Всего новостей: 2526602, выбрано 29 за 3.721 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Лукьянов Федор в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияОбразование, наукаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Великобритания. Евросоюз. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > bfm.ru, 26 марта 2018 > № 2546399 Федор Лукьянов

Политолог Федор Лукьянов: «Запад может перейти уже на другой уровень эскалации»

Это только начало эскалации, дальше страны могут начать демонстрировать «военные мускулы», заявил эксперт в интервью Business FM

Беспрецедентная высылка российских дипломатов из-за «дела Скрипаля». Москва выражает решительный протест. В Кремле заявляют, что будут руководствоваться принципом взаимности.

Ранее 14 из 28 стран — членов Евросоюза решили выслать российских дипломатов в качестве меры солидарности с Лондоном по «делу Скрипаля». Об этом заявил глава Европейского совета Дональд Туск.

Как стало известно, Германия, Польша, Франция и Канада высылают по четыре дипломата, Чехия и Литва — по три, Дания, Италия и Нидерланды — по два, Финляндия, Латвия, Эстония, Румыния, Хорватия, Швеция — по одному. Присоединилась к этому лагерю и Украина, чей президент Петр Порошенко объявил о высылке сразу 13 дипломатов. Также о высылке четырех российских дипломатов объявила Канада. Кроме того, двум диппредставителям, скорее всего, придется покинуть Испанию.

В США заявили, что вышлют 60 российских дипработников — это 48 сотрудников дипмиссии и еще 12 сотрудников миссии ООН. Кроме того, Вашингтон закрывает российское генконсульство в Сиэтле. Посол США в Москве Джон Хантсман назвал высылку российских дипломатов из США крупнейшей в истории страны высылкой сотрудников спецслужб. Последний раз российские дипломаты были высланы из США перед Новым 2017 годом.

В декабре 2016 года администрацией Барака Обамы были высланы 35 российских дипломатов из Вашингтона и Сан-Франциско. Дипломатам было предписано покинуть страну за 72 часа, и они тут же столкнулись с тем, что не могут купить билеты в Россию из-за загруженности самолетов перед Новым годом. В мотивировке высылки дипломатов указывалось, что это «часть всеобъемлющего ответа на вмешательство России в выборы в США и на систематическое преследование американских дипломатов в Москве, а неофициально упоминалось о неких действиях российских дипломатов, которые в Госдепе считают «не соответствующими дипломатической практике».

Тогда Владимир Путин объявил, что Россия не станет «опускаться до уровня кухонной дипломатии и отвечать на провокации, а дальнейшие действия будут определяться политикой администрации президента Дональда Трампа». Однако через полгода российский ответ все же последовал. В июле 2017 года Москва объявила о высылке 755 американских дипломатов, закрытии доступа американцам к ведомственной даче в Серебряном Бору и посольскому складу на юге Москвы.

Решение России последовало непосредственно за принятием в конгрессе закона о новых санкциях против России. Июльское решение российских властей о резком сокращении численности американской миссии объяснялось необходимостью в паритете по дипломатическому и техническому персоналу: с тех пор последние полгода у США в России и у России в США было по 455 работников посольств и консульств.

Однако месяц спустя, 31 августа, Вашингтон анонсировал свои ответные меры. Они заключались в закрытии генконсульства в Сан-Франциско и дипломатических объектов в Нью-Йорке и Вашингтоне. После этого у России и США было по одному посольству и три консульства. Теперь у России еще минус одно консульство и минус 60 дипломатов, то есть 395 против 455.

Почему идет такая массовая высылка российских дипломатов, почему такое единение? Будет ли симметричный ответ со стороны России? Ведущий Business FM Алексей Пантелеев побеседовал об этом с председателем президиума Совета по внешней и оборонной политике, политологом, главным редактором журнала «Россия в глобальной политике» Федором Лукьяновым:

Федор Лукьянов: Нет, такого не было, конечно. И не было прецедентов, когда другие страны высылали бы дипломатов не из-за конфликта двустороннего, а из-за третьих стран. Поэтому это явление беспрецедентное. Это мне кажется, как раз вот яркое свидетельство этой самой новой холодной войны, которая идет. Она совсем другая, чем та, которая была. Но, тем не менее, она уже есть, и тут, конечно, любопытнее даже не кто и сколько выслал, хотя тот факт, что из Соединенных Штатов выслано больше людей почти в три раза, чем из пострадавшей Великобритании, наводит на мысль, кто, собственно, является главным дирижером и бенефициаром. Я так подозреваю, что дипломатия дипломатией, она сама по себе, вот эта вот война, она, конечно, действительно, беспрецедентная, но этим дело не ограничится. Я думаю, что теперь надо ждать каких-то других проявлений.

Да. Господин Туск уже сказал, что уже возможны в ближайшие дни и недели дополнительные меры. Вот будут ли эти меры, от чего они будут зависеть?

Федор Лукьянов: Да меры будут. Я думаю, что и с нашей стороны сейчас будет какой-то ответ очень такой заметный. Будет что-то еще, кроме ответной высылки. Может, отзывы послов какие-нибудь. Я думаю, что вот сейчас должен что-то сказать президент. Уже это вещь такая, которая выходит за рамки госпожи Захаровой или там даже господина Пескова. Поэтому тут уже вопрос о мерах другого рода. Ну, например, просто гадаю навскидку. Что-то, что обсуждалось еще с 2014 года и всегда считалось исключенным практически, а именно, отключение российских банков от системы расчетов SWIFT, вот я сейчас бы уже не исключал, потому что уже другой уровень эскалации. Все, уже никакие доказательства никому не нужны. Поэтому доказательства, наверное, будут, но, скорее всего, они будут такого более риторического плана, чем, ну, как и в случае с хакерами, когда говорится, что, ну, это выявилось, мы все знаем, но предъявить не можем там по каким-то причинам. Все-таки все ведущие страны: Германия, Франция и даже Италия, которой я думаю, выкрутили руки, но, тем не менее, все-таки она со скрипом, но присоединилась, — это основные решающие игроки. Все прочие, в принципе, уже не важные.

Как это будет все развиваться? В какую сторону?

Федор Лукьянов: Пока я вижу только одну сторону — это в сторону эскалации.

До каких степеней эскалации может дойти?

Федор Лукьянов: Крайняя степень — это начнется просто демонстрация военных мускулов. И я, кстати, не исключаю, что до этого дойдет. Это крайне печально, но уже теперь, когда запущен такой мощный импульс, то, в общем, к сожалению, конфронтация имеет определенную собственную логику.

Великобритания. Евросоюз. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > bfm.ru, 26 марта 2018 > № 2546399 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > inosmi.ru, 24 января 2018 > № 2470322 Федор Лукьянов

Оборонная стратегия Трампа идеальна для России

Федор Лукьянов, The Washington Post, США

Москва. — Новая стратегия национальной обороны США, о которой в пятницу объявил министр обороны Джеймс Мэттис, официально ставит Пентагон в конфронтацию с Россией и Китаем. Как это ни странно, в Москве она многим понравилась: такая ситуация напоминает времена холодной войны, когда все было ясно, и каждый знал, как надо себя вести. Но время не повернешь вспять. И хотя возродить прежнюю милитаризацию возможно, сделать ее организованной и упорядоченной, как раньше, никак нельзя.

В представленной Пентагоном стратегии нашло точное отражение то мировоззрение, которое олицетворяет президент Дональд Трамп. Эпоха после окончания холодной войны, когда Америка неожиданно стала мировым гегемоном, подошла к концу. «На протяжении десятилетий Соединенные Штаты обладали неоспоримым и доминирующим превосходством во всех сферах, — говорится в новой оборонной стратегии. — В целом мы могли использовать свои войска, когда хотели, направлять их туда, куда хотели, и действовать так, как хотели. Сегодня наше господство оспаривается во всех сферах — в воздухе, на земле, на море, в космосе и в киберпространстве».

Те вызовы, с которыми сегодня сталкиваются США, происходят в основном от соперничества с ведущими державами, а не с какими-то изгоями из числа террористов, против которых была нацелена предыдущая военная стратегия. Кроме того, она вызвана глобальными процессами, такими как климат и демография. «Сегодня основная проблема для национальной безопасности США — не терроризм, а межгосударственное стратегическое соперничество, — говорится в оборонной стратегии. — Американская армия не обладает предопределенным ей правом на победу на поле боя». А это значит, что мы возвращаемся к классической модели международных отношений и к традиционным целям прагматичной политики.

Что все это означает для России, которая вместе с Китаем официально названа стратегическим противником США? Во-первых, добро пожаловать в клуб. Москва никогда не воспринимала всерьез рассуждения о либеральном мировом порядке, как называют беспроигрышную игру, в которой вместо соперничества присутствует взаимозависимость, а экономика стоит выше безопасности. Идея о «балансе сил», являющаяся основополагающей концепцией реальной политики (realpolitik), несколько раз звучит в новой оборонной стратегии США. В России она всегда являлась составной частью политического мышления и риторики, а вот Западу в какой-то момент она начала казаться анахронизмом. Теперь же Россия и США снова заговорили на одном концептуальном языке.

Во-вторых, многие в Москве со вздохом облегчения воспримут тот факт, что Россию недвусмысленно назвали соперницей, поскольку она никогда не думала иначе (за исключением непродолжительного периода в конце 1980-х и начале 1990-х годов) и считала лицемерными заявления об обратном. Теперь риторика соответствует реальности.

В-третьих, положение новой оборонной стратегии о том, что сотрудничество возможно только «с позиции силы и на основе наших национальных интересов» по всей видимости вполне устраивает Россию, поскольку оно укрепляет подходы самой Москвы. Тот упор, который в американской стратегии сделан на развитие технологий, позволит российским генералам требовать больше денег на аналогичные цели. Здесь Трамп вполне последователен — он говорил о необходимости наращивать военную мощь и тридцать лет, и три года назад.

Прежние лестные высказывания Трампа в адрес президента Владимира Путина и постоянные нападки на Трампа с обвинениями в сговоре с Россией в какой-то момент создали иллюзию того, что он хочет улучшить отношения между двумя странами. Но результаты первого года его президентства едва не стали катастрофой для российско-американских отношений. И неважно, произошло это случайно или было сделано преднамеренно.

Возможно, Трамп надеялся на какое-то тактическое соглашение с Москвой, в основном по Ближнему Востоку. Но этого не произошло. На то есть несколько причин, но самая очевидная заключается во внутриполитической борьбе и распрях внутри США из-за обвинений по поводу российского вмешательства в американские выборы. Столкнувшись с такой ситуацией, Трамп с легкостью отказался от своих намерений — просто в силу того, что Россия для него не очень-то и важна.

Его главная цель состоит в том, чтобы изменить экономические отношения с остальными миром, в основном с Китаем, с азиатскими «тиграми» и с Европой. Россия играет незначительную роль в мировой экономике, и Трамп не будет предпринимать никаких серьезных усилий на российском направлении. Он рассчитывал на быстрые и легкие дивиденды от своих шагов навстречу Кремлю, и немедленно остановился, когда почувствовал, что политические издержки становятся серьезнее, чем он ожидал.

По своей форме российско-американские отношения вернулись к модели холодной войны: это военное соперничество, потенциальная гонка вооружений и сдерживание. Но в действительности ситуация совершенно иная. Почему?

Во-первых, столкновение между Москвой и Вашингтоном не является главным для международной системы, которая полицентрична, хаотична и разнообразна. Общее концептуальное мировоззрение (баланс сил, национальные интересы и так далее) не в состоянии возродить механизмы обеспечения глобальной стабильности, которые действовали 40 лет назад. Рецепты холодной войны сегодня уже неэффективны, потому что на сцене появилось множество других действующих лиц, которые не прислушиваются ни к России, ни к Америке.

Во-вторых, в глобальном мире все границы пористые и проходимые, и никто не знает, как регулировать внешнее влияние на государства. Россия обычно обвиняла Соединенные Штаты во вмешательстве в свои внутренние дела: в открытой поддержке антиправительственных протестов, в финансировании оппозиционных неправительственных организаций и средств массовой информации, а также в критике принимаемых внутри страны решений, в том числе, правовых. В свою очередь, сегодня США обвиняют Россию в масштабном вмешательстве в выборы и во враждебном настрое СМИ. Две страны никак не могут договориться о взаимном невмешательстве, потому что понимают его по-разному. То, что одна сторона называет «мягкой силой», другая воспринимает как попытку ослабления ее государства, и наоборот.

Многие в Москве считают, что Америка Трампа приспосабливается к новой ситуации в мире и проводит корректировку своих позиций. Соединенным Штатам пора отказаться от глобального лидерства и глобального регулирования, перейдя к внешней политике, направленной на обеспечение более конкретных национальных интересов. Так случилось, что Трамп возглавил этот переход, что сделал бы любой президент, хотя скорее всего, в более мягкой форме.

Ключевым элементом такого перехода является упор на силу как на средство, обеспечивающее не глобальное лидерство Америки, а ее глобальное превосходство и способность отстаивать американские интересы всеми возможными способами. Прежде всего сила означает классическую военную мощь, о чем открыто заявлено в новой стратегии национальной безопасности США (опубликована в декабре) и в новой оборонной стратегии. А для этого требуются четко обозначенные враги. Таким образом, Москва становится идеальной мишенью как с психологической точки зрения (инерция холодной войны очень сильна), так и с практической, поскольку усиление военной мощи России делает ее серьезной угрозой. Следовательно, соперничество с Россией предопределено.

Америка не готова мириться с тем обстоятельством, что Запад сегодня — не единственный игрок, пытающийся влиять на перемены в других странах. Образ России как универсальной опасности — это сублимация нового взгляда на мир, который якобы полон угроз, а не благоприятных возможностей. Такая точка зрения вновь находит отражение как в новой оборонной стратегии, так и в новой стратегии безопасности. Что интересно, Россия разделяет эту точку зрения — просто в силу того, что она для нее не нова.

Как будет поступать Москва? Она будет стремиться к перевооружению, к минимизации рисков, к асимметричным ответам и попытается воспользоваться тем обстоятельством, что мир сегодня видит в США главный источник нестабильности. Уже много раз говорили и писали, что Путин — опытный дзюдоист. А в этом виде спорта сила соперника оборачивается против него. Похоже, что американская стратегия национальной обороны, уделяющая главное внимание силе, пришлась как нельзя кстати.

Федор Лукьянов — главный редактор журнала «Россия в глобальной политике».

США. Россия > Армия, полиция > inosmi.ru, 24 января 2018 > № 2470322 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > inopressa.ru, 24 января 2018 > № 2470275 Федор Лукьянов

Оборонная стратегия Трампа идеальна для России

Федор Лукьянов | The Washington Post

"Новая Стратегия национальной обороны США, обнародованная министром обороны Джеймсом Мэттисом в минувшую пятницу, официально толкает Пентагон к конфронтации с Россией и Китаем", - пишет в своей статье, опубликованной в The Washington Post, редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов. По мнению автора, стратегия понравилась в Москве многим, так как напомнила о ясности времен холодной войны. Однако Лукьянов уверен: милитаризацию можно возродить, но невозможно придать ей былую упорядоченность.

"Вызовы, с которыми США сталкиваются сегодня, порождаются прежде всего конкуренцией с крупными державами", - пишет Лукьянов. Он считает, что налицо возвращение к realpolitic, и перечисляет несколько последствий этого для России.

1. В стратегии США несколько раз упоминается понятие "баланс силы". "В России он всегда был элементом политического мышления и риторики страны, а Запад в определенный момент счел его анахронизмом. Теперь же Россия и США снова заговорили на одном понятийном языке", - пишет автор.

2. "Тот факт, что Россию четко назвали конкурентом, многие в Москве воспримут с облегчением, поскольку Москва всегда (кроме недолгого периода в конце 80-х и начале 90-х) считала, что это так и есть, а уверения в обратном считала лицемерными. Теперь же риторика совпала с реальностью", - пишет автор.

3. По мнению Лукьянова, тезис США, что сотрудничество возможно только "с позиции силы и на основе наших национальных интересов", вполне устраивает Россию, так как подкрепляет ее подход к ситуации.

Формально российско-американские отношения вернулись к модели холодной войны, но в реальности ситуация иная, пишет Лукьянов. По его словам, столкновение Москвы и Вашингтона теперь не играет центральной роли для международной системы. "В глобальном мире любые границы негерметичны, и никто не знает, как регулировать внешнее влияние на государства", - пишет также автор.

Лукьянов также полагает: "Соединенным Штатам пора перейти от глобального лидерства и глобального регулирования к внешней политике, призванной отстаивать более конкретные национальные интересы". Ключевой элемент этого перехода - упор на силу, под которой прежде всего подразумевается классическая военная сила.

"Для этого все более необходимы четко обозначенные противники, а значит, Россия становится идеальной мишенью как в психологическом плане (инерция холодной войны весьма сильна), так и на практике, поскольку растущая военная мощь России делает ее убедительной угрозой. Итак, соперничество с Россией предопределено", - говорится в статье.

"Что будет делать Москва? Она будет стремиться к перевооружению, минимизирует риски, ответит асимметрично и попытается извлечь выгоду из факта, что мир считает Америку основным источником нестабильности. Как много говорили и писали, Путин - опытный мастер дзюдо: искусства, которое использует силу противника против него. Похоже, американская Стратегия национальной обороны, сфокусированная на силе, появилась в самый идеальный момент", - заключает автор.

США. Россия > Армия, полиция > inopressa.ru, 24 января 2018 > № 2470275 Федор Лукьянов


Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 6 сентября 2017 > № 2298750 Федор Лукьянов

Атлантический дрейф. Что означает для России отдаление Европы от США

Федор Лукьянов

Что такое «стратегическая автономия» Европы, четко никто сформулировать не может. Энтузиасты говорят о наращивании возможностей реагировать на кризисы в непосредственной близости. Но кризисы по периметру Евросоюза – это не локальные заварушки, их масштаб таков, что они вовлекают крупнейшие военные державы региона и даже мира

В отношениях России и Европейского союза всегда присутствовал – когда-то более, когда-то менее зримо – третий участник – Соединенные Штаты. Роль Вашингтона могла меняться, но неизменно оставалась существенной. И сейчас от него зависит много, ведь под вопросом характер грядущих отношений между двумя берегами Атлантики.

Политические рамки отношений России и евроатлантического сообщества зафиксированы двадцать лет назад – в мае и ноябре 1997-го. Формально они в силе по сей день, хотя фактически являются наследием ушедшей эпохи: Основополагающий акт Россия – НАТО, Соглашение о партнерстве и сотрудничестве с Европейским союзом, пакет договоренностей с Украиной – соглашение по базированию Черноморского флота (кстати, в соответствии с изначальным текстом он должен был покинуть Крым 28 мая 2017 года) и «большой» договор – о дружбе, сотрудничестве и партнерстве (ратифицированы в конце 1998-го).

Формально Североатлантический блок и Евросоюз всегда подчеркивали принципиальную разницу между ними. На деле обе организации с 1950-х годов служили опорами атлантической системы сдерживания и безопасности, которой после упразднения СССР попробовали охватить весь континент.

Двадцать лет назад в Европе сложилась модель отношений России с ведущими западными державами, которая должна была прийти на смену разделу Старого Света эпохи холодной войны. В ее основе лежало признание Москвой факта, что центр новой Европы – в Брюсселе, а Россия станет аффилированным участником этой НАТО/ЕС-центричной «большой Европы», сохраняя некоторые особые привилегии в отношениях с соседними странами.

Фатальной оказалась тема соседей – украинский сюжет взорвал всю конструкцию, которая, правда, зашаталась намного раньше. Логика «большой Европы» привилегий не предусматривала, она исходила из постепенного распространения единой нормативной базы на восток, будь то в виде полноценного или ассоциативного членства (России не предлагалось ни того ни другого, но имелось в виду, что она как-то впишется в «Европу Брюсселя»). Тут, правда, возникло противоречие между политико-экономическим (Евросоюз) и военно-политическим (НАТО) компонентами. Расширение ЕС могло быть латентным, без формального изменения статуса (на что и было нацелено Восточное партнерство), в то время как Североатлантический альянс паллиативов не предусматривал – либо полноправный участник с гарантиями, либо нечто непонятное.

И Грузия-2008, и тем более Украина-2014 возникли из клубка противоречий, но детонатором послужил вопрос расширения евроатлантических институтов. Характерно, что если в грузинском случае ключевую роль сыграло стремление в НАТО, то на Украине еще более разрушительный эффект имело сближение с Европейским союзом, теоретически вопросами безопасности не занимающимся. Однако восприятие «атлантического мира» как единого конгломерата, меняющего обличие для различных оказий, укоренилось прочно.

Экскурс в историю важен для понимания того, что может происходить дальше между Россией и ЕС. Одним из главных факторов будет то, что случится в трансатлантических отношениях. А там явные сдвиги.

Взгляд Трампа на Европу не прихоть, а продолжение (в присущей ему утрированной форме) логики, которая проявлялась с начала ХХI столетия. Примечательна статья «Европе пора платить. Почему Дональд Трамп прав по поводу НАТО» в свежем номере Foreign Affairs профессора-международника Майкла Мандельбаума, никак не относящегося к единомышленникам президента. Упреки в адрес европейских союзников, скупых на оборонные расходы, разочарование в способности Евросоюза решать политические проблемы прилегающего периметра, малый интерес США к приоритетам европейской политики, перенос внимания на Азию – все это было при обоих предшественниках Трампа. При Буше в явной, при Обаме в завуалированной форме.

Экс-магнат, конечно, добавил своего. Европа, особенно Германия, воспринимается прежде всего не как союзник, а как рыночный конкурент. Знаменитая статья 5 Устава НАТО о коллективной обороне – не ценностная близость, а услуга, предоставляемая на определенных условиях и имеющая цену.

За 30 лет Старый Свет миновал несколько стадий. Европа «западная» (не в географическом, а в политическом смысле) была частью разделенной Европы, североатлантического сообщества и строилась на противостоянии Москве. Последнее служило скрепляющим веществом Запада в целом. Европа «большая» («общеевропейский дом» и прочее) предполагала менее плотный патронат Вашингтона и участие Москвы на второстепенных ролях. С начала 2010-х наступила Европа «кризисная» – сначала кризис валюты евро со всеми вытекающими, потом Украина, беженцы и так далее. Такая Европа погрузилась в решение внутренних проблем, уперлась в пределы экспансионистских устремлений, а российская реакция на события в Киеве позволила вернуться к «западной» схеме – Москва как внешняя опасность и способ консолидации.

Итак, «большая» Европа не состоялась, потому что Москва в нее не вписалась. Но «западная» непрочна, поскольку Россия по объективным параметрам не годится на роль системного противника, как бы ее угрозу ни надували оппоненты. Главное же – в упадке классический атлантизм. Даже самые убежденные его приверженцы не отрицают, что возвращения к status quo ante не будет и после Трампа.

Характеристику для новой Европы еще не придумали. Ее можно назвать «малой» или, если сформулировать более позитивно, «сплоченной», такой, которая вместо расширения впервые сокращается – и буквально (выход одного из государств-членов), и концептуально (аппетит к экспансии резко умерился). Но это и Европа, которая задумывается о внутреннем переустройстве и «стратегической автономии». Слова Ангелы Меркель «прошли те времена, когда мы могли полностью положиться на других» и «европейцы должны взять свою судьбу в свои руки», сказанные после июньской «большой семерки», беспрецедентны. Тем более что прозвучали они из уст в высшей степени атлантического канцлера.

Кстати, настойчивые призывы американских президентов (не только Трампа) раскошелиться на НАТО могут иметь неожиданный эффект. Если немцы за что-то платят, то хотят понимать, на что и как расходуются деньги. Отсюда большая требовательность и к старшему союзнику, которая едва ли его порадует.

Что это означает для России? Сразу можно сказать, чего не будет, – антиамериканской Европы, которая, освободившись от диктата из-за океана, захотела бы объединить континентальные возможности с Москвой. Подобие альянса с Россией могли попробовать только в тесном взаимодействии с США, отдельно Европа видит Россию как опасность и – сознательно либо интуитивно – воспринимает ее как конституирующего Иного. И уж точно не рассматривается модель, с которой аж с горбачевских времен обращается Кремль: давайте строить Европу на равноправных основаниях, как совместное предприятие. Это немедленно приравнивается к зонам влияния, и все.

Однако и поддерживать санкционное единство, как пока удается с 2014 года, будет все сложнее. В Европе все чаще считают, что Соединенные Штаты используют политические инструменты для получения экономических выгод, то есть нерыночного воздействия на конкурентов. Это уже произошло с законом о санкциях в отношении противников США. Многие усмотрели в нем желание переделить европейский газовый рынок в пользу коммерчески неконкурентоспособного американского СПГ, и этот закон, кстати, был инициирован не Трампом, а как раз его противниками.

Подобный курс США приветствуется в Восточной Европе и стимулирует противоречия между частями ЕС. Едва ли Вашингтон сознательно раскалывает Европу, скорее он действует из эгоистических побуждений, не беспокоясь о долгосрочных последствиях. Но эффект налицо. НАТО остается связующим звеном, однако спор о целях и средствах (в том числе финансовых) будет обостряться, останется Трамп или нет.

Что такое «стратегическая автономия» Европы, четко никто сформулировать не может. Энтузиасты говорят о наращивании возможностей реагировать на кризисы в непосредственной близости. В качестве образца приводится французский Иностранный легион, решающий текущие задачи Парижа в Африке. Но неслучайно генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг тут довольно резко объяснил, что Европа сама не в состоянии обеспечить свою безопасность, потому что альянс гарантирует ее не только тем, что размещено в Старом Свете, но и всей своей глобальной мощью.

Кризисы по периметру Евросоюза – это не локальные заварушки, их масштаб таков, что они вовлекают крупнейшие военные державы региона и даже мира. Во всех конкретных точках, интересующих Европу, она наталкивается на интересы и присутствие России (Украина, Сирия, Ливия, теперь еще и Катар) и, естественно, на интересы и присутствие США, хотя они сейчас и размытые.

После завершения проекта «большой Европы» все три его основных компонента пребывают в странном настроении. Ни Россия, ни континентальная Европа, ни Соединенные Штаты не могут, да и не хотят сохранять то, что было. Однако новая концептуальная рамка не возникла, а попытка возродить парадигму холодной войны не работает. Это межеумочное состояние продлится как минимум до тех пор, пока каждый из углов треугольника не обретет внутренний баланс, в первую очередь это касается США, но напрямую относится к России и ЕС накануне неизбежных перемен. В эту комбинацию теперь уже необходимо добавлять обязательного джокера – Китай, он становится точкой отсчета не только в азиатской, но и в евразийской политике. И это окончательный знак, что эра холодной/постхолодной войны завершилась.

Публикация подготовлена в рамках проекта «Европейская безопасность», реализуемого при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания).

Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 6 сентября 2017 > № 2298750 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 июля 2017 > № 2260449 Федор Лукьянов

Россия панически боится слабости

О чем думает Россия? Общественное мнение начинает сомневаться в том, что одной лишь внешней политики Владимира Путина будет достаточно, чтобы позволить стране вернуть прежний статус, считает эксперт Федор Лукьянов.

Федор Лукьянов, Le Monde, Франция

Главный герой популярнейшего российского фильма «Брат 2», ветеран войны в Чечне, обращается в главной сцене фильма к коррумпированному американскому магнату с такими словами: «Вот скажи мне, американец, в чем сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила — в правде. У кого правда, тот и сильней». Тогда на дворе был 2000 год. Двумя годами ранее Россия объявила дефолт, а раздувшийся в 1990-е годы экономический пузырь лопнул. Россия возобновила кровопролитие в Чечне, начав вторую войну после фактического проигрыша первой.

Годом ранее НАТО напала на Югославию, что стало настоящим шоком для российской общественности. Даже у хорошо настроенных по отношению к Западу людей начали появляться сомнения по поводу либеральных принципов, которые позволяют бомбить столицу европейского государства в мирное время. Мало кто поверил западным утверждениям о том, что единственной целью войны было предотвращение гуманитарной катастрофы в Косове.

Сила — в правде, потому что ничего другого у нас не осталось — именно так можно интерпретировать эту знаменитую фразу из фильма. Во время съемок «Брата 2» Россия находилась на дне: существовали опасения, что она развалится, как Советский Союз. Запад же так по-настоящему и не понял хаос, который царил в России в 1990-х годах и только начал уступать место относительной стабилизации. В США и Европе по большей части считали, что принесший россиянам множество страданий и лишений распад СССР был неизбежным, и что страна встала на правильный путь, путь формирования современного демократического государства.

Изнутри же все ощущалось совершенно иначе. По сути, путинский вираж стал возможным прежде всего потому, что общество устало от постсоветских реалий: безалаберность власти, беззаконие, постоянные экономические потрясения, ощущение, что страна сдает позиции и в конечном итоге окажется в третьем мире, как по уровню жизни, так и по международному влиянию. Накануне ухода Бориса Ельцина 31 декабря 1999 года Путин обнародовал на сайте правительства свою программу, в которой содержался призыв первоочередного значения: вернуть России причитающееся ей место среди первых стран мира. Все это в полной мере отвечало ожиданиям населения.

2003 — переломный год

Как бы то ни было, для достижения поставленной цели были нужны средства. Ельцин с подчиненными тоже хотели вернуть России престиж и место в мире. Они стремились вернуть страну в клуб грандов на основе равенства и общего согласия. Путин же всегда верил лишь в силу, однако продолжил политику интеграции в первую фазу своей власти.

2003 год стал переломным, как для духа, так и политики России. Прежде всего, американское вторжение в Ирак показало российскому руководству, что США намереваются действовать исключительно по собственному усмотрению. Кроме того, Путин поддержал Париж и Берлин против Вашингтона в расчете на подвижки в отношениях с Европейским Союзом, которые всегда были для него приоритетом. Как бы то ни было, прогресса не случилось: политический фронт против иракской авантюры никак не отразился на принципах работы ЕС, который уделял куда больше внимания бюрократическим процедурам, чем политике.

Далее, «цветные революции» в Грузии и на Украине стали для Кремля доказательством того, что Запад окончательно встал на путь экспансионизма, и станет считаться с интересами России, лишь когда сам того захочет. Раз договориться стало невозможно, оставалось отстаивать права с помощью силы.

«В общем, нужно признать, что мы не проявили понимания сложности и опасности процессов, происходящих в своей собственной стране и в мире в целом. Во всяком случае, не смогли на них адекватно среагировать. Проявили слабость. А слабых — бьют». Путин произнес эти слова в сентябре 2004 года во время захвата заложников в Беслане, но они были обращены не только к террористам. Он имел в виду всех тех, кто были против возвращения России в первые ряды на международной арене. С этого момента Путин стал говорить о России как о проигравшей стране. Она стала проигравшей в холодной войне. До того момента события 1990-х годов воспринимались иначе: Россия вместе с другими странами положила конец коммунистической системе. Она была в лагере победителей. Сказать, что большая часть населения воспринимала такое утверждение всерьез, конечно, было бы преувеличением, однако на Западе Россия повсеместно (пусть и не официально) считалась проигравшей стороной, страной без средств и права претендовать на первые роли.

Жажда реванша

Путин стал играть на направлявшей российское общество жажде реванша. Причем речь шла не о территориальном реванше (до 2014 года никто всерьез о таком даже не думал), а о возвращении прежнего статуса страны на международной арене, о стремлении вернуть былую силу, чтобы играть ключевую роль в мире и добиться уважения к себе. Эта тактика оказалась более эффективной, чем рассуждения об интеграции в глобальную экономику и «цивилизованное сообщество».

В период с 2007 по 2017 год (то есть, с мюнхенской речи по настоящий момент) Россия копила силы, чтобы показать, что вновь способна играть ключевую роль в мире. Военно-политические и дипломатические власти России, где царит классический подход к проблемам международной политики, так и не смогли принять новые и новаторские концепции вроде «мягкой силы». Сила должна быть «грубой». Герой «Брата 2», который вроде бы говорил о правде как о мягкой силе, на самом деле хотел сказать, что единственный способ добиться торжества правды — пустить в ход обычную физическую силу. Без нее правде не видать победы.

За последние десять лет Россия проявила не ностальгию по силе, а, скорее, панический страх слабости. На протяжение всей своей истории она жила в страхе того, что может столкнуться с внезапным вторжением, позволить врагу подорвать страну изнутри, потерять волю и способность к сопротивлению. Именно этот страх лежит у истоков территориальной экспансии, постоянного стремления расширить буферную зону, оттеснить потенциального агрессора все дальше от центра. В такой перспективе геополитический распад СССР, быстрое расширение НАТО и смещение линии соприкосновения на восток стали настоящим кошмаром для России.

Но и этот этап завершился. В течение четверти века с окончания холодной войны и распада СССР страна упорно стремилась восстановить (в духе реваншизма) свои государственные структуры, экономику, политическую систему, роль в мире. Несколько упрощая, можно сказать, что российское общество и государство развивались в русле событий 1991 года и того, что вызвало их к жизни. Пройденный путь можно оценивать по-разному. В нем нашлось место одновременно для окончательного и ситуативного, героических усилий и роковых ошибок. В любом случае, эти времена в прошлом.

Чувство поражения

Россия — не единственная страна, которая жила в тени холодной войны после ее окончания. То же самое касается Запада и, как следствие, всей международной политики. Тем не менее у России сформировалось ощущение собственного поражения и стремление наверстать упущенное время. Запад же погрузился в эйфорию и нарциссизм. С 2008 по 2016 год (с мирового экономического кризиса до избрания Трампа) самодовольство Запада постепенно уступило место тревоге, потому что события явно принимали совсем не тот оборот, какой можно было представить себе в конце прошлого века.

Ссылаться на события конца 1980-х — начала 1990-х годов для оправдания своих действий (как для стабилизации расстановки сил, так и ее изменения) совершенно бессмысленно и для Москвы, и для западных столиц. Сегодня все ждут аргументы совершенно иного характера. Бесполезно объяснять Дональду Трампу, что Запад не по-джентльменски вел себя с Россией по окончанию холодной войны. Он все равно не поймет, в чем была ошибка. Ведь это нормальное поведение среди магнатов. Запад погружается в собственные проблемы, и период расширения сменяется уходом в себя. Россия же начинает понимать, что все ее усилия для самоутверждения во внешней политике не могут скомпенсировать экономическую и социальную слабость.

Для успеха требуется что-то еще, помимо военной и политической силы. Наверное, другая правда. Современное общество уже назвали «обществом пост-правды». Считается, что в этой сфере Россия стала настоящим мастером манипуляций. Как бы то ни было, ее шаги являются в некотором роде вынужденными: они призваны скрыть тот факт, что сама идея развития, не говоря о ее задачах, ей полностью чужда. Это становится все более очевидным и представляет собой доказательство той самой слабости, которой так боялись все российские лидеры во все времена.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 июля 2017 > № 2260449 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134540 Федор Лукьянов

Сверхдержава на автопилоте и бродячий призрак

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Призрак бродит повсеместно, призрак чего-то нового, но чего – никто пока не может понять. Давно не было ситуации подобной всепроникающей неопределенности, когда не получается внятно сформулировать даже характер происходящих изменений.

Призрак бродит повсеместно, призрак чего-то нового, но чего – никто пока не может понять. Давно не было ситуации подобной всепроникающей неопределенности, когда не получается внятно сформулировать даже характер происходящих изменений. Понятия, которые пытаются использовать для описания новых явлений, будь то популизм, «новый меркантилизм», кризис либерального устройства, мало что объясняют.

Пока можно уверенно сказать одно: внутренняя повестка дня берет верх над внешним амбициями и устремлениями в ведущих странах мира. Как бы кто ни относился к лозунгу Дональда Трампа «Америка прежде всего», если США встают на такой курс, скоро в ту же сторону будет разворачиваться весь мир. Соединенные Штаты задают тональность глобальной политики, и в ближайшее десятилетие, а то и два это не изменится. Об отрыве политических элит от корней и утрате ими легитимности в глазах масс сказано уже много, возвращение на землю должно предусматривать такую линию, которая этим самым массам понятна. Поиск ее и составит основное содержание наступающего этапа.

Америка Трампа пока демонстрирует удивительное – супердержава на автопилоте. Развернуть с наскока курс в ту сторону, в которую обещал миллиардер-застройщик, не получилось, оказалось, что управлять огромным государством не совсем то же самое, что руководить крупной корпорацией. Война внутри правящей верхушки продолжается. За первые месяцы после инаугурации не прояснились практически никакие внешнеполитические приоритеты, зато явно дала себя знать инерционность – когда корабль не поворачивают, крутя штурвал, он благополучно плывет курсом, заданным предыдущим экипажем. Впрочем, более важно, что Трамп не преуспевает и по внутренним вопросам, которые для него приоритетны. А значит он и дальше продолжит вгрызаться в систему здравоохранения и другие анонсированные темы (миграция, рабочие места и пр.), так что международные сюжеты будут сугубо инструментальны. И, возможно, весьма непоследовательны.

Вообще, получается парадоксальная вещь. Избиратель в ведущих странах влияет на внешнюю политику не потому, что она его волнует, а как раз наоборот. Индифферентность и отсутствие интереса к международной проблематике, раздражение в связи с оторванностью правящего класса от «домашних заданий» заставляют «начальство» сосредотачиваться на внутренних темах. Именно таков механизм пресловутой деглобализации, о которой активно заговорили.

Важно понимать, что данный процесс носит всеобщий характер, мы снова, как бывало в истории, оказались в ситуации «синхронного времени». Сегодняшний «бунт против глобализма» на Западе сравнивали с событиями конца шестидесятых, когда Европу и США охватили беспорядки в связи с недовольством молодежи и примкнувших к ней фрондеров социально-политической ситуацией. Но в тот же период подъем гражданской активности наблюдался и по другую сторону «железного занавеса» – в СССР и социалистическом блоке. Контекст, поводы, да и генезис «пражской весны», польских демонстраций или выступлений советских диссидентов, конечно, сильно отличались от волнений в Сорбонне или Беркли. Но это были проявления общего процесса, и ответ, который нашли на Западе (фактическая абсорбция протестного элемента и расширение рамок общественного договора), оказался более устойчивым, чем ставка на сдерживание и подавление, сделанная в советском блоке. Что проявилось через двадцать лет.

Сегодня Россия, как и остальные незападные страны, еще больше, чем тогда, включена в глобальные идейно-политические тренды. И хотя путь, пройденный за тридцать лет, очень отличается от западного (зачастую противоположен ему), мировой ветер гуляет и по российским просторам. Никакого иммунитета от того, что на Западе окрестили подъемом популизма, то есть отторжения того, что предлагает истеблишмент, у России нет, равно как и вопрос о месте внешней политики в национальной повестке дня может стать намного более острым.

Вообще, будет интересно посмотреть, каким станет мир, в котором все весомые игроки повернутся внутрь себя, а пространство для действия откроется у тех, кто ни за что не отвечает и заинтересован исключительно в революционном раскачивании.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134540 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 23 февраля 2017 > № 2083492 Федор Лукьянов

Возвращение к норме

Федор Лукьянов о том, почему не стоит надеяться на «сделку» между Россией и США

Официальный представитель Белого дома Шон Спайсер в очередной раз объяснил намерения президента Трампа в отношении Москвы. «Если он сможет добиться сделки с Россией, что пытались сделать несколько последних администраций, то он так и поступит, а если не сможет — то не поступит. Но он попытается… Его успех как бизнесмена и переговорщика нужно рассматривать как позитивный знак, что он способен это сделать».

Ключевые слова здесь: «Что пытались сделать несколько последних администраций». То есть речь идет не о новых подходах, а о том, что Дональд Трамп обладает более высокой квалификацией, чем предшественники, и справится с тем, что им оказалось не под силу.

Соответственно, преемственности в политике на российском направлении будет существенно больше, чем инноваций.

Ничего удивительного. Ожидания, что Трамп качественно изменит отношения Вашингтона и Москвы, — производная от двух явлений. Во-первых, позитивных высказываний претендента на номинацию, а потом кандидата республиканцев о качествах Путина как лидера. Во-вторых, мощной медийно-политической кампании с обвинениями Трампа в пророссийских взглядах, а потом и в прямых связях с Кремлем и даже российскими спецслужбами.

Первое явно не стоит преувеличивать — Трамп всегда представлял Путина как антитезу Бараку Обаме: вот, мол, сильный лидер, защищающий национальные интересы, не то что наш рохля.

Миллиардер-республиканец строил стратегию на отрицании всего, связанного с Обамой. Второе — придумка демократических политтехнологов, которые в какой-то момент сделали ставку на запугивание избирателей призраком путинизма. На выборах это, как известно, сработало мало, но оказалось более перспективным после выборов и инаугурации, когда объектом воздействия стали уже не граждане США, а вашингтонское политическое сообщество. Вероятнее всего, накат продолжится, и он будет неизбежно ограничивать пространство для маневра Белого дома на российском направлении.

Как бы то ни было, это конъюнктурные обстоятельства, а между тем российско-американская стратегическая рамка определяется гораздо более солидной основой — наличием у двух стран самых больших на планете ядерных арсеналов и способности физически уничтожить друг друга.

Траектория развития отношений Москвы и Вашингтона по существу не меняется с пятидесятых годов прошлого века, когда установилась модель ядерного сдерживания, и циклы обострений и разрядок напряженности ритмично сменяются. Конец идеологической конфронтации не изменил cхему, хотя уменьшил (во всяком случае, так долго казалось) риск столкновения. Снижение порога страха, правда, произвело и расхолаживающее воздействие — угроза стала восприниматься как менее реальная, хотя арсеналов осталось более чем достаточно.

Сегодня военизированная риторика возвращается, и механизмы «холодной войны», призванные обеспечивать взаимную сдержанность, снова востребованы.

Неслучайно Дональд Трамп уже не раз упоминал ядерные потенциалы и разоружение в контексте России. Он это, правда, делает скорее инстинктивно, чем осознанно, но инстинкт не подводит — пока арсеналы существуют, они будут диктовать парадигму отношений.

Однако использовать тему для нового раунда дипломатической активности не получится — с российской стороны ясно сказано, что дальнейшие сокращения нецелесообразны, да и сам Трамп, если верить утечкам, жалуется Путину на невыгодность СНВ для Америки. Между тем последняя сделка под названием «перезагрузка» нанизывалась именно на стержень сокращения вооружений. Что еще может сыграть стержневую роль, непонятно.

Из заявлений, которые за последнюю неделю сделали высокопоставленные представители администрации США (прежде всего вице-президент Пенс и госсекретарь Тиллерсон), можно сделать один вывод: Вашингтон при Трампе не собирается включать Украину в пресловутую сделку с Москвой, скорее разрешение восточноукраинского конфликта выдвигается в качестве предварительного условия для дальнейшего торга. В этом есть своя логика. К Украине слишком много внимания, именно она стала детонатором обрушения отношений России и Запада три года назад.

Попытка обойти Киев или сделать его предметом размена создаст идеальный повод для атаки на Белый дом и будет использована как подтверждение всех обвинений в сговоре с русскими.

Однако исключение украинской темы из гипотетического «пакета» резко снижает его привлекательность для России. В прошлом году Сэм Чарап и Джереми Шапиро верно писали о том, что причиной неудачи российской политики Обамы стало нежелание обсуждать в рамках пакетного подхода сюжеты, которые Москва считает для себя жизненно важными, а Вашингтон — не первоочередными, но идеологически принципиальными. Прежде всего процессы на постсоветском пространстве. Стремление попросту обходить наиболее болезненные вопросы, сконцентрировавшись на тех, где в принципе можно договориться, привело к растущему раздражению России и ощущению «разводки».

Трамп отвергает все, что связано с Обамой, но воспроизводит тот же подход.

Принцип «избирательного вовлечения» России, объявленный когда-то еще Кондолизой Райс, не работал с самого начала. И тем более сейчас, когда отдельно взятые «сферы кооперации» соседствуют не с «зонами безучастия», то есть отсутствия сотрудничества, а с прямым подавлением через санкции и другие ограничительные меры.

В российско-американских отношениях не происходит ничего драматического, мы наблюдаем возвращение к норме.

Это норма доперестроечного периода, то есть времени, когда руководители Соединенных Штатов не считали задачей изменить своего собеседника, как это стало происходить после распада СССР. В этом, собственно, и заключается отличие Трампа от трех его предшественников. И Билл Клинтон, и Джордж Буш-младший, и Барак Обама, ведя дела с Россией, имели в виду (и говорили об этом публично), что она «неправильная», должна меняться. Используя выражение той же Кондолизы Райс, Соединенные Штаты практиковали «трансформативную дипломатию», то есть содействие преображению партнера в ходе взаимодействия. С точки зрения классических отношений великих держав это нонсенс, чреватый подрывом доверия, необходимого для достижения договоренностей. Что и произошло.

Трамп никого трансформировать не собирается — ни мир, ни отдельные страны. Поэтому его намерения будут более понятны Москве, чем то, что делали хозяева Белого дома с начала девяностых. Но стоит ли рассуждать о сделках? Ведь в период «холодной войны» «сделок» СССР и США не заключали, хотя и были равновесными сверхдержавами. Речь шла тогда о поддержании баланса, установившегося по итогам Второй мировой и цементированного угрозой гарантированного взаимного уничтожения. Периодически та или другая сторона пыталась сместить его в свою пользу, случалось обострение, после чего баланс восстанавливался, иногда действительно путем разменов.

Можно, например, вспомнить самый опасный эпизод «холодной войны» — Карибский кризис, после которого Советский Союз отказался от размещения ядерного оружия на Кубе, а Соединенные Штаты убрали ракеты из Турции. Но такая «сделка» была достигнута не только ценой острейшего военно-политического кризиса, а и в условиях полномасштабного противостояния.

Теоретически можно представить себе нечто схожее с Трампом. Его администрация состоит из людей (силовики и представители крупного и очень жесткого бизнеса), психология которых вполне допускает игру в эскалацию на грани фола.

Однако международный контекст все-таки качественно другой, никакого баланса нет, российско-американские клинчи отнюдь не исчерпывают глобальную повестку дня.

Норма отношений двух стран, учитывая культурно-исторические различия, геополитические устремления, заложенную традицией ХХ века конкурентность, — это регулируемое соперничество с постоянным элементом идейного противостояния, которое, однако, допускает возможность взаимовыгодной кооперации и взаимодействия по жизненно важным проблемам. В условиях глобальной среды последнее становится более востребованным.

Вообще, внимательно следить надо не за отношением Трампа к России, которое в итоге может оказаться гораздо более «обычным» подходом республиканца-консерватора, а за эволюцией того, как Америка смотрит на мир и понимает в нем свою роль. Начинает складываться новое устройство, и от позиции США во многом зависит пространство возможностей для других — что становится доступным, а чего надо добиваться (или не надо).

Рассуждать же о сделках, тем более «новых Ялтах» и прочих схемах раздела мира, не только бессмысленно, но и вредно.

Мир стал намного более демократичным и разнообразным, и мысль о том, что «крупняк» договорится о судьбе всех остальных, популярностью пользоваться не будет. Время сверхдержав уходит в прошлое, что тоже норма международных отношений, если смотреть на всю историю, а не только на прошлый век.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 23 февраля 2017 > № 2083492 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 января 2017 > № 2061653 Федор Лукьянов

Перекресток двух традиций. Что определит отношения Трампа с Россией

Федор Лукьянов

Провозглашать новую эру в российско-американских отношениях пока преждевременно, может статься, что две противостоящие друг другу политические традиции США как раз на России сойдутся – пусть и с разной мотивацией. Для интервенционистов Россия будет угрозой союзникам и внешнему мировому порядку, а для изоляционистов – угрозой внутренней стабильности США

На протяжении всей избирательной кампании Дональда Трампа и уже после его победы на выборах лейтмотив комментариев сводился к одному – непредсказуемость. Мол, экстравагантный магнат толком сам не знает, чего хочет, а если и знает, то не умеет это профессионально воплотить в жизнь.

Что касается второго – предмет для разговора есть, особенно во внешнеполитической сфере. Пожалуй, впервые две ключевые должности в мировой политике – президента и госсекретаря США – занимают люди с психологией крупного бизнеса. Профессиональная деформация неизбежна, но как это скажется, предстоит выяснить. Трамп, похоже, верит, что практически все может стать предметом сделки. Неприятным сюрпризом для него станет то, что не всякие противоречия в отношениях между государствами поддаются урегулированию на такой основе, а если договоренности нет, то покинуть стол переговоров и просто отправиться к другому партнеру не получится.

Так что тема непредсказуемости результатов политики Трампа существует. А вот что касается непредсказуемости намерений – нового президента США можно упрекнуть во многом, но только не в двусмысленности. Его инаугурационная речь стала внятным изложением мировоззрения, которое ляжет в основу политики.

«С этого момента это будет только «Америка прежде всего»… Каждое решение о торговле, о налогах, об иммиграции, по иностранным делам будет сделано в пользу американских рабочих и американских семей… Защита приведет к процветанию и силе… Мы будем следовать двум простым правилам: покупайте американское и нанимайте американцев». И дальше: «Мы будем добиваться дружбы и добрососедства с народами мира, но понимая, что это право всех народов – на первое место ставить свои интересы. Мы не стремимся навязывать наш образ жизни кому-либо, а скорее позволить ему сиять как пример для всех».

Министр иностранных дел Германии Франк-Вальтер Штайнмайер написал: «С избранием Дональда Трампа окончательно завершился прежний мир XX века». Будущий президент ФРГ прав – Трамп сворачивает с колеи, по которой американские руководители двигались после распада СССР, а эта колея, в свою очередь, продолжала идеологическую линию, возникшую по итогам Второй мировой войны. На фоне разгрома Европы и геополитического взлета Советского Союза Америка превратилась тогда в лидера «свободного мира», а в 1991 году распространила лидирующие позиции на остальную часть земного шара. Примечательно, что Штайнмайер фактически признал: никакого «нового мирового порядка» после холодной войны не наступило – происходившее было продолжением западного порядка второй половины прошлого века. До сих пор это настолько прямо не говорили.

Удивительно другое – шок, с которым многие и в Америке, и в Европе воспринимают взгляды и намерения Трампа, как будто он подрывает все устои американской политики. Между тем, если уж говорить о «мире ХХ века», почти половину минувшего столетия и уж точно все более раннее время в политическом мышлении Соединенных Штатов доминировали идеи, намного более близкие Трампу, чем, например, обоим Клинтонам.

Один из важных документов американской политической истории – прощальное письмо Джорджа Вашингтона, написанное 17 сентября 1796 года, когда он решил не выдвигаться больше на пост президента. Его главная идея – крайняя осторожность и отстраненность в международных делах. «Основополагающим правилом поведения для нас во взаимоотношениях с иностранными государствами является развитие наших торговых отношений с ними при минимально возможных политических связях».

Еще одна мысль – бальзам на сердце многих наших соотечественников: «Свободному народу следует быть постоянно настороже ввиду опасности коварных уловок иностранного влияния (заклинаю вас верить мне, сограждане), поскольку история и опыт свидетельствуют, что иностранное влияние является одним из злейших врагов республиканского правительства». Правда, под влиянием Вашингтон имеет в виду не «пятую колонну» и «агентов», а связанность постоянными отношениями. «Государство, испытывающее по отношению к другому ставшую привычной ненависть или вошедшую в привычку симпатию, является в какой-то степени рабом… Каждое из этих чувств достаточно для того, чтобы сбить такое государство с пути, отвечающего его долгу и интересу».

Сочетание национализма, протекционизма, приоритета внутренних задач над остальными, апеллирование к массам против аристократии и образованной прослойки – этот набор взглядов обычно ассоциируют с седьмым президентом США Эндрю Джексоном (1829–1837). Джексонианское мировоззрение, в основе которого лежал сознательный и целенаправленный популизм, противопоставляют вильсонианскому. Двадцать восьмой президент Вудро Вильсон (1913–1921) – основоположник либерального миростроительства, и, хотя сам он не преуспел, не сумев преодолеть сопротивление изоляционистского в ту пору истеблишмента, его идеи в нарастающей степени определяли внешнюю политику после Второй мировой и тем более после холодной войны.

Трамп – последователь Джексона, его упор на национальные интересы и принципиальное отторжение идеи глобального лидерства резонируют с настроениями, которые всегда присутствовали в американском обществе. Нынешний их подъем связан с издержками от глобализации – частью реальными, частью воображаемыми, однако кандидат республиканцев точно уловил атмосферу, и его ставка сыграла. Борьба между наследием Джексона и Вильсона всегда была частью внешнеполитической полемики в Соединенных Штатах – например, ее всплеск пришелся на первый срок Джорджа Буша-младшего. Однако за последние десятилетия Вашингтон привык воспринимать либерально-интервенционистскую парадигму в духе Вильсона как аксиому.

Обращение Трампа к другому подходу, не менее глубоко укорененному в американской истории, знаменует исчерпание на данный момент либеральной модели и напоминает о цикличности политического развития. Пока истеблишмент не готов с этим смириться, так что битва вокруг нового президента только начинается. Впрочем, как заметил известный американский стратег, симпатизирующий Трампу, Эдвард Люттвак, появление такого политика в американской политике было неизбежно на 90% – как реакция на предшествующие события.

Значит ли это, что Америка, замыкаясь в себе, будет более благожелательна к остальным, например к России, в чем подозревают Трампа его американские оппоненты? Здесь есть одно «но». Дело не только в том, что классический изоляционизм невозможен в условиях XXI века. Уолтер Рассел Мид, историк идейной борьбы в США, подробно описывает, как президент Гарри Трумэн и его команда пытались преодолеть изоляционистский настрой после Второй мировой. Сделать это удалось, поощряя страхи перед коммунизмом.

«Уверившись в том, что коммунизм представляет прямую угрозу национальной безопасности, джексонианцы потребовали проводить более агрессивную политику в отношении коммунистических режимов, чем та, которая казалась разумной госсекретарю Ачесону и его главному помощнику и идеологу Джорджу Кеннану» (имеются в виду эксцессы наподобие маккартизма). Иными словами, те, кто стремился превратить Америку во флагмана либерального порядка, сумели достаточно напугать общество внешней угрозой, чтобы оно поддержало активную внешнюю политику.

Традиция, идущая от Джексона, не отрицает использование силы и жесткого давления вовне, вопрос в мотивах. Пока что на роль основного оппонента Трамп явно рассматривает Китай, поскольку задача – пересмотреть экономический симбиоз «Кимерики», в котором правые антиглобалисты видят главное зло. Однако если, как не исключает Трамп, не получится сделка с Путиным, отношения с Россией могут принять и неприятный оборот, тем более что атмосфера, отдаленно напоминающая эпоху сенатора Маккарти, в отношении Кремля уже сформировалась.

Так что провозглашать новую эру преждевременно, может статься, что две противостоящие друг другу политические традиции США как раз на России сойдутся – пусть и с разной мотивацией. Для интервенционистов Россия будет угрозой союзникам и внешнему мировому порядку, а для изоляционистов – угрозой внутренней стабильности США. На том, что русские пытаются расшатать основы нашей демократии и государственного строя, построена вся кампания против Трампа. И это не про внешнюю экспансию Америки, а про защиту на своей территории. Тут и Трампу нечего будет возразить.

США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 января 2017 > № 2061653 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998992 Федор Лукьянов

Разворот через сплошную

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Успех Дональда Трампа знаменует завершение этапа и смену вех в глобальной политике. И именно этот сдвиг определит все остальное, включая и то, что будет происходить между Россией и Соединенными Штатами.

Успех Дональда Трампа знаменует завершение этапа и смену вех в глобальной политике. И именно этот сдвиг определит все остальное, включая и то, что будет происходить между Россией и Соединенными Штатами.

Победа Трампа на выборах – политический аналог банкротства системообразующего банка Lehmann Brothers в сентябре 2008-го. Этого, по общему тогда мнению, не могло случиться, потому что не могло случиться никогда. Мировой финансовый кризис, спровоцированный крахом, запустил обратный отсчет неолиберальной глобализации, начавшей набирать обороты с концом коммунизма и исчезновением СССР. Повышение роли государства, национализация рыночных убытков ради поддержания общей стабильности, рост (хотя изначально и не драматический) протекционистских устремлений – все это развернуло тенденцию в другую сторону, противоположную дальнейшей либерализации мировой экономики.

Экономический тренд, проявлявшийся все более явно, вступал в диссонанс с политическим. Точнее, в политическом поведении ведущих стран, прежде всего США и Европы, начались перемены, но они камуфлировались активизацией прежней риторики, свойственной времени расцвета либерального мироустройства. Наиболее яркий пример – Барак Обама. Он победил на выборах в ноябре 2008-го, то есть в разгар финансового кризиса, и лучше многих понимал, что мир кардинально меняется, а Америка не сможет вести себя так, как раньше. Доминирование уходит в прошлое, и нужны другие приемы. Но преобразовать это понимание в действенную стратегию Обама не смог. По сути, крайне осторожный подход и избегание излишних рисков, осознание, что США должны всерьез заниматься внутренними проблемами, не может быть везде и не способна на все. Однако прямо заявить это Обама то ли не хотел, то ли не мог. И фактическая сдержанность компенсировалась усиленной риторикой относительно американской исключительности.

Фактически Обама приступил к демонтажу глобальных обязательств Соединенных Штатов, публично говоря противоположное. Трамп открыто провозглашает то, что Обама сказать не решался – США собираются сосредоточиться на своих интересах и больше не хотят нести бремя глобального начальника. Для Трампа принципиально важно понятие престижа и уважения, так что применение силы совсем не исключается. Но только не по идеологическим причинам – идея силовой «коррекции» других стран ради того, чтобы там восторжествовала какая-то определенная политическая модель, будущему президенту глубоко чужда. «Величия», которое он хочет вернуть, не равно глобальному лидерству. Величие для будущего хозяина Белого дома – что-то вроде «блистательного эгоизма». Америка занимается собой, показывает всем пример того, как решать собственные проблемы, а вмешиваться где-либо в мире стоит только для того, чтобы напомнить о том, кто самый сильный, и не допустить появления системного оппонента. Главное направление – что-то вроде «нового курса» Рузвельта, но, конечно, применительно к условиям XXI столетия: создание новой масштабной инфраструктуры в Соединенных Штатах, стимулирование спроса, возвращение производств, рабочих мест.

Более чем символично, что Трамп победил соперника по фамилии Клинтон – ведь именно с этой фамилией связан расцвет американского глобального доминирования после 1992 года. То есть, как Lehmann Brothers восемь лет назад, сейчас вылетела в трубу казавшаяся незыблемой концепция.

Эпоха Клинтона – Буша, при всем их антагонизме, составляла один период – становление и взлет США в качестве единоличного мирового полицейского, имеющего право вмешиваться в любые дела по мере необходимости и обустраивать всеобщий порядок. Это был результат нежданной и потому довольно ошеломительной победы Вашингтона в холодной войне. Победы, столь легкой на финальной стадии, что она породила ощущение, будто теперь возможно все.

Эпоха Обамы – Трампа, сколько бы она ни продлилась, время возвращения на более умеренные позиции национальных интересов, признание факта «имперского перенапряжения». И приведения политической оболочки, риторики в соответствие с экономическими тенденциями.

Приход эпатажного миллиардера подводит черту под американо-центричным миром, в котором Москва так и не нашла себе понятного места. Отводившуюся ей ячейку в «Большой Европе» России занять не удалось – попросту не уместилась. На роль системного оппонента США она не тянула, но и подчиненное положение признавать отказывалась категорически. Непопадание ни в один предлагавшийся формат во многом и обусловило острый кризис середины 2010-х. Если Соединенные Штаты снизят амбиции, точнее – обернут их внутрь, Россия, по сути, получит то, чего добивалась, – куда более многовариантную международную систему, где не играют по правилам, принятым когда-то без нее. Правда, по каким правилам там играют, и хватит ли у России козырей, тоже еще предстоит выяснить.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998992 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 ноября 2016 > № 1955952 Федор Лукьянов

И не друг, и не враг

Федор Лукьянов о российско-американских отношениях после президентских выборов

Шоу завершается. Через шесть дней мир, скорее всего, будет уже знать имя нового президента Соединенных Штатов Америки. Конечно, после свистопляски-2016, которая опровергла все мыслимые прогнозы и сохраняла напряжение до последних дней, исключать не приходится уже ничего. Ни повторения бесконечных пересчетов а ля Буш-Гор 2000 года, ни, прости Господи, «майдана» на вашингтонской Пенсильвания-авеню.

Но все-таки вероятнее штатное завершение выборов, которое, правда, принесет Америке главу государства, оплеванного за время кампании с ног до головы и отвергаемого едва ли не половиной населения (если посмотреть на антирейтинги). Так что политический кризис с подведением итогов не завершится, а перейдет в следующую фазу, ведь ни один из претендентов не имеет представления, что с ним делать.

Россия нежданно оказалась в центре этой кампании, что по-своему закономерно. Выборы-2016 завершают целый этап американской политической истории, который начался в 1992-м, после распада СССР. Тогда исчезновение системного оппонента в Кремле открыло путь к доминированию США в мире, что имело очень обширные последствия для внешне- и внутриполитического курса Соединенных Штатов, эти два направления не только изменились, но и больше, чем когда-либо, переплелись.

В глобальной международной системе, получившей мощный импульс после краха Советского Союза, действия страны на международной арене и положение внутри нее неразрывно связаны. И это наглядно проявилось как раз на данных выборах, где хаос в обеих партиях связан с подъемом сил, недовольных воздействием глобальной экономики. Символично, что смена парадигмы совпадает с возвращением фактора Москвы, пусть и совсем иначе, чем три десятилетия назад.

Мировая ситуация меняется не из-за того, что Россия ведет себя иначе, но поведение России – катализатор и яркая примета изменений.

Минувшая кампания встряхнула российско-американские связи. Гадать, какими они будут впредь, – бессмысленно, тем более пока неизвестно имя главы государства. Но вне зависимости от фамилии будущего «капитана», отношения довольно парадоксальны. С одной стороны – они крайне персонифицированы, степень перехода на личности беспрецедентна. С другой – траектория отношений на самом деле мало зависит от личностей, поскольку на разных исторических стадиях они постоянно воспроизводят одни и те же повторяющиеся циклы.

Нынешний конфликт между Россией и Западом – логическое продолжение попытки резкого сближения, исторически беспрецедентного по своей глубине, что была предпринята после холодной войны.

Тогда предполагалось, что Россия тем или иным образом станет частью некоего западного, американо-центричного проекта, хотя четкой схемы этой интеграции никогда не было. Такая попытка не удалась (о причинах написаны уже километры текстов и будет написано никак не меньше), и маятник пошел в противоположном направлении – столь же далеко, как он до этого зашел в сторону кооперации. Неизбежно и обратное движение, вероятно, с уменьшающейся амплитудой.

Вообще, Москва и Вашингтон примерно с пятидесятых годов следуют одним маршрутом, фазы обострений и разрядок последовательно сменяют друг друга. В ходе этого размеренного раскачивания произошел идеологический слом, прекратилось соперничество идейных моделей, однако цикличность не сбилась. Соответственно, резонно предположить, что связана она с некими постоянными системными обстоятельствами, стратегическими параметрами России и Америки. Не хочется без нужды рассуждать насчет континентальных и морских держав, Евразии и Океании, однако без геополитической классики не обойдешься.

Ну и, конечно, фактор ядерного оружия, наличие у России и США возможности физически уничтожить друг друга и весь мир фиксируют особый тип конфронтации. Сколько ни говорили за 25 лет о том, что ядерное сдерживание устарело и уже не играет прежней роли, сама сущность огромных ядерных арсеналов вернула к тому же набору проблем, что в пятидесятые – восьмидесятые.

Так же, как предыдущая фаза и попытка сближения (после холодной войны) были связаны с определенным устройством мира (моноцентричным), куда Россия предполагала встроиться, теперь перспективы отношений куда больше, чем от личности президента, зависят от того, каким станет общее распределение влияния и возможностей в мире. Иными словами, кто бы ни работал в Кремле и Белом доме, российско-американские отношения в значительной степени определяются не факторами двустороннего характера, а тем, как пойдет формирование нового мирового порядка.

Роль Китая и динамика изменений в АТР, события внутри Европейского союза, ситуация на Ближнем Востоке – все это для России и США не просто контекст, а решающие обстоятельства. Они могут резко усугубить взаимную подозрительность и соперничество (например, дальнейшая эрозия европейского проекта с новым нарастанием конфликтов на европейской периферии), еще более ярко подчеркнуть наличие общих источников опасности (продолжение обвала Ближнего Востока) или вообще сдвинуть центр противостояния (эскалация между Соединенными Штатами и КНР на Тихом океане).

В каждом из этих случаев Москве и Вашингтону придется формулировать, кем они друг друга считают, причем универсальное отношение – или друг, или враг – работать не будет. В том мире, который возникает, тесное партнерство едва ли не неизбежно сочетается с острым отторжением, и этим клубком чувств и намерений как-то надо управлять.

Само по себе негативное взаимное восприятие Москвы и Вашингтона, резко усугубившееся в последние месяцы, вполне способно при этом «застрять» в фазе, которая воспроизводит тип холодной войны. Но по сути это будет либо непреодоленная инерция, либо желание закамуфлировать неспособность найти ответы на реальные проблемы обозначением привычного противника.

Характер международной среды сегодня настолько иной, чем в предшествующие десятилетия, что модели второй половины ХХ века, включая и практические способы снижения рисков противостояния, действовать не будут. И это несет дополнительные угрозы необязательного и непреднамеренного срыва в конфликт.

Ни при каком исходе выборов в Соединенных Штатах качественных изменений в отношениях с Москвой не предвидится. Разве что возможен эффект неоправдавшихся ожиданий – позитивный или негативный.

В случае успеха Хиллари Клинтон – в положительную сторону. Ее считают настолько антироссийской, что некоторая умеренность станет большим приятным сюрпризом. Исключать этого не надо, ведь помимо всего прочего Хиллари всей своей биографией доказала способность к оппортунистическому подходу, если она видит выгоду для себя. «Химии» между ней и Владимиром Путиным мы не дождемся, но многообразный опыт последних лет не подтверждает решающую роль личных симпатий для успеха межгосударственных отношений. Важнее способность к откровенности.

В случае Трампа – напротив, станет понятно, что реализовать желание улучшить отношения с Кремлем ему не удастся по причинам как раз таки системного характера. Трамп постоянно повторяет, что он умеет «заключать более выгодные сделки», чем Обама и вообще кто бы то ни было, мол, у него огромный опыт бизнесмена. Как раз это и может стать ловушкой, ибо миллиардер быстро обнаружит, что между рынком недвижимости и политическими коллизиями есть немалая разница.

Во-первых, не все может стать предметом деловых переговоров. Во-вторых, в бизнесе после неудачной попытки договориться партнеры просто теряют интерес друг к другу и обращаются каждый к другим темам, либо предпринимается, например, попытка недружественного слияния/поглощения. В политике не получится ни то, ни другое, первый вариант просто невозможен, второй означает войну.

Ну и любому президенту стоит пожелать хладнокровия и сдержанности в риторике, что стало теперь в американской политике настоящей редкостью. Трансформация модели мироустройства только начинается, пока что, и кампания-2016 это наглядно продемонстрировала, мир успешно доказал дисфункцию прежней модели, какой будет новая – предстоит узнать уже при других лидерах.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 ноября 2016 > № 1955952 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 сентября 2016 > № 1895133 Федор Лукьянов

У Трампа глаза велики. «Кандидат Кремля» на американских выборах

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

В США выбирают роль страны в грядущем мире. Кто бы ни победил сейчас, переходный период в Америке продолжится

С миром действительно что-то не то. Мог кто-то еще несколько месяцев назад вообразить, что на президентских выборах в США появится «кандидат Кремля»? И все наперебой станут обсуждать российское вмешательство в американский избирательный процесс?

Нынешние выборы — генеральная репетиция, но в фарсовом жанре, действительно судьбоносного решения о роли Америки в грядущем мире. Претенденты представляют полярные позиции. Хиллари Клинтон — вера 1990-х в то, что Соединенные Штаты вправе, могут и должны обустроить мир в соответствии со своими представлениями. Дональд Трамп — современная инкарнация изоляционизма, имеющего давние традиции в американской истории. Международная среда кардинально меняется, и США неизбежно придется к ней адаптироваться.

Фарсовость же идущего представления — в исполнителях главных ролей. Хиллари — утрированное амплуа потомственной партийной аристократии, которая всю жизнь мучительно шла к власти, а теперь изо всех сил давит из себя сопереживание чаяниям простых людей, но опасается услышать хрестоматийное «Не верю!». Трамп — человек-скандал, отвергающий политику как профессию и превращающий ее в интуитивное шоу на уровне не самого продвинутого обывателя. Неслучайно антирейтинги обоих претендентов почти равны и двукратно превышают цифры их популярности.

К тому же оба фаворита весьма немолоды, так что увидеть в них тех, кто поведет нацию в будущее, никак не удается. Апеллируют оба к прошлому, хотя разному.

2020 год, вероятнее всего, станет «премьерой». Кто бы ни победил сейчас, переходный период, который начался при Бараке Обаме, продолжится. Первый чернокожий президент начал отход от догм «незаменимой державы»(формулировка Мадлен Олбрайт) к более сдержанному поведению. В случае победы Хиллари вероятен краткий рецидив мышления «сразу после холодной войны», но без шанса восстановить прежний статус. Успех Трампа потрясет основы и вызовет серьезный политический кризис Америки. И на следующих выборах общественно-политическая система должна вытолкнуть на авансцену политиков другого поколения.

Российский фактор — отдельный феномен. Трамп — олицетворение страхов американского истеблишмента перед собственным обществом. Путин — квинтэссенция пугающих глобальных перемен, которые движутся совсем не в либеральном направлении. Неудивительно, что они «нашли друг друга» в сознании западной элиты, превратившись в единый образ врага. Парадоксально, что Путин становится, по крайней мере для Запада, отражением того самого глобального бунта, который ему как консерватору должен глубоко претить. Но чего только не увидишь в мире, потерявшем на время системообразующий стержень.

США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 сентября 2016 > № 1895133 Федор Лукьянов


США. Евросоюз. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 26 августа 2016 > № 1870842 Федор Лукьянов

Федор Лукьянов: "Запад готов к отмене санкций, но не к признанию Крыма"

Основная тема повестки дня отношений России и Запада двух последних лет - проблема признания Крыма российским и введение санкций за вхождение Крыма в состав России - в 2016 году ушла на второй план в связи с началом координированной борьбы с террористическим группировками на территории Сирии. Мир постепенно привыкает к тому, что Крым интегрирован в российское государство, и острота полемики в этом направлении сходит на нет. О том, насколько реальны перспективы официально признания Крыма российским и снятия антироссийских санкций, "Вестник Кавказа" побеседовал с главным редактором журнала "Россия в глобальной политике" Федором Лукьяновым.

- Насколько далеко сегодня зашел Запад по пути готовности признать Крым российским и отменить антироссийские санкции?

- Говорить о готовности признать Крым российским на Западе пока рано. Об этом было одно или два региональных заявлений, на уровне земель и провинций. Парламенты Франции и Италии приняли резолюции о необходимости прекращения санкционной политики, а не о признании Крыма, причем речь шла о более поздних пакетах санкций, введенных не после присоединения Крыма, а после начала конфликта на востоке Украины. Еще нет серьезных политиков на Западе, которые ставили бы вопрос о признании Крыма российским, и по санкциям, введенным именно за присоединение Крыма, никаких изменений не предвидится (хотя они, в большей степени, символические, либо касаются жителей Крыма, что, конечно, является абсолютным нарушением всех морально-нравственных норм).

Реально на повестке дня сегодня более-менее перспективное обсуждение снятия санкций, которые вводились в связи с войной на востоке Украины и сбитым малазийским "Боингом". Возможно, ситуация постепенно движется к отмене этих ограничений, однако они находятся на совершенно другом уровне принятия решений – на уровне исполнительных властей отдельных государств, которые, соответственно, будут влиять на решения в Брюсселе. Крыма это не касается, то есть если санкции и будут отменять, то не крымские.

- Как скоро Запад может пойти на отмену антироссийских санкций?

- Когда начнется отмена санкций, случится ли это, как некоторые ожидают, в конце этого и начале следующего года или позже – зависит от конъюнктуры, от того, что будет происходить на востоке Украины. Речь, разумеется, о европейских санкциях, об американских пока говорить нет смысла: думаю, шансов на отмену санкций США нет. Во-первых, на Западе считается, что для этого нет оснований, во-вторых, для них сейчас это вообще не самая основная тема. Сдвиги возможны после выборов, если президентом станет Дональд Трамп – хотя я бы не переоценивал его фигуру и не переносил текущую риторику на то, что он будет делать как президент впоследствии. Кроме того, на мой взгляд, вероятность его победы невелика, а приход Хиллари Клинтон означает не только продление нынешних санкций, но и существенную вероятность введения новых.

- Насколько в целом для Запада сегодня актуальная крымско-санкционная тематика?

- В отношениях России и Запада на первом месте сегодня стоит, конечно, Сирия. Сирийский конфликт является высшим вопросом в иерархии приоритетов и американских, и европейских, поскольку сейчас он тесно связан с миграционным кризисом в Европе. Украинская тема "съехала" вниз, так что какого-либо обострения на украинском направлении ждать не приходится. Текущие санкции, как я уже говорил, не отменят, а новые не будут вводиться, если не произойдет, конечно, каких-либо катаклизмов. Де-факто все уже понимают, что Крым плотно интегрирован в состав России, и с этим, скорее всего, уже ничего не сделаешь – но де-юре этого никто не признает еще долгое время, причем не только Запад, но и Восток. Формально, юридически ни Китай, ни Индия, ни Иран, ни другие страны не признают Крым российским. В итоге, я думаю, никаких сдвигов быть не должно.

США. Евросоюз. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 26 августа 2016 > № 1870842 Федор Лукьянов


США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 19 мая 2016 > № 1758155 Федор Лукьянов

Праздник непослушания

Федор Лукьянов о новом политическом тренде, общем для Запада, Китая и России

В минувшую субботу на конференции демократов штата Невада случился скандал со швырянием стульями, закрикиванием ораторов и отказом части присутствующих признать результаты и освободить помещение. Сторонники сенатора Берни Сандерса требовали изменить правила довыборов делегатов на общепартийный съезд, который в июле назовет кандидата в президенты.

После проигрыша в Нью-Йорке в прошлом месяце Сандерс практически потерял шансы перегнать Клинтон. Но отказался сойти с дистанции, к чему призывает партийное руководство: мол, пора объединиться против Дональда Трампа. Сандерс собирается сражаться с Хиллари до последнего дня — не столько за номинацию (хотя чисто теоретически он еще может ее получить), сколько за то, чтобы повернуть партию к социальной справедливости и «низам».

По опросам, больше половины тех, кто вообще поддерживает демократов, рады, что он продолжает кампанию.

А сторонники пожилого претендента, среди которых преобладают как раз молодые люди, уверены, что моральная правота на его стороне и неважно, сколько делегатов уже набрала Клинтон.

Команда бывшего госсекретаря не допускает возможности поражения, но опасается, что потасовка в Неваде — репетиция того, что может произойти на большом съезде в Филадельфии. Хиллари не нужно, чтобы вместо ее триумфа демократический конвент стал противостоянием партийного начальства, сплотившегося вокруг своего ставленника, и «народного» кандидата. Сандерс же открыто выступать в роли раскольника не хочет, но и сожалеть по поводу поведения «болельщиков» не собирается.

Буйство «групп поддержки» — отличительная черта кампании.

В феврале все обсуждали необузданное поведение радикальных поклонников Трампа, а это крепкие белые ребята, не обремененные лишним образованием. Миллиардер тоже отказался осудить смутьянов с расистским душком, и многим показалось, что его звезда закатится. Ничуть не бывало — с тех пор он выкинул из гонки всех соперников.

«Мы не вполне отдаем себе отчет в том, каких масштабов повсеместно достигло неприятие истеблишмента и всего, что с ним связано», — заметил на днях на обсуждении в Брюсселе один из британских участников, реагируя на мнение, что Хиллари Клинтон, без сомнения, будет следующим президентом США.

Голосования в разных частях мира действительно превращаются в праздник непослушания.

Непринципиально, о чем, собственно, людей спрашивают — об отношении к мало кому ведомому соглашению об ассоциации Украины и ЕС, как в Нидерландах, о членстве в Евросоюзе, как в Великобритании, или о том, кто должен быть партийным кандидатом, как в американских штатах. Принцип «а Баба-яга против» раз за разом перевешивает любые аргументы.

Принадлежность к политическому клану становится чуть ли не проклятием. Джеб Буш, сын и брат президентов, которого считали заведомым фаворитом у республиканцев, провалился с оглушительным треском. С этой точки зрения объявленное намерение Хиллари Клинтон поручить подъем американской экономики мужу Биллу может оказаться не самым удачным.

Избирателям не стоит напоминать, что ими будут управлять те же люди, что и 20 лет назад.

Трампу это просто подарок — грех не сказать, что Хиллари будет ширмой при собственном супруге, который и станет опять реальным главой государства.

Бунтарские всплески против правящего класса происходят с шагом примерно в 25 лет. Нынешние события напоминают бурление в середине и второй половине 1960-х годов, символом и кульминацией которого стал 68-й год. Тогда впервые проявился феномен «синхронного времени»: в совершенно разных странах, политических системах и по различным причинам, но общества одновременно пришли в движение.

На Западе студенческие и левацкие бунты привели к расширению рамок истеблишмента. Часть буйных протестантов превратились в системных политиков, обогатив повестку дня. В Китае варварской и централизованно направляемой формой общественного обновления стала «культурная революция», которая сработала своеобразно — показала тупиковость пути и необходимость поворота в другую сторону. В СССР и Восточной Европе неудача робких попыток либерализации заложила основу для следующей фазы потрясений — как раз через два десятилетия, во второй половине 1980-х.

Этот период — следующая тряска. Если в 1960-е годы общественные процессы толкали отстававшую государственную политику, то в 1980-х скорее наоборот — волну социально-политических процессов по всему миру катализировало решение советского руководства повернуть штурвал. В Восточной Европе и Советском Союзе довершили то, что остановилось в шестидесятые, в Китае в очередной раз миновали развилку, жестко подавив процессы, развернувшиеся в остальном социалистическом блоке, но отмежевавшись и от левых реваншистов. На Западе же все это восприняли как доказательство безусловной правоты модели, которая сформировалась после потрясений шестидесятых.

Иными словами, в конце 1980-х и западный мир, и тогдашний советский блок пожинали плоды собственных действий двадцатью годами раньше.

Запад убедился в благотворности «впитывания» фронды и эволюционных изменений. Советский Союз расплатился очередной революцией за неспособность вовремя скорректировать свой курс.

Сегодня новый виток спирали. Запад неприятно удивлен тем, что, пока политики почивали на лаврах победы в «холодной войне», общества опять изменились, причем совсем не так, как рассчитывали в конце века.

Кажется, прямой смысл вернуться к удачному опыту 68-го — кооптации протестных групп в правящий слой. Но в те времена политика, хоть и синхронно, осуществлялась на национальном уровне, теперь же верхушка в значительной степени интернационализирована, то есть управляющие элиты в разных странах имеют друг с другом больше общего, чем с собственными массами. (В США такое положение сложилось де-факто, а в Евросоюзе де-юре — в виде европейских институтов, оторванных от демократических процедур в странах-членах.)

И чтобы преодолеть нарастающий кризис легитимности, нужно не протестующих подтягивать до элиты, а ей самой спускаться обратно к людям, на национальную почву.

Политики это чувствуют, и американская кампания, где тон задают популисты изоляционистского толка, — убедительная иллюстрация.

Как и во время прежних всплесков, аналогичные процессы происходят и вне Запада. В Китае развернута антикоррупционная кампания, по масштабам сопоставимая с «культурной революцией». Она призвана убедить граждан, что Компартия сама способна избавиться от «забывших о народе» чиновников и функционеров. Параллельно с этим руководство КНР ищет — в том числе на уровне языка и лозунгов — новый пафос экономического развития, менее глобалистский, то бишь опять-таки приближенный к людям.

Россия в силу исторической специфики (и многовековой, и совсем недавнего прошлого) задала новый тренд даже раньше остальных — о «национализации элиты» заговорили еще в 2012 году. Проблема преодоления отчуждения внутри общества у нас решается традиционным способом — созданием «внешнего периметра обороны», так что украинский кризис и его многообразные последствия вольно или невольно сыграли на руку. Истории наподобие «панамского досье» только цементируют такой подход. Население в целом относится индифферентно, поскольку привыкло воспринимать разоблачения, идущие с Запада, как очередную атаку на Россию. А фигурантам и им подобным еще одно напоминание: пора заканчивать с финансовым космополитизмом, вас же предупреждали…

В отличие от событий 60-х и 80-х годов нынешний «праздник непослушания», будучи снова синхронным по всей планете, несет совсем другой импульс — фрагментация, размежевание. Это чревато новыми болезненными сдвигами в мировом устройстве, но не дает гарантию того, что разбуженные в очередной раз массы восстановят душевную гармонию.

США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 19 мая 2016 > № 1758155 Федор Лукьянов


США. Россия. Весь мир > Армия, полиция > portal-kultura.ru, 13 апреля 2016 > № 1725586 Федор Лукьянов

Федор Лукьянов: «В Кремле хорошо помнят уроки последней стадии Советского Союза»

Глеб ИВАНОВ

В минувшие выходные в Подмосковье собирался на ассамблею Совет по внешней и оборонной политике (СВОП) — клуб ведущих отечественных политологов. Именно здесь глава МИД Сергей Лавров сделал важнейшее заявление: готовится новая редакция Концепции внешней политики России. По итогам мероприятия председатель президиума СВОП Федор Лукьянов рассказал «Культуре», с какими вызовами наша страна столкнется в ближайшие годы.

культура: На ассамблее, в том числе в рамках обсуждения новой концепции, звучал такой тезис: страх перед применением ядерного оружия в мире слабеет — ведь уходит поколение, заставшее «холодную войну»…

Лукьянов: Действительно, порог снижается, опасения тоже. В этом плане, как ни странно, напоминание о том, что Россия в состоянии превратить США в «радиоактивный пепел», прозвучавшее два года назад по нашему телевидению, может быть и полезно. Обсуждаемое с пропагандистской точки зрения, оно служит заодно предупреждением и политическим элитам, и рядовым гражданам. Месседж, что риск тотального уничтожения сохраняется, — это, так сказать, не повредит.

Нашумевшее в феврале телешоу Би-би-си «Третья мировая война: в командном пункте», пошагово рассказывающее, как мог бы начаться ядерный конфликт с Россией, при всей провокационности сценария — в целом из той же категории. Нельзя забывать, как постепенно может раскручиваться спираль эскалации и насколько это опасно.

культура: В США генералы спокойно обсуждают применение маленьких ядерных зарядов для точечных операций, например для нейтрализации «топ-террористов». Скажем, в таких случаях, как охота на Усаму бен Ладена в пещерах Тора-Бора. Мол, оттуда радиация все равно никуда не выйдет. Или в каких-то ограниченных дозах правда можно?..

Лукьянов: Ни в коем случае. Падение табу чревато полной потерей контроля, это будет только начало. Если «оружие Судного дня» перейдет в категорию «обычное средство ведения войны», на планете сможет произойти все что угодно. Однако, я думаю, никакое правительство, включая Пакистан или Северную Корею, на это не отважится. Риск слишком велик. На ассамблее не случайно много рассуждали о необходимости оживления переговоров по контролю над арсеналами, о разоружении.

культура: Зато пресса постоянно нагнетает, что террористы становятся изобретательнее, число ядерных стран растет, радиоактивные материалы все более доступны и уж чего, а «грязную бомбу» в центре какого-нибудь мегаполиса смертники сумеют взорвать…

Лукьянов: Мне думается, это все-таки алармизм. Так пишут с 90-х под лозунгом «не если, а когда». Но в реальности контроль за ядерными арсеналами даже в проблемных странах, вроде Пакистана, весьма жесткий. Плюс у них, как правило, есть «внешний контур»: Соединенные Штаты подготовили планы на случай, если вдруг в Пакистане произойдет переворот и у власти окажутся «бородатые зайцы». Речь идет о немедленном захвате ядерных объектов, чтобы не допустить попадания оружия массового поражения в руки радикалов.

культура: Один из академиков на ассамблее заявил, что Россия втянулась в разорительную гонку. Он считает, нам достаточно поддерживать имеющийся ядерный щит, а мы пытаемся конкурировать с американцами по всему спектру вооружений, которые развивают за океаном. Хотя это слишком дорогое удовольствие: наступательные ядерные системы, ракеты, способные пробивать штатовскую ПРО, гиперзвуковое и высокоточное оружие…

Лукьянов: Это некоторое преувеличение. То, что он перечислил, правда. Но пока все лишь на этапе научных исследований, НИОКР, а главное, я не вижу признаков того, что российское руководство упускает из виду такую опасность. Наоборот, много говорится об этом, всегда изыскиваются возможности, чтобы давать минимально необходимые ответы на реальные угрозы. А на угрозы гипотетические? Следить за ними, однако, опять же, не втягиваться в симметричный обмен действиями. Все-таки выучены и уроки последней стадии Советского Союза, когда шла уже совершенно бессмысленная гонка вооружений, абсурдное наращивание средств уничтожения, которые оказывались заведомо не нужны, — из чисто спортивного интереса. Это существенно подорвало экономику, мы прекрасно помним.

культура: На ассамблее было сказано и о том, что агрессивность Запада может возрасти, поскольку средний класс, обычно заинтересованный в стабильности, там начинает сжиматься. Соответственно, меняются политические предпочтения общества, растет популярность политиков, предлагающих крайние средства.

Лукьянов: Средний класс на Западе понемногу раскалывается. Верхняя часть удерживается, но не растет, а нижняя — просто выбывает совсем на дно. Благодаря этому на подъеме сегодня в Евросоюзе ультраправые или ультралевые. В Америке, с одной стороны, Дональд Трамп, с другой, фантастического успеха добился Берни Сандерс, который, видимо, не выиграет номинацию от Демократической партии, однако до сих пор активно борется. Очевидное, в общем, свидетельство недовольства именно средних американцев — людей, привыкших думать, что их благосостояние гарантировано, но вдруг осознавших — это далеко не так. Плюс в развивающихся государствах «не-Запада», к которым с натяжкой можно отнести и Россию, наблюдается вроде как численное прибавление среднего класса. Однако и тут начинаются разного рода кризисы: мы видим это почти во всех странах БРИКС — Китае, Бразилии, Индии.

И снова: какова роль среднего класса? Мы всегда полагали, исходя из либеральных теорий: чем его больше, тем серьезнее запрос на демократию, гражданские и политические свободы. Это само собой трансформирует общество. Данная парадигма еще глубже укоренилась после «холодной войны», когда возникло много государств в транзитном состоянии. Сейчас вопрос, который особенно касается «незападного» мира: а так ли это? Действительно ли рост доходов среднего класса означает и повышение запроса на демократическую форму правления? Ответа пока нет. Я бы предположил, что и в России, и в Китае все может развиваться несколько иначе, не настолько линейно.

Вот в Поднебесной весьма озабочены проблемой, как, не имея западной электоральной системы, обеспечить меритократическое продвижение и обратную связь между партией и обществом? У нас в определенном смысле — тоже. В России процесс все более опирается на какие-то коммуникационные и политические технологии, в том числе соцопросы. Учет происходит, но он все время тактического плана. В Китае же с переменным успехом пытаются выстроить постоянно действующую систему такого оборота, однако без западных выборов.

культура: В России регулярно проходят гражданские волеизъявления. А как обратная связь работает в Поднебесной?

Лукьянов: Прежде всего с помощью постоянной ротации. Чтобы пробиться наверх, ты не можешь долго сидеть на одном месте. Если хочешь сделать большую карьеру, должен пройти все известные ступени — сперва потрудиться в мелком муниципалитете, затем на уровне города и так далее. Вот только из этих людей отбирают высшее руководство.

культура: Но то, что чиновник перемещается по кабинетам, еще не означает, что он своей деятельностью отражает чаяния обычных жителей.

Лукьянов: У него очень сильно расширяется горизонт, он учится понимать проблемы разного уровня. Китайцы считают такой опыт крайне важным. Если ты не прошел все ступени с самого низа, ты не сможешь быть наверху. Конфуцианские еще правила. В КНР исключен резкий рост карьеры.

А что касается обратной связи, то мощнейший идеологический аппарат спецслужб анализирует социальные сети и выявляет точки недовольства. Не доводить до того, чтобы ропот выплескивался в политическую сферу. Проще наказать конкретного чиновника на месте и доказать, что государство заботится о гражданах, чем ждать, когда недовольные, как говорится, начнут обобщать и делать выводы. Нынешняя масштабная кампания по борьбе с коррупцией, весьма обширная и репрессивная, — из этой категории. То есть партия показывает, что не ждет, пока поступят сигналы снизу, а начинает обновление сверху. Сработает или нет, второй вопрос, но в любом случае они сейчас здорово озабочены.

Нигде так глубоко и внимательно не изучали причины стремительного распада СССР, как в Китае. Если для Запада здесь имеет место академический интерес, то для КНР — это вопрос выживания. Наша катастрофа сильнее всего потрясла китайцев и до сих пор вызывает у них волнение: как вышло, что в КПСС, где было 19 миллионов членов, с наступлением кризиса никто почти не встал на защиту? Что прервалось и сломалось внутри? Почему не сработала обратная связь?..

культура: А насколько хорошо у нас теперь действует обратная связь в промежутках между выборами? Кроме пары-тройки партий в стране, все остальные — на самом деле карликовые. После Крыма общество заметно политизировалось. Однако при этом большинство россиян, в том числе средний класс, вовсе не спешат массово объединяться «по горизонтали»: с друзьями, соседями, единомышленниками и единоверцами. Никто массово никуда не вступает, не возникают новые профсоюзы. В храмах тоже народу больше не стало.

Лукьянов: Очевидно, что среднего класса в стране сейчас прибывает, например, за счет работников ВПК. Они долго были в загоне, а теперь с приходом политических изменений явно поднимаются и по доходам, и по статусу, и по самоощущению. Но это совсем другие люди. Вопреки либеральной догме, они не из тех, кто должен стремиться к большим свободам, к гражданскому обществу в их западном понимании. Они как раз попадают в средний класс благодаря государству. Так что тут интересный теоретический вопрос: как подобный рост будет влиять на политическую систему.

культура: Но возможно ли модернизировать страну без активности рядовых россиян?

Лукьянов: Невозможно. Взять все на себя и волочить — государство не в силах. Оно иногда в истории пыталось и даже достигало каких-то результатов, однако потом отстроенное начинало осыпаться без альтернативы. Мы и так ходим по одному кругу. Поэтому, думаю, активность населения совершенно необходима. Нужна и конкурентная — даже не политическая, а гражданская и предпринимательская — среда. Тенденция на огосударствление, взявшая у нас верх сколько-то лет назад, тоже имеет пределы. Главное, не перегнуть в сторону зацементированного «бюрократического рынка».

культура: После воссоединения с Крымом россияне остаются в некоем напряжении и готовности. Но при этом будто бы настроены ожидать инициативы только сверху…

Лукьянов: У нас создалась странная модель. Общество мобилизовано, это факт, — но оно никуда не движется. То есть люди встали на поддержку власти. А теперь от нее же и ждут: «Ну и? Дальше-то что?» Власть пока ничего не формулирует, потому что, скорее всего, сама не знает. Это не критика, просто в современном мире действительно трудно понять, куда двигаться. Но и нынешняя замороженная мобилизация достаточно противоестественна. Должен быть сформулирован наконец-то призыв и направление. Бесконечно держать массы «под ружьем» ради поддержки текущей политики, какая бы она ни была? Это очень исчерпаемо.

культура: Если ничего не изменится, начнется ползучая демобилизация?

Лукьянов: Да. Либо придется находить все новые поводы — хорошо, если не искусственные. Украину же не выдумали, это естественный кризис, который внезапно взорвался у нас под боком. Однако и ехать вперед на одних только поводах нельзя, нужна хоть какая-то цель.

США. Россия. Весь мир > Армия, полиция > portal-kultura.ru, 13 апреля 2016 > № 1725586 Федор Лукьянов


Великобритания. США. РФ > Армия, полиция > gazeta.ru, 11 февраля 2016 > № 1644760 Федор Лукьянов

Напомни о смерти

Федор Лукьянов о том, почему страх ядерной войны должен вернуться в мировую политику

Программа «Третья мировая война. В комнате принятия решений» вышла на канале «Би-би-си-2» в начале февраля и привлекла всеобщее внимание. Реалити-шоу с участием настоящих (хотя не находящихся сейчас на службе) дипломатов, политиков и военных изображает сценарий возможного военного конфликта между Россией и НАТО, который приводит к применению тактического ядерного оружия.

Передачу резко отрицательно восприняли в Москве — как раздувание антироссийской истерии.

Да и в Лондоне многие из тех, кто профессионально занимается вопросами безопасности, сочли эксперимент безответственным и провокационным. Мол, ядерный конфликт — слишком страшная вещь, чтобы инсценировать его в манере телевизионных сериалов. Неудивительно, что к хору возмущенных голосов присоединилась Латвия: по придуманному сценарию конфликт, который привел к обмену ядерными ударами, начинается с обострения межнациональных отношений в Даугавпилсе и появления промосковских сепаратистов в Латгалии. Никакой стране не захочется стать местом действия подобной «игры ума».

Предложенный сценарий выглядит и вправду провокационно, если не подстрекательски, уместность и этичность такого рода имитационных игр — вопрос правомерный. Стоит, правда, заметить, что как раз отечественное возмущение несколько странно, ведь именно у нас еще в 2014 году введен в оборот и охотно используется мем «радиоактивный пепел» как напоминание о способности России полностью уничтожить США.

Впрочем, и российские, и британские телевизионщики, быть может — неосознанно, выполняют в упомянутых случаях одну важную функцию, необходимую сегодня.

Возвращение страха ядерной войны, как представляется, играло бы сейчас скорее позитивную роль.

Программа «Би-би-си» интересна тем, что в ней наглядно показан механизм эскалации, того, как люди, не желающие войны, шаг за шагом идут к ней, оказываясь заложниками неумолимой логики противостояния. Участники шоу не имели полного сценария, программа снималась эпизодами. В каждом из них члены «военного кабинета» (а действующие лица имитировали заседание органа, который предлагает варианты действий правительству) получали информацию о развитии событий — беспорядки в Латвии, начало полицейской операции по наведению порядка, появление пророссийских ополченцев, якобы имеющее место, но не вполне подтвержденное проникновение «зеленых человечков» без опознавательных знаков, размещение сил быстрого реагирования НАТО и т.д. После чего они в режиме реального времени обсуждали ситуацию и принимали решение о дальнейших шагах Великобритании.

Присутствующие на заседании по секретной линии связывались с представителями альянса, помощником по национальной безопасности президента США и даже помощником по международным делам президента России (эти лица вымышленные, и их изображали актеры), чтобы лучше понять обстановку и намерения вовлеченных сторон. Дискуссия шла спонтанная и выглядела правдоподобно. Тем более что участники четко разделились на «ястребов», требовавших каждый раз наиболее жесткого ответа, «голубей», призывавших не сорваться в спираль необратимых мер, и колеблющихся.

Дилемма, с которой снова и снова сталкиваются члены синклита, — как не спровоцировать противника на наращивание активности, а таким провоцированием может служить как неоправданно резкий, так и излишне мягкий ответ.

Тема спора — где проходит грань. Кстати, вполне реалистично показано, как на самом деле мало зависит от Великобритании, ей приходится принимать как данность не только действия Москвы, но и решения Вашингтона.

Драматичный финал программы — Соединенные Штаты информируют союзника, что президент принял решение (вопреки рекомендациям Лондона) нанести ядерный удар по России тактическими ракетами.

«Военному кабинету» предстоит теперь сказать, отдать ли приказ британским ВМС атаковать своим ядерным оружием российскую территорию, если ответ России на американскую атаку будет включать цели в Великобритании. Большинством голосов постановили такого приказа не отдавать.

«Игра в ядерную войну» с участием реальных и хорошо известных персонажей (один из членов кабинета — бывший посол в России Тони Брентон) производит, конечно, жутковатое впечатление. Однако она не только напоминает, что ядерное оружие существует и теоретически может быть применено, но и показывает, насколько более запутанна и потому более опасна, чем в годы «холодной войны», политическая среда.

О четких правилах конфронтации, которые выработались во второй половине ХХ века, о тогдашних способах управления рисками можно только мечтать. Вместе с исчезновением блокового военно-идеологического противостояния пропало и безошибочное понимание «свой – чужой».

Одна из причин нервозности, которая царит, например, в Восточной Европе, — неуверенность в том, что «в случае чего» НАТО действительно будет готово применить статью V о коллективной обороне, рискнув войной с Россией ради, например, той же Латвии.

Лет сорок назад такие сомнения в принципе не могли возникнуть. Тем более невразумительность касается форм современного противостояния. Защита союзника подразумевает внешнюю угрозу, но как сейчас провести грань между внешним и внутренним?

Раз за разом повторяется ситуация, когда именно внутренние противоречия выплескиваются наружу, разрушают стабильность государств, а степень участия внешних сил не только не всегда доказуема, но и зачастую неопределяема в привычных терминах.

Меняются обстоятельства и понятийный аппарат, но не институты, которые должны отвечать на угрозы. Анализ феномена «гибридной войны» или «новой войны» — очень захватывающее занятие, как и противодействие «цветным революциям», о котором последние пару лет очень заботится российское Министерство обороны. Но критерии принятия решения о применении «последнего» оружия требуют ясности и четкости, политика же сейчас делается в условиях максимальной размытости. При всем обилии средств слежения и тотальной прозрачности невозможно избавиться и от ощущения, что элементарное понимание того, что происходит, сейчас намного слабее, чем раньше.

Ядерное оружие играло стабилизирующую роль в ХХ веке и вроде бы продолжает играть ее сегодня: не будь на вооружении у великих держав ракет и зарядов, нервы у кого-то могли бы и сдать, ведь общий конфликтный потенциал не уменьшился. Но он стал куда менее концентрированным и структурированным и намного более эмоционально окрашенным. А ядерное оружие — слишком серьезное средство уничтожения, чтобы в результате общей деградации управляемости из категории сдерживания и устрашения оно оказалось бы в категории применимого, да еще и под воздействием эмоций.

Журналистские провокации, которые напоминают о том, насколько мы взаимно уязвимы, будь то «радиоактивный пепел» или «латгальский сепаратизм», могут вызывать возмущение, но, если они заставят кого-то задуматься от цене безответственности, это уже полезно.

Особенно теперь, когда сирийский конфликт из локального превращается в поле хаотического столкновения крупных внешних и региональных держав, в том числе и ядерных.

Великобритания. США. РФ > Армия, полиция > gazeta.ru, 11 февраля 2016 > № 1644760 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов

Ядерная весна: как пережить новую конфронтацию

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии

Фаталисты считают, что в мировой политике по сути ничего не меняется — что было, то и будет на новом историческом витке. Сейчас впору им поверить. Понятия и подходы, вроде бы канувшие в Лету с холодной войной, возвращаются.

Еще год назад многие полагали, что тема ядерного оружия — безнадежный анахронизм. О ядерной угрозе вспоминали в контексте распространения — как остановить его обретение Ираном, другими амбициозными державами и экстремистскими организациями. В отношениях же великих держав соперничество вроде переместилось в другие сферы — экономику, коммуникации, «мягкую силу». Договор СНВ, ратифицированный Россией и США в 2010 году, считали последним большим соглашением по сокращению вооружений. Сохранение паритета в логике гарантированного взаимного уничтожения (а смысл разоруженческого процесса заключался в этом) казалось реликтом прошлого. 

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии. То ли специально, то ли по совпадению, но именно сейчас США официально обвинили Россию в нарушении Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД). Россия это отрицает, но она не раз за последние годы давала понять, что может вообще выйти из соглашения.

РСМД, подписанный Рейганом и Горбачевым в 1987 году, — документ символический. Не только потому, что в первый (и пока последний) раз уничтожен целый класс ядерных носителей (баллистические и крылатые ракеты наземного базирования дальностью от 500 до 5500 км). Их ликвидация завершила финальный этап острого ядерного противостояния СССР и США, допускавшего возможность победы в ограниченной ядерной войне. Именно с этим периодом связаны самые мрачные кошмары Западной Европы и волна протестов против планов размещения там американских «першингов» и крылатых ракет. С отказом от носителей средней и меньшей дальности Советский Союз и Соединенные Штаты перешли к модели чистого сдерживания — межконтинентальные ракеты, гарантирующие неотвратимое возмездие.

Россия недовольна договором по причине, что он двусторонний — от ракет-носителей «поля боя» не отказались другие ядерные державы: Китай, Индия, Израиль, Иран, Пакистан, Северная Корея. И если Америка от всех этих стран далеко, то Россия с некоторыми граничит. Впрочем, в ситуации фактически возобновившейся холодной войны вопрос все равно становится исключительно российско-американским.

Какова сегодня роль ядерного оружия?

Представим себе, что его нет, нет и угрозы взаимного уничтожения (как между США и Россией) или нанесения неприемлемого ущерба (как в случае с Китаем и другими). Масштаб глобальных трансформаций сопоставим с самыми переломными эпохами в истории. Экономическая, политическая, а постепенно и военная мощь перемещается с Запада на Восток, ломая весь баланс сил. Россия пытается резкими движениями восстановить влияние, потерянное в конце ХХ века. Все больше стран претендуют на самостоятельную роль, не всегда умея ее играть. И это на фоне экономических потрясений и мало контролируемых трансграничных процессов. «Идеальная» ситуация для конфликта мирового масштаба. Атмосфера взаимного неприятия едва ли не превосходит ту, что была во время холодной войны. Тогда хотя бы на личности не переходили, системы боролись.

Сдерживающих факторов в международных отношениях почти не осталось. Отсутствие баланса не позволяет рассчитывать на соблюдение правил. Одни нарушают их от ощущения избыточной силы, другие, напротив, от слабости и неверия в возможность добиться своего иначе. Холодная война не стала горячей прежде всего из-за дисциплинирующего воздействия ядерного оружия — перспектива взаимного уничтожения пугала даже самых отчаянных вояк. И теперь благодаря его наличию мы избавлены от угрозы мировой войны — все ее потенциальные участники (США, Россия, Китай как минимум) им обладают. Правда, за годы, когда считалось, что противостояние больше невозможно, многие навыки «цивилизованной» конфронтации утрачены. Главное — вернуть (будем надеяться, на время) понимание того, что в этой ситуации ни полная победа, ни всеобъемлющее решение невозможны.

Цель — минимизация ущерба от конфликта, который неизбывен, но не должен стать фатальным.

Довольно уныло, что через 25 лет после падения Берлинской стены мы вновь обсуждаем такую модель. Но лучше быть реалистами.

США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов


США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 сентября 2014 > № 1185531 Федор Лукьянов

Правдивое лицемерие: почему идеализм в политике может оказаться цинизмом

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

В современном геополитическом мире выигрывает тот, кто эффективнее распространяет свою картину мира.

В прошлом году исследователи из Университета Джорджа Вашингтона Генри Фаррелл и Марта Финнемор опубликовали в Foreign Affairs статью «Конец лицемерия». В эпоху, когда все тайное становится явным, и это продемонстрировали Джулиан Ассанж и Эдвард Сноуден, двойные стандарты обречены на провал. Политологи призывают правительство США быть честным перед гражданами и иностранными партнерами, потому что эпоха безнаказанного лицемерия закончена.

Так ли это? Когда Wikileaks выставил на всеобщее обозрение кухню посольств США по всему миру, казалось, дипломатия не сможет работать, как раньше. Но откровения забылись. Да и что показали утечки? Что люди не говорят то, что думают. Вот уж сенсация… 

Публикации Сноудена намного более болезненны, поскольку он разоблачил не нравы, а систему.

Шпионаж новостью не является, но пока нечто не стало достоянием гласности, можно делать вид, что его нет. Теперь трудно.

Для дипломата, переговорщика двуличие — часть инструкции. Серьезные переговоры предусматривают наличие запросной и реальной позиций, чего хотим и на что готовы согласиться. Но последнее нужно прятать, ведь если собеседник поймет уровень желаемого, то ужесточит запросы. Уступку нужно «продать», поэтому требуется быть предельно красноречивым, рассказывая, как многим приходится жертвовать ради компромисса. Но это техническая сторона. С сущностной сложнее.

Конфликт на Украине для внешних игроков — столкновение прежде всего геополитическое. В нем есть элементы «большой игры», как ее вели и двести, и сто лет назад. Так, балансирование Владимира Путина на грани, стремление не допустить ни эскалации конфликта, ни перевеса Киева — тактика, описанная теорией международных отношений. Путин, политик-традиционалист, действует вполне откровенно. Это не значит, что президент не верит в российскую версию происходящего на Украине, просто руководствуется он в первую очередь более прагматичными расчетами.

А его оппоненты подчиняются другой логике?

Нет, борьба за пограничные территории испокон веку ведется по схожим законам.

Европа и США тоже хотят взять Украину под контроль, применяя инструменты, им присущие. Однако западная политика очень идеологическая. Любые устремления упаковываются в ценностную оболочку. Она придает курсу универсальность. Ведь когда держава борется за свои интересы или за «своих» («наших»), это заведомо эгоистично. А если, ставя те же цели, страна предъявляет ценностные ориентиры, это создает психологическое преимущество. Так, СССР отстаивал универсалистскую идеологию и методологию развития и привлекал более широкую международную поддержку, чем неидеологическая Россия.

Но идеологическая политика имеет лимиты. СССР, с одной стороны, обветшал внутренне, и идеология утратила привлекательность для самого общества, что было замечено и в мире. С другой — применение догм к народам, категорически к тому не приспособленным, породило разрушительный импульс. При всех отличиях современного Запада от Востока второй половины ХХ века опасность и того и другого присутствует.

Дискуссия о лицемерии в международной политике неизбежна, она отражает многообразие культур. То, что одним кажется идеализмом, для других — цинизм. Мировоззренческая разница будет всегда. Сейчас она больше заметна из-за тотального характера информации — она превращает культурно-исторические разногласия в битву картин мира. И кто эффективнее распространяет свою картину, тот и в выигрыше. В то же время отступить от своей картины, проявить гибкость на глазах у всего мира стало сложнее. Когда ценности превращаются в нераздельный сплав морального императива и политического инструмента, лицемерие заложено априори. Верят ли в Старом и Новом Свете, что они, прежде всего, поддерживают стремление украинского народа к свободе? Безусловно. Это часть господствующего мировоззрения, особенно укоренившегося после холодной войны. Политически некорректное представление о «бремени белого человека» трансформировалось в «продвижение демократии» (США) и нормативную экспансию (Евросоюз). Эти подходы сочетают защиту своих интересов и служение общему благу, те, кто их придерживается, сами разницы не делают.

Глобализация, как известно, стирает границы. В том числе и грань между искренностью и лицемерием.

США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 сентября 2014 > № 1185531 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов

Назад к Коминтерну: какой будет идеология новой холодной войны

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики, формулирование другого видения мироустройства

Российско-американские отношения перешли в фазу второй холодной войны. Вашингтон воспринимает Москву как силу, мешающую функционированию международной системы, которую США считают правильной. И силу эту надо сдерживать, не позволять ей ставить под сомнение порядок вещей. Для России же присоединение Крыма стало чертой, после которой отступать нельзя без риска обвала всей политической конструкции.

Считается, что новый антагонизм отличается от предыдущего отсутствием идеологической базы, это только геополитическое соперничество.

Америка оттесняет Россию, Россия сопротивляется, нанося встречные уколы, например на Ближнем Востоке. Однако конфронтация неизбежно станет идеологической. США пустили в ход свои возможности как регулятора всеобщей экономической системы. И России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на анти- или альтерглобализм, отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики в пользу какого-то другого.

Демонстрация того, кто в глобальном доме хозяин, имеет оборотную сторону. Американское лидерство в мире концептуально базируется на том, что оно обеспечивает всем не только процветание, но и справедливый подход — решает не чья-то субъективная воля, а свободный рынок. Но меры наподобие исключения российских банков из международных платежных систем, ограничения применения программного продукта, производимого крупнейшими корпорациями, выведения России из межбанковской системы Swift и т. п. покажут, что глобальная система находится под влиянием одного центра, который использует ее в политических целях. Это стимулирует уже наметившуюся тенденцию — фрагментацию глобального пространства, создание зон преференциальных торговых правил, национальных или региональных платежных систем, желание застраховаться от внеэкономических способов конкуренции.

Подобные способы воздействия применялись. Однако никогда еще объектом не становилось государство, которое обладает столь мощными ресурсами противодействия. Речь не о военном потенциале или сырьевых рычагах, а об идеологии. В мире растет усталость от отсутствия альтернатив — западная модель общественного устройства и политического поведения не всем нравится, но замены ей никто не предлагает. Редкие исключения наподобие покойного Уго Чавеса только подтверждали невозможность других вариантов. За Россией же тянется шлейф СССР, который претендовал на роль системной альтернативы Западу. Это, например, проявилось в прошлом году на Ближнем Востоке. Многие ожидали, что удачную политику в сирийском вопросе Россия конвертирует в роль, которую там когда-то играл СССР — второй патрон, к которому можно перебежать от США. Тогда приходилось всем объяснять, что ничего подобного не будет. Сейчас ситуация меняется.

Выступая в роли возмутителя спокойствия, Россия не может оставаться в той же парадигме. В ее рамках Запад обладает заведомым преимуществом.

Москве придется пойти на идейное оппонирование Америке с формулированием другого видения мироустройства.

Упора на консерватизм мало, это дискуссия исключительно внутри западной культуры. Нужна «право-левая» оппозиция, в которой консервативные ценности соединялись бы с антиглобалистским пафосом, упирая на несправедливость действующей модели.

Кроме России, выступить с этим некому. Китай дорожит возможностями глобализации, хотя не всем доволен, да и в принципе не умеет выдвигать идеи с замахом на весь мир. Пекин зато может негласно поддержать такую инициативу, поскольку не упускает возможность напомнить Западу, что время его гегемонии прошло. Речь идет об изменении принципов формирования глобальных институтов, а это, по существу, западные институты, распространенные после холодной войны на всю планету. Моделью может служить длительная битва за передачу функций регулирования интернета от американской организации ICANN, например, специальной структуре при ООН.

Логика противостояния, начавшегося как локальный конфликт, толкает Кремль к тому, чтобы возглавить «антиглобалистский Коминтерн». Да и задача эта куда масштабнее, чем Украину делить…

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов


Украина. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 апреля 2014 > № 1094954 Федор Лукьянов

Встреча в Женеве как начало противостояния

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Россия и США не способны договориться о судьбе Украины по существу, но могут контролировать риски

Результат четырехсторонней встречи в Женеве многих удивил. Точнее, не результат, а результативность, сам факт наличия какого-то итога. Многие, включая автора этих строк, предполагали, что если переговоры и состоятся, то закончатся они ничем, еще большим отчуждением главных игроков, констатацией непреодолимых разногласий. Тем более что атмосфера накануне женевского рандеву накалилась до предела. Восток Украины лихорадит, Киев имитирует решительный отпор, Россия и США обмениваются обвинениями, Вашингтон грозит новыми санкциями против Москвы и т.д.

Однако дипломатические таланты Сергея Лаврова и Джона Керри (никто не сомневается, что реальных участников в «квартете» только двое) сотворили сюрприз – принято совместное заявление. Дверями никто не хлопал и даже вроде бы наметились какие-то контуры того, как должна выглядеть будущая Украина. 

Успех консультаций не должен вводить в заблуждение – Россия и Соединенные Штаты не сближают позиции и не достигают взаимопонимания.

Женева – первые за долгие годы переговоры, где две страны стоят на антагонистических позициях и ищут не общее решение, а форму менее опасного противостояния. Очень символична сама терминология – в случае с Украиной с легкой руки Барака Обамы говорят не об урегулировании, а о «деэскалации», снижении уровня конфронтации. Само понятие – прежде всего из военного лексикона, там принято обсуждать способы снижения интенсивности угрозы или боевых действий. Из этого словоупотребления, уж не знаю, осознанного или нет, вытекает, что решения не существует, но можно контролировать риски. Это кардинально отличается от практики предыдущих 20 с лишним лет, когда считалось, по крайней мере на словах, что любой локальный конфликт решаем и должен быть решен. Зато куда ближе к холодной войне, в которой самоценным было противостояние.

В этом контексте и следует рассматривать политический процесс вокруг Украины. У США и России совпали – по совершенно разным причинам – представления о том, какое положение вещей для них сегодня более приемлемо.

Основной интерес американцев (подчеркну, речь не о стратегических, а тактических интересах) – не допустить фрагментации Украины.

Существование национального украинского государства, идентичность которого по определению построено на противопоставлении России (иначе оно рискует просто слиться с крупным соседом), является гарантией более выгодного для Соединенных Штатов баланса сил в Евразии. В идеале Украина должна входить в евро-атлантические структуры, однако практически это сейчас невозможно. Россия предельно ясно дала понять, что «красную линию» не сдаст. Исчезновение Украины или ее значительная «редукция» будет всеми в мире воспринято как поражение США. Между тем такой шанс стал после крушения режима Януковича довольно реальным.

Сохранение единства и восстановление внутренней гармонии требует преобразований – пресловутой децентрализации (федерализации, деволюции, субсидиарности – всегда можно подобрать красивый термин). И тогда вариант «буфера» под присмотром – подходящий. Пока. Что дальше – никто не знает, но не должно быть сомнений, что при первой возможности будет предпринята еще одна попытка формально закрепить принадлежность Украины к атлантической сфере.

Россия, со своей стороны, также согласна с тем, что децентрализованная и потому нейтральная (невозможно достичь внутреннего консенсуса по НАТО) Украина – сейчас желательный сценарий. Конечно, идея дальнейшего победного марша на юго-запад греет, но и издержки возрастают кратно. Раскручивание кризиса повышает ставки донельзя и чревато максимальной политико-экономической мобилизацией США и их союзников против России.

А это хоть и не смертельно, но крайне неприятно.

Благодаря тактическому совпадению в оценке ситуации общий настрой резко изменился. Еще пару недель назад о «другой» Украине в Киеве и слышать не хотели, а на Западе эту позицию поддерживали, считая федерализацию российской уловкой для дальнейшего развала страны. Сегодня чуть ли не аксиома: конечно, децентрализация, конечно, гарантия прав русских и так далее. Пока это только слова: в мире десятки федераций от Бразилии, Нигерии и Малайзии до Германии, Бельгии и России, они принципиально отличаются друг от друга, в каждом случае баланс прав и полномочий, институциональная база разная. Кто и как будет выполнять эту работу для Украины, непонятно. Проблема, в частности, состоит в отсутствии полноценного переговорного формата внутри. Киевская власть слаба и непоследовательна, но по крайней мере формально представляет собой некую данность.

А вот со стороны юго-востока после катастрофического упадка Партии регионов понятного субъекта нет, хотя есть ярко выраженные настроения и пожелания.

Судя по происходящему внутри украинской политики, никаких иных институтов и механизмов, кроме привычных «тёрок» с выгадыванием всеми участниками частных интересов, там не появилось. Идеологически мотивированные активисты майдана от националистов до либералов, равно как и недовольные пренебрежительным отношением из центра «силы самообороны» юго-востока – колоритный антураж. На атмосферу он влияет, но не более. Акторами же остаются представители той же мелкокалиберной, хотя и замешанной на больших деньгах, модели, которая и довела страну до нынешнего состояния. Отсутствие обновления политической элиты после масштабного потрясения, которое поставило под угрозу саму государственность, поражает. Но это и дает основания предполагать, что на время политическая консолидация действительно произойдет – на платформе сговора традиционной элиты против «выскочек» любого толка. Парадоксальным образом это совпадает с текущим желанием мировых грандов перевести дух и зафиксировать промежуточный статус-кво.

Он, однако, весьма хрупкий. Украина по-прежнему взрывоопасна, так что от «антуража» можно ждать неожиданностей, которые сломают все расчеты «крупняка». Тем более что социально-экономические проблемы по-настоящему только начинаются. Женевское заявление – словесный компромисс, не обязывающий и не предусматривающий механизмов воплощения в жизнь. Россия и США, как сказано выше, настроены не на разрешение конфликта, а скорее на управление им. Европу как фактор в расчет можно не принимать – ни собственной политической волей, ни способностью проводить внятную политику она не обладает. В лучшем случае может инструментально обслуживать интересы Соединенных Штатов и из соображений собственной выгоды сопротивляться требованию ввести новые санкции против России.

Украинский кризис – и внутренний, и связанный с ним международный – надолго, женевские переговоры это только подтвердили. Большие державы готовятся к позиционному соперничеству, которое только начинается на Украине. Сама Украина будет усиленно подливать масло в огонь этого конфликта. А деклараций, подобных женевской, мы увидим и прочитаем еще немало – они будут срываться и заключаться снова и снова. 

Украина. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 апреля 2014 > № 1094954 Федор Лукьянов


Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов

ФЕДОР ЛУКЬЯНОВ: "ЭТО БИТВА ЗА ПРЕСЛОВУТУЮ КРАСНУЮ ЛИНИЮ"

Лавров и Керри, похоже, все-таки не договорились

Американские дипломаты заявляют, что "США не пришли к соглашению с Россией по поводу выхода из украинского кризиса", пишет Le Figaro. На парижской встрече "не было достигнуто соглашения (...) и никогда не будет без прямого участия украинского правительства", - сказал неназванный сотрудник Госдепа. Хотя накануне Москва уверяла, что Запад меняет взгляд на политический кризис на Украине.

США якобы согласны с тем, что Соглашения от 21 февраля между Виктором Януковичем и украинской оппозицией надо выполнить. Это сообщил глава МИДа Лавров после переговоров с госсекретарем США Керри в Париже.

Сергей Лавров

"Мы провели встречу с Джоном Керри в отношении тех действий, которые наши партнеры пытаются предпринимать по линии ОБСЕ, Совета России - НАТО, действия, которые не помогают создать атмосферу диалога и конструктивного сотрудничества. Джон Керри признал, что в условиях угроз и ультиматумов очень трудно заниматься честными договоренностями, которые потом помогут украинскому народу. Мы согласились в том, что нужно помогать всем украинцам, реализовывать договоренности, которые были достигнуты 21 февраля".

The Guardian пишет, что Сергей Лавров обвинил американцев в вынесении неприемлемых ультиматумов. Джон Керри после переговоров заявил, что США надеются убедить Москву вступить в прямые переговоры с Киевом.

Джон Керри

"Мы повторяем наш призыв к России начать диалог непосредственно с правительством Украины, а также просим отозвать войска и принять международных наблюдателей на территории Украины. Мы видели, что произошло с послом по особым поручениям. Очень важно обеспечить безопасность всех наблюдателей. Территориальную целостность Украины нужно восстановить".

Из Крыма фактически выпроводили спецпосланника генсека ООН Роберта Серри. Накануне его задержали в Симферополе неизвестные вооруженные люди, затем под конвоем милиции он был доставлен обратно в аэропорт, откуда вылетел в Киев. Премьер Крыма Сергей Аксенов объяснил это тем, что визит посланника не был согласован с властями Крыма. Ранее в Крым не пустили наблюдателей ОБСЕ.

Заявления российской и американской сторон в эфире Business FM прокомментировал главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" политолог Федор Лукьянов.

Сергей Лавров очень опытный дипломат и очень трудно заподозрить его в том, что он стал бы искажать сознательно информацию. Как же так получается, что теперь американцы говорят, что соглашения все-таки нет?

Федор Лукьянов: Интерпретировать информацию так, как выгодно в данный момент - это одно из свойств дипломатии. Этим все пользуются тогда, когда им нужно, и США тут в коллизии, мне кажется, даже больше, чем обычно, манипулируют происходящим. Итоги встречи показывают, что пока никаких, даже небольших сдвигов в сторону друг друга нет, и американцы рассматривают Украину, если убрать все частности, как дело принципа. Американцы чувствуют, что от исхода украинской коллизии зависит не судьба Украины, это так, частности, а главное - весь мировой порядок, установившийся после холодной войны, сейчас поставлен под сомнение. Если коротко сказать: кто здесь хозяин.

Сколько может продолжаться это, с позволения сказать, бодание?

Федор Лукьянов: Бодание может продолжаться долго. Воевать, ясное дело, никто не будет, но вот эта острая политическая, дипломатическая фаза может быть весьма продолжительной. Здесь один есть фактор, индикатор, по которому мы сможем судить о серьезности намерений. В США уже обещано, что будут обнародованы даже на этой неделе, то есть до завтра включительно, санкции против России. Звучат требования со стороны республиканцев прежде всего, чтобы эти санкции были не символическими и формальными, а всерьез ударили по экономическим интересам Москвы. И вот, когда эти санкции будут обнародованы, тогда станет понятна степень решимости. Потому что если это будет опять набор известных мер: замораживание того, замораживание другого, визовые санкции против каких-то лиц и прочее - это одно дело, это все-таки по-прежнему такая психологическая война. А вот если, действительно, начнется перекрывание экономических кранов, то есть сворачивание экономических отношений, даже в ущерб самим США, то есть прерывание каких-то контактов, контрактов - это обоюдный вред, но если на это все-таки пойдут, значит, там решили, что ставка слишком высока и надо даже идти на ущерб своим интересам, лишь бы добиться политических целей.

В связи с этим возникает вопрос: а до какой степени готова упираться Москва? Каковы ее конечные интересы? Нельзя ли говорить о том, что тут тоже и для Москвы кончается не только Украиной, а тем самым мировым порядком?

Федор Лукьянов: Безусловно, если уж не новым мировым порядком, то это тоже битва за пресловутую красную линию, о которой наши дипломаты и политики говорили еще с 2000-х годов: сколько можно терпеть вот это ползущее продвижение НАТО и вообще западного влияния на постсоветском пространстве. И Украина, что называется, последнее прибежище, поэтому я думаю, что не стоит ожидать, что Россия будет проявлять готовность к компромиссу, даже под довольно сильным давлением.

Генсек НАТО говорит о том, что Альянс собирается пересмотреть отношения с Россией и активизирует кооперацию с новыми властями Украины. Насколько это серьезная история, нас дразнят?

Федор Лукьянов: Отношения с НАТО у нас и так фиктивные, символические. А с новыми властями Украины, ну это, что называется, с флагом на башню, потому что если сейчас возникнет опять идея принятия такой страны в НАТО, ну, хорошо, это еще один удар по НАТО, скорее. Нет, здесь вопрос в другом. Европа с Россией, в отличие от США, связана очень тесными экономическими отношениями, и пока, судя по высказываниям европейских столиц, не готовы они идти на ущерб своим интересам для того, чтобы наказать Россию. Но это может измениться. А вот чего мы хотим на Украине, какова конечная цель? Потому что с аннексией Крыма, соединением Украины и присоединением к России, допустим, - с этим не согласится никто. Я думаю, что нереально ожидать, что такое может пройти.

Представитель Белого дома Джей Карни заявил, что "для России есть легкий выход - воспользоваться предложением о наблюдателях ООН и ОБСЕ в Крыму, чтобы они могли независимо оценить ситуацию на месте, оценить положение этнических русских и обеспечить соблюдение их прав. Потому что мы и многие другие ясно дали понять, что для украинского правительства очень важно гарантировать защиту прав всех украинских граждан".

Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июля 2013 > № 865177 Федор Лукьянов

ОПАСНЫЙ НОВЫЙ МИР: ПОЧЕМУ АМЕРИКЕ ТРУДНО БЕЗ ВРАГА

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

Разоблачения Эдварда Сноудена поставили под вопрос претензии США на мировое лидерство

Обнародование доказательств того, что спецслужбы США ведут масштабную слежку за жителями и учреждениями других стран, и прежде всего союзников, вызвало там не столько шок и возмущение, сколько досаду и уныние. Причина проста: непонятно, что с этим делать. Америка слишком важна, чтобы можно было заморозить отношения с ней, и чересчур сильна, чтобы потребовать разъяснений или компенсации. На следующий день после того, как президент Франции Франсуа Олланд потрясал кулаками, Париж по требованию Вашингтона закрыл воздушное пространство для самолета президента Боливии из-за подозрения, что тот везет разоблачителя Эдварда Сноудена.

Нелюбовь к Америке - явление в мире широко распространенное, но сегодня она переходит в новое качество. Как верно заметил один мой американский коллега, "однополюсный мир" с самого начала был иллюзией. Когда не стало СССР и коммунистического блока, а они составляли противовес Америке и ее союзникам, образуя двухполюсную систему холодной войны, вакуум быстро заполнился. Но не другой сверхдержавой, а глобальным антиамериканизмом, растущим стремлением самых разных игроков и сил сопротивляться американской гегемонии.

Международная система отвергла заявку одной страны на то, чтобы ею управлять.

США пришли в недоумение. Непонятной казалась причина. Прежде за антиамериканской деятельностью стояла конкурирующая идеология, однако после краха коммунизма никакой альтернативы не провозглашалось. Придумать ее пытались сами американцы, чтобы хотя бы себе объяснить, с чем бороться. Политический ислам и "авторитарный капитализм" по очереди фигурировали в качестве кандидатов на роль системного противника, но не справились с ней.

Американская политика органично сочетает веру в исключительность США, уверенность в благотворном влиянии их на остальной мир и предельный эгоцентризм. Свои интересы, особенно когда это касается безопасности, Америка отстаивает, не обращая внимания ни на кого. Кампания по борьбе с терроризмом, объявленная после 11 сентября 2001 года, - квинтэссенция этого подхода. Оказалось, что угроза жизни американцев может исходить откуда угодно, из мест, о которых подавляющее большинство граждан Соединенных Штатов даже не слышали. И руководство страны рассудило, что и меры безопасности должны приниматься во всемирном масштабе. И не только военно-полицейские, но и идеологические - ведь известно, что демократии не воюют друг с другом: чем больше демократий, тем безопаснее. Тотальная слежка, доказательства которой обнародовал Сноуден, из той же категории - Америка готова полагаться только на себя и свои данные, когда речь идет о ее безопасности.

Но тут и оказывается, что в отсутствие идейного врага, каким был СССР, нормальные для американцев действия (мотивация и привычки спецслужб были такими же и 50 лет назад) выглядят совсем по-иному. Когда лидер свободного мира защищает свободный мир от экзистенциальной угрозы, союзники и партнеры готовы на многое согласиться.

Но если угрозы нет, те же самые меры становятся вмешательством в дела других для решения эгоистических задач.

История со Сноуденом, которого нигде не хотели принять, показала, что желающих лишний раз связываться с США нет, но раздражение растет. И это более серьезная проблема для Вашингтона, чем показной антиамериканизм Чавеса, Ахмадинежада или закомплексованной части российского истеблишмента. Сила Соединенных Штатов всегда базировалась на том, что значительная часть мира признавала за ними право претендовать на статус универсального лидера. Сейчас оно поставлено под вопрос - с моральной, политической и экономической точек зрения. В бесспорном активе у Америки остается военное и технологическое преимущество, но для его реализации все равно потребуется идейная упаковка. А из чего ее делать - непонятно.

США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июля 2013 > № 865177 Федор Лукьянов


США. Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 декабря 2012 > № 720650 Федор Лукьянов

Россия и США: как геополитические вопросы решают с помощью сирот

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Итоги года в российско-американских отношениях: стремясь защитить суверенитет любой ценой, Кремль оказался перед угрозой морального поражения

В конце 2012 года российско-американские отношения переживают удивительный период. С точки зрения практических интересов все вполне благополучно. Трения по сирийскому вопросу и — шире — из-за событий на Ближнем Востоке, разногласия относительно противоракетной обороны, вялые препирательства из-за ставшего уже мифическим расширения НАТО — ничто из этого не тянет на фундаментальные противоречия. Там, где двусторонние связи касаются по-настоящему важной для одного из партнеров темы, как, например, афганский транзит, и Вашингтон, и Москва действуют аккуратно, стараясь обходить острые углы. Да и по вечной теме демократии и прав человека администрация Барака Обамы ведет себя намного сдержаннее, чем среднестатистическое американское руководство, учитывая перемены в российской внутриполитической атмосфере. Даже пресловутый закон Магнитского приняли не сам по себе, как первоначально предполагали его инициаторы, а в качестве размена для ликвидации поправки Джексона-Вэника, давно (и вполне справедливо) вызывавшей аллергию у Москвы.

Откуда же такой накал антиамериканской экзальтации, вспыхнувшей через пару недель после того, как российское руководство с явным облегчением поздравило победившего на выборах Обаму? 

Похоже, что решение ответить на закон Магнитского не симметрично, зеркально, как ожидалось («закон Бута» или «закон Ярошенко»), а использовав максимально чувствительную тему, да еще со щедрой инъекцией шовинизма, связано с желанием Кремля раз и навсегда поставить крест на использовании Соединенными Штатами российских внутренних тем в международном контексте.

Владимир Путин всегда придерживался классического подхода к международным отношениям. Он полагает, что принцип государственного суверенитета не может ставиться под сомнение, поскольку это — кроме прочих негативных последствий — ведет к расшатыванию системы. Стирание границы между внутренним и внешним подрывает структурную стабильность мира. С точки зрения российского президента, все происходящее в XXI веке доказывает пагубность либерального подхода, основанного на универсальности прав человека и, соответственно, праве вмешиваться в чужие внутренние дела во имя их защиты. Олицетворением такой логики выступают США. Благодаря своей политической философии и самоидентификации в качестве эталонной общественной системы они считают возможным и необходимым судить о положении в других странах, выносить приговор, а иногда и приводить его в исполнение военными средствами. Поскольку Соединенные Штаты являются сверхдержавой с широким спектром национальных интересов, морально-идеологический авторитет становится инструментом их реализации, одно от другого неотделимо. Так было всегда и сохранится до тех пор, пока Америка обладает статусом и ресурсами, которые позволяют ей осуществлять такое экстерриториальное применение собственных представлений о правильном поведении.

Москва в разные периоды по-разному реагировала на эту неизменную сущность США. Советский Союз, понятное дело, ее гневно отвергал, предлагая свою версию правильного поведения и, кстати, не гнушаясь ее навязывать, когда это возможно. Россия 1990-х годов де-факто признавала, что США выступают в качестве ментора и арбитра, хотя никогда с этим не соглашалась. Россия 2000-х резко полемизировала с Америкой по этим вопросам, отвергая критику и настаивая на том, что каждая страна сама определит траекторию своего движения к демократической цели. То есть цель не отрицалась, но путь к ней и применяемые средства считались суверенным правом. Россия 2010-х если еще не подошла к тому, чтобы перечеркнуть саму цель, то уж точно отказывается видеть США государством, имеющим хоть какие-то основания представлять себя моделью. Решительность ответа на закон Магнитского призвана показать, что внутриполитическая сфера должна быть целиком и полностью вынесена за рамки межгосударственной дискуссии.

Причин жесткости две. Первая — восприятие Путиным окружающего мира как чрезвычайно опасного и непредсказуемого. Глобализация и коммуникационная открытость стирают мембраны, раньше защищавшие государства от внешних воздействий, все негативные процессы вступают в резонанс и усиливают друг друга. Избежать этого полностью невозможно, президент России понимает, что изоляционизм в прошлом. Но тогда нужно хотя бы минимизировать влияние, залатать рвущиеся мембраны, превращая их в фильтры. По мнению Путина, политика крупных стран, прежде всего Соединенных Штатов, усугубляющих непредсказуемость готовностью везде вмешиваться, либо злонамеренна, либо безрассудна. И чтобы попытаться привести их в чувство, нужно резко ставить их на место.

Вторая причина — перемены, происходящие с Америкой. Осознание того, что страна больше не может тащить бремя гегемона, становится там все более явственным. Сначала казалось, что это отличительная черта Обамы как человека, относительно нетипичного в вашингтонских коридорах. Однако похоже, что такая мысль постепенно распространяется, равно как и идея о том, что США нужно делить груз управления процессами с теми, кто может взять часть на себя. Естественно, не против Америки, а в координации с ней. При этом те, кто разделяет американские ценности и принципы, то есть традиционные союзники, с практической точки зрения довольно бесполезны (Европа снизила амбиции и борется с глубоким кризисом). Так что опираться придется в основном не на тех, кто ментально близок, а на тех, кто способен внести вклад. Россия, какая бы она ни была, так расположена, что без ее содействия (или хотя бы отсутствия противодействия) решать задачи Соединенных Штатов почти невозможно.

Путин ощущает перемены в США и рассчитывает использовать их для того, чтобы изменить модель отношений. Сотрудничать готовы, но на равных и без малейших попыток каким-то образом влиять на наши внутренние процессы. Поэтому афганский транзит неприкосновенен, как бы ни ярились коммунисты и державники, а все, что имеет отношение к собственно российским делам, руки прочь в самой резкой форме. Любопытно, что на фейерверк демагогии, которым в декабрьские дни порадовали российские защитники детства, ответ из Вашингтона поступил весьма сдержанный. Сожаление, надежда, что решение неокончательное и даже предложение вернуться к ратифицированному совсем недавно соглашению по усыновлению, чтобы доработать его и устранить причины для прозвучавшей критики. Для российского президента это, скорее всего, станет подтверждением его правоты: если показать настоящую твердость, американцы это поймут и продолжат разговор. Та же ситуация, что и, например, с Сирией.

В оценке положения США и даже обстановки в мире Путин недалек от истины. Однако, сознательно отвергая всякие моральные компоненты (хотя именно в недавнем послании Путина теме нравственности и ценностей было отведено необычно большое место), российское руководство ставит себя в неудобное положение. Образ страны, которая для политической мести спекулирует на детях-сиротах, хуже, чем ярлык агрессора, который заработала Россия за войну с Грузией. Инструментализация тонкой и деликатной темы вызвала отторжение даже среди влиятельной части российского истеблишмента. Количество подтасовок и передергиваний в публичной риторике вышло за рамки допустимого даже для политической борьбы. Репутация России как солидной страны, которая выполняет подписанные соглашения, под вопросом. При этом действенного ответа на американский закон не получилось — кампания против усыновителей не нанесет Соединенным Штатам ущерба.

Нынешнее обострение не приведет к глубокому похолоданию между Россией и США, поскольку, повторю, объективно противоречия сейчас куда менее остры, чем раньше, а ментальные различия не новость. Проблема с происходящим одна — Кремль не там ищет источники угроз для будущего страны, о котором президент много говорит в последнее время. Увлекшись выравниванием статуса с Америкой, российское руководство жертвует при этом намного более важными вещами — моральным состоянием общества и его правящего класса. А это восстановить значительно сложнее, чем паритет суверенности с Соединенными Штатами. 

США. Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 декабря 2012 > № 720650 Федор Лукьянов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735509 Федор Лукьянов

Неопределенность в теории и на практике

Резюме: Слово, которое наиболее емко характеризует происходящее в мире, – «неопределенность».

Слово, которое наиболее емко характеризует происходящее в мире, – «неопределенность». И дело не только в скорости и обилии событий, хотя и по этим показателям ситуация не имеет аналогов. Международная среда переживает качественные изменения, ставя под сомнение классические методы анализа. Они как минимум требуют совершенствования, если не кардинального обновления.

Ульрих Бек призывает к принципиально новому взгляду – методологический национализм, на котором базируется современное изучение общественных процессов, не соответствует реалиям глобального мира. Евгений Гонтмахер и Никита Загладин утверждают, что исчерпалась сама парадигма, заданная эпохой Просвещения, – и снова причина в неравномерности и нелинейности явлений глобализации. Генри Киссинджер в поисках ответа на сегодняшние вопросы, напротив, обращается к наследию классиков консерватизма, однако и он признает, что привычное мировоззренческое деление на реалистов и идеалистов устарело.

Главный вопрос, с которым сталкивается и исследователь международных отношений, и их непосредственный участник, касается роли и содержания фактора силы в мировой политике. Хотя никто не отменял и не отменит военную мощь, информационное общество выдвигает на передний план и другие инструменты. Константин Косачев обращается к понятию «мягкой силы», которая считается все более важным элементом успеха любого государства на глобальной арене, и анализирует российский ресурс в этой сфере. Опыт Пекина по наращиванию «мягкой силы» описывают Ольга Борох и Александр Ломанов – с середины прошлого десятилетия КНР прилагает целенаправленные усилия для распространения китайского видения по всему миру. Примером тому может служить статья Сюн Гуанкая – автор, затрагивая многогранную проблему отношений в треугольнике Китай–США–Россия, ненавязчиво продвигает китайское представление о гармонии в международных делах.

Лидером в области «мягкой силы» всегда считалась Европа, которая призывала идти за собой, ссылалась на рецепт собственного успеха. Сейчас Европейский союз едва ли в состоянии предложить себя в качестве образца для подражания. Констанца Штельценмюллер фантазирует о том, какой может стать единая Европа через 10 лет, обобщая предположения в трех сценариях – от умеренно безнадежного до относительно оптимистического. Себастьян Маллаби прямо заявляет, что судьбы Старого Света зависит исключительно от Берлина.

У Америки свой букет проблем, особняком среди них – Иран и Афганистан. Кеннет Уолтц, вступая в полемику с большинством специалистов, доказывает, что обретение Ираном ядерного оружия укротит страсти и обеспечит стабильность на Ближнем Востоке. Джон Подеста и Стивен Хэдли размышляют над тем, как уйти из Афганистана, чтобы, с одной стороны, сохранить там свое присутствие, с другой – обеспечить внутреннее спокойствие. Вероятность достижения стабильности обратно пропорциональна степени внешнего, прежде всего американского участия, полагает Иван Сафранчук. Афганцам надо дать возможность самим установить баланс сил у себя дома. Махмуд Сохейл сетует, что официальный Исламабад не способен вести тонкую и дальновидную игру в Афганистане.

При неблагоприятном сценарии эта страна может превратиться в источник террористической и экстремистской угрозы для всей Центральной Азии, а через нее и России. Основная структура, которая обязана противостоять дестабилизации – Организация Договора коллективной безопасности, – остается ограниченно дееспособной. Аркадий Дубнов пытается понять, есть ли вообще шанс консолидировать ОДКБ на какой-либо идейно-политической основе, приемлемой для всех стран-участниц. Рафик Сайфулин объясняет недавнюю приостановку членства Узбекистана неверием в потенциал ОДКБ, однако выступает за укрепление связей на двусторонней основе. Мурат Лаумулин подчеркивает важность организации, но признает наличие трудностей с выстраиванием эффективной работы. Анатолий Адамишин вспоминает события в Центральной Азии начала 1990-х гг., когда Москва возглавила усилия по прекращению жестокого междоусобного противостояния в Таджикистане. Многие угрозы того времени актуальны и теперь. Так, в середине позапрошлого десятилетия борьба за власть в Афганистане катализировала нестабильность в соседних государствах, ситуация может повториться.

Марк Катц проводит неожиданную параллель. Так же, как вторжение СССР в Афганистан в 1979 г. свело на нет политические успехи Кремля на Ближнем Востоке в предшествующие десятилетия, так и поддержка Россией сирийского режима Башара Асада подрывает то немалое, чего достиг в этой части мира Владимир Путин. Руслан Курбанов размышляет, может ли «весна» начаться в самой консервативной державе Ближнего Востока – Саудовской Аравии. А Геворг Мирзаян разбирает события в Египте, в политическом устройстве наиболее населенной и потенциально крайне влиятельной страны арабского мира происходит тектонический сдвиг.

В следующем номере мы обратимся к состоянию БРИКС, снова взглянем на политику Азиатско-Тихоокеанского региона, привлекающего все больше внимания, затронем проблемы национализма и другие темы.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 сентября 2012 > № 735509 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > mn.ru, 14 декабря 2011 > № 452996 Федор Лукьянов

Десять лет без стабильности

ПРО ни на йоту не утратила актуальности

Федор Лукьянов

«Я пришел к выводу, что договор по ПРО препятствует способности нашего правительства работать над методами защиты нации от будущих ракетных атак со стороны террористов или государств-парий». Так ровно десять лет назад, 13 декабря 2001 года, президент США Джордж Буш объяснил решение об официальном выходе Вашингтона из соглашения, которое с момента его введения в действие в 1972 году считалось краеугольным камнем мировой стратегической стабильности.

Реакция Москвы в тот момент была весьма сдержанной: Владимир Путин выразил сожаление и не более того. К концу президентства Буша и Путина от позитивного настроя начала 2000-х не осталось и следа, зато считавшаяся пережитком прошлого противоракетная тема превратилась в стержень разногласий.

Сейчас уже не за горами завершение президентств Дмитрия Медведева (вообще) и Барака Обамы (как минимум, первого), грянула и завершилась перезагрузка, а ПРО ни на йоту не утратила актуальности. Более того, складывается неприятное впечатление, что, когда в обеих странах начнутся следующие президентские каденции, в российско-американской повестке дня не окажется ничего, кроме пресловутой противоракетной обороны, темы заведомо конфликтогенной.

Почему актуальность вопроса, связанного с явным анахронизмом — принципом гарантированного взаимного уничтожения, который обеспечивал баланс страха во время большого идеологического противостояния, — только повышается?

Само по себе наличие огромных (по сравнению с другими государствами) ядерных арсеналов не позволяет просто отмахнуться от этого факта. У потенциала такого объема просто нет иной задачи, чем сдерживать противоположный потенциал. И покуда они существуют, даже если ни у кого нет ни желания, ни готовности их применять, правила обращения с ними должны основываться на понятном принципе. До сих пор иного принципа, чем гарантированное уничтожение, не появилось. Но гипотетическое создание универсального щита ставит этот принцип под сомнение. Поэтому Россия будет продолжать сопротивляться.

Ситуация значительно усугубляется тем, что помимо ядерного потенциала Соединенные Штаты обладают тотальным преимуществом по всем аспектам силы — военной, политической, экономической, идеологической. Поэтому многие страны, в том числе и Россия, рассматривают ядерное оружие как универсальный уравнитель, гарантирующий невмешательство в их внутренние дела (сравните разные судьбы Ирака и Ливии, с одной стороны, и Северной Кореи, с другой).

Есть ли обстоятельства, способные изменить незыблемую до сих пор парадигму отношений в области стратегической стабильности?

Общих угроз, которые действительно перевесили бы логику сдерживания, не видно: международный терроризм оказался явлением во многом искусственным и уж точно не того калибра. Существует фактор Китая — не как объединяющей угрозы, а как новой величины в бинарном российско-американском уравнении.

КНР по-прежнему обладает несопоставимым с Америкой и Россией ядерным арсеналом. Однако по мере уменьшения потенциалов последних (и вероятного наращивания Пекином) перед Москвой, например, встает задача сдерживания и Китая, то есть любое дальнейшее сокращение должно производиться с учетом и этого явления. В то же время для Китая американская ПРО представляет собой куда более реальную опасность — до способности нейтрализовать Россию система неизвестно когда разовьется, а вот кратно меньший китайский арсенал выглядит на российском фоне значительно уязвимее. Пока Пекин демонстративно устраняется от темы ПРО, но бесконечно он не сможет этого делать. Его вступление в эту дискуссию значительно повлияет на ее содержание.

Как бы то ни было, вопрос о противоракетной обороне из российско-американских отношений никуда не денется. Перед Москвой встает сложная дилемма. Ожидать, что кто-то из американских президентов согласится прекратить работу над «щитом», не приходится — по соображениям как стратегическим, так и внутриполитическим.

Демарши России могут осложнить, но не остановить процесс, тем более что палитра мер ограничена. Не случайно президент Медведев в разных вариациях повторяет примерно одно и то же. Полномасштабную гонку вооружений с резким наращиванием ядерного арсенала Россия не потянет (потянут ли Соединенные Штаты в нынешнем финансовом состоянии расходы на дорогостоящую программу, тоже неочевидно, но более вероятно).

Москве придется формулировать свое отношение к принципиальной проблеме: как обеспечивать стратегическую стабильность в условиях вероятной эрозии паритета. Причем вне зависимости от конкретных планов Вашингтона и характера администрации в Белом Доме (республиканцы, которые просто прекратят все разговоры о разоружении, в каком-то смысле даже удобнее, чем второй срок Обамы с его желанием продолжать движение к «безъядерному миру»).

Так что Владимир Путин, возвращаясь в президенты, будет заниматься примерно тем же, с чего и начинал. С той только разницей, что накопленный с 2001 года опыт едва ли назовешь позитивным.

США. Россия > Армия, полиция > mn.ru, 14 декабря 2011 > № 452996 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 16 ноября 2011 > № 435130 Федор Лукьянов

Поколение пожарного надзора

Почему в мировой политике проблемы с лидерством

Федор Лукьянов

Пятнадцать лет назад, в ноябре 1996 года, Билл Клинтон легко выиграл свои вторые президентские выборы. Та кампания не вошла в историю, все было достаточно предсказуемо. Тем не менее, сегодня о ней стоит вспомнить как о поворотном пункте, который тогда мало кто заметил. Голосование примечательно тем, что соперником действующего главы государства выступал сенатор Боб Доул – самый старый из кандидатов, когда-либо баллотировавшихся на пост президента США.

Доул имел за спиной блестящую государственную карьеру и пользовался всеобщим уважением. Впрочем, в противостоянии с великолепным публичным оратором и изощренным политиком Клинтоном (моложе его на 23 года) 73-летний ветеран Второй мировой шансов не имел. Его поражение знаменовало собой уход с арены поколения политиков, которые помнили большую войну или даже принимали в ней участие, а свою политическую жизнь провели в атмосфере глобальной конфронтации, чреватой самоубийственным ядерным конфликтом.

Четырьмя годами раньше Клинтону проиграл другой офицер Второй мировой – Джордж Буш-старший. В Европе происходило то же самое. В Великобритании через год победил Тони Блэр, оттеснивший на вторые роли стареющий истеблишмент, в Германии на место Гельмута Коля пришел Герхард Шредер, в России еще через три года появился Владимир Путин вместо Бориса Ельцина.

Смена политического поколения – всегда отказ, пусть и не декларируемый, от части опыта. Лидеры, управлявшие ведущими странами до второй половины – конца 1990-х годов, гораздо отчетливее чувствовали цену слова и тем более действия. В их человеческой и политической биографии было Событие, служившее точкой отсчета – Большая Война. Из печального опыта истории ХХ века, очевидцами и участниками которой они были, эти политики хорошо усвоили взаимосвязь – тот или иной шаг неизбежно влечет за собой определенные последствия, а резкое нарушение баланса не может пройти бесследно.

После них что-то изменилось. Символично, что второй срок Клинтона останется в истории беспрецедентным для Америки сексуальным скандалом с участием президента, подспудным нарастанием угрозы терроризма, которую старались не замечать, и первой после 1945 года крупной военной интервенцией в Европе. Примечательное сочетание морального релятивизма и политической беспечности с готовностью использовать вооруженную мощь. Вообще, после прихода к власти поколения бэби-бумеров, которые не видели мировой войны (Клинтон родился в 1946 году, Шредер в 1944-м, остальные моложе), применение военной силы стало намного более обыденным делом, чем раньше. С конца 1990-х НАТО или отдельные страны-члены осуществили четыре масштабные операции (Югославия, Афганистан, Ирак, Ливия).

Бэби-бумеры тоже вдохновлялись Событием, но другим – победой над коммунизмом и СССР. Они вступали в высшие политические сферы на волне эйфории, когда казалось, что всё возможно и, по большому счету, всё позволено – по праву победителя. Что и привело к непропорционально большому количеству наломанных дров и соскальзыванию в системный кризис нулевых годов.

Сегодня это послевоенное поколение в основном остается у власти в ведущих странах (Саркози, Меркель), хотя постепенно начинает уступать место следующей генерации. Наиболее яркие представители последней – родившиеся в 1960-е годы Барак Обама, Дмитрий Медведев и Дэвид Кэмерон. По идее, им следует, учитывая опыт непосредственных предшественников, исправлять ошибки и перекосы последнего десятилетия. И, казалось, именно это происходит: Обама пришел под лозунгом нового старта для Америки после тупика бушевской эры. Медведев – с идеей модернизации и умной, во всех смыслах, инновационной политики. Кэмерон – кардинального обновления Великобритании.

Что получилось? Обама неуклонно приобретает репутацию говоруна, который не в состоянии совершать решительные шаги. Медведев просто добровольно уступает власть ментору, отступая в тень. Кэмерон барахтается в паутине проблем, унаследованных от прежних правительств, не будучи в силах реализовать заявленную повестку дня.

Возникает ощущение, что это поколение лидеров, от которого время требует воли, уверенности, качественно иного мышления и самое главное действий, на деле способны – в лучшем случае – правильно идентифицировать проблему, но не предложить практическую стратегию решения и тем более способы воплощения ее в жизнь.

Возможно, это объясняется тем фактом, что у тех, кто родился в шестидесятые, своего События не случилось. Мировая война совсем далеко. Слом конца 80-х – начала 90-х произошел хоть и на их глазах, но без них как участников, они пришли уже в новую политическую реальность. 11 сентября 2001 года тем самым Событием не стало, хотя прилагались большие усилия для того, чтобы представить его в качестве такового. На деле мировое устройство тогда не перевернулось, оно просто начало еще быстрее осыпаться – отчасти по объективным историческим причинам, отчасти в результате действий предыдущего поколения, которое помимо собственного желания сыграло роль катализатора. «Шестидесятникам» фактически выпала функция пожарной команды, но они на деле оказались скорее группой экспертов пожарнадзора. Теми, кто способны установить причину возгорания, но, в силу отсутствия навыков и дефицита необходимого оборудования, не приспособлены для того, чтобы потушить огонь.

Если исходить из логики поведения предыдущих поколений, нынешней генерации для обретения дееспособности тоже было бы необходимо Событие. Такое, которое заставит, с одной стороны, осознать ответственность, с другой – толкнет к необходимости кардинально переосмыслить действующую парадигму. И время подобных событий, похоже, наступает. Можно, например, представить себе, что крах евро и нынешней модели европейской интеграции – не плавный демонтаж, а именно крах со всеми сопутствующими геополитическими и геоэкономическими последствиями, то есть исчезновение Европы, к которой все привыкли за последние десятилетия, – стал бы таким мощным потрясением, которое поделит историю на «до» и «после». Военный конфликт с участием великих держав маловероятен, однако большую региональную войну на нефтеносном и стратегически важном Ближнем Востоке – будь то вокруг Ирана или в результате какого-то особенно резкого поворота «арабской весны» – в принципе представить себе можно. Что при определенном стечении обстоятельств тоже может привести к глобальному эффекту домино.

Вопрос, однако, в том, станет ли предстоящее Событием именно этого поколения? Ведь оно способно либо спровоцировать «вторую молодость» их предшественников, которые, несмотря на неблестящие результаты правления, чувствуют себя более деятельными и дееспособными, чем хронологически идущие следом (Владимир Путин уже возвращается, а Обаму через год вполне может сменить какой-нибудь Митт Ромни 1947 года рождения). Либо стать отправной точкой для более молодых, которые скоро тоже заявят собственные права на власть, недовольные неуспехом «дедов» и бездействием «отцов». А поколение, пришедшее из 60-х, так и останется промежуточным – которое понимало, что не так, но вместо того, чтобы решительно взяться за болезненные и неизбежные перемены, пыталось всех примирить и обеспечить консенсус для плавного движения вперед.

Продолжая пожарную метафору, можно сказать, что возгорания пока еще кажутся локальными, бедствие не воспринимается как стихийное и всеохватное. Но когда зарево станет видно уже повсеместно, понадобятся самоотверженные борцы с огнем, а не эксперты-криминалисты и не те, кто еще недавно беспечно играл со спичками, будучи уверен, чем ему можно все. Тогда и наступит время нового поколения лидеров.

США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 16 ноября 2011 > № 435130 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 7 сентября 2011 > № 398252 Федор Лукьянов

Победа недоверия

Федор Лукьянов

В США события 11 сентября 2001 года прочно вошли в обиход под названием «9/11». Ведь в американской традиции месяц в дате стоит перед числом. Подобное обозначение, повернувшее судьбы мира, встречалось и раньше — 9 ноября 1989-го рухнула Берлинская стена. Тоже 9/11 (в Европе, как известно, сначала указывают день, а затем месяц). Неполных 12 лет, прошедших между двумя 9/11, стали эпохой идейного и политического триумфа Запада, поверившего в «конец истории».

Во всяком случае, многим казалось тогда, что хотя дальнейшее движение и может быть извилистым, его направление и — главное — точка назначения определены. Предупреждения скептиков о том, что история не развивается линейно и тем более не может закончиться, воспринимались как брюзжание маловеров.

Оглядываясь назад, можно только удивляться, как мало внимания уделялось зловещим предзнаменованиям. Замешенная на религии и национализме средневековая жестокость на Балканах, стремительный распад еще недавно вполне устойчивого государства Сомали, жуткая резня в Руанде, распространение терроризма шахидов, наконец, конвульсии огромного постсоветского пространства — все это считалось неприятными издержками транзита в светлое будущее.

Даже звучные теракты в Соединенных Штатах — первая попытка подрыва Всемирного торгового центра исламскими фанатиками в 1993 году и взрыв федерального здания в Оклахома-Сити ультраправым психопатом в 1995-м — не смогли изменить общего позитивного настроя.

11 сентября 2001 года не повернуло направление глобального развития. Тенденции, громко заявившие о себе в первом десятилетии XXI века, копились и подготавливались логикой последнего десятилетия века ХХ. И не будь атаки «Аль-Каиды», нашелся бы другой повод, из-за которого США попытались бы в полном объеме воплотить в жизнь концепцию своего «благотворного лидерства» (иными словами — гегемонии) в мировых делах. Идею, вполне естественно вытекавшую из происходившего после окончания холодной войны. Попытка единоличного доминирования была столь же закономерной, как и неудача, которая ее постигла.

Каков главный итог минувшего десятилетия? На смену оптимистичной беспечности 1990-х пришла мрачная недоверчивость 2000-х.

Так, Америка продемонстрировала, что не доверяет свою безопасность никому, даже ближайшим союзникам. Когда на следующий день после атаки на Нью-Йорк и Вашингтон европейские страны, собрав всю волю в кулак, заявили о готовности впервые в истории ввести в действие статью 5 устава НАТО о коллективной обороне, им ясно дали понять — не до вас. Соединенные Штаты не намерены опираться на альянс, а сами решат, кто и зачем им нужен. Вряд ли стоит удивляться, что с тех пор НАТО мучительно и пока безрезультатно ищет свою новую роль. Объявленная успехом альянса кампания в Ливии только еще раз подтвердила, насколько разобщена эта организация.

Доверие к самой Америке тоже пострадало в результате ее действий после 11 сентября. США всегда совмещали идеологическое воздействие с силовым, но при неоконсервативной администрации это приняло гипертрофированные формы. Догматический подход к насаждению демократии в сочетании с военным вмешательством по собственному усмотрению привел к тому, что другие страны начали бояться Соединенных Штатов как источника агрессии.

Развитый мир утратил доверие к развивающемуся. Грань между борьбой с международным терроризмом, «столкновением культур» (мусульмане против христиан) и противодействием глобального Севера и глобального Юга столь зыбка, что периодически теряется вовсе.

За десять лет заметно истончился слой политкорректности, которая всегда камуфлировала противоречия. Начиная с заявлений Джорджа Буша о «крестовом походе» и до массового отречения европейских лидеров от мультикультурализма, слова, а стало быть, и мысли начали выходить за рамки того, что еще недавно считалось допустимым. Намечающиеся, а кое-где и уже давно проявившиеся линии разломов проходят не только и не столько между государствами, но и внутри обществ, прежде всего западных. Недоверие сограждан друг к другу растет.

Усаму Бен Ладена ликвидировали спустя почти десять лет после смертоносного захвата самолетов. Но ни он, ни его «Аль-Каида», по сути, уже не были важны после того, как «Боинги» картинно врезались в здания башен-близнецов. Сорвавшийся камень вызвал лавину. Недоверие друг к другу — и на политическом, и на социальном уровне, неуверенность в правильности пути и неверие в то, что завтра будет лучше, чем вчера, — вот с чем развитый мир подошел к годовщине 9/11. Едва ли миллионер-отщепенец и его соратники-камикадзе могли даже мечтать о таком успехе.

США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 7 сентября 2011 > № 398252 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 6 июля 2011 > № 381614 Федор Лукьянов

Завершающийся сезон мировой политики 2010/11 стал звездным часом для любителей теории заговоров. Три громкие истории — «Викиликс», «арабская весна» и операция «Горничная» — легко интерпретировать как спецоперации.

Сначала массовый слив конфиденциальной (но несекретной) информации госдепартамента, которая много кого перессорила, усугубив общую нестабильность. Потом подозрительный эффект бикфордова шнура в Северной Африке и на Ближнем Востоке, когда в считанные недели с подачи социальных сетей (известно, кем управляемых) запылала дюжина стран, в двух из них сменился режим, третья стала объектом интервенции, а остальные балансируют на грани. Наконец, фантасмагория Доминика Стросс-Кана: сначала в ураганном темпе опозорили, а потом, устранив из политики, стремительно начали оправдывать. Невольно задумаешься о том, что чья-то воля управляет ходом событий.

Впрочем, за исключением последнего сюжета (тут совпадения совсем уж странны), остальное объяснимо не наличием чьей-то «невидимой руки», а как раз наоборот — отсутствием хоть какой-то управляемости. Открытое общество, доведенное до абсолюта современными всепроникающими коммуникациями, породило феномен, когда не политика управляет информацией, как это было традиционно, а информация, причем в небывалых объемах и не обязательно достоверная, управляет политикой.

Государственные деятели вынуждены быстро реагировать на вал сведений, захлестывающий их каждый день, не успевая проверить их достоверность, потому что если они будут тянуть с ответом, то рискуют быть опрокинуты ходом событий. Кстати, «Викиликс» доказал только то, что оценки и анализ, идущие по официальным каналам, в основном содержат те же спекуляции и домыслы, которые ежедневно можно прочитать в прессе.

Например, к войне в Ливии привело сочетание медийной истерики, которая давила на политиков, отсутствия ясного понимания происходящего в охваченной междоусобицей стране и стремления некоторых лидеров набрать легкие внутриполитические очки опять же в силу неадекватного знания реальности. В результате ведущие мировые державы, объединенные в «самый успешный военно-политический альянс в истории», уже четыре месяца не могут выпутаться из конфликта с периферийным и плохо вооруженным царьком.

Если пытаться коротко суммировать настроения истекшего сезона, то правильно определить их словом «растерянность». Никто не ожидал взрыва на Ближнем Востоке, и никто пока не может понять, к чему в конечном итоге приведут эти события. Напротив, в глубине души все знали, что кризис зоны евро после прошлогоднего «спасения» Греции будет только усугубляться, но предпочитали делать вид, что как-нибудь обойдется, потому что иначе надо принимать кардинальные меры, к которым не готовы. Сейчас тоже очевидно, что банкротство Афин неотвратимо, но отступить от предначертанного сценария не хватает духа.

Америка сбита с толку и деморализована в преддверии приближающегося дефолта — чисто технический вопрос утверждения повышенного лимита госдолга чуть не привел к полноценному экономическому потрясению из-за глубочайшего взаимного отторжения двух партий. Даже Китай, который все последние годы возвышался над международными отношениями как несокрушимая твердыня, демонстрирует легкие признаки нервозности: общая мировая нестабильность тревожит в связи с предстоящей сменой власти в Пекине — плановой и солидно подготовленной, но все же.

Углубляющийся кризис международных институтов уже не является новостью, процесс начался давно, но истекший период добавил новые краски. Беззубая «стратегическая доктрина» НАТО, принятая на фоне бессилия альянса в Афганистане и Ливии. Сохраняющаяся недееспособность ОДКБ, фатальная в контексте афганской непредсказуемости. Политическая фрагментация Евросоюза, усугубляемая экономическими проблемами и ростом антиевропейских настроений в странах-членах. Проблемы МВФ, связанные не столько с сексуальным скандалом, сколько с нарастающими сомнениями в целесообразности превращения этого органа в средство вытаскивания Европы из финансового болота. При этом БРИКС, только что заявлявший о себе как об альтернативе, образцово-показательно рассыпался как раз по вопросу об МВФ, где, казалось, были все основания выступить наконец единым фронтом. Да и Совет Безопасности ООН, казалось бы, вернувший себе функции основной площадки для принятия решений, выглядит странно, если взглянуть на плоды этих решений, например, в Ливии и Кот-д’Ивуаре.

Конспирология хороша тем, что создает нам понятный мир, которым кто-то управляет. Реальность много мрачнее, потому что всем происходящим на самом деле не управляет никто. Даже те, кто искренне верят, что это делают. Федор Лукьянов.

США > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 6 июля 2011 > № 381614 Федор Лукьянов


США. Китай. Африка > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739743 Федор Лукьянов

Время для рефлексии

Резюме: К середине года пыль от революций и переворотов в Северной Африке начала оседать. Во всяком случае, стало понятно, что зона региональной турбулентности, вероятно, ограничится странами, которые уже охвачены потрясениями.

К середине года пыль от революций и переворотов в Северной Африке начала оседать. Во всяком случае, стало понятно, что зона региональной турбулентности, вероятно, ограничится странами, которые уже охвачены потрясениями. Остальные пока устояли. И хотя дальнейший ход событий в Ливии, Йемене, Египте неясен, ведущие мировые игроки уже могут подводить для себя предварительные итоги. Все они переживают период смятения, а многие (США, Россия, Китай, Франция) к тому же готовятся к смене власти, что всегда сопровождается повышенной нервозностью.

Дмитрий Ефременко задается вопросом, как может выглядеть внешняя политика России после завершения времени правления тандема. По мнению автора, фамилия будущего президента не так уж важна, поскольку коридор возможностей для любого лидера весьма узок, а бушующая вокруг нестабильность заставит проявлять максимальную осторожность и избегать бесповоротных решений. Николай Спасский размышляет, реально ли возрождение России в качестве сверхдержавы, а главное – нужно ли ей это в XXI веке. Ответ на оба вопроса, с его точки зрения, отрицательный, что не означает изоляции или отказа от амбиций. Алексей Левинсон подходит к той же теме с позиций социологии – насколько современные россияне ощущают свою страну империей и стремятся ли они к ее восстановлению. А Алексей Миллер предполагает, что вновь вспыхнувшие споры об истории – предвестие формирования в России новой политической и идеологической атмосферы.

Не менее оживленные дискуссии идут и в Соединенных Штатах. Уолтер Рассел Мид рассматривает феномен «движения чаепития» с точки зрения внешней политики. Исследователь полагает, что американскому истеблишменту впредь будет намного сложнее убеждать сограждан в необходимости активного вовлечения в мировые дела. Два офицера Вооруженных сил США, выбравшие себе псевдоним «Мистер Y» (отсылка к «Мистеру Х», за которым скрывался знаменитый Джордж Кеннан), предлагают новый «стратегический нарратив», призванный примирить идею самоограничения с сохранением мирового лидерства. Тимофей Бордачёв и автор этих строк рассуждают, почему эта попытка, скорее всего, не удастся.

Чарльз Глейзер затрагивает одну из самых насущных тем сегодняшней внешнеполитической полемики в США – приведет ли рост Китая к неизбежной конфронтации Вашингтона и Пекина. Он считает, что этого можно избежать, однако Америке придется скорректировать некоторые стратегические приоритеты, например, отказавшись от поддержки Тайваня. Джордж Фридман предлагает еще более радикальный пересмотр привычных подходов – прекратить давление на Пакистан, напротив, сделав все для укрепления этой страны, а также помириться с Ираном, положив конец трем десятилетиям жесткой конфронтации.

Александр Лукоянов уверен, что это вполне реалистичная задача: Тегеран сам ищет способы, как выйти из затянувшегося тупика и восстановить отношения с Соединенными Штатами. Агрессивная риторика иранского режима – подготовка более выгодных условий для торга, утверждает автор. Анатоль Ливен пытается понять сущность государства в Пакистане, о котором вновь заговорили в связи с ликвидацией там Усамы бен Ладена. Ученый приходит к выводу, что на Исламабад действительно бесполезно давить – страну легче разрушить на радость исламистам, чем трансформировать.

Александр Лукин приурочил свою статью к десятилетию ШОС. Наступило время для расширения организации, полагает он, принятие Индии и Пакистана преумножит ее возможности и превратит в наиболее влиятельную структуру Азии. Георгий Толорая посвящает свой материал ситуации на Корейском полуострове. Нажим на Пхеньян также не имеет смысла, не сомневается автор, но кропотливая работа может принести плоды и сделать КНДР партнером, способным договариваться.

Сергей Маркедонов подводит промежуточные итоги армяно-турецкого примирения, ход которого привлекал всеобщее внимание в 2009–2010 годах. На сегодняшний день процесс заморожен, однако не прекращен навсегда, поскольку меняющаяся внешняя среда толкает к поиску решения острых проблем. Расим Мусабеков напоминает, что никакое сближение Анкары и Еревана невозможно без учета интересов Баку. При этом он признает, что ключевыми игроками в регионе остаются Россия и Турция, и от того, как они выстроят взаимодействие, зависит будущее Южного Кавказа.

В следующем номере мы продолжим кавказскую тему и рассмотрим состояние международных организаций. Впрочем, никто не застрахован от очередных сенсационных поворотов, которые вновь изменят наши планы.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

США. Китай. Африка > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739743 Федор Лукьянов


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739736 Тимофей Бордачев, Федор Лукьянов

В ожидании мистера Z

Почему «новый стратегический нарратив» не содержит стратегии

Работа двух офицеров Корпуса морской пехоты США – капитана Уэйна Портера и полковника Марка Майклби, – напечатанная в этом номере нашего журнала, была торжественно презентована минувшей весной в Вашингтоне. Особую значимость мероприятию должно было придать присутствие американского военного номер один – адмирала Майкла Маллена, главы Объединенного комитета начальников штабов. В обсуждении участвовали знаковые представители разных идеологических течений. Да и жанр авторы заведомо определили таким образом, чтобы максимально выпукло обозначить свои претензии на весомый вклад в осмысление курса Соединенных Штатов. Документ делает заявку на создание нового «стратегического нарратива», то есть на изменение направления дискуссии о внешней политике США. А псевдоним авторов – «Мистер Y» – без ложной скромности отсылает к, вероятно, самой знаменитой аналитической записке прошлого века – «длинной телеграмме» временного поверенного в делах Соединенных Штатов в СССР Джорджа Кеннана. Она была направлена из Москвы в феврале 1946 г., а годом позже опубликована в виде статьи «Источники советского поведения» на страницах журнала Foreign Affairs за подписью «Мистер X». Эта публикация и изложенная в ней концепция стратегического сдерживания Советского Союза на поколения определила стиль мышления американского военно-политического руководства.

Встревоженные генералы

Ниже мы остановимся на том, почему, на наш взгляд, авторам в погонах не удалось подобраться к планке, заданной Кеннаном, одним из самых блестящих американских дипломатов и внешнеполитических мыслителей ХХ столетия. Однако стоит отметить, что само по себе появление этого материала и в особенности тот факт, что он вышел из недр Вооруженных сил США, весьма симптоматичны.

По объективным причинам военные глубже других понимают масштаб проблем, с которыми приходится сталкиваться Соединенным Штатам в начале второго десятилетия ХХI века. Что такое «имперское перенапряжение», о котором применительно к США заговорили в середине 2000-х гг., солдаты, офицеры и генералы знают на собственной шкуре. Если для дипломатов, стратегов в мировых столицах и политических аналитиков провал попытки установления «однополярного мира», в котором доминировала бы Америка, – это схема большей или меньшей степени умозрительности, то для военных она означает каждодневные потери и недостаток средств для выполнения все новых задач. Не случайно адмирал Маллен не устает повторять, что главной угрозой национальной безопасности Америки является не «Аль-Каида», Китай или Иран, а гигантский дефицит государственного бюджета. Министр обороны Роберт Гейтс до последнего сопротивлялся вступлению Соединенных Штатов в ливийскую войну, предложив отправить к психиатру того из его преемников, кто захочет еще раз послать американских солдат на Ближний Восток.

Практики в военной форме, которым по определению положено не теоретизировать, а выполнять приказы, остро ощущают концептуальную неразбериху, которая царит в головах их политических руководителей с подачи тех, кто призван обеспечивать гражданскую власть профессиональными оценками и стратегическими рекомендациями. Эпоха после холодной войны знаменовалась на мировой сцене калейдоскопической сменой декораций, которая (а не чьи-то заранее обозначенные намерения) в основном и определяла фабулу разыгрывавшегося действия. Скорость, с которой раскручивался маховик сюжета, застала врасплох всех тех, кто считал себя авторами пьесы, и довольно скоро им не осталось ничего иного, кроме как попытаться формулировать собственную линию поведения вдогонку поворотам интриги. Видимо, в силу общей растерянности и недостатка времени на размышления вместо стройной картины получилась рассыпчатая мозаика из произвольно подбираемых элементов различных стратегических подходов – от старых добрых концепций из классической теории международных отношений до новомодных фантазий околополитических беллетристов.

Вне зависимости от качества нарратива, то, что действующие военные предпринимают попытку предложить собственное осмысление политических проблем и способов их решения, – тревожный звонок для всех тех, кому это положено по должности. Им, по сути, дают понять, что они свою работу не выполняют, создавая тем самым растущие проблемы для тех, кто обязан нести на себе тяготы и лишения, связанные с проведением американской национальной стратегии в жизнь. И политической элите Соединенных Штатов стоит обратить внимание на этот сигнал, который, если он не будет услышан, может в перспективе превратиться в основание для более серьезного и системного недовольства, которое «служивые люди» станут испытывать в отношении своих политических представителей.

Бессистемная взаимозависимость

Вызов, с которым сталкивается в наши дни вся мировая академическая и политическая элита, заключается в полном отсутствии ясности относительно того, что действительно важно, а что не очень. В чем разница между повествованием Мистера Y и очерком Мистера X помимо различий в литературном стиле, который у последнего отмечен непревзойденным изяществом? В том, что Кеннан всегда четко знал, о чем и для чего пишет. Он анализировал конкретный субъект действия – Россию/СССР, что позволяло делать недвусмысленные предсказания и давать ясные рекомендации, благодаря такому же концептуально безупречному исследованию истории и структуры изучаемого вопроса. Именно поэтому анализ Мистера X так хорошо служил интересам американской внешней политики в течение десятилетий. Кроме того, его умозаключения вносили существенный вклад в обеспечение структурной стабильности мира, поскольку именно на них основывалась стратегия США, крайне важного участника международной политики.

Изобретатели нарратива, напротив, не стремятся идентифицировать главное явление или событие, заслуживающего приложения интеллектуальных способностей с опорой на определенную методологию. Вообще, создается впечатление, что авторы избегают того, чтобы прямо и четко сформулировать свою мысль, пряча ее за бесконечным повторением идеологических клише. Это свойственно многим американским документам, в которых суть надо искать под толстым слоем обязательной риторики. Но здесь офицеры как будто бы опасаются, что их обвинят в отходе от незыблемых догматов представления Соединенных Штатов о себе, а в то же время и сами боятся в них усомниться, поэтому текст местами напоминает самовнушение. Констатация, которая подспудно угадывается за рассуждениями авторов, заключается в признании, что США должны ограничить свои устремления и не в состоянии играть роль безоговорочного мирового лидера. Однако артикулировать это невозможно, ибо на презумпции глобального лидерства строится все здание американской внешней политики, особенно после исчезновения СССР. Поэтому, давая понять, что Вашингтону нужно быть более сдержанным и повернуться к собственным внутренним проблемам, авторы в то же время горячо доказывают: именно это и есть путь к лидерству на международной арене.

Между тем, «динамичная и взаимосвязанная мировая система», несколько раз упоминаемая в нарративе, не представляется академически продуманным и серьезным понятием, на которое можно было бы ссылаться при дальнейших теоретических исследованиях. Скорее это констатация некоего важного эмпирического факта, которая, тем не менее, не дает нового инструмента анализа и не делает мировую политику яснее ни с точки зрения действующих лиц, ни с точки зрения структуры.

Очевидно, что система международных отношений меняется. Мировая политика, какой мы видим ее сегодня, – это продукт фундаментальных перемен, происходящих как на структурном уровне, так и на уровне действующих лиц. Вопрос в том, какие структурные перемены следует считать наиболее важными и какой из акторов вносит наиболее заметный вклад в стабилизацию или дестабилизацию ситуации?

Десять лет назад в стержень международных отношений попытались было превратить терроризм, олицетворяемый Усамой бен Ладеном. Результат говорит сам за себя – за истекшее время международная ситуация стала еще менее объяснимой и предсказуемой. А теперь не стало и самого бен Ладена. Его устранение было довольно смелым и решительным шагом. Ведь он хотя бы имитировал «системного оппонента», для противостояния которому могли сплотиться «ответственные участники мировой политики». Теперь нет и этого. Ни одна другая личность и ни одно иное государство не готовы выступить в этой роли. И на первый план снова выходит вопрос о том, на какой платформе строить политический анализ и как проводить избранную линию.

Из наблюдений Мистера Y не вытекают выводы о конкретном действующем лице мировой политики, относительно которого Соединенным Штатам следует рассчитывать свою силу и возможности. Во второй половине прошлого века Джордж Кеннан и Америка сумели правильно определить врага, собственно, он был очевиден. В каком-то смысле им повезло в том, что по воле истории у них был один явный и хорошо известный противник – «соперник, а не партнер на политической арене».

Нарратив также не помогает лучше понять устройство международной системы, тем более что ни авторы, ни прочие эксперты в этой сфере не могут решить, какие из «мировых взаимосвязей» действительно важны и фундаментальны, а какие вторичны. Следовательно, данное определение не способствует лучшему пониманию того, развитию каких возможностей должно уделить первостепенное внимание современное государство, чтобы составить точный перечень задач во внутренней и внешней политике.

Можно ли обойтись без этого при проведении государственной политики? Едва ли. Что будет делать политический истеблишмент, если интеллектуалы не обеспечат его надлежащей методологией? Неизбежно скатится либо к импульсивному авантюризму в суждениях и действиях (сначала на не вполне понятных основаниях бомбят Муаммара Каддафи, виновного в гибели сотен человек, а затем безучастно наблюдают за тем, как стремительно растет число убитых в Сирии или Йемене), либо под видом нового курса продолжит проводить традиционную политику. Обычно она преследует цель превратить страну в «сильнейшего конкурента» на мировой арене, хотя при этом неустанно подчеркивается, что мы живем в мире, где не может быть победителей и проигравших. В общем, всегда опасно оставлять политиков без четкого руководства, и военные это инстинктивно понимают.

Более того, отсутствие методологии для адекватной оценки того, какие вопросы или страны заслуживают главного внимания, может очень скоро привести к широкому плюрализму в отношениях, иными словами – к бессистемным связям, в которых отсутствует иерархия партнеров. Концепция «взаимозависимости» как раз и подталкивает к такому положению. Само по себе это может стать мощным фактором, подрывающим возможности и влияние конкретного государства на международной арене.

Как справедливо заметил Морис Эш в 1951 г., сила и влияние – «субъективный фактор, который во многом зависит от отношений». (Иными словами, они проявляются только в процессе структурированного взаимодействия государств.) В этом их кардинальное отличие от фактора вооружений, которые считаются «объективным понятием». Однако поддержание слишком большого числа связей практически равноценно отсутствию отношений. Притворное чувство удовлетворенности от связей со многими партнерами в разных областях («относительная влиятельность») не способно заменить наличие четких и продуманных контактов хотя бы в одной сфере. Поэтому, например, Россия и США держатся за консервативный и, казалось бы, устаревший процесс сокращения ядерных вооружений – это эталон глубоких, выверенных и полностью просчитываемых отношений.

Вышеупомянутое отличие X и Y – понимание главного стержня анализа в одном случае и отсутствие такого понимания в другом – не вина энтузиастов и авторов нарратива. Это отражение того, насколько современный мир отличается от мира, в котором жил и творил Джордж Кеннан. На него требуется конкретный ответ, ведь безопасность и стабильность зависят от того, как страны понимают и истолковывают действия и реакции других. То есть, как они оценивают допустимые границы действий на внешнеполитической сцене, за которыми эти действия принимают угрожающий характер. И как страны принимают решения, с каким государством-партнером нужно срочно обсудить тот или иной вопрос, а на какие страны можно не обращать внимания, ничем не рискуя ни сегодня, ни в будущем.

Неадекватное понимание или восприятие нередко приводило к началу войны. Большинство войн, если не считать структурных причин, начинались из-за неверного представления о том, насколько важно для противника то или иное обстоятельство. Вот почему исследователь международных отношений никогда не может считать неверное понимание (истолкование) намерений второстепенным или легко преодолимым фактором. Однако ошибочное восприятие становится особенно опасным, когда страна переоценивает свои возможности или неправильно оценивает силу и потенциал противника. Вот почему так важно правильно рассчитать и понять, из чего конкретно вырастает политическая власть (влияние). Это принципиально при выборе друзей и построении правильных отношений с врагами в большой политике, особенно в эпоху так называемого взаимозависимого мира, что делает его еще более опасным и непредсказуемым.

Неуловимый баланс

Пятисотлетняя идея баланса сил, которую политики и аналитики как минимум трижды в течение прошлого века – в 1919, 1945 и 1991 гг. – хоронили в колумбарии интеллектуальной истории, похоже, возрождается из пепла. Этому способствует крах практически всех концепций 1990-х гг. и угасание «избалованных чад холодной войны» – международных организаций, какими мы их знаем. Возвращению идеи баланса сил предшествовали яркие дебаты о «смещении центра силы и влияния» и временами серьезные, а временами не очень попытки воссоздать подобие биполярной конструкции путем противопоставления «рыночной демократии» и «рыночной автократии». Сегодня идея баланса сил – это не просто следствие нового международного контекста. Факторы, составляющие этот контекст, оказывают качественное влияние на ее теоретические и практические аспекты.

К этим факторам следует, во-первых, отнести снижение роли военного превосходства как системообразующего элемента межгосударственных отношений в мировом и во многих случаях в региональном масштабе. Во-вторых, с некоторыми оговорками, наблюдается возникновение подлинно «мировой экономики» – некоей независимой реальности, доступной для теоретических изысканий. В-третьих, можно говорить о качественном повышении значимости (внешнего и внутреннего) восприятия совокупных возможностей государства в процессе поиска им своего места в системе международных отношений. И, в-четвертых, демократизация мировой политики и появление новых, быстро усиливающихся стран со своей уникальной культурой, непохожей на известные нам, и c собственным представлением о справедливости. Последний фактор ставит под сомнение традиционные инструменты, с помощью которых можно определить намерения государств на мировом и региональном уровне.

Первый из вышеупомянутых факторов означает постепенное, но неуклонное снижение действенности военной силы как главного регулирующего механизма в международных отношениях. Исторически структуру мировой системы предопределяла именно военная мощь государств. Раймон Арон полагал, что международные отношения «строятся в тени войны». В своем классическом труде Эдвард Карр нисколько не сомневается в том, что из всех факторов, определяющих положение стран на мировой арене, военная мощь является первичным и важнейшим. Главный вопрос даже не в наличии военной силы как таковой и не в высокой вероятности ее применения, а в ключевой роли военной силы как главного элемента, определяющего поведение стран и способность системы международных отношений независимо функционировать.

В наши дни мы видим, как значение этого фактора постепенно снижается. Роковой удар по системе международных отношений, основанных на военной силе, был нанесен в 1991 г., когда закончилась конфронтация между Советским Союзом и США. Чтобы понять, до какой степени снизилось значение военной силы, достаточно сопоставить военный потенциал Соединенных Штатов, который превосходит совокупную военную мощь всех остальных стран мира вместе взятых, с весьма ограниченной способностью Вашингтона добиваться целей на мировом или даже региональном уровне.

Ситуация становится еще драматичнее, если посмотреть на масштаб угроз и вызовов, которые исходят от сравнительно небольших и отнюдь не самых продвинутых стран, таких как Иран и Северная Корея. Их твердая, порой истеричная решимость использовать все возможности, в том числе и военные, чтобы сопротивляться диктату из-за рубежа, означает, что даже самая сильная страна или группа стран не может считаться всемогущим лидером. Оказывается, что сегодня и абсолютного военного превосходства недостаточно для того, чтобы привести в исполнение угрозы и примерно наказать непокорные режимы. Яркой иллюстрацией является противостояние США, самой мощной военной державы в мировой истории, с Афганистаном, наиболее отсталым государством планеты. Все больше признаков того, что это противостояние завершится в пользу последнего.

Наиболее важная особенность нового мира состоит в нерациональности выбора в пользу применения силы как средства достижения политических целей. Это происходит не потому, что под влиянием внутренних преобразований или растущей зависимости от окружающего мира государства стали менее агрессивными и хищническими по своей природе. И фактор военной силы все еще играет роль последнего и решительного аргумента в любом споре (см. Россия – Грузия, 2008 г.). Аналогичным образом изменение роли военной силы не означает торжества тех, кто несостоятелен в военно-стратегическом отношении. Страны и региональные группы, не имеющие реальной военной мощи, не считаются важными игроками. Китай это прекрасно понимает и поэтому наращивает оборонительные возможности, чтобы они соответствовали его экономическому потенциалу. С другой стороны, как видно на примере России, даже отсутствие экономической, политической и идеологической силы и привлекательности можно отчасти компенсировать военной мощью. В то же время отношения между государствами в сфере безопасности, основанные на военной угрозе, перестали быть главным стержнем мирового порядка.

Второй из вышеперечисленных факторов – рождение новой «мировой экономики» – создает принципиально иные рамочные условия, в которых страны используют свои экономические ресурсы, в том числе такие блага, как природные запасы энергоносителей. Экономика в ее глобальном измерении приобретает все более ярко выраженный внешний характер. Похоже, она даже начинает играть роль некой входящей независимой переменной, которая трансформирует старую систему международных отношений, опиравшуюся на баланс сил. Таким образом, необходимо серьезно размышлять над тем, какое влияние экономическая взаимозависимость оказывает на межгосударственные отношения, и каковы механизмы этого влияния.

Третий фактор – качественное повышение важности (внешнего и внутреннего) восприятия совокупных возможностей страны – открывает новую дискуссию о том, как связаны между собой материальная и социальная мощь государства. Как уже говорилось, сила в международных отношениях проявляется скорее как субъективный фактор социальной нормы, и самое важное здесь – фактическое признание или непризнание этой нормы большинством конкретного сообщества. Только ее признание другими дает силе, наряду с самим фактом отношений, право на существование.

В совокупности эти три фактора, формирующие контекст современных отношений, ставят исследователей и политиков перед серьезной дилеммой. Бесконечное умножение параметров силы, которые необходимо принимать во внимание, ограничивает возможности анализа. Но самая важная проблема сегодня заключается в том, какие отношения могут служить подходящим инструментом для тестирования правильности восприятия силы и представления об имеющемся балансе сил. Это особенно важно потому, что все три вышеупомянутых фактора серьезно ограничивают применимость самого традиционного метода проверки – конфликта как универсального способа ранжирования стран.

Во многих научных и политологических статьях сегодня можно найти признание того факта, что конфликт больше не должен и не может считаться наиболее адекватным инструментом урегулирования в международных отношениях. Оно также включено в работу Мистера Y в качестве главного американского внешнеполитического императива («от сдерживания к устойчивости»). Однако неохотное вычеркивание конфликта из списка первоочередных и наиболее рациональных внешнеполитических решений само по себе ничего не значит, а лишь подводит нас к самой трудной задаче, которую человечеству когда-либо приходилось решать на протяжении всей своей истории. Речь идет о беспрецедентной мирной трансформации системы международных отношений. Наш прямой долг – определить возможности и инструменты для ее осуществления, а также подумать о том, что могут предпринять государства, чтобы изобрести эти инструменты. Конечно, прежде всего им нужно признать необходимость подобной трансформации, которая подразумевает большие изменения как на уровне мира в целом, так и на уровне действующих лиц и, по всей видимости, исключает саму возможность того, что некоторые государства обречены на роль «самого сильного конкурента и самого влиятельного игрока».

Но похоже, что с этими проблемами придется разбираться уже Мистеру Z.

* * *

Если не углубляться в теоретические дебри и не придираться к глубине научных изысканий, которые по определению не должны относиться к числу добродетелей действующих офицеров Вооруженных сил, сама задача, стоявшая перед авторами нарратива, вполне понятна. Это попытка привлечь внимание к обеспокоенности военных неудовлетворительной ситуацией с осмыслением мировых процессов и перевести дискуссию на более прикладные рельсы (хотя сам текст, как мы убедились, мало что привносит в этом плане). Соединенные Штаты достигли предела своих возможностей и нуждаются в новом выстраивании приоритетов и обозначении стратегических целей. Авторы текста желают примирить две основные тенденции американской внешней политики – упор на национальные интересы и, соответственно, отказ от интервенционизма, если он не связан с их непосредственной защитой, и мессианское желание распространять по всему миру «правильную» политическую модель. Симпатии Мистера Y явно на стороне первого подхода, однако он понимает, во-первых, невозможность изоляционизма в современном мире, во-вторых, укорененность мессианства в политическом сознании соотечественников. Поэтому все силы авторов уходят на доказательство того, что необходимое самоограничение никоим образом не подорвет способность и желание Америки служить маяком свободы и демократии для остального мира, даже наоборот, укрепит ее.

Однако дискуссия, начатая нарративом, без сомнения, будет набирать обороты в нынешнем десятилетии, к концу которого всем ведущим мировым акторам, вероятно, придется принимать серьезные решения о собственном месте в мире будущего. И поскольку Соединенные Штаты останутся игроком, от поведения которого на международной сцене зависит больше, чем от кого бы то ни было, изыскания американских авторов достойны как минимум заинтересованного внимания.

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739736 Тимофей Бордачев, Федор Лукьянов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter