговор между Москвой и Вашингтоном по Сирии будет возобновлен. Все, что сейчас происходит в Сирии, вполне укладывается в российскую стратегию кнута и пряника. Отходить от нее никто не собирается. После бомбежек ВКС РФ Вашингтону рано или поздно вновь предложат поговорить: иллюзий о возможности чисто силового решения в Сирии у Москвы нет.

Однако новая попытка поговорить произойдет не сразу. С одной стороны, Кремль явно обижен на чрезмерно негативную, с его точки зрения, реакцию Запада на провал мирных инициатив. Если вспомнить выступление Лаврова, который в минувшее воскресенье давал характеристики событий в Сирии и оценивал поведение Запада, то можно услышать очень отчетливо прозвучавшую обиду.

Российское руководство на удивление пытается не только диктовать свои условия, но еще и обижается, что ее диктат не принимается. А как правило, обиженная Москва становится непредсказуемой в своих действиях. В этой ситуации Кремлю нужно время, чтобы успокоиться и вновь осознать простой факт, что иного пути, кроме как сесть за стол переговоров, нет.

С другой стороны, в США приближаются выборы президента. В Вашингтоне будет не до Сирии. Формирование новой команды и передача дел займет время. России с новой попыткой наладить диалог по Сирии придется подождать. Вполне возможно, что новый хозяин Белого дома окажется менее расположенным к диалогу с Москвой, чем Обама. Однако и он, если захочет урегулировать сирийский конфликт, пойдет на диалог. Впрочем, сможет ли он учесть ошибки предшественника?

Пока же в Сирии стоит ожидать только усиления военного противостояния, ценой которого будут человеческие жизни.

Сирия. США. РФ > Армия, полиция > carnegie.ru, 1 октября 2016 > № 1918943 Николай Кожанов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter