Всего новостей: 2523995, выбрано 2 за 6.625 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Малашенко Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Малашенко Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия. США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067903 Алексей Малашенко

Трения или столкновение?

Запад и Восток: как говорить и о чем договариваться

Алексей Малашенко – доктор исторических наук, профессор, член научного совета Московского Центра Карнеги, председатель программы «Религия, общество и безопасность».

Резюме Диалог – вечный процесс, начавшийся тысячелетия назад. С его помощью невозможно прийти к окончательному решению глобальных проблем, добиться установления «мира во всем мире». Но он обязательное условие для сосуществования цивилизаций, культур, народов и стран, Запада и востоков.

Однажды Джозеф Редьярд Киплинг написал: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд». Цитируется обычно первая часть, «Страшный Господень суд» не упоминается, а он имеет немаловажное значение. Почему – скажем ниже.

В советском кинохите 1970-х гг. «Белое солнце пустыни» свое понимание Запада и Востока предложил юный боец Красной армии Петруха: «Восток – дело тонкое». Киплинговский и петрухин подход преобладают в общественном сознании, что в Европе, что в Америке, что в нашем отечестве. В свою очередь на Востоке, где английского писателя и русского красноармейца мало кто знает, также уверены, что их Востоку незачем «сходиться» с Западом. Их Восток – тоньше и лучше.

Вроде все ясно. Но остаются вопросы. Первый – что такое Запад, второй – что такое Восток? Насколько внутренне гомогенны эти феномены?

Единый Запад, многообразный Восток

С Западом более или менее понятно, он един – географически, религиозно и культурно. Безусловно, внутри он разнообразен. Европа от Америки отделена Атлантическим океаном. Есть американский и европейский менталитеты. Есть «большая» (Западная) и «малая» (Восточная) Европы. Есть католические Италия, Испания и Португалия, есть протестантские Германия и Скандинавия, есть православные Сербия, Болгария и Греция… Но при всей широчайшей многоцветной парадигме вечно существует цивилизационное ядро. Ныне оно выглядит рыхло, и некоторые политики и эксперты даже сомневаются в его будущем. Но пока оно сохраняется и вряд ли исчезнет при жизни нынешних поколений.

Общность Запада зиждется на его успешности по сравнению с остальным миром – экономической, политической и военно-политической. Запад «переиграл» Восток, выйдя победителем в соревновании с ним. Западная модель и в американской, и в европейской ее версии оказалась эффективнее и жизнеспособнее восточной. Более эффективной показала себя политическая культура, веками обеспечивавшая развитие Запада, хотя она и имела разного рода «издержки» от инквизиции до фашизма. Наконец, Запад объединен одной религией, пусть и поделенной на несколько конфессий, – христианством. Одним словом, произнося «Запад», мы подразумеваем конкретный субъект с очерченными цивилизационными границами.

А что такое Восток? Изначально к Востоку относилось все то, что географически располагалось в восточном направлении от Запада. Там же восходило Солнце, путь которого по небосводу завершался на западе. Восток, все его ареалы – от дальневосточного до исламского – изначально воспринимался как антитеза Западу, так сказать по-«ориенталистски».

Такой подход неоднократно подвергался критике и был разгромлен выдающимся философом Эдвардом Саидом. И все же ориентализм феноменально живуч. Доказательство тому – существование профессии «востоковед», а «западоведов» не существует. Автор этих строк учился в Институте восточных языков. Эти языки – разные миры. Китайские иероглифы, арабская вязь, бирманские буквы, хинди в отличие от схожего для всех европейских стран алфавита отрицают целостность Востока, который только в лингвистическом контексте есть сложная совокупность культурных сегментов.

Дивергентность восточных культур и религий свидетельствует, что Запад имеет дело не с Востоком, но с востоками, которые разнятся между собой не меньше, если не больше, чем каждый из них с Западом. Только один пример: Китай и Индия с точки зрения религии с Западом несопоставимы. А вот мусульманский мир с его монотеизмом, следованием аврамической традиции далек от двух других востоков – индуистского буддийского и конфуцианского, и стоит ближе к христианскому Западу.

Но вот парадокс, именно из-за онтологического и, если угодно, экзистенциального их сходства отношения между Западом и мусульманским востоком оказываются наиболее напряженными, как между родными братьями, разошедшимися во взглядах и оспаривающими общее монотеистическое наследство. Исламское богословие, как и в Средние века, считает христианство несовершенным, даже неполноценным монотеизмом, так и не преодолевшим рудименты язычества. Главным проявлением этого исламские теологи называют Троицу и «очеловечение» Бога. Примечательно, что сегодня Запад обвиняется мусульманами не столько в искажении монотеизма, но вообще в забвении религии.

В общем получается, что самое простое и понятное для западного человека определение Востока – «Не-Запад», с чем, пожалуй, скрепя сердце согласятся многие политики.

И вот еще что: в нынешней обстановке Восток географически ассоциируется также с Югом, который наиболее конфликтогенен и где формируются вызовы остальному миру. Несколько лет назад мы с коллегой Дмитрием Трениным написали книгу, посвященную Северному Кавказу. Книгу озаглавили «Время Юга». В англоязычной версии она получила название «Russia’s Restless Frontiers. The Chechnya Factor in Post-Soviet Russia». Возможно, для зарубежного читателя второе, англоязычное название понятнее, но первое, русскоязычное, все же глубже и более адекватно отображает ситуацию: «время Юга» для России есть «время мусульманского востока». Для России (для Советского Союза) это время наступило давно и тянется по сей день – достаточно посмотреть российскую политику на Ближнем Востоке и вообще в мусульманском мире.

Вечная самоидентификация России

Коль речь зашла о России, то нельзя не сказать несколько слов о ее месте в полифонии Запад–Восток (востоки). Это место четко не детерминировано и вряд ли может быть определено однозначно. Россия является частью Запада, но его восточной частью. Это проистекает из ее религии, культуры, языка (у кириллицы и латиницы одни и те же буквы, пусть и прописанные разной графикой).

С другой стороны, Россия может считаться одним из востоков. Этому способствует ее географическое положение, ее тысячекилометровое восточное пограничье, некоторая схожесть традиций и, наконец, ее полиэтничность. Традиции большинства проживающих в России этнических меньшинств отличаются от славянского большинства. Более того, во времена Российской империи и СССР принадлежность нашей страны к Востоку не оспаривалась хотя бы в силу того, что значительные ее территории оставались чисто мусульманскими. К тому же Россия, как и Запад, колонизировала восток. Более того, она присоединяла его к себе. Российская империя и Советский Союз были своего рода «западо-восточным» государством.

Можно долго рассуждать, на сколько процентов Россия является частью Запада, – ведущиеся ныне рьяные споры на эту тему бесконечны. Здесь уместно отметить, что большинство российских граждан соотносят себя с Западом, точнее с Европой, а отнюдь не с востоками. Кстати, в недавнее время в разговоре нередко доводилось услышать и такое – «мы (русские) – как американцы, мы с ними очень похожи». И уж совсем неожиданное мнение автор этих строк недавно услышал в Чечне от одного образованного молодого человека: «Мы, чеченцы, – сказал он, – все больше становимся европейцами». Волей-неволей здесь вспоминаются сразу и «Восток – дело тонкое», и знаменитая строфа из поэта позапрошлого века Федора Тютчева «Умом Россию не понять…» (Чечню – тоже).

Не хочется повторять банальности и в очередной раз спекулировать на тему о специфике России, о том, что она представляет собой некую отдельную «цивилизацию» (уместнее говорить о «субцивилизации», хотя кому-то это может показаться обидным). Однако факт остается фактом – Россия занимает особое место между Западом и востоками, что описывается расхожей теорией и одновременно идеологемой возрожденного в 1990-е гг. (нео)евразийства. Его появление было во многом конъюнктурным и обусловленным политическими обстоятельствами.

Одно время в России также было популярно сравнивать ее с мостом, в частности, между Западом и мусульманским востоком. В 2005 г. Россия в качестве наблюдателя вступила в Организацию Исламская конференция (с 2011 г. – Организация Исламского сотрудничества), рассчитывая, что тем самым поспособствует большему взаимопониманию между мусульманским миром и Западом и укрепит свой авторитет как мировой державы. Концепт «моста» напоминает неоевразийство, ибо зиждется на культурной (цивилизационной) промежуточности. Вопрос, однако, в том, насколько промежуточное положение способствует развитию общества, обеспечивает его благополучие. Как долго можно и нужно (нужно ли?) занимать «евразийское место», сказать сложно.

Российское «раздвоение» – между Европой и Азией – нашло отражение в русской классической литературе. Антон Чехов, Максим Горький, Иван Бунин признавали схожесть своей родины с Востоком, но в то же время считали, что присущая ей «азиатчина» крайне негативно влияет на общество и сдерживает развитие страны, которая должна ориентироваться на Запад. Бунин писал, что «азиатчина и пыль засасывает Русь», а Чехов однажды заметил, что «самолюбие и самомнение у нас европейские, а развитие и поступки азиатские».

То, что Россия занимает промежуточное положение, создает проблемы для общения с ней Запада, где так и не могут определить, является ли она «своей», сегментом, пусть и специфическим, европейской традиции или она нечто качественно иное, чуждое этой традиции. Иными словами, с кем Запад разговаривает – со своим «родственником» или с кем-то далеким и совершенно ему чуждым. Этой отстраненности Запада от России способствуют развивающиеся в российском обществе и поощряемые правящим классом антизападнические настроения.

Как частный, но важный пример отметим проблемы гражданского общества, демократии, прав человека. Запад настаивает на следовании принятым им образцам в первую очередь в России, поскольку сопоставляет ее с самим собой. В то же время ущемления прав человека на любом другом востоке (в Китае, в арабском мире, в Центральной Азии) воспринимаются им спокойно и «с пониманием».

С Востоком у России подобного рода проблем куда меньше. Для Востока Россия – чужак, и ее принимают такой, какая она есть, со всеми ее плюсами и минусами и не высказывают к ней претензий. Впрочем, и на Западе Россия все чаще воспринимается такой, как она есть, а не такой, какой бы ее хотелось видеть. Возможно, это в какой-то степени может облегчить общение с ней.

Высечь искру

Теперь собственно о диалоге. Классический или привычный двусторонний диалог на глобальном уровне девальвирован. Он устарел (хотя сам этот термин мы будет иногда по привычке использовать в нашем материале). Само это понятие логично заключить в кавычки. Требуется максимально широкая коммуникативность, многостороннее общение, систематические контакты между носителями нескольких традиций, культур, религий.

Общение, как правило, сдерживается политическими обстоятельствами, поскольку субъектами диалога чаще всего являются государства, точнее правящие элиты, которые исходят не из отвлеченных понятий «Запад» и «Восток», но руководствуются в первую очередь национальными интересами своих стран, правильнее сказать, собственным пониманием этих интересов. Здесь присутствует «национальный эгоизм», имманентно присущий как Западу, так и востокам.

Для прагматиков-политиков апелляция к традиции, культуре, «цивилизационной идентичности» инструментальна. Однако вместе с тем игнорировать их приверженность к идентичности нельзя, хотя бы потому что она составляет ландшафт, на котором разворачиваются все социально-политические перипетии. В этом контексте немцы, французы, скандинавы, американцы при всех различиях между собой остаются «командой Запада», также как монархи и президенты Ближнего и Среднего Востока остаются «мусульманской командой», лидер Компартии Китая – носителем своей традиции. Данное обстоятельство не следует ни гипертрофировать, ни игнорировать, но исходить из гармонии единства и различий в упомянутых выше «командах».

Экономические и политические связи формируются изначально на двусторонней основе. Каждое государство выстраивает свои отношения с конкретным партнером, таким же государством. Но не учитывать цивилизационную принадлежность своего vis-à-vis оно не может. Более того, иногда мы наблюдаем попытки легитимировать отношения с цивилизационным ареалом. Так, Барак Обама в известной речи 2009 г. в Каирском университете говорил об отношениях между США и мусульманским миром, существует понятие «российско-мусульманские отношения».

Проще и «человечнее» складывается общение между Западом и востоками на встречах представителей гражданского общества, культуры, науки. Конечно, и здесь не обходится без политического и идеологического флера, однако преобладает взаимный искренний интерес, желание понять друг друга. Это объясняется «безответственностью» участников, свободных от принятия политических решений. Однако именно «безответственность», неформальность и есть основа для продуктивного диалога. По выражению директора Эрмитажа Михаила Пиотровского, «культура – лекарство от взаимной вражды».

Сейчас много говорится о значении межрелигиозного общения. В этом вопросе существуют немалые сложности, которые носители конфессии зачастую отказываются публично признавать. Разумеется, на всех встречах религиозных деятелей красной нитью проходит мысль об их общем стремлении к миру. Однако большинство подобного рода мероприятий носит скорее формальный характер, и возможность откровенного разговора часто сводится к минимуму. Я бы не стал в этом никого обвинять. В каждой религии изначально заложена незыблемая убежденность в собственной правоте, в обладании конечной истиной, не говоря уже о том, что многие локальные верования (хотя бы язычество) монотеизмом вообще отрицаются. Религии, в отличие от искусства, литературы, развернуты на состязательность. Религии все более политизируются, предлагая собственные, наилучшие по их логике, рецепты, модели общества, государства, даже бизнеса. Все это безусловно девальвирует их взаимное общение.

Мы живем в постсекулярную эпоху.

Востребованность в общении (в диалогах) приобретает особую важность в условиях возросшей на рубеже XX–XXI веков общей конфликтности, в том числе носящей в ряде случаев религиозную окраску. Человечество всегда существовало и развивалось в условиях общения Запада и Востока, зачастую жесткого, конфликтного. Но американец Самуэль Хантингтон, которого не критикует только самый ленивый, предложил термин «столкновение цивилизаций» (clash of civilizations). Этот «клэш» порожден историей. Он суть объективная закономерность, он неизбежен. Цивилизации, в нашем случае Запад и востоки, сталкивались и будут сталкиваться. По этому поводу их носителям, нам с вами, не надо стыдиться, оправдываться и, погружаясь в конспирологию, искать виновников – хоть на Западе, хоть на востоках.

Попробуем внести в хантингтоновское определение некоторую стилистическую коррекцию. Заменим «столкновение» на «трение», которое порой действительно может «высекать искры». Однако трение цивилизаций, как следствие их вечного взаимодействия, «отменить» никто не может. Это трение даже полезно (из физики известно, что без трения нет движения).

Запад и востоки сражаются друг с другом с античных времен. Войны между ними, увы, являются одним из основных трендов мировой политики. Зато, как ни цинично это звучит, одним из результатов походов Александра Македонского было взаимообогащение культур, что можно сказать и о нашествиях кочевников, и о вторжении мусульман в Европу, и даже о колониальных завоеваниях.

Постепенно взаимодействие Запада и востоков становилось однонаправленным. Побеждая соперников в научно-техническом, экономическом, военном состязании, Запад повел диалог с позиции собственного превосходства. Де-факто это превратилось в диалог победителя и побежденного, который, заметим, отнюдь не считает себя таковым. Запад начинает предлагать (навязывать) свои ценности как осознанно (политики), так и неосознанно (ученые, деятели культуры). Кто-то на востоках их принимает, но кто-то и отвергает. Глобализация, которая также пришла с Запада, рассматривается на востоках как форма экспансии, и их обитатели оставляют за собой право ее сдерживать и даже отвергать.

Межцивилизационное общение всегда приводило к размежеванию и расколам внутри самих востоков. Россия не исключение – ее разделение на «западников» и «традиционалистов» (условно назовем так их оппонентов) обнаружилось еще в XVI столетии и нарастало с каждым веком. Однако мировая практика показывает, что большинство в обществе придерживается традиционалистских взглядов. Убежденные традиционалисты терпеть не могут поучений, даже тех, которые идут им на пользу. Они брезгливо морщатся, сталкиваясь с вторгающимися извне новациями, если, конечно, последние не носят сугубо утилитарного характера.

Парадокс в том, что однажды, в 1917 г., Россия приняла инновационную западную модель в марксистском варианте и попыталась адаптировать ее под себя. Получилась утопия – марксизм-ленинизм. Синтез своего и чужого оказался несостоятельным и завершился распадом государства.

Возможно ли сегодня крайнее, милитаризованное, проще – военное противостояние Запада и его оппонентов? На всякий случай выведем за скобки пресловутую «третью мировую», на которую с недавних пор намекают некоторые западные и российские пропагандисты и политики. Наш ответ – «почти невозможно». Но тогда откуда это «почти», сводящееся всего-то к сотым долям процента?

Во-первых, мир в принципе непредсказуем. Невозможно наверняка предвидеть ни очередной астероид, ни Всемирный потоп, ни каким станет климат хоть на Северном, хоть на Южном полюсах. Во-вторых, изменение климата окажет огромное, если не решающее, влияние на перераспределение ресурсов – земли и воды, на движение народов, развитие цивилизаций и регионов, следовательно, на диалог Запада с востоками. Отсюда вероятность обострения борьбы за пространство. В-третьих, на мусульманском востоке заявило о себе радикальное религиозно-политическое направление – исламизм. Сам по себе этот феномен не следует считать чем-то исключительным. В основе его лежит стремление к реализации собственной исламской альтернативы, «перестройки» государства и общества на основе исламской традиции. Однако в исламизме сложилось экстремистское крыло, представители которого хотят решить свою задачу в максимально короткие сроки и любой ценой. Экстремисты пользуются определенным пониманием у части мировой мусульманской уммы. Дополнительное уважение вызывает их готовность к самопожертвованию ради достижения своих целей. Готовые принять смерть во имя своих идеалов шахиды являют собой реальную угрозу. Они убивают священников, случайных прохожих, взрывают самолеты, берут заложников в школах и в театрах. Террористы не бандиты. Будь они уголовниками, борьба с терроризмом была бы не столь сложной, длительной. По признанию многих специалистов, она далека от завершения. Что будет, если завтра эти люди доберутся до химического, а послезавтра – до ядерного оружия? А это уже что-то вроде киплинговского «Страшного Господнего суда» после схождения Запада и Востока.

Выводы

Сегодня как никогда востребован диалог, триалог и прочие формы общения. Однако любые встречи, как бы они ни именовались, продуктивны лишь в том случае, когда каждый их участник действительно стремится выслушать и понять собеседника. Если же главная цель состоит в стремлении доказать собственную правоту и исключительность, что часто случается, то разговор ведет лишь к усилению противостояния. Диалог неизбежно обретает политическую окраску.

Диалог – вечный процесс, начавшийся тысячелетия тому назад. Да, с его помощью невозможно прийти к окончательному решению глобальных проблем, добиться установления «мира во всем мире». Но он – обязательное условие для сосуществования цивилизаций, культур, народов и стран, Запада и востоков. Его конкретные достижения оказываются далеко не всегда очевидными, видимыми. Главный успех – в самом факте общения, его бесконечности, альтернативы которому нет и быть не может. Невозможно отчитаться перед спонсорами, которые имеются у каждой встречи, конференции, круглого стола, доложить о некоем абсолютном позитивном результате. Остается надеяться на их разум, желание на самом деле способствовать поддержанию нормальных отношений между Западом и востоками, между людьми, наконец.

В диалоге должны, не побоюсь сказать, обязаны участвовать все – гражданское общество, духовенство, политики и пр.

На обложке изданной Атлантическим советом и Институтом мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова брошюры “Global System on the Brink: Pathways toward a New Normal” изображен Атлант, держащий на своих плечах земной шар. Тело Атланта разрывают глубокие трещины. Атлант – это мы, человечество. Избавиться от этих ран-трещин мы можем только сами, своими силами.

Россия. США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067903 Алексей Малашенко


США. Евросоюз > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 июня 2016 > № 1789614 Алексей Малашенко

Запад для ислама — "дар аль-харб", территория войны

Алексей Малашенко, Ирина Тумакова

Омар Матин – 29-летний американец, родился в Нью-Йорке в семье этнических афганцев. В США получил образование, работал охранником, платил налоги. В ночь на 12 июня он пришёл на гей-вечеринку в ночной клуб Puls в Орландо (Флорида) с винтовкой и пистолетом, взял в заложники посетителей, убил 50 человек и 53 ранил. Его самого во время штурма уничтожил спецназ.

Через несколько часов ответственность за бойню поспешило взять на себя "Исламское государство" (в России признано террористической группировкой и запрещено). Кандидат в президенты США Дональд Трамп, известный своей антиисламской риторикой, повторил тезис о том, что мусульман нельзя пускать в Америку. Считается, что трагедия в Орландо добавит ему очков в президентской гонке.

NBC сообщает, что перед стрельбой Матин сам звонил в службу 911 и кричал о своей верности "Исламскому государству". Отец стрелка уверяет, что сын был "хорошим мальчиком", что его поступок никак не связан с его мирной религией, просто "мальчик" однажды увидел целующихся геев – и "был взбешён", но в семье не подозревали, какой "камень он носит в сердце". Однако бывший коллега назвал Матина "расистом – воинственным и "токсичным".

По информации BBC, Матин был известен ФБР с 2013 года. Его дважды допрашивали после "резких замечаний в адрес коллеги". Замечания были не просто "резкими": Матин хвастался, что связан с исламскими террористами. Однако реальных подтверждений связи ФБР, видимо, не нашло. Во всяком случае, Матин продолжал работать в крупной охранной компании, где имел дело с оружием. Впрочем, винтовка и пистолет, из которых он убивал людей, не были служебными, он их незаконно приобрёл незадолго до стрельбы.

Напомним, что в ноябре прошлого года в Париже во время терактов погибли 130 человек и 350 были ранены. В марте этого года террористы взорвали себя в аэропорту и в метро в Брюсселе, погибли 34 человека, ранены – больше сотни. Почти все предполагаемые организаторы и участники атак – молодые люди 20-30 лет, граждане Франции и Бельгии.

Есть ли связь между их происхождением и взглядами – или у террористов действительно не бывает вероисповедания? "Фонтанка" спросила об этом востоковеда, доктора исторических наук, профессора политологии, руководителя программы "Религия, общество и безопасность" Московского центра Карнеги Алексея Малашенко.

– Алексей Всеволодович, вот семьи с Востока приехали на Запад и получили пособия, их дети уже имеют западное образование, казалось бы – все интегрировались. Почему возникает такая проблема, почему они радикализируются? Или здесь нет связи?

– Это совершенно понятная ситуация. Можно интегрироваться, можно адаптироваться – если исходить из национальной идентичности, этнокультурной. Но вот что касается адаптации ислама – этого пока не получается. Есть масса примеров, когда люди даже в третьем поколении переходят на радикальные позиции. И с пониманием относятся к "Исламскому государству", к созданию халифата. Несмотря на то, что это даже не дети, а уже внуки тех, кто приехал в страну. Есть и те, кто в 70 лет переходит на такие позиции.

– Так почему это происходит с ними? В чём проблема?

– В том, что ислам не адаптируется. Невозможно мусульманина, с его менталитетом, с его психологией превратить в нечто абсолютно удобоваримое для европейской культуры. Когда-то считалось, что это возможно. Но выяснилось – это не так. Мусульманская религиозная идентичность практически не ломается.

– Так речь ведь не идёт о том, чтобы "ломать", им никто не мешает оставаться мусульманами…

– Мусульмане, живущие не на своей территории, не на "мусульманской" территории, привязаны к тем регионам, откуда они приехали, – это раз. Два – они привязаны к тем событиям, которые происходят в мусульманском мире, в данном случае – на Ближнем Востоке. И эти связи тоже определяют их поведение. Они разделяют идеи и ценности, которые продуцируются, в частности, на Ближнем Востоке. Это было и это будет. И думать, что вот сейчас начнётся какая-то ассимиляция… Ну, не получается. И вряд ли получится.

– Запад давно перешёл на понятие "интеграция", а не "ассимиляция", то есть они прекрасно могут оставаться вполне уважаемыми мусульманами, соблюдать традиции и так далее.

– Да, это так.

– Так почему "идентичность" принимает форму терроризма?

– Запад в принципе воспринимается с точки зрения ислама как "дар аль-харб" – территория войны. По исламскому концепту мир делится на три части: "дар аль-ислам" – территория, где есть ислам, "дар аль-харб" – территория войны, есть ещё "дар ас-сульх" – территория договора. И Запад сегодня в мусульманском мире воспринимается как нечто агрессивное. Как то, что пытается подавить ислам. То, что сейчас происходит на Ближнем Востоке, мусульмане иногда интерпретируют как войну против ислама, а не против террористов. Не все, конечно, в исламском мире тоже разные подходы. Но люди, которые устраивают теракты, интерпретируют именно так. А теракты – это, как они считают, наказание за давление на ислам. Так что удивляться нечему.

– Как же нечему? Если Запад этим людям так противен – гомосексуалы и всё такое, если он им враждебен, зачем они продолжают там жить?

– Конечно, на Западе жить лучше. Но это не главное. По мусульманской идеологии ислам – это конечная религия, в итоге весь мир должен стать мусульманским. Поэтому, помимо того, что на Западе лучше жить и есть возможность заработать, мусульмане рассматривают свой приезд ещё как некую форму, если угодно, продвижения ислама. Экспансии ислама. Сначала они приезжают за деньгами, за работой. Потом они ощущают себя большими мусульманами, чем те, кто остался на Ближнем Востоке. А потом они чувствуют, что сами они на Западе – "люди второго сорта". А ислам, как я уже сказал, для них – самый последний монотеизм, самая лучшая и самая совершенная из религий. А сами они, где бы они ни жили, продолжают чувствовать себя частью исламского мира. Вот тут и возникает конфликт: люди хотят жить так же хорошо, как на Западе, при этом ощущают себя частью ислама – "обиженного".

– Министр образования в Швеции, мэр столицы в Великобритании – мусульмане. То есть мы видим, что никто ислам не "обижает", ничто не мешает мусульманам на Западе получать образование и делать карьеру.

– А тенденций есть две. Одна – в том, чтобы каким-то образом наладить диалог. Кстати, тот же Садик Хан, мэр Лондона, приносил клятву на Коране. Вы можете себе представить, что мусульманин-мигрант становится мэром Москвы или губернатором Санкт-Петербурга – и клятву даёт на Коране?

– Как-то не очень.

– А вот на Западе такое возможно. И это – одна тенденция. Но сегодня куда более яркая и раздражающая – другая тенденция: вот эти самые исламисты, которые не хотят принимать западные традиции, западную культуру, а хотят наказывать тех, кто, с их точки зрения, давит на ислам.

– Не хотят принимать – или не могут? Может быть, радикализируются мусульмане, лишённые тех возможностей, что есть у других? От этого у них возникает что-то вроде комплекса неполноценности – и тогда…

– Правильно, правильно! Только это – одно и то же: "не хотят" и "не могут". Я ведь как раз сказал, откуда берётся этот комплекс неполноценности: ислам – самый последний и лучший в мире монотеизм, а по всем остальным параметрам, экономическим, политическим и культурным, мусульмане проигрывают. Ведь не они делают компьютеры и самолёты? Не они. И в этом проблема. Начинается поиск "исламской альтернативы": давайте жить по-исламски.

– Такое ощущение, что в последнее время проявления такого "комплекса" стало как-то больше. Это потому, что мусульман на Западе стало больше, потому, что ИГИЛ появилось, или потому, что молодая религия развивается?

– Эта тенденция возникла ещё в 1970 годы. И тогда про неё говорили, что пройдёт, как детская корь. Когда в Иране произошла исламская революция – исламская, не какая-нибудь! – все говорили: ну, это так, исключение, один-два года – и образумятся. А они существуют до сих пор. Когда появилась "Аль-Каида", говорили: ну, это террористы, их можно забить. То же самое говорили, когда появились талибы. В этом году, 29 июня, мы можем отметить вторую годовщину "Исламского государства". Когда оно появилось, тоже говорили: это так, это пройдёт, это случайно.

– А на самом деле – это что?

– С одной стороны – поиск вариантов, версий построения государства и общества на исламской основе. С другой – тот самый "комплекс неполноценности", о котором мы уже говорили.

– Когда "ислам – лучшее, что можно придумать", но айфоны почему-то придумал ужасный Запад?

– Да-да. Вот не получается построить "исламское государство". Не получается достойно конкурировать с европейцами и американцами. Поэтому давайте-ка им отомстим. Войдите в их логику – и вы всё поймёте.

– Вот вы сказали, что в 1970 годы считали, что эта "корь" пройдёт…

– Так это не "корь"! Исламизм, желание этих людей жить по исламским нормативам, по шариату – это вечно. Это было, есть и будет.

– Как сделать так, чтобы это их желание не влияло на безопасность тех, кто у себя дома, в стране, построенной не мусульманами, так жить не хочет?

– Вот этого я не знаю, это не ко мне вопрос.

– Как же – не к вам? Кого ещё об этом спрашивать, как не востоковеда?

– Это – вопрос к Путину, к Обаме, ко всей публике, которая кричит, что эти исламисты – бандиты.

– А кто они, если людей убивают?

– Это совсем не бандиты. Это более тяжёлая, более сложная ситуация. И с ними, так или иначе, приходится договариваться. Кстати, тот же ХАМАС – они же катаются в Москву? Катаются. И прекрасно ведут переговоры. "Брат-мусульманин" в Египте, Мохаммед Мурси, когда стал президентом, с каким президентом общался первым? С Путиным.

– Это правильно – вести переговоры с теми, кого в мире считают террористами?

– Это неизбежно. А если "бандиты" – ну, вызовите участкового. Военно-космическую операцию против бандитов не проводят.

– Кандидат в президенты США Дональд Трамп давно выдвигает идею вообще не пускать в страну мусульман. Наверное, эта бойня в Орландо принесёт ему очков?

– Это эмоции. Америка – страна иммигрантов. Другое дело, что сейчас, конечно, обострится исламский вопрос. И проблема исламской иммиграции может возникнуть. Но закрыть это полностью – это противоречит американскому духу, американскому либерализму. Хотя вот этот афганец, расстрелявший людей, думаю, помог Трампу набрать какое-то количество процентов голосов. Потому что к ноябрю это не забудется. Этого не забудут даже терпимые и толерантные американцы.

– Клинтон, наверное, тоже захочет использовать это в своей кампании?

– Хиллари? Её всегда можно обвинить в том, что она не находила ответа на эти вопросы, будучи госсекретарём. И как она сделает это, если станет президентом? У неё очень непростое положение. Наверное, президентом она станет. Хотя – кто знает?

- Как эта трагедия вообще повлияет на президентскую кампанию в США?

– Думаю, теперь, как никогда прежде, будет силён крен во внешнюю политику. Конечно, внутренняя всё равно будет доминировать, американцев больше всего волнуют их собственные проблемы. Но теперь внешняя политика оказалась их проблемой. Когда вот так вот двинули по геям, да не кто-нибудь, а мусульманин, уже нет такой "китайской стены" между внешними проблемами и внутренними.

– Ну, по геям мог "двинуть" кто угодно, не обязательно мусульманин. Для избирательной кампании что важнее: что по геям – или что мусульманин?

– И то, и другое. Посмотрим, как они будут реагировать.

США. Евросоюз > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 июня 2016 > № 1789614 Алексей Малашенко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter