Всего новостей: 2524428, выбрано 4 за 0.014 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кортунов Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Кортунов Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2018 > № 2582056 Андрей Кортунов

Чего ты хочешь, Джон? К чему приведет противостояние России и США

Андрей Кортунов

За долгие годы – да что там годы, уже десятилетия! – работы с Соединенными Штатами у меня как-то незаметно сложился весьма обширный круг контактов в Вашингтоне. Положа руку на сердце, своими по-настоящему близкими друзьями я могу назвать только нескольких вашингтонцев, а вот хороших знакомых в столичных политических кругах появилось много – эксперты-международники из аналитических центров, журналисты, сотрудники Государственного департамента и других федеральных ведомств. Кто-то из них постарше меня, кто-то моложе, одни сделали блестящие карьеры, другие считаются неудачниками; среди моих знакомых есть «ястребы» и «голуби», демократы и республиканцы, гражданские и военные. Все вместе они составляют то, что мы в России привычно называем «вашингтонским истеблишментом» или даже «правящими кругами США». Вот к этому обобщенному вашингтонскому знакомому – назовем его, к примеру, Джоном – мне и хотелось бы сегодня обратиться

Дорогой Джон!

Пишу тебе с грустью, которую ты, вероятно, разделяешь. Отношения России и США продолжают ухудшаться день ото дня, и света в конце туннеля по-прежнему не видно. Очередные отчаянные попытки переломить негативный тренд в отношениях оказались бесплодными. Ясно, что нам всем предстоят еще более тяжелые времена. Возможно – очень надолго.

Похоже, ваше давление на Москву будет только усиливаться на широком фронте или даже одновременно на нескольких фронтах – экономическом, политическом, военно-техническом, информационном. Сотрудничество, если таковое все же сохранится, останется избирательным, тактическим и ситуативным. Ваш колоритный президент, практически в одиночку пытающийся как-то противостоять тебе и твоим коллегам, будет и дальше терпеть поражение за поражением – по крайней мере, на российском направлении. Как у вас принято говорить, Россия для Трампа – «токсичный актив».

Не хочу начинать спор о том, как мы дошли до жизни такой и какая сторона виновата больше, – спор этот можно вести бесконечно, и мы с тобой вряд ли придем к единому мнению. У меня к тебе, если позволишь, другой, более актуальный вопрос.

Джон, а чем все это, с твоей точки зрения, должно в итоге закончиться? Насколько я могу судить из Москвы, никакие тактические уступки Кремля положения уже не спасут и общий вектор политики США не поменяют. Стратегическое направление избрано всерьез и надолго. Прошлогодний закон о санкциях – четкий и недвусмысленный сигнал urbi et orbi. Если Владимир Путин слегка подвинется в Сирии, от него потребуют отказаться от партнерства с Ираном. Проявит больше гибкости в Донбассе – поставят со всей принципиальностью вопрос о Крыме.

На Владимира Путина вы отныне будете вешать всех собак, даже и не имеющих к нему непосредственного отношения. А Путин, как известно, очень не любит идти на уступки под давлением – внешним или внутренним. Значит, возможностей для какого-то устойчивого компромисса (ну, хотя бы по типу советско-американской разрядки 70-х годов прошлого века) не просматривается даже в среднесрочной перспективе.

И что же тогда вырисовывается на твоем интеллектуальном горизонте, Джон? Каким ты видишь предпочтительный эндшпиль нашей нынешней геополитической партии? Что, с твоей точки зрения, можно будет считать «окончательной» победой Соединенных Штатов в холодной войне XXI века?

Давай прикинем варианты эндшпиля. Остановимся лишь на нескольких, лежащих на поверхности.

Джон, ты, конечно, в курсе, что для многих в Вашингтоне самый предпочтительный вариант – повторение в России в том или ином формате сценария 1991 года. То есть вариант смены политического режима и сопутствующего пересмотра основ нынешней российской внешней политики. Об этом варианте не принято говорить и писать открыто, но мы-то с тобой давно научились понимать намеки и читать между строк.

Итак, смена режима в Москве. В 2024 году или хотя бы в 2030-м – лучше поздно, чем никогда. Не вдаваясь в оценку реалистичности этого сценария на фоне итогов только что состоявшихся президентских выборов, отмечу два обстоятельства. Вернее, напомню, поскольку ты, как эксперт по России, и так все это знаешь не хуже меня.

Во-первых, не слишком далекая от нас история СССР наглядно свидетельствует: усиление внешнего давления на Москву лишь укрепляет кремлевскую власть, а отнюдь не ослабляет ее. Помнишь наши долгие разговоры в Москве накануне перестройки, когда ты был стажером в Институте США и Канады АН СССР? Думаю, ты не станешь спорить: Советский Союз получил свою черную метку не в марте 1983 года, когда на стол Юрию Андропову легла информация о запуске Рональдом Рейганом Стратегической оборонной инициативы. Произошло это только через несколько лет, когда Михаил Горбачев с тем же Рональдом Рейганом общими усилиями лишили СССР образа внешнего врага, того образа, который десятилетиями цементировал советскую политическую и государственную систему.

Получается, что нынешняя американская политика лишь еще более отдаляет Вашингтон от и без того призрачной цели смены режима в Москве.

Во-вторых, предположим на секунду, что чудо все-таки произошло, и Россия повторила судьбу покойного Советского Союза. Джон, скажи честно, а ты бы взялся оценить региональные и глобальные риски, связанные со сменой режима в Москве? В том числе и риски непосредственно для американской безопасности и американских интересов?

Как мы с тобой хорошо помним, в 1991 году всему миру очень повезло, что смена режима в ядерной сверхдержаве прошла на удивление мирно и спокойно и ни один из популярных тогда апокалиптических сценариев не стал катастрофической реальностью. Оставим историкам вопрос о том, почему события 1991 года пошли по такому, а не по другому пути. Но совершенно не очевидно, что так будет и в следующий раз. Согласись, что нынешние российские силовики все же несколько отличаются от старой советской номенклатуры, и они едва ли добровольно согласятся на коллективное политическое харакири.

Пойдем дальше. Если смена политического режима в Москве относится к числу гипотетических вариантов, то вариант дальнейшего сближения России и Китая выглядит значительно более реальным. Джон, ты и твои коллеги уже десять лет неустанно твердите, что здание российско-китайского партнерства строится на шатких основаниях, что в этом партнерстве нарастают асимметрии, что потенциал сотрудничества практически исчерпан. Судя по всему, вам очень хочется, чтобы у России с Китаем ничего не получилось. Чувствуется, что российско-китайское сближение вас сильно тревожит.

Не буду иронизировать над вашими прогнозами неизбежности российско-китайского разрыва. Я хорошо понимаю вашу тревогу, хотя и не разделяю ее. Конечно, Джон, ты, как и я, в юные годы не мог пройти мимо работ Хэлфорда Маккиндера и его многочисленных эпигонов о «евразийском Хартленде». Кто контролирует «Хартленд», тот контролирует мир.

Впрочем, не надо быть Маккиндером или, допустим, Киссинджером, чтобы сделать банальное заключение: дальнейшая консолидация российско-китайского альянса привела бы именно к той геополитической конфигурации, которую Соединенные Штаты старались во что бы то ни стало предотвратить как минимум с начала ХХ века. А именно — к появлению в Евразии единого противостоящего Америке силового центра, располагающего к тому же превосходящей США ресурсной, демографической, а в перспективе — и экономической базой.

Будет ли тебя утешать то обстоятельство, что Москва в подобной комбинации, скорее всего, окажется младшим партнером Пекина? Согласись, что утешение – так себе, слабенькое утешение. Оно может устроить разве что патологических русофобов, к числу которых ты, конечно же, не относишься.

Другой возможный вариант выигрышного геополитического эндшпиля – успешная международная изоляция Москвы, последовательное вытеснение ее на обочину мировой политики и экономики, как можно более плотная технологическая и финансовая блокада, поэтапное превращение России в «страну-изгоя». По правде говоря, Джон, я не очень понимаю, как США могут этого добиться в современном глобальном и плюралистическом мире. Но, предположим, вы все-таки добьетесь этой практически недостижимой цели. И Россия в итоге окажется в положении «осажденной крепости», станет своего рода очень большой евразийской Северной Кореей. Я знаю, что некоторые твои коллеги считают этот вариант наилучшим практическим решением «российской проблемы».

Однако, Джон, задумывался ли ты о долгосрочных последствиях такого эндшпиля для системы мировой политики? Россия – все-таки не Северная Корея. Не Венесуэла и даже не Иран. Можно ли изолировать Москву и сохранить международный режим контроля над ядерными вооружениями? Разумеется, нет. А сохранить систему ООН? Тоже едва ли. Что вообще произойдет с базовыми принципами международного права?

Не хочу пугать тебя, Джон, но позволь высказать предположение: Россия никогда не станет просто еще одной «страной-изгоем». Если загнать Москву в угол, то она скорее окажется лидером нового глобального интернационала таких же «изгоев» – как государственных, так и негосударственных. Уж на такой интернационал ресурсов и возможностей у Москвы хватит с избытком. А количество «изгоев» в мире вряд ли будет сокращаться в обозримом будущем.

Вот уже несколько десятилетий, Джон, ты и твои коллеги пытаетесь совладать с Пхеньяном, и пока результаты этих попыток, мягко говоря, не слишком убедительны. Чего уж там говорить о стране, неизмеримо превосходящей Северную Корею по своим военным и геополитическим возможностям. Как полагаешь: не слишком ли высокую цену придется заплатить Вашингтону за попытки изолировать Москву?

Мы знакомы с тобой много лет, Джон. Ты знаешь, что меня трудно отнести к категории дежурных кремлевских пропагандистов. У меня очень много претензий к российской внешней политике, и я никогда не считал, что вся ответственность за нынешнее плачевное состояние дел в отношениях между Москвой и Вашингтоном лежит исключительно на американской стороне. Я вполне могу представить себе, каким сложным, упрямым, несговорчивым, раздражающим, неприятным, ненадежным, не внушающим доверия (здесь можешь добавить любой эпитет по своему вкусу) партнером выглядит Россия из Вашингтона.

Попутно замечу, что мне кажется неправильной и близорукой наблюдаемая сегодня в России демонизация вашингтонского истеблишмента – я лично знаю многих людей в этом истеблишменте, которых считаю не только профессионалами самой высокой пробы, не только безусловными патриотами Америки, но и последовательными сторонниками сотрудничества с Россией. И, поверь, мой список неприятных вопросов к московским экспертам и, особенно, к расплодившимся псевдоэкспертам намного длинней, чем список вопросов к тебе и к твоим коллегам.

Что же с нами всеми происходит, Джон? Когда мы в Москве и вы в Вашингтоне перешли тонкую грань, отделяющую экспертный анализ от политической пропаганды? Когда в нашей работе произошла подмена целей – от стремления решить проблему к стремлению нанести максимальный ущерб другой стороне? Когда мы утратили способность к стратегическому мышлению? И откуда у нас появилась такая нетерпимость к любой точке зрения, хоть чуть-чуть отличающейся от взглядов политического мейнстрима?

Я, конечно, не предлагаю тебе превратиться из Энакина Скайуокера в Дарта Вейдера, встав на «темную сторону Силы». Не призываю занять прокремлевские позиции, забыть о фундаментальных разногласиях между Вашингтоном и Москвой, механически перевернуть нынешнюю страницу в наших отношениях и начать писать новую главу. Не настаиваю на том, чтобы ты поступился своими морально-этическими принципами в оценке политики нынешнего российского руководства. Но позволь мне сослаться на Макса Вебера, труды которого ты, возможно, тоже читал в университете.

Размышляя о соотношении этики и политики, Вебер, как известно, разделил этику на два типа – этику убеждений и этику ответственности. Под этикой убеждений он понимал неотступное следование нравственным принципам, независимо от того, к каким результатам это приведет, не считаясь с возможными затратами и неизбежными жертвами. Этика ответственности, по Веберу, напротив, предполагает учет конкретной обстановки, ориентацию политики в первую очередь на ее последствия, внутреннюю ответственность политиков за те результаты своих действий, которые можно предвидеть, готовность предотвратить большее зло, в том числе и с помощью зла меньшего. Соотношение этики ответственности и этики убеждений в реальных действиях должен определять сам политик.

Сегодня в Вашингтоне, как, впрочем, и в Москве, полностью доминирует этика убеждений. Я даже не хочу поднимать вопрос о том, насколько эти убеждения адекватны современному состоянию мира. Но вот этика ответственности в обеих столицах остается в явном дефиците.

А ведь нам есть с кого брать пример. Наше поколение еще помнит блестящих интеллектуалов предыдущей эпохи – Джорджа Кеннана и Евгения Примакова, Уильяма Фулбрайта и Георгия Арбатова, Маршалла Шульмана и Анатолия Добрынина. И многих, многих других. Это были очень разные люди, но все они – каждый по-своему – не просто будили нашу фантазию и подстегивали наше воображение, они еще и учили нас этике ответственности. Эти люди мыслили эпохами и поколениями, а не избирательными циклами и бюрократическими разборками. Мы выросли на их книгах и статьях, на их теориях и гипотезах, соглашаясь с мэтрами или полемизируя с ними. Эти мэтры уже шагнули в историю – кто раньше, кто позже. Последние могикане из той блистательной когорты уходят на наших глазах.

Но ведь и мы уже далеко не мальчики и девочки, Джон. И нашему поколению остается все меньше и меньше времени. А какое интеллектуальное наследие мы с тобой оставим тем, кто придет после нас?

Впрочем, Джон, это все уже лирика и сантименты. Не хочу отвлекать тебя от важных размышлений о том, какие еще экономические санкции нужно срочно ввести против России, какие подразделения американской армии следует незамедлительно разместить на восточной границе Польши и как надежнее пресечь злонамеренные попытки Дональда Трампа начать, наконец, диалог с Владимиром Путиным. Не сомневаюсь, что на все вышеозначенные животрепещущие вопросы ты найдешь обоснованные и убедительные ответы.

Позволю себе в заключение этого непозволительно длинного письма напомнить тебе старую истину: «Бойтесь своих желаний – они могут исполниться». Как показывают многочисленные исторические примеры, эта истина применима не только к отдельным людям, но и к целым государствам.

Удачи нам всем!

С уважением,

Андрей Кортунов

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2018 > № 2582056 Андрей Кортунов


Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2017 > № 2288778 Андрей Кортунов

Гибридное сотрудничество. Как выйти из кризиса в отношениях России с ЕС

Андрей Кортунов

Новые отношения России с Евросоюзом могли бы строиться по принципу гибридного автомобиля, где роль двигателя внутреннего сгорания выполняет старая модель геополитического противостояния по линии Восток – Запад, то есть модель холодной войны, а роль нового – система глобальных, региональных и субрегиональных режимов, сохраняющих и расширяющих «общие пространства» между Россией и Европой

Еще полгода назад в России, да и не только у нас модой сезона были предсказания скорой и неизбежной революции в мировой политике. Симптомов грядущих катаклизмов находили немало. Решение Великобритании выйти из Евросоюза и победа внесистемного кандидата на президентских выборах в США. Невиданный за многие десятилетия подъем правого популизма и антиглобализма на Западе и миграционная волна, готовая поглотить Европу. Беспомощность международных организаций перед лицом множащихся региональных конфликтов и практически повсеместноe падение доверия населения к основным институтам власти.

Складывалось впечатление, что еще немного, еще один-два серьезных сбоя – и вся система мировой политики, к которой мы привыкли за последние четверть века, развалится, как карточный домик. Больше всего мрачных, даже апокалиптических пророчеств адресовалось будущему Европейского союза. В 2014–2016 годах ЕС втянулся в «идеальный шторм», демонстрируя пугающую хрупкость и очевидное моральное старение многих своих несущих конструкций – политических, финансово-экономических, институциональных и даже идеологических. На фоне погружающейся в пучину хаоса Европы и видимой обреченности «европейского проекта» российские трудности выглядели куда менее драматично.

Ожидание (а у кого-то и нетерпеливое предвкушение) неизбежного краха существующего миропорядка не могло не влиять и на российскую внешнюю политику, и на дискуссии об этой политике. Какой смысл вкладывать силы, энергию, политический капитал в трудные переговоры с лидерами, дни которых все равно сочтены? Разумно ли следовать принятым когда-то правилам игры, коль скоро в самом ближайшем будущем эти правила все равно будут сданы в архив истории? Стоит ли идти на уступки и нелегкие компромиссы, если уже завтра мы проснемся в новом постзападном мире? Не лучше ли занять выжидательную позицию, наблюдая со стороны эпический закат «старой эпохи» конца XX – начала XXI века?

Революция отменяется

При всех своих очевидных внутренних проблемах и ограничителях Россия обладала, казалось бы, одним неоспоримым преимуществом перед Евросоюзом – более значительным ресурсом времени. Российские болезни, пусть даже и очень серьезные, имеют хронический, а часто вообще латентный характер, вызревая в течение многих лет, если не десятилетий. Европейские заболевания в прошлом году перешли из хронической в острую стадию, и консилиумы международных экспертов заговорили об опасности летального исхода. Во всяком случае, в Кремле появились основания полагать, что в любом вероятном сценарии противостояния с Европой Москва сумеет переиграть Брюссель – за счет большего временного ресурса.

Однако события 2017 года позволяют сделать вывод, что закат «старой эпохи» как минимум откладывается. По крайней мере в Европе. Евроскептики-популисты потерпели поражение на выборах в Нидерландах и во Франции; они не имеют серьезных шансов и на ближайших выборах в Германии. Брекзит вообще привел к подъему популярности «европейской идеи», и вряд ли кто-то из двадцати семи остающихся членов ЕС в скором будущем последует за Великобританией на выход из Союза. Миграционный кризис, хотя и не разрешен полностью, уже не выглядит столь драматическим, каким казался в 2016 и особенно в 2015 году. Общая европейская валюта не рухнула, и ни одна страна не была исключена из зоны евро.

Уж если говорить об обострении ситуации на Западе, то за последние полгода такое обострение наблюдалось не в Европе, а на противоположном берегу Атлантики. Судя по всему, Соединенные Штаты вступают в самый глубокий политический кризис со времен Уотергейта. Более того, речь идет также о социальном кризисе, выходящем далеко за пределы вашингтонского политического истеблишмента и затрагивающем все американское общество. Надежды на Дональда Трампа как на сильного президента, способного восстановить пошатнувшееся единство американского народа, пока не оправдываются, а поляризация политических и социальных групп лишь углубляется. Соответственно, снижаются возможности Белого дома проводить сколько-нибудь последовательную внешнюю политику, не говоря уже о реализации какой-то долгосрочной стратегии.

Кажется, что Соединенные Штаты и Европа в нынешнем году следуют прямо противоположными курсами: Евросоюз начинает, пусть медленно и неуверенно, на ощупь реагировать на свои системные проблемы, а в США эти проблемы пока только нарастают. Но с точки зрения мировой политики несовместимые, казалось бы, процессы в Европе и Северной Америке отражают, в сущности, одну и ту же особенность текущего момента: мир постмодернизма в целом демонстрирует больше устойчивости к переменам, больше сопротивляемости факторам дестабилизации и больше жизнестойкости, чем это можно было бы предположить еще полгода назад.

Да, конечно, при Трампе в НАТО обострились споры о справедливом распределении бремени оборонных расходов. Но майский саммит НАТО в Брюсселе не стал катастрофой, и хоронить Североатлантический альянс как минимум преждевременно. Да, проект Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства приказал долго жить, но это не привело и едва ли приведет к ожесточенным торговым войнам между Европой и Северной Америкой. Да, Вашингтон вышел из Парижского соглашения по климату, но основная часть американского бизнеса, да и общества в целом продолжает следовать букве и духу этого соглашения.

Разумеется, кризис постмодернизма в международных отношениях никто не отменял, фундаментальные проблемы современной системы мировой политики в 2017 году никуда не делись, и эта система так или иначе все равно будет меняться. Но постмодернизм, как мы можем убедиться сегодня, обладает значительной силой инерции, и он еще долгое время будет вести оборонительные бои против наступающего неомодерна. А потому процесс перемен, скорее всего, примет форму длительной эволюции, а не быстрой революции, растянется на многие годы и десятилетия.

В этом процессе будут свои спады и подъемы, торможения и ускорения, но едва ли будущие историки, не говоря уже о современниках, смогут четко зафиксировать момент перехода мировой политики из одного качественного состояния в другое. А если уж говорить о прошедших восьми месяцах текущего года, то в эти месяцы доминировали скорее реставрационные, чем революционные тренды.

Ледниковый период

Что это значит для России? Прежде всего, не следует тешить себя иллюзиями, что наши проблемы в отношениях с Западом каким-то образом решатся за счет радикальных перемен на самом Западе и что главная задача Москвы – перетерпеть, переждать, пересидеть, пережить пусть крайне неприятный для нас, но непродолжительный период неблагоприятной мировой политической конъюнктуры. Гарантированного преимущества большего временного ресурса у Кремля нет. Российскому руководству придется рассчитывать свои силы для забега не на спринтерскую, а на марафонскую дистанцию, и далеко не факт, что оно подготовлено к этому забегу лучше, чем его оппоненты на Западе.

Потрясения последних двух-трех лет если не полностью сбили спесь с чванливых, самоуверенных и не слишком прозорливых евробюрократов и евростратегов, то, во всяком случае, заставили и тех и других спуститься с небес на землю. Во имя будущего «европейского проекта» в Брюсселе и европейских столицах идет настойчивый поиск новых траекторий развития Союза, обсуждаются варианты весьма принципиальных политических и экономических реформ, планы перестройки базовых европейских институтов. Можем ли мы, положа руку на сердце, заявить, что обсуждение будущего «российского проекта» ведется у нас с тем же накалом, широтой и интенсивностью?

Возможно, конечно, что в ЕС в скором времени евроскептики вновь пойдут в атаку, а в одной или двух европейских странах к власти придут пророссийски настроенные лидеры. Возможно, Трампу удастся одержать какую-то тактическую победу над американским deep state и минимизировать практическое применение нового пакета антироссийских санкций. Возможно, новый крупный вооруженный конфликт на Ближнем Востоке на время отвлечет внимание Запада от противостояния с Россией. Возможно, политическая нестабильность в мире приведет к резкому скачку цен на нефть. Но строить свою стратегию, рассчитывая на такие подарки судьбы, все равно что планировать семейный бюджет в надежде на крупный выигрыш в лотерее.

Кроме того, становится все более очевидным, что наладить стратегическое взаимодействие с администрацией Трампа, оставив «распадающуюся Европу» на обочине истории, не получится. Пока все складывается с точностью до наоборот.

С Соединенными Штатами, по всей видимости, в обозримом будущем Россия может рассчитывать в лучшем случае на тактическое взаимодействие по узкому кругу вопросов – Сирия, Северная Корея, Арктика, ядерное нераспространение. Если повезет, то этот список будет дополнен проблемами стратегической стабильности, борьбы с международным терроризмом и некоторыми другими. Но ни о каком совместном с американцами формировании нового миропорядка речь, конечно же, уже не идет. Устойчивость антироссийского консенсуса в Вашингтоне не подлежит сомнению; разрушить этот консенсус если и удастся, то очень и очень не скоро. То, что мы наблюдаем в российско-американских отношениях, не смена хорошей погоды на плохую, но фундаментальное изменение климата, своего рода новый ледниковый период.

А вот с Европой у России возможностей будет побольше. Чтобы справиться со своими многочисленными проблемами и недомоганиями, Евросоюзу так или иначе придется пересматривать многие из устоявшихся механизмов, процедур, приоритетов, а в какой-то части даже своих правил и принципов. Россия могла бы содействовать позитивной для себя трансформации ЕС, рассчитывая на постепенное расширение сфер сотрудничества – при условии достижения хотя бы минимального прогресса на центральном для российско-европейских отношений украинском направлении.

Старый двигатель

Если в 2017 году революция в мировой политике отменяется, то нужно искать практические решения в рамках существующей системы политических координат, отложив более грандиозные планы до лучших времен. Оптимальной и приемлемой для обеих сторон моделью взаимодействия между Россией и Европой, а в какой-то мере и с Западом в целом в сложившихся условиях представляется модель «гибридных отношений».

В современном политическом жаргоне понятие «гибридность» имеет негативный оттенок – мы говорим о «гибридных режимах» или о «гибридных войнах» как о явно малосимпатичных явлениях. Но ведь существует и такое понятие, как «гибридный автомобиль», использующий два или более источников энергии, чаще всего традиционный двигатель внутреннего сгорания и электрический аккумулятор. Гибридный автомобиль – более сложная конструкция, чем обычная машина, он дороже в производстве и эксплуатации. Тем не менее он обладает целым рядом неоспоримых преимуществ по сравнению с обычной машиной.

В нашем случае роль традиционного двигателя внутреннего сгорания должна выполнять старая модель геополитического противостояния по линии Восток – Запад, то есть модель холодной войны. Эта модель, разумеется, далека от идеала, она дорога и во многом архаична. Но при всех своих недостатках модель холодной войны обеспечивала удовлетворительный уровень стабильности и предсказуемости – как в Европе, так и во всем мире.

Она включала в себя многочисленные каналы политического взаимодействия сторон, контакты между военными, меры по снижению рисков и соглашения по контролю над вооружениями. Более того, модель холодной войны предполагала наличие взаимного уважения и даже доверия. Почему бы и не вернуться к проверенной временем практике управления противостоянием, используя для этих целей такие механизмы, как Совет Россия – НАТО, ОБСЕ, Совет Европы или новые ad hoc форматы вроде часто предлагаемой Группы России и НАТО по управлению кризисами (Russia – NATO Crisis Management Group)?

А в некоторых сферах и возвращаться к старой модели отношений не придется, поскольку мы от нее никуда и не уходили. Это относится, например, к российско-американскому взаимодействию в ядерной сфере. Два оставшихся столпа такого взаимодействия – Договоры РСМД и СНВ-3 – при всем их позитивном значении полностью соответствуют логике управляемого противостояния, ни в чем не выходя за рамки парадигмы холодной войны. Соответственно, сохранение и укрепление этих соглашений не требует какого-то исторического политического прорыва, односторонних уступок или перехода к принципиально новому формату отношений между Москвой и Вашингтоном.

Однако ремонт и повторный запуск старого двигателя внутреннего сгорания – модели холодной войны – представляется хотя и необходимым, но недостаточным условием для стабилизации отношений между Россией и Западом. У этого двигателя существует как минимум четыре принципиальных конструктивных ограничения.

Во-первых, модель холодной войны по своей природе статична. Она настроена на сохранение статус-кво, не предполагая способности к эволюции. Реформировать такую модель чрезвычайно трудно – неслучайно первая холодная война завершилась не упорядоченной трансформацией модели управляемого противостояния, а обвальным и хаотическим разрушением этой модели в конце 80-х годов прошлого века.

Во-вторых, холодная война имела своей основой наличие двух вертикально организованных военно-политических блоков, разделяющих Европу на сферы влияния Советского Союза и США. Сегодня раздел Европы на жестко очерченные сферы влияния в принципе невозможен; сама идея «сфер влияния» считается безнадежно архаичной и неприемлемой – по крайней мере на Западе. Да и Россия сегодня не Советский Союз на пике своего могущества; геополитический паритет между Москвой и «совокупным Западом» возможен разве что за счет создания российско-китайского военно-политического союза, в котором России вряд ли досталась бы роль ведущего партнера.

В-третьих, модель холодной войны конструировалась советскими и американскими лидерами в целях противостояния наиболее опасным угрозам ХХ века. Хотя многие из этих угроз по-прежнему существуют, нынешнее столетие дополнило их список новыми вызовами, исходящими в том числе от негосударственных участников мировой политики. Модель холодной войны мало что способна предложить в плане противодействия новому поколению угроз международной безопасности.

В-четвертых, модель холодной войны была относительно эффективной в условиях, когда две противостоящие друг другу системы были почти полностью изолированы друг от друга и разъединены несовместимыми идеологиями. Сегодня такой изоляции России от Запада более не существует – ни в экономическом, ни в политическом, ни в гуманитарном пространстве. И воссоздать ее не удастся, несмотря ни на какие предпринимаемые с обеих сторон усилия. Нынешняя информационная война между Россией и Западом выглядит как карикатура на идеологическую борьбу коммунизма и либеральной демократии середины прошлого века.

Новый двигатель

Все эти существенные ограничения старого двигателя внутреннего сгорания диктуют необходимость дополнить его новым электрическим мотором. В роли подобного мотора могла бы выступить система глобальных, региональных и субрегиональных режимов, сохраняющих и расширяющих «общие пространства» между Россией и Европой, между Евразией и Евро-Атлантикой.

Вероятно, сохранять и развивать такие режимы первоначально будет легче в политически наименее чувствительных сферах – в образовании, науке, культуре. Но вполне возможным представляется распространение модели режимов и на сферы нетрадиционных вызовов безопасности – таких, как международный терроризм, незаконный оборот наркотиков, трансграничная преступность, энергетическая безопасность и даже кибербезопасность. Модель режимов способна работать и на субрегиональном уровне – например, применительно к Балканам или к зоне Черного моря, она уже долгое время демонстрирует свою эффективность в Арктике.

Как представляется, в сложившихся условиях модель режимов могла бы эффективно дополнить старую модель холодной войны в отношениях между Россией и Западом. Если модель холодной войны по своей природе жесткая, требующая четкой кодификации достигнутых договоренностей, то модель режимов – гибкая, часто позволяющая обойтись без мучительных согласований технических деталей и избежать сложных и длительных ратификационных процедур.

Если модель холодной войны основана на наличии общепризнанной иерархии участников международных отношений, то модель режимов основана на горизонтальном взаимодействии заинтересованных сторон, в число которых могут войти не только большие и малые государства, но и негосударственные игроки – регионы и муниципалитеты, частные компании и институты гражданского общества, международные организации и трансграничные движения. Тем самым резко расширяется число потенциальных стейкхолдеров, заинтересованных в развитии сотрудничества, создается критическая масса для последующего прорыва.

Если модель холодной войны предполагает готовность сторон к «большим сделкам» типа Хельсинкского акта 1975 года и работает в основном по принципу от общего к частному, то модель режимов позволяет оперировать в условиях стратегической неопределенности, отсутствия «больших сделок» и работает больше от частного к общему. Ростки сотрудничества способны прорастать через асфальт конфронтации в любом месте, где этот асфальт дает хотя бы маленькую трещину.

Возникает вопрос: а как вообще можно совместить в едином гибридном формате две столь различные модели отношений между Россией и Западом? Принципиальная возможность такого совмещения вытекает из особенностей социальной организации России и Запада, которая сегодня радикально отлична от социальной организации середины прошлого века. В условиях высокого уровня социальной, профессиональной и культурной фрагментации современного общества, при наличии множественных групповых и индивидуальных идентичностей, с учетом крайне сложных механизмов взаимодействия вертикальных и горизонтальных, формальных и неформальных, базовых и ситуативных социальных связей каждая из моделей найдет свою целевую аудиторию, своих защитников, операторов и идеологов как в России, так и на Западе.

Легко предсказать, что соседство с конфронтационной логикой будет неизбежно ограничивать и деформировать логику сотрудничества. Две предлагаемые модели так или иначе будут сообщающимися сосудами, изолировать их друг от друга не представляется возможным. Но искусство внешней политики заключается, среди прочего, в умении играть шахматные партии на нескольких досках одновременно, вернее, играть одновременно и в шахматы, и в покер, и даже в экзотическую восточную игру го, а не только в привычные нам русские городки. Главное – разграничить сферы применения первой и второй модели, постепенно смещая баланс между ними от первой ко второй.

Полное вытеснение устаревшего двигателя внутреннего сгорания новым электрическим мотором произойдет, по всей видимости, еще не скоро. Скорее всего, не при жизни нынешнего поколения инженеров и конструкторов. Но гибридные автомобили – важный и, насколько можно судить, необходимый шаг в этом направлении. Работать над совершенствованием гибридных отношений между Россией и Западом представляется более разумным и перспективным делом, чем уповать на скорое наступление постзападного мира. Сто лет назад российские большевики тоже ожидали прихода со дня на день мировой пролетарской революции. Ну и что осталось от этих большевиков сегодня?

Публикация подготовлена в рамках проекта «Европейская безопасность», реализуемого при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания).

Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2017 > № 2288778 Андрей Кортунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 3 октября 2016 > № 1926713 Андрей Кортунов

Занимательная мифология

Андрей Кортунов

К.и.н., генеральный директор и член Президиума РСМД, член РСМД

Полемический материал Алексея Фененко «Шесть мифов российско-американских отношений» ставит своей целью разоблачить характерные иллюзии и заблуждения отечественных экспертов относительно перспектив сотрудничества России с Соединенными Штатами. Корни данных иллюзий и заблуждений автор ищет в советской американистике 70-х гг. прошлого века. Хотя моя научная карьера началась только в 80-х гг., я все же без ложной скромности отношу себя именно к этому ордену советских обществоведов, более того — к его признанному авангарду в лице Института США и Канады АН СССР, под сенью которого и прошли мои молодые годы. Поэтому, заранее расписываясь в своей ангажированности и предвзятости, хотел бы, тем не менее, высказать несколько полемических суждений относительно заявленных Алексеем позиций.

1. Сравнение русского интеллигента с неким «средним американцем» едва ли корректно. В пару такому американцу годится столь же усредненный «рабочий с Уралвагонзавода», исправно потребляющий нехитрую продукцию российского ТВ и едва ли склонный к «самокопанию», тем более — к «самоистязанию». Уж если искать американскую компанию русскому интеллигенту, то ближе всего к нему в США стоит профессор общественных наук из крупного университета. А в профессорской среде найдутся в товарном ассортименте и рефлексия, и скепсис, и множество разнообразных комплексов, и, конечно же, сокрушительная критика внешней политики США. Могут сказать — этот ваш либеральный профессор из провинциального колледжа никакого влияния на внешнюю политику не оказывает. Но и советские жаркие споры на кухнях до поры до времени оставались лишь невинным упражнением в риторике. Важно то, что в США идет активная содержательная дискуссия по вопросам внешней политики. В России, к сожалению, сегодня такая дискуссия практически не ведется.

2. Утверждение о том, что отношения между Россией и США на протяжении всей истории были преимущественно враждебными, представляется полемическим преувеличением. Не будем забывать, что американцы на протяжении всей своей истории никогда не воевали с русскими. А вот с британцами, к примеру, воевали упорно, причем последние даже ухитрились в 1814 г. дотла сжечь Белый дом и Капитолий в Вашингтоне. Россия долгое время была слишком далека от Америки, чтобы вызывать там какие бы то ни было сильные эмоции — отрицательные или положительные. Устойчивые антироссийские стереотипы стали формироваться в США лишь в конце XIX в. на фоне подъема польской и еврейской иммиграции и распространения левых идей в Америке. Не буду приводить многочисленные примеры российско-американского сотрудничества в самых разных сферах; сошлюсь лишь на интереснейшее исследование этой темы Александром Тарсаидзе (А. Тарсаидзе. Цари и президенты. История забытой дружбы. М., Международные отношения, 2010). В общем картина отношений вырисовывается сложная, противоречивая, не располагающая к однозначным заключениям.

3. Можно сколько угодно спорить о том, считал ли Франклин Рузвельт военное партнерство с Кремлем стратегическим союзом или всего лишь тактическим альянсом. Но делать вывод о том, что антигитлеровская коалиция была для Рузвельта лишь «временной комбинацией», на основании специфической позиции США по Прибалтике — это явная натяжка. Если даже бегло просмотреть все то, что Рузвельт писал и говорил о послевоенном мироустройстве — об Объединенных Нациях, о Бреттон-Вудской системе, о послевоенной Европе и Германии, напрашивается вывод, что сотрудничество с СССР при Рузвельте рассматривалось в Белом доме именно как долгосрочная стратегия. Существует обширная база источников о двусторонних переговорах Франклина Рузвельта и Уинстона Черчилля относительно того, как вести дела со Сталиным; именно американский президент уговаривал британского премьера стараться учитывать советские интересы в послевоенном мире. Все стало меняться при Гарри Трумэне, но это, как говорится, уже совсем другая история.

4. Нравилась ли американцам «слабая Россия» при Ельцине или они считали ее все еще недостаточно слабой? Мне довелось общаться со многими высокопоставленными американскими дипломатами и политиками в начале 1990-х гг., не говоря уже об экспертах. И я могу с уверенностью сказать, что в эти годы главную угрозу своей безопасности американцы видели именно в слабости Москвы, а не в ее сохраняющейся силе. С их точки зрения, эта слабость могла повлечь за собой утечку ядерных технологий и компонентов ядерного оружия, спровоцировать нестабильность в различных регионах мира, создать множество проблем для Вашингтона. Вспомните, сколько голливудских фильмов на эти темы вышло тогда на экраны! Программа Нанна-Лугара имела своей целью отнюдь не насильственное ядерное разоружение России в момент ее максимальной слабости, а в первую очередь укрепление глобальной ядерной безопасности. Кстати, несколько лет раньше именно панический страх перед неуправляемым и нестабильным евразийским пространством предопределил отношение Вашингтона к центробежным процессам в Советском Союзе. Вопреки распространенным у нас сегодня представлениям, администрация Дж. Буша — старшего никогда не поддерживала распад СССР и даже пыталась — хотя крайне неуклюже и безуспешно — этот распад приостановить (почитайте хотя бы знаменитую Chicken Kiev речь Дж. Буша в начале августа 1991 г.).

5. Автор ссылается на отсутствие примеров недавнего партнерства между Россией и США, за исключением краткого взаимодействия двух стран в борьбе с режимом талибов в Афганистане в начале века. Трудно понять, что Алексей Фененко вкладывает в понятие «партнерства» (даже применительно к Афганистану он использует этот термин в снисходительных кавычках); вероятно, требования к партнерству как к форме взаимодействия у него исключительно высокие. Почему в категорию партнерства не попадает, скажем, успешное российско-американское сотрудничество по химическому оружию в Сирии или участие Москвы и Вашингтона в решении проблемы иранского ядерного досье? Почему бы не считать партнерством наше сотрудничество в Арктике или в космосе? А разве Соединенные Штаты не сыграли важной роли во вхождении России во Всемирную Торговую Организацию? Наконец, как бы автор оценил российско-американский Договор СНВ-III? Если это не партнерство двух стран, то что это?

6. История учит нас, что устойчивые враждебные (как, впрочем, и дружеские) отношения между государствами не возникают на пустом месте. Враждебность может быть основана на религиозных или идеологических противоречиях (христианская Европа — исламский Восток, мировая социалистическая система — западные либеральные демократии). Она может определяться конкуренцией за ресурсы или торговые пути (Генуя– Венеция в XII–XIV вв., англо-голландские войны XVII в.). Наконец, устойчивая враждебность может быть связана с нерешенными территориальными спорами (Эльзас и Лотарингия для франко-германских отношений XIX–XX вв.). Российско-американские отношения в настоящее время, к счастью, не обременены ни одной из этих предпосылок для постоянной враждебности. Алексей Фененко пишет: «Политика национальной безопасности США всегда строилась на противостоянии самому мощному государству Евразии». Совершенно справедливое суждение. Сегодня таким государством однозначно выступает Китай, который — в отличие от России — является очевидным конкурентном США во многих сферах. Логично ли Вашингтону в этих условиях упрямо стремиться к максимальному и долгосрочному ослаблению России? Ведь последовательное ослабление России будет неизбежно усиливать существующие асимметрии в российско-китайском сотрудничестве и превращать Москву в послушного вассала Пекина. Тем самым неизбежно укрепляя позиции Пекина в глобальном американо-китайском противостоянии. Ну, и что в итоге даст такое сомнительное достижение хитроумному и многоопытному Дяде Сэму?

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 3 октября 2016 > № 1926713 Андрей Кортунов


США > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 20 ноября 2015 > № 1554831 Андрей Кортунов

Политика США в меняющемся мире

Андрей Кортунов

Александр Фролов

Александр Фролов: Сегодня внешняя политика Соединенных Штатов Америки переживает непростое время. Мир вступает в новую эпоху, когда появляется много совершенно новых, в том числе нетрадиционных вызовов, с которыми руководству США приходится сталкиваться. Где-то Вашингтону удается встраиваться в происходящие процессы, в других случаях ситуация начинает развиваться не по его сценарию, и тогда основанная на ряде важных и незыблемых постулатов эта политика дает сбои.

Если говорить об американской политике, может быть, стоит начать не с нее, а с понятий более фундаментальных. А такая проблема, на мой взгляд, кроется в неравномерности развития государств. Очевидно, это в большой степени затрагивает и внешнюю политику Соединенных Штатов, которые вступают в новую для себя ситуацию в мире, вызванную появлением иных точек роста, влияния, размыванием ранее сложившихся центров, структур и понижением роли традиционных центров силы в мировых делах. И в Вашингтоне не могут не реагировать на это. Сейчас высокий экономический рост отмечается по периферии двух бывших мировых систем. А вот доля США в мировом ВВП снижается: в 2012 году составляла 16,5%, в 2013-м - 16,3%, в 2014 году - 16,1%. Это движение медленное, но вниз. Это - тренд, хотя к таким цифрам нужно относиться корректно. Ребенок растет быстро, взрослый - практически нет. Существуют какие-то пределы роста. Тот же самый Китай, который до недавнего времени демонстрировал чудеса роста, позиционировал себя в качестве мировой фабрики, также вступает в замедление: больше, чем требуется, товаров не произведешь. Сейчас наибольшие темпы роста демонстрируют не «драконы» Юго-Восточной Азии, а те страны, которые «провисали», например Монголия, Афганистан, некоторые африканские государства. А раз они обретают больший экономический вес, то неизбежно будут стремиться перевести его в политическое влияние на разных уровнях. Это объективность, и в США, как представляется, с трудом готовы мириться с нею. Отсюда могут возникать и всякие внешнеполитические перекосы, шарахания.

Андрей Кортунов: Как показывает мировая история, любая страна или группа стран, теряющих свои былые позиции в международной системе, относятся к этому весьма болезненно. Возникает стремление во что бы то ни стало удержать статус-кво, затормозить происходящие изменения, по возможности не делиться с новыми наступающими державами своими позициями и статусом. Именно это мы и наблюдаем сегодня. Ограничусь одним примером - происходящей сейчас борьбой за будущее международных финансовых институтов. Когда-то МВФ и МБРР создавались как западные структуры, в которых доминировали западные интересы и сложились западные традиции. Так, МБРР «по традиции» всегда возглавляет американец, а МВФ - европеец. Соединенные Штаты постоянно имели «блокирующий пакет» в обеих организациях. И сейчас, хотя соотношение сил в мировой экономике и финансах радикально изменилось в пользу незападных стран, США и их союзники всячески тормозят перестройку МВФ и МБРР, а вместе с ними - и перестройку всей международной валютно-финансовой системы. Но историческое развитие не остановить, и если история наталкивается на препятствия, то она всегда ищет и находит обходные пути. Китай, недовольный отсутствием прогресса в МВФ и МБРР, уже создает свои альтернативные финансовые структуры, тем самым вольно или невольно ослабляя основы западной Бреттон-Вудской системы. Ситуация для американцев неприятная, но неизбежная.

Однако, на мой взгляд, было бы неправильно драматизировать относительный упадок Соединенных Штатов - «запас прочности» американской экономики весьма велик. Посмотрите на статистику экономического роста США за последние пару лет - нам бы такие показатели! Американская экономика, при всех ее многочисленных проблемах, пока остается самой инновационной экономикой в мире. Наибольшее число изобретений регистрируется в США, а не в Китае или Индии. Соединенные Штаты адаптируются к новым реальностям, и подчас очень даже неплохо. Возьмем, например, всем нам хорошо известный «айфон». Он собирается преимущественно в Китае, но компоненты производятся также в Корее, Вьетнаме и во многих других странах. Но все-таки головная компания находится в Купертино (Калифорния) и основная прибыль идет туда. И практически вся та компьютерная техника, которая производится на Тайване или в Индонезии, работает на американских операционных системах. Так что списывать Соединенные Штаты как мирового лидера было бы по меньшей мере преждевременно.

А.Фролов: То, что процессы идут не так быстро, в общем, хорошо. Но тем не менее даже у самого развитого государства все равно должны быть какие-то заделы на будущее. В свое время Барак Обама, когда боролся за президентское кресло, обозначил два момента, благодаря которым Америка сможет в перспективе удерживать мировое лидерство. Это наука и образование. Без них невозможны ни технологические прорывы, ни сами новые технологии, о которых мы говорим. Сейчас сложно сказать, насколько именно на них делается упор в США. Это покажет время. С другой стороны, мы, естественно, не можем и не должны никому подсказывать стратегические направления развития. Но если выбор заделов не будет происходить, то лидерство самым естественным образом постепенно утратится. Военная сила, даже самая современная, сама по себе не решает проблемы лидерства, там действует много и иных факторов - состояние экономики, науки, приспособленность политической системы и т. д. Наука и образование - это важные компоненты развития государства, это своего рода инвестирование средств в будущее.

А.Кортунов: Я бы сказал, что вложение средств в образование и науку - это уже инвестирование не только в будущее, но и настоящее. Мировой рынок научно-образовательных услуг сегодня вполне сопоставим с мировым рынком вооружений, и для многих стран экспорт этих услуг - масштабный и прибыльный бизнес. В том числе и для США, которые остаются лидером на данном рынке. Это не только дополнительные десятки миллиардов долларов доходов, но еще и уникальный ресурс для внешней политики, та самая «мягкая сила», о которой сегодня так много говорят. Но, конечно, и там у американцев есть свои проблемы. В сфере образования США сталкиваются с растущей международной конкуренцией. И если раньше главными конкурентами были другие англоязычные страны - Великобритания, Канада, Австралия, Новая Зеландия, которые могли оказывать аналогичные образовательные услуги высокого качества за меньшие деньги, то теперь на образовательные рынки начинают выходить страны Юго-Восточной Азии, Персидского залива, Центральной Европы, Израиль, тот же Китай и многие другие. Все начинают предлагать образовательные программы на английском языке.

Если же оценивать университетскую инфраструктуру, то нередко она в Китае или где-нибудь в Малайзии даже лучше, нежели в Америке. И китайские ученые все больше возвращаются из Америки к себе домой, видя там для себя бóльшие возможности для профессионального и карьерного роста. Обама смотрит в правильном направлении, но США в этом вопросе уже перестают быть монополистами. В образовании у них тоже накопилось немало проблем, главная из которых - его дороговизна. Стоимость образования бывает такова, что оно становится не по карману даже американскому среднему классу. Я бы сказал, что долгосрочное лидерство США в этой сфере отнюдь не гарантировано, хотя до сих пор американские вузы находятся в первых строчках мировых образовательных рейтингов.

А.Фролов: Вернемся к внешней политике. Сегодня много говорят о теории хаоса, будто США в большей степени причастны к ситуации на Ближнем Востоке, арабским революциям, а теперь еще и заинтересованы в дестабилизации Европы вследствие того, что они сначала создали проблему (беженцев), а затем стали манипулировать ею. Однако здесь не все так просто. Вопрос в том, насколько дестабилизация Европы выгодна Соединенным Штатам? И не могу дать на него однозначный ответ. Да, может, кто-то и думает, что Европу надо «одернуть». Но, с другой стороны, европейские страны - это самые надежные союзники США, выходит, что, «дестабилизируя ситуацию» в Европе, американцы тем самым размывают союзнические связи. Мой опыт изучения американской внешней политики говорит о том, что в американском истеблишменте могут действовать разнонаправленные силы. Так бывало и раньше, достаточно вспомнить пресловутую комбинацию Иран-контрас середины 1980-х годов. Можно предположить, что какие-то силы внутри страны готовы реализовывать сценарии по дестабилизации, но в целом такие сценарии не отвечают интересам американского общества. Иными словами, как представляется, правящий класс США состоит из двух пластов руководителей - прагматиков и идеологов. Прагматики готовы к компромиссам, к бизнес-схемам в политике, в то время как идеологи (к ним можно отнести и многих неоконов) следуют некой идеологической линии. Ведь в самом деле, тормозя развитие союзной Европы, США не могут затормозить развитие несоюзных им и конкурентных Китая, Индии, Бразилии и т. д.

А.Кортунов: К анализу внешней политики - в том числе и американской - можно подходить с двух сторон. Есть позитивистский подход, в соответствии с которым внешняя политика государства - это всего лишь общий знаменатель многочисленных групповых интересов: секторов экономики, регионов, социальных и этнических групп и т. д. То есть внешняя политика - некий усредненный вектор, примиряющий и объединяющий все эти групповые интересы. В таком случае задача руководства страны состоит в том, чтобы отрегулировать и зафиксировать очень сложный деликатный баланс разнонаправленных групповых интересов. Чтобы все группы были в той или иной мере представлены и все интересы нашли свое отражение.

Позитивистскому подходу противостоит холистический подход, утверждающий, что национальные интересы не сводятся к среднему арифметическому от групповых интересов. Сторонники этого подхода утверждают, что у каждой страны - и прежде всего великих держав - есть своя уникальная миссия, своя историческая судьба, свое предназначение. И задача руководства - не создавать баланс между разными групповыми интересами, а открыть и обосновать эту миссию, следовать своему предначертанию, и, самое важное, привить такое холистическое понимание национальных интересов всему обществу.

Конечно, демократические государства, имеющие сильные институты, располагающие системой сдержек и противовесов, тяготеют к позитивизму во внешней политике. И тем не менее от холистических элементов никуда не деться, что мы и видим на множестве примеров, включающих и Соединенные Штаты. Хотя, разумеется, нужно различать декларативный уровень американской политики и ее «операциональный» уровень. Одно дело - выступления в Конгрессе США или даже пресс-конференции президентов и совсем другое - повседневные решения, принимаемые чиновниками Государственного департамента. Если партия (неважно какая - Республиканская или Демократическая) находится в оппозиции, то ей легче говорить о высоких ценностях и принципах внешней политики, а если она эту политику ведет из Белого дома, то очень часто ценности и принципы уходят на задний план. И тут, естественно, оппозиция начинает разговор о цинизме и двуличии правящей администрации.

Но, конечно, из всего этого не следует делать вывод, что идеологи всегда в оппозиции, и, попав во власть, они становятся прагматиками. Иногда в самом Белом доме продолжается жесткая подковерная борьба идеологов и технократов, причем технократам победа отнюдь не гарантирована. По моему убеждению, решение об интервенции в Ираке в 2003 году Дж.Бушу-младшему навязали именно идеологи типа Ричарда Чейни и Дональда Рамсфелда, а вот прагматики в лице Колина Пауэлла потерпели поражение. И сегодня в администрации Обамы идеологи снова берут верх над прагматиками.

Кроме того, надо учитывать, что Америка - страна до сих пор очень провинциальная. Американцы в целом мало интересуются внешней политикой и плохо ориентируются в ее тонкостях. Поэтому идеологам часто бывает легче навязать свою точку зрения обществу: картинка, которую они транслируют, понятна и доходчива. В мире есть «хорошие парни» и «плохие парни», самые хорошие - США и их союзники, самые плохие - все те, кто с Америкой не согласен и упорно не принимает американское лидерство. Ну, а технократам сложнее - приходится говорить о необходимости компромиссов, о том, что «плохие парни» тоже могут иметь свои законные интересы, что США, вообще-то, должны приспосабливаться к меняющемуся миру, а не наоборот и т. д.

А.Фролов: Нас в свое время учили, что внешняя политика - это продолжение внутренней. Но в области внутренней политики наблюдаются весьма странные явления. Последнее время не могу отделаться от такой мысли, что в США как бы копируют не очень удачный советский опыт. Наши мысли объявляются самыми правильными, и они не подлежат никакой ревизии. Для американской внутренней политики это тоже, кстати, характерно. Например, можно думать о неких своего рода разнарядках, когда на должность нужно выбрать человека с такими-то и такими данными. Вот в США президентом стал афроамериканец, теперь, очевидно, настает очередь женщины быть президентом (такого в истории еще не было) и можно предположить, следующим кандидатом вполне может стать испаноязычный гражданин США. Это, наверное, и неплохо, больший акцент он может сделать на укреплении связей и позиций на латиноамериканском направлении. При этом как бы на второй план отодвигаются личные качества кандидата, его политический опыт, воля, умение вести государственные дела. Ведь не только набор советников определяет эффективность управления, но и личные качества первого лица. Нет ли в этой ситуации, если выразиться поздней советской терминологией, некоторого налета «застоя»?

А.Кортунов: У нас бытует точка зрения, что где-то в небоскребах Манхэттена или в особняках Калифорнии день и ночь работает некий супертайный масонский орден, закрытый клуб миллиардеров или иная секретная структура, принимающая судьбоносные для Америки решения, а публичное руководство США их лишь реализует. И Барак Обама, например, - всего лишь марионетка в руках у законспирированных реальных хозяев. Не могу согласиться с такой точкой зрения - по крайней мере по двум причинам. Во-первых, если бы такой мозговой центр где-то в подвалах Уолл-стрита разрабатывал и принимал решения, планировал внешнеполитические акции и общую стратегию на десятки лет вперед, то откуда бы взялись столь многочисленные нестыковки, упущения, а то и просто явные ошибки и провалы в американской политике?

Во-вторых, учитывая то, как работает американская система, такого рода деятельность вряд ли удалось бы надолго удержать в секрете. Очень скоро нашелся бы какой-нибудь Джулиан Ассанж или Эдвард Сноуден, готовый во что бы то ни стало «спалить контору».

А.Фролов: Да, такого рода разоблачений не наблюдалось, никто из «обиженных» или «принципиальных» об этом нам не поведал. Сейчас вспоминаю книгу Кермита Рузвельта «Иран: контрпереворот» о свержении М.Моссадыка в Иране. Так там исход дела очень долго колебался на весах, и все решила настойчивость американцев, с огромным трудом сумевших склонить на свою сторону одного колебавшегося генерала, иначе все могло развернуться совсем не в ту сторону. Как так все можно спланировать, особенно если это касается умонастроений людей, особенно если на перспективу?

А.Кортунов: Во внешней политике - как и в политике вообще - всегда приходится рисковать. Минимизировать риски можно, но только в определенных пределах. И чем шире горизонт планирования, тем легче минимизировать риски. Но так уж устроена политическая система США (к счастью или к сожалению - это как посмотреть), что она не позволяет роскоши долгосрочного планирования. Внешняя политика Соединенных Штатов не может планироваться и реализовываться вне зависимости от внутриполитических циклов. А циклы эти короткие - четыре, максимум - восемь лет.

С другой стороны, удобство американской системы правления состоит в том, что всегда можно «отмежеваться» от своих недавних предшественников. И в этом ее отличие от советской системы во главе с Политбюро ЦК КПСС, оперировавшей более длинными циклами. В США новый президент всегда может сказать, что все, кто сидел тут до меня, были малокомпетентными, плохо информированными и непрофессиональными людьми и я за их действия никакой ответственности не несу.

А.Фролов: Как показывает афганский опыт, практика Политбюро состояла в принятии коллективистских решений, также растворявших ответственность каждого из его членов, но проблема заключалась в том, что состав Политбюро обновлялся крайне медленно.

А.Кортунов: А у американцев обновления происходят постоянно. Так, война в Ираке - это очевидная ошибка администрации Дж.Буша-младшего, причем еще и сопряженная с обманом общественности, когда на трибуну ООН пришлось подниматься Колину Пауэллу с известной пробиркой в руках. Но вот пришли демократы и сказали Америке и всему миру, что, дескать, наши предшественники все вам наврали и вообще ввязались не в ту войну, но мы-то тут совершенно не причем, мы - их оппоненты. Это в какой-то степени выгодно Соединенным Штатам: политическая система позволяет обнулить внешнеполитические долги, отмежеваться от действий предшественников. Но, с другой стороны, в этом есть и слабость системы, поскольку при таком подходе говорить о долгосрочном планировании довольно трудно. Да и о доверии к американской политике - тоже.

Сторонники теории заговоров правы в том смысле, что существуют долгосрочные интересы США, которые не меняются в зависимости от того, кто конкретно находится у власти в Белом доме. Но даже эти интересы корректируются. Возьмем хотя бы многолетние утверждения о том, что для США критически важно контролировать Ближний Восток, потому что там нефть и газ, транспортные коммуникации, Израиль и т. д. А что мы наблюдаем сейчас? В США происходит энергетическая сланцевая революция, Америка становится энергетически независимой. Кто мог это предвидеть десять лет назад? Ближний Восток уже и не так нужен как источник углеводородов. С другой стороны, в Америке наблюдается некая усталость от Ирака, Афганистана, гражданской войны в Сирии, есть раздражение в отношении Египта и в отношении нынешнего руководства Израиля тоже. И уже пошли серьезные разговоры о перспективе «ухода» с Ближнего Востока. И как на это реагировать традиционным союзникам США в регионе?

А.Фролов: Думаю, что многие профессионалы, да и просто близкие к внешней политике американцы, видят некую бессмысленность в ближневосточной политике Обамы. Есть ощущение, не знают, что делать. Знает только сенатор Маккейн: в ответ на российские авиаудары по позициям сирийской армии. Отсюда, видимо, возник и состоявшийся недавно разговор между министрами обороны США и России. Надо, наверное, советоваться.

А.Кортунов: Если не бессмысленность, то хаотичность и непоследовательность в ближневосточной политике США более чем очевидны. Один известный и весьма показательный пример. Больше 30 лет Египтом правил Хосни Мубарак, верный союзник США, которого они любили, ласкали, поддерживали в военном и экономическом отношении. И вот начинается «арабская весна». Что делают американцы? Они тут же сдают своего союзника, пытаются договориться с «братьями-мусульманами» исходя из того, что те пришли всерьез и надолго. Американцы рискнули, сделав ставку на «братьев-мусульман». И в итоге проиграли, потому что египетские военные «братьев» прогнали, а Обаме его разворот к исламистам не простили. Может быть, когда-нибудь «братья-мусульмане» вновь придут к власти в Каире, но Обамы в Белом доме тогда уже точно не будет. А на данный момент тот политический капитал, который США создавали в Египте в течение последних десятилетий, оказывается изрядно подмоченным. Ну кто же будет доверять партнерам, которые ведут себя таким образом? Нельзя, конечно, сказать, что в Америке не разрабатывается никаких долгосрочных планов в отношении региона, концептуальных построений типа «Большого Ближнего Востока», но это по большей части теоретические концепции, слабо связанные с текущими реалиями политической обстановки.

А.Фролов: Концепцию для ее воплощения еще нужно перевести в форму плана. В свое время многие американские эксперты не без довольства утверждали, что они (США) своей политикой вынудили Советский Союз на непомерные военные расходы, которые в конечном итоге его подорвали. Очевидно, утверждать подобным образом не совсем корректно, поскольку Советский Союз погубили не военные расходы, а, помимо них, целый ряд иных факторов, включая неэффективность экономики, отсутствие ясных мотивационных начал и т. д. К тому же СССР на военные расходы не вынуждали, а он сам на них сознательно шел, опять же по ряду известных причин. Но если следовать той американской логике, то сегодня США перехватили пальму первенства в военных расходах, которые превосходят военные расходы десяти следующих за ними по этому показателю государств, в то время как эффективность военной мощи, взять хотя бы борьбу с ИГИЛ, все больше ставится под сомнение. Военная мощь США не способна сдвигать с места иранскую ядерную программу или северокорейскую. Нелепо выглядели оправдания влиятельного генерала, когда подготовленные США на Ближнем Востоке специалисты широким шагом вместе с вооружением ушли к противнику, в результате чего сотни миллионов долларов вылетели в трубу. Сейчас усиливает свои военные позиции Китай, и США будут вынуждены реагировать на это. Китай на 20% увеличит военный бюджет, США тоже? Это непрекращающееся соперничество со всеми в мире неизбежно начнет сказываться на экономике и внутренней жизни, даже если можно подпечатывать доллары.

А.Кортунов: Военные расходы - это всегда напряжение. Хотя, с другой стороны, американцы более эффективно, нежели Советский Союз, использовали в свое время результаты сокращения вооружений, конверсии, перевода военных технологий в гражданские сферы. Это намного облегчило им жизнь и продолжает работать на американское лидерство и сегодня. Но все же непроизводительные военные расходы являются тяжелым бременем даже для такой страны, как США.

Когда заговариваешь с американцами о военной силе, они не преминут похвастать: вот у нас колоссальный оборонный бюджет, самая современная техника, военные союзы и базы по всему миру, поэтому мы - самые могучие. Но слово «могучий» происходит от слова «могу». Кто более могучий - та держава, у которой больше военный бюджет, больше ракет и авианосцев? Или все-таки та, которая в своей политике добивается тех целей, которые она перед собой ставит? И вот в этом американская логика начинает ломаться. Если главное - способность государства достигать своих целей, то можно ли считать США могучим государством?

Да, Америка - великая держава, да, у нее много современной военной техники, огромный военный бюджет, хорошо подготовленные военные… И что? Если взглянуть на результаты последних военных операций в Ираке, в Афганистане, против ИГИЛ, то естественным образом возникает вопрос: неужели вы считаете это победами США? Неужели это цели, которые вы перед собой ставили?

Нам могут возразить, что это, мол, не вина военных, они свое дело сделали. Возможно, это и так. Но какой смысл наращивать военную мощь, если ее нельзя конвертировать в могущество государства? Если политики раз за разом оказываются бессильными использовать во благо своей страны ее военные «победы»? У меня лично есть большие сомнения относительно эффективности современного военного потенциала США. А перенапряжение в американской экономике чувствуется. Мы видим его уже в статистике госдолга, сократить который в Вашингтоне пытаются много лет, но пока без особых успехов.

А.Фролов: У меня, в частности, имеется своя концепция развития или, если можно так еще говорить, учитывая Украину и Грузию, разрастания блока НАТО. Увеличивая число участников, Североатлантический альянс вбирает в себя государства с весьма разной идеологией, усиливая тем самым свою разновекторность. Союз делается все более расплывчатым, цели его начинают множиться и также расплываться. Он давно уже вышел за рамки изначально очерченной зоны ответственности, шагает в Азию, Африку и теперь, судя по всему, в какой-то мере пытается подменить собой Совет Безопасности ООН по всему миру, включая даже Южную Америку. Но эта замена невозможна! Региональная организация не может подменить всемирную. Ведь кого ни возьми - Азию, Африку, ту же самую Южную Америку, - там НАТО однозначно будет восприниматься пришлой чужеродной силой. Хорошо, подвернулась Россия, можно напугать всех Россией и привлечь к какому-то единству. Хотя, если внимательно вдуматься, никто в Брюсселе не сможет вразумительно объяснить, зачем России, скажем, Балтия. При Б.Обаме (начато еще его предшественниками) США не ввязываются в конфликты где бы то ни было без поддержки союзников по НАТО. Вопрос возникает один: вы пришли издалека, какое право вы имеете устанавливать у нас свои порядки?

А.Кортунов: К сожалению, это относится не только к НАТО. Сейчас мы стали свидетелями общего кризиса международных институтов. Можно сказать - системного кризиса. Наглядная иллюстрация - хроника украинского кризиса, когда большинство европейских институтов безопасности фактически самоустранились от попыток его урегулирования, и пришлось создавать совершенно новый переговорный механизм - «нормандский формат». Применительно к НАТО можно утверждать, что определенное размывание альянса происходит. Симптом этого - многочисленные действия США не через механизмы НАТО, а через создаваемые американцами, как говорится, ad hoc коалиции. Эта тенденция понятна, потому что чем больше стран входит в альянс, тем больше разнятся их приоритеты, тем сложнее согласовывать интересы, тем медленнее проходят решения. А современные кризисы разворачиваются стремительно, и любое промедление в принятии решений может стоить очень дорого.

Кстати, еще один симптом неблагополучия в Североатлантическом альянсе - настойчивое желание ряда стран Центральной Европы получить постоянное американское военное присутствие на своей территории. О чем говорит такое желание? Да о том, что эти страны не полностью доверяют НАТО, а если точнее - статье 5 Североатлантического договора. Напомню, эта статья гласит, что вооруженное нападение на одну или несколько стран-участниц будет рассматриваться как нападение на них всех, и если такое произойдет, каждая страна в порядке осуществления права на индивидуальную или коллективную оборону поможет жертве агрессии, в том числе с применением вооруженной силы. Если прибалты или поляки - члены НАТО, то какие еще дополнительные гарантии им нужны? Какая разница, есть на их территории американские военные или нет? Ведь одинаковая защита обеспечивается всем членам союза. Следовательно, прибалты и поляки не верят 5-й статье Договора и думают, что если что-то произойдет, то американские военные окажутся своего рода заложниками ситуации и США будут вынуждены вмешаться. Мне кажется, что для НАТО это не очень хороший сигнал.

Согласен с мнением, что НАТО как организации неожиданно подфартило с украинским кризисом. Живо себе представляю, как натовские чиновники и генералы достали из шкафов запылившиеся сценарии большой войны в Европе, наставления, повесили на стены кабинетов выцветшие карты времен холодной войны. Вторая холодная война для натовских стратегов - что-то знакомое и понятное. К тому же сулящее дополнительные бюджеты. А вот что касается новых вызовов для Европы и Америки, то тут НАТО похвастаться особенно нечем. Что дальше делать с Афганистаном? Как менять тактику в борьбе с ИГИЛ? Может ли НАТО помочь Европе справиться с миграционным кризисом? Убедительных ответов на эти вопросы пока не слышно.

Тем не менее я не склонен полагать, что если НАТО окончательно развалится, то для России это будет хорошо. Почему? Да потому что если есть НАТО со сложившимися механизмами, процедурами и традициями, то все они оказывают сдерживающее воздействие на горячие головы в генеральных штабах и политическом руководстве стран-членов. Прежде чем что-то сделать, нужно пройти сложные процедуры согласования, утверждения и т. д. В ходе завязавшихся дискуссий, вероятно, что-то удастся скорректировать, отложить или вообще отменить. Если же НАТО исчезнет, то каждый член альянса - в том числе и Соединенные Штаты - будет действовать, как ему заблагорассудится.

Что же касается темы взаимодействия НАТО и СБ ООН, то, думаю, практическое сотрудничество на обозримую перспективу будет крайне ограниченным. Едва ли руководство НАТО готово поставить организацию под контроль Совбеза ООН. А тот никогда не даст НАТО карт-бланша на проведение операций, которые обслуживали бы исключительно интересы США и их союзников.

А.Фролов: Это одна сторона дела. Другая заключается, как некоторым представляется, в понижении степени взаимного доверия. Примером служат последние разоблачения того, что Агентство национальной безопасности прослушивало лидеров государств - важнейших союзников США по НАТО. Это что, недоверие к ним как к политическим фигурам? Или же подозрения в том, что они что-то могут сделать за спиной Вашингтона? В своей книге «Вызов» относительно балканского кризиса В.С.Черномырдин писал, как он приехал к Ж.Шираку и тот спросил у него, что США намерены делать. Черномырдин удивился: это же ваши союзники, а вы у меня спрашиваете, что они намерены делать! Выходит по Оруэллу: Вашингтон тратит огромные ресурсы, чтобы двигать демократию, чтобы люди могли думать и говорить, как хотят, а потом - не меньшие средства, чтобы узнать, что же они все-таки думают. В этой связи можно только догадываться о том, насколько находятся «под колпаком» руководители малых стран - членов НАТО. Но можно предположить, что вовсе нет, поскольку их функция - выполнять указания. А что касается старых союзников, то ведь еще в советское время Москва соблюдала неписаное правило: за союзниками не шпионить. В Вашингтоне, похоже, презрели этот принцип.

А.Кортунов: Такая проблема, конечно же, существует, и корни ее опять же в особенностях американской политической культуры. Для США, как и для некоторых других великих держав, очень непросто наладить равноправные отношения с союзниками, уступающими американцам по мощи и влиянию. Традиционно, хороший союзник для американцев - этот тот союзник, который безоговорочно признает американское лидерство, во всем соглашается с «генеральной линией» США и действует в соответствии со всеми теми указаниями, которые ему выдаются Вашингтоном. Вспомним, как обострились американо-французские отношения в 60-х годах прошлого века, когда генерал де Голль посмел заявить о желании Франции проводить самостоятельный внешнеполитический курс. Но это было в условиях холодной войны, и тогда большинство американских союзников так или иначе мирились с проявлением имперского высокомерия Вашингтона. А теперь наступил XXI век, и союзники начинают настаивать на своих правах. И не только французы, но и итальянцы, немцы и другие. Обама, кстати, уловил эти новые настроения и попытался изменить стиль атлантического диалога. Но, как мы видим, от плохих привычек отделаться не так-то легко.

А.Фролов: На самом деле в свое время важно было появление книги о разумной достаточности, как ростка здравого смысла в бессмысленном, практически симметричном соревновательстве. Сейчас нередко приходится задаваться вопросом, а не актуализируется ли эта тема? Что имеется в виду? Как мы выяснили, военные расходы, самая современная военная техника часто оказываются неспособными дать необходимый результат. Десять лет войны США в Афганистане (а это, скорее всего, была именно война, пусть какая-то гибридная, не в таких масштабах, как ранее) дали практически нулевой вариант. Движение «Талибан» не сокрушено, оно действует. ИГИЛ ведет военные действия. И если даже допустить, что и те и другие потерпят поражение, посеянные зерна останутся в головах людей. Может быть, американцам следует задуматься о разумной достаточности?

А.Кортунов: Об этом, как мне кажется, должны думать политики во всем мире. У Обамы были некоторые идеи на этот счет. Например, он неоднократно предлагал сосредоточиться на ядерном разоружении. И российско-американский Договор СНВ-3 - это и его заслуга тоже. Как и соглашение по иранскому ядерному досье. Но при этом Обама не прекратил программы модернизации американского ядерного арсенала, не отказался от строительства систем ПРО, не заставил Конгресс ратифицировать Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ) и т. д. Мы уже говорили об американском военном бюджете. Стоит добавить, что США остаются и крупнейшим экспортером оружия в мире. В общем, в американской риторике на эту тему есть изрядная доля лицемерия.

А.Фролов: Два момента касательно политики на региональных направлениях. Недавно посмотрел опросы общественного мнения относительно роли США. Оказалось, что одной из самых антиамериканских стран является… Египет - страна, фактически союзник США на Ближнем Востоке, а примерно 80% египтян отрицательно оценивают политику Вашингтона. И это при том, что США оказывали огромную помощь этой стране, астрономически несопоставимую с тем, что они оказали Украине. Возникает вопрос: или в США сознательно игнорируют те процессы, которые происходят на Ближнем Востоке, или же там сидят люди, которые не хотят изучать ситуацию в арабском, мусульманском мире? Или же в Вашингтоне знают, что такой-то режим (Мубарака) все равно не удержать и вследствие этого лучше встроиться в революционный процесс. Ставка на свержение тех людей, которые им не нравятся, не только не зарождает демократии, но означает хаос. Могу перечислить все арабские страны, где происходили революции, - ни в одной из них не установлено демократическое правление в евро-американском понимании этого слова. Сегодня, например, ситуация в Сирии показывает, что проведенные в этой стране выборы, признанные Западом незаконными, на самом деле имели под собой реальную основу: большинство населения этой страны - за Асада, которому приходится воевать на несколько фронтов. Имею в виду американское экспертное сообщество, в котором много знающих и грамотных людей. Может, к ним не прислушиваются?

А.Кортунов: В этой связи вспоминается процесс принятия решения по Ираку в 2003 году. Тогда американское руководство пыталось использовать экспертное сообщество для просчета возможных последствий военной операции против Саддама Хусейна. Но поскольку Президенту Дж.Бушу очень хотелось покончить с Хусейном, то подбор экспертов был таков, что они изложили исключительно то, что администрация хотела от них услышать. Тогда в дискуссиях была очень активна иракская диаспора США - люди либерального толка, сбежавшие из Ирака из-за преследований Хусейна. Они, конечно же, уверяли Белый дом, что как только коалиция свергнет тирана, то иракский народ сразу же примет демократию, что он к ней практически готов. Это к тому, что американское экспертное сообщество велико, разношерстно, нередко политически ангажировано и очень часто эксперты опираются на свой личный субъективный опыт. Экспертов, конечно же, следует привлекать, но они не способны подстраховать от ошибок. Вернее, никакой отбор экспертов не даст гарантий, что самые важные мнения будут услышаны.

Приведу пример, который прямо касается России. Большинство американских экспертов, с которыми мне приходилось в последнее время обсуждать вопросы российской политики на Ближнем Востоке, сводили цели Москвы к трем пунктам. Во-первых, любой ценой спасти Башара Асада. Во-вторых, максимально ослабить позиции США в регионе. В-третьих, поддержать шиитов в их противостоянии с суннитами. Но ведь это же не просто упрощение, но явное искажение российской политики! Не нынешнего сирийского лидера стремится сохранить Россия; она стремится сохранить сирийскую государственность, не допустить повторения в этой стране иракского или ливийского сценариев. И как совместить приписываемые Москве попытки вытеснить США из региона с постоянными нашими призывами к российско-американскому сотрудничеству, с позитивным опытом взаимодействия двух стран по иранскому ядерному досье и химическому оружию в Сирии? А уж про Россию как врага суннитов вообще смешно говорить, если вспомнить, что большинство российских мусульман исповедуют как раз ислам суннитского толка? И стал бы лидер суннитского Египта трижды в год ездить в Москву, если бы Россия занимала антисуннитские позиции? Понятно, что такие «экспертные» суждения вряд ли помогут Соединенным Штатам выстроить рациональную политику в регионе Ближнего Востока.

Если говорить о доминирующем мнении американского экспертного сообщества по вопросам Ближнего Востока сегодня, то оно таково: оттуда надо уходить. Потому, что былой потребности в арабской нефти уже нет, демократии на Ближнем Востоке не построишь - несколько раз уже обожглись, проблемы региона - всерьез и надолго, и Соединенным Штатам надо потихоньку свое присутствие там сворачивать.

А.Фролов: Уйти так просто нельзя, нужно хоть что-то, да оставить. Пока мало чего. Много говорят и небезосновательно, что Вашингтон проигрывает идеологическую битву другим идеологиям, в частности идеологии исламистов - очень простой и доступной для местного населения. Идеи либеральной демократии, особенно по следам революций, себя явно дискредитировали, и исправить ситуацию сложно, по крайней мере в ближайшей перспективе.

А.Кортунов: Хочу сказать, что привлекательность либеральной демократии падает не только на Ближнем Востоке. В России мы наблюдаем аналогичную картину. Даже в Европе на либеральную демократию идет наступление со стороны правых политических партий. Думается, в западном мире на рубеже веков произошла некая абсолютизация идеи демократии своего, западного типа в ущерб иным вариантам социально-политического развития. Вот в арабском мире, например, очень сильна идея справедливости, но само понятие справедливости лежит вне правового поля, это вопрос нашего восприятия окружающей действительности. Легитимность власти тоже далеко не всегда обеспечивается наличием формальных демократических процедур западного типа. На Западе часто говорят об Иране как о теократическом авторитарном режиме, но ведь любому наблюдателю ясно, что в Иране существует своя система политического представительства, там тоже идет сложный процесс учета региональных интересов, интересов социальных групп и этнических меньшинств, иначе механизм власти просто не мог бы работать. А как определить политическую систему в Египте? В Турции? Либеральная демократия, кстати, тоже меняется, и наличие конкурирующих политических систем должно пойти ей в конечном счете на пользу.

А.Фролов: Относительно политики на тихоокеанском направлении. В Вашингтоне планируется перебазировать силы с атлантического направления на тихоокеанское в соотношении 45 к 55%. Но ситуация там несколько отличается от Евро-Атлантики. В Европе - союзники, на Тихом океане есть друзья, но не союзники, масштабы огромны, возможность контролировать ситуацию невелика, к тому же Китай, действуя с позиции медленной силы, наращивает там свои мускулы, там России нет, нет повода сплачивать страны против кого-то. Похоже, Обама не знает, как действовать на этом, теперь уже стратегически важном направлении, но не может не действовать, поскольку регион очень важный и динамично развивающийся. Но в отличие от Европы, где хоть какие-то, но существуют механизмы регулирования проблем безопасности, в ТОЗ таких механизмов попросту нет. Кто-то вообще заинтересован в создании оных, в Вашингтоне вообще стремятся к этому?

А.Кортунов: Америка, разумеется, заинтересована в создании новых институтов, установлении общих правил и режимов в этом огромном регионе. Но так, чтобы даже в условиях меняющегося соотношения сил американское лидерство не было бы поставлено под вопрос. Недавняя иллюстрация - строительство Транстихоокеанского партнерства (ТТП). Это строительство с самого начала было одним из приоритетов администрации Обамы. США хотели бы все это пространство соединить едиными правилами, стандартами, процедурами, которые облегчали бы торговлю, стимулировали инвестиционную активность, помогали защищать окружающую среду и т. д. Хотя эту идею изначально сформулировали не США, а Новая Зеландия и Сингапур, понятно, что в ее основе были, прежде всего, американские интересы. В Пекине сказали: у нас свои интересы, почему мы должны играть по вашим правилам? Поэтому Китай сейчас строит свои интеграционные структуры в Азии параллельно с проектами Соединенных Штатов. И, наверное, самая большая опасность для данного региона - это формирование там сначала экономической, а затем и политической биполярности. То есть возникает опасность раскола огромного Азиатско-Тихоокеанского региона на некий континентальный азиатский центр, вбирающий в себя государства Южной и Центральной Азии, и противостоящую центру периферийную структуру, в которую, помимо Соединенных Штатов и их союзников, войдут те страны АТР, которые особенно опасаются дальнейшего подъема КНР. Последствия такого раскола предвидеть сложно, но очевидно, что стабильности и предсказуемости в регионе он не добавит.

А.Фролов: И наконец, поговорим о перспективах американо-российских отношений. Плохо верится в какие-то прорывы, по Крыму мы вряд ли сойдемся, хотя американцам нужно понять, что для России Украина - это все равно, что для Соединенных Штатов - Канада. Представляю, как они себя повели, если бы Россия стала поддерживать силы в Канаде, нацеленные на выход страны, скажем, из НАТО. Но идеология идеологией, а насколько в наших отношениях могут возобладать прагматические начала, ведь именно они могут позволять нам сотрудничать по целому ряду третьих проблем?

А.Кортунов: Если говорить об Украине как таковой, то степень американской заинтересованности в разрешении кризиса нередко переоценивается. Украина - это все-таки главным образом европейская проблема. Европейские страны испытывают и будут испытывать на себе главные негативные последствия кризиса в виде разрушения инфраструктуры, транспортных артерий, в виде новых потоков беженцев, подъема трансграничной преступности, долгосрочных проблем с Россией и т. д. Огромная «черная дыра» в центре Европы будет требовать постоянного внимания, отвлекать ресурсы от других проблем. От Америки Украина далеко. Вот если бы гражданская война велась в той же Канаде или Мексике, то для американцев это было бы жизненно важной проблемой. Пока же США - осознанно или неосознанно - с помощью Украины решают другие свои задачи. Например, задачу восстановления и укрепления НАТО, о которой мы уже говорили. Они давно пытались убедить европейцев в необходимости увеличения военных расходов, укрепления дисциплины. До Украины это было трудно, сегодня - куда проще. Кроме того, у американцев появляется потенциальная возможность открыть Европу для американских энергоресурсов, потеснив на этих рынках «Газпром» и российские нефтяные компании.

Однако не думается, что американцы намерены постоянно нагнетать ситуацию на Украине, провоцировать дальнейшую эскалацию, чтобы превратить Донбасс для России во второй Афганистан. Приоритетом для США, по крайней мере для этой администрации, Украина точно уже не будет, тем более что Соединенные Штаты не входят в «нормандский процесс». У них есть собственный трек в украинском кризисе в виде значительного влияния Вашингтона на нынешнее украинское руководство. Этот трек - гарантия того, что европейцы не пойдут на слишком большие уступки Москве, а у киевской власти будет возможность апеллировать напрямую к Вашингтону в случае нового обострения ситуации на Юго-Востоке.

Что же касается других регионов, то сегодня уже есть некая сложившаяся модель отношений. В важных для США регионах они сотрудничают с Россией, не расширяя взаимодействия сверх текущей необходимости. США признали вклад России в решение проблемы иранской ядерной программы, они его оценили, но это не привело к изменению позиции США по той же Украине или даже по Сирии. Взаимодействуем мы с американцами и по Северной Корее. А вот касательно ИГИЛ интересы вроде бы совпадают, а желания серьезно сотрудничать нет, поскольку существуют принципиальные расхождения относительно роли в этом нынешней власти в Дамаске. Думаю, что взаимодействие наше будет очень избирательно, а вот прорывы маловероятны. США хотели бы изменить российскую политику, но сделать это невозможно, не меняя политического режима в Кремле.

А.Фролов: Если взять внешний аспект, то итог его президентства, скорее, будет со знаком минус. Поддержка революций на Ближнем Востоке мало что дала. И, наверное, прав однопартиец и бывший Президент США Дж.Картер, недавно заявивший, что Обама испортил отношения со всеми странами, с кем мог, - с Россией, Китаем, Великобританией. Можно сказать, даже с Израилем. В самом деле: перезагрузка с Россией обернулась усилением конфронтационных начал, в отношениях с Китаем возникла подозрительность относительно намерений друг друга, на Ближнем Востоке происходит то, что сами американцы не могут понять. Разве что удалось оторвать от России Украину - это, наверное, самое большое достижение, но опять же непонятно, во что это в конечном итоге выльется.

Две вещи принципиальны. Одним из самых больших недостатков российско-американских отношений является отсутствие постоянного диалога (помимо официального Лавров - Керри). Свернуты экономические связи, не работает межправительственная комиссия. Диалог многое дает в плане поиска выхода из сложных ситуаций. Второе касается региональных проблем. Новые проблемы, и это естественно, мало кто знает, как решать, с какого конца к ним подойти. И только взявшись за них коллективно, начинаешь ощущать варианты их решения. Так и применительно к Сирии, где обозначаются позитивные моменты, начались консультации дипломатов и военных двух стран, США отказываются от требования немедленной отставки Б.Асада, достигнута договоренность о координации действий авиации двух стран. Патриарх американской дипломатии Г.Киссинджер высказался за необходимость поиска путей взаимопонимания с Москвой. Это, безусловно, положительные моменты, позволяющие надеяться на установление диалога.

Тем не менее длительный опыт взаимоотношений США и России говорит в пользу того, что они начинают кардинально меняться только со сменой администраций. Можно предположить, что новая вашингтонская администрация постарается списать все неуды во внешней политике на своих предшественников, обнулить результат и только после ее прихода возможны какие-то реальные и ощутимые подвижки в российско-американских отношениях. Нам с Соединенными Штатами, кстати, соседним государством, партнером (об этом почему-то многие забывают), еще долго предстоит жить вместе и взаимодействовать по широкому кругу международных проблем.

США > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 20 ноября 2015 > № 1554831 Андрей Кортунов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter