Всего новостей: 2500162, выбрано 16 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Павловский Глеб в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТвсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 мая 2018 > № 2615087 Глеб Павловский

Знай свое место. Российское правительство в тени Владимира Путина

Глеб Павловский

Правительство никогда и ни при каких обстоятельствах не станет исполнительной властью в России. Зачем тогда следить за перемещениями министров?

зглянем на вещи без предубеждений — вот правительство, не решающее ничего. Но это же так интересно! Крепкое, компетентное, ничего не решающее правительство получит свои решения готовыми прямо в пакетах. То, что министры ничего не решали, станет их алиби на случай провала. И мы знаем имя этого алиби — Путин. Слово «Путин» позволяет уйти от любого ответа. Отчего правительство таково? Всё решил всесильный Путин. Почему в правительстве тот же премьер? Так проще нерешительному Путину. Почему у правительства нет реальной программы? Так наш решительный Путин решил, смело пойдя на прорыв!

Кабинет министров в России устроен по схеме, по какой в либеральных странах устраивают отношения властей: всюду cheks & balances. Вице-премьеру Силуанову задан контроль расходования 25 триллионов рублей. Важная функция при большой математической цифре. Но, кажется, и Кудрин должен делать то же? А вице-премьер Дмитрий Козак назначен куратором ответственных за вероятный срыв прорыва. Министр науки и вузов Михаил Котюков вообще ветеран охраны — почтенный завхоз Академии, спасший российскую науку от разворовывания российскими учеными. Мединский тем временем защищает культуру от интеллектуалов. Так что министра экономического развития здесь держат почти всемером.

Мы получили ответ на вопрос, кому заняться делами, если арбитр вышел, а нового завести неможно, чтоб некому было занять его место. Вокруг этой невесомой, высокоматематической задачи сложился теневой каркас кабинета. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не станет исполнительной властью в России.

Нельзя забывать, что назначение в правительство еще и резерв почетных отставок. Успешный назначенец Дмитрий Кобылкин получил новое прекрасное назначение, на природу. Самому Кремлю нелегко разобраться в мотивах Кремля. Действительно ли там хотят сделать Якушева главным строителем или просто хотели убрать с территории? Но ведь показал еще случай назначения Собянина мэром: неважно, какой был первый мотив у новой должности, он не предопределяет последующих.

Евгений Зиничев, самый недолго правивший из губернаторов Калининграда, возглавляет теперь МЧС. Его признание в губернаторской некомпетентности создало ему репутацию честного человека и прекрасного организатора.

Что значит это наводящее ужас движение, вопрошал Гоголь у птицы-тройки. Мы нашли ответ: высококомпетентная нерешительность, первоклассный хаос в верхах. Даже «Ревизор» включен немой сценой — Кудриным в Счетной палате. Господа, к вам едет Кудрин!

Дискуссии вокруг правительства — прямо пир политического филолога. Наблюдения за риторикой стали полезней стратегических рассуждений. Идет лингвистический спор: министр финансов Силуанов занял пост первого вице-премьера или первый вице-премьер по экономике Силуанов занял пост министра финансов? Чем не прорыв. Вы ведь заказывали прорыв? Получайте кабинет экономической несменяемости. Такова цена компромисса в отсутствие ясных целей. Термин непопулярные реформы навсегда заменил ушедшие в прошлое амбициозные цели. Кремлевский популизм обожает идею «непопулярных реформ» — алиби для бездействия и вместе с тем на случай провала. Или вот майские указы. Их задачи всегда канонически противоречивы: сократить число бедняков в стране вдвое, увеличив зато срок жизни оставшимся до 78 лет. Ясно, здесь будет маневр, но до жути интересно: статистический или демографический?

Но есть и еще зоны, где теневой кабинет Медведева прямо вторгается в наши интересы. Министр так называемого просвещения Васильева — в сущности министр огосударствления школы, изъятой у муниципалитета. Это зона прорыва государства в будущее наших детей. И те, кто не хочет оставить своих детей в дураках, должны быть бдительными. Им придется держать оборону. Здесь возможное место перехода реальной повестки будущего страны из рук власти в руки ее граждан. Образование детей — это то, что преступно оставить на усмотрение теневого кабинета с сомнительными задачами.

А кто власть на загадочной этой картинке? Арбитраж корпораций, представленных при дворе. Уж придворные проследят, чтобы никто из них не усиливался чрезмерно. За каждым министром, старым или новым, стоит тяжеловесная группа интересов. В зависимости от ситуации она получит преференции либо утопит выдвиженца, отправив его за утешением к Улюкаеву. Ну есть еще дети, конечно. Здесь тренд перешел в мейнстрим, и фамилия Патрушева радует узнаванием, как рифма в стихе. Но дети не звери. С ними легко познакомиться в клубе на озере Комо, сыграть в футбол и сойтись или в конце концов пожениться.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 мая 2018 > № 2615087 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 мая 2018 > № 2608805 Глеб Павловский

Определять или управлять? Зачем России правительство Медведева

Глеб Павловский

Фигурой нового премьер-министра Путин выбрал наихудший, неуправляемый сценарий транзита власти в России. При таком быстром ослаблении исполнительной власти шестилетка нового срока Путина не светит ни стране, ни ее президенту

Инаугурационная речь Путина выглядела речью музеефикатора. Она была бы хороша при вступлении в должность директора Новодевичьего кладбища: президент клялся перед «страной грандиозных побед и свершений», перед «тысячелетней историей государственности и нашими предками», перед «их мужеством, неустанным трудом, непобедимым единством»... Но где живая Россия?

Впрочем, мы услышали и о «прорывной повестке». По смыслу русской речи прорывать — значит резко менять что-то, что мешает идти вперед. Прорывать должны не студенты на Пушкинской площади, а правительство, то есть исполнительная власть. Новое правительство Медведева смело порвет со всем, что натворило старое правительство Медведева.

* * *

Удивительное свойство всех российских оппозиций — за последние 25 лет, а то и за 50 — непонимание роли правительства. Бесконечные требования «свободного парламентаризма» уходят от вопроса, кто и как управляет страной. Между тем упадок парламентаризма в 1990-е годы выражался именно в отделении кабинета министров от Думы и перехвате его Кремлем. Парламент, который не может сформировать сильное консолидированное правительство, — бесполезный парламент.

Конституция определенно отдает исполнительную власть за рамками компетенции регионов правительству РФ. По Конституции президент «определяет основные направления внешней и внутренней политики», а «исполнительную власть Российской Федерации осуществляет правительство Российской Федерации». Но из 28 лет существования РФ лишь около 8 лет страна имела сильные правительства с известной всем программой: правительство Ельцина — Гайдара в 1991–1992 году, Примакова в 1998–1999, Касьянова в 2000–2003 и правительство Путина 2008–2011. В остальное время отсутствие исполнительной власти плохо прикрывалось телепропагандой.

Сегодня правительство нужно стране не только для выхода из кризиса, но и для управления переходом власти — начинающимся послепутинским транзитом. С фигурой премьера Медведева Путин выбрал наихудший, неуправляемый сценарий транзита власти в России. Где парламенту, уже превращенному в личное министерство Володина, предоставлена возможность оттягивать власть у правительства. За спиной воюющих за власть одни будут управлять «экономикой роста», другие — подбирать «преемника», спецслужбы — «держать страну», а банки — надувать ипотечные пузыри. Идеальная придворная чехарда.

В субботу на улицах Москвы мы видели применение власти при разгоне молодежи. Направление политики определено: к футбольному чемпионату установить в стране полицейский контроль. Но определять направление — не мешки ворочать, и это проще, чем управлять страной.

Двор в глазах Путина окончательно заместил Россию. Политологи тоже превратились в камер-юнкеров и оценивают костюмы кавалеров и дам на кремлевских приемах. Они входят в психологические подробности «комфортности фигуры Медведева для Путина», будто решают вопросы их семейной жизни. Все это не политические рассуждения, а лишь придворные толки.

С глупым упрямством журналисты желают знать, как выглядит следующее шестилетие в свете речи Владимира Путина на инаугурации. Но кто и чьей властью гарантировал вам шесть лет порядка — любого? При таком быстром ослаблении исполнительной власти шестилетка не светит ни стране, ни ее президенту. Такую нестабильность казаками не сдержать.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 мая 2018 > № 2608805 Глеб Павловский


Украина. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 20 апреля 2018 > № 2579562 Глеб Павловский

Прогулки с мечтателями

Перечитывая заново: недооцененные мысли Леонида Кучмы

Глеб Павловский – президент Фонда эффективной политики.

Резюме Отличие украинских угроз от того, что именуют «угрозами» в России, – их прямая, остро пережитая актуальность. Военная и экономическая нестабильность, деиндустриализация и риск столкновения с «щирыми патриотами», безудержный криминал и «политикум», дружно забалтывающий проблемы. В отличие от России, будущего Украина не боится – и движения к нему не боится. Ее настоящее опасней любого будущего.

В середине 1990-х наивных годов художники Комар и Меламид осуществили проект на грани страноведения и искусства. Он назывался «Выбор народа». Для этого заказали основательные исследования того, как жители разных стран представляют себе идеальную картину, картину-мечту. Опрос был весьма детальным и касался всего – жанра, тематики, колорита и даже размера картины. (Исследование проводилось фирмой «УЛТЕКС» по критериям международной организации маркетинговых фирм ESOMAR.) По его результатам художники брались за кисть – и писали картину, материализуя мечты народов.

Полотна выходили весьма различные. Так, например, русской мечтой оказалось «Явление Христа медведю» – что сегодня, 20 лет спустя, может показаться пророческим. Но самым необычным оказался пейзаж мечты украинца: леса, холмы и воды, белая хатка – истинно райский мир… без единого человека. Украинская мечта, единственная из всех народов, оказалась безлюдна.

Пустынный жизненный мир украинца мог означать что угодно, например – бегство от несносной украинской сложности в места, удаленные от всего, что болит и мешает быть нацией. Мечта о краях без предательства и измены – «зрады». Вековечное стремление Украины в Европу – это еще и жажда жизни в расчищенном безопасном ландшафте, к примеру таком: «Леса на горизонте, веселые пойменные луга, двадцать оттенков зеленого, простор, облака, влага, стрекозы, птицы, ветерок, восторг Божьего мира». Еще одно описание полотна Комара и Меламида? Нет, это украинский президент вспоминает свои родные места. (Здесь и далее курсивом выделены цитаты из книги Л. Кучмы «Украина – не Россия», М., 2003.)

2018-2-1-4

Забытая книга

Ровно 15 лет назад президент Леонид Кучма сообщил Украине, что написал объемный историко-философский труд. Через полгода книга вышла на русском языке, на котором и была написана; автор лично представил ее в Москве. «Украина – не Россия» –

дерзкое название тогда вызвало сенсацию, но ненадолго. Шли бурные времена. «Оранжевая революция» с последующими годами нестабильности, а затем новый Евромайдан и войны на востоке Украины стерли память о книге. Ее не прочли отчасти из-за раздражающего названия – глянув на обложку, решали, что содержание ясно и без того. Поучительный том миновал политический класс обеих стран накануне того, как они вошли в полосу конфликтов. И зря: Леонид Кучма надиктовал незаурядный политический трактат. Книга с более масштабной амбицией, чем то, к чему готовились мелочные элиты «нулевых».

Мое эссе – своего рода рецензия на политические мечты Украины о ее будущем. Я не затрагивал кейсов текущей политики, а лишь ряд нюансов, сегодня кажущихся вне мейнстрима. Старая книга Кучмы подвернулась мне под руку, как удобный гид по переулкам украинской мечты, ведь «украинский характер – сплошь и рядом мечтательный, склонный к перепадам настроения».

Мечта о двуедином народе

Украина в России считалась незаграницей. «Русский и украинский народы – это практически один народ». Часто повторяемый тезис оказался опасной гипотезой, если вспомнить о глубокой разнице поведения украинцев и русских в политике за последние 30 лет. Предположение, будто со всем этим Россия смогла бы справиться, ни на чем не основано, что показал 2004 и 2014 годы. А ведь еще до того, как распространилась мантра о «двуедином народе», Кучма предупреждал: «Нужно и полезно констатировать, напоминать и разъяснять, что Украина – не продолжение и не филиал России и вообще не Россия». Предупреждение осталось втуне. Все годы независимого существования ни в России, ни на Украине не велись политически значимые исследования друг друга. «Страны-сестры» ничего друг о друге не знали. Объяснить ли это революционными потрясениями, нехваткой финансирования или интереса, но 15 лет взаимное незнание укреплялось, пока не оборвалось «нежданной» революцией 2004 г. и первым Майданом. Как холодно отметил писатель Евгений Гришковец,

«Феномен заключается в том, что эмигрировала целая страна. Эмигрировала, разумеется, оставаясь в своих исторических и географических пределах. Но эмигрировала, то есть оторвалась, ушла, уехала, улетела… Разговоры и заклинания о том, что мы – братские народы, что нет никого нас ближе и неизбежно сближение и возвращение запутавшейся и обманутой Украины – все это глупости. Эмигранты не возвращаются».

В отличие от стран Восточного блока, Россия и Украина никогда не считали себя «похищенной Европой», и, отколовшись от СССР, в нее не вернулись. Европа не стала нам заново обретенной родиной, напротив – обе страны потеряли вход в большой мир. Сложилось два бездомных сознания, ревниво и огорченно всматривавшиеся друг в друга. Миры, затерянные один для другого. «Истина, что украинцы и русские – разные народы, для многих все еще не очевидна».

Мечта независимости

Подобно Австро-Венгрии, Советский Союз на склоне лет был дуалистической русско-украинской сверхдержавой. Скрытый дуализм последнего 30-летия, связанный с именами Хрущёва и Брежнева, отмечен доминированием украинских элит в Кремле. Леонид Кучма справедливо говорит, что «советский большевизм был нашим совместным творчеством, совместным наивным и злосчастным порывом к светлому будущему». Украинцы мечтали о независимости давно, а получили случайно. Независимая Украина вошла в 1990-е гг. с чувством приобретения, ведь независимость всегда – приток символического социального капитала и перераспределение административной ренты. Но это не захватывает всех поровну и создает новые противоречия – с теми, кто не получил ничего или лишился прежнего. Новообретенный суверенитет не компенсировал бытовых неурядиц.

Приезжавшему в Киев советских лет трудно было не отметить большую, чем в городах России, роль устроенного приватного быта. Конец Союза обратил частный статус в единственный. Сытная приватность, выглядевшая самодостаточной и позволявшая украинцу мечтать о чем-то большем, рухнула в нищую повседневность, не компенсированную ничем. Символика сбывшейся мечты о независимой Украине выглядела слабо на фоне мощных российских компенсаций. Казалось, что русские бежали от СССР с большей прибылью. Суверенная Украина утратила профессиональную медиаэлиту центральных СМИ, потеряла профессиональную дипломатическую службу и профессиональное ядро силовиков. Страна выпала и из мирового имиджевого шлейфа русской культуры. «Украина была частью имперской метрополии, а украинцы – частью имперской нации». Но капитал сверхдержавности отошел к России вместе с символическими авуарами и кадрами общеимперской элиты. А ведь еще у Москвы была сырьевая рента, по отношению к которой украинская «транзитная» смотрелась нищенски.

Все девяностые годы Россия огорчала (и соблазняла) Украину запасами своих имперско-советских ресурсов, внутренних и внешних. Но более всего Украине недоставало собственных позитивных историй успеха. И в новых свойствах раннего путинского режима украинец распознал то, чего недоставало его стране. Владимир Путин выглядел эталоном sucсess storу для Украины. Возникала украинская путинская мечта.

Мечта об украинском Путине

Аналитики неизменно отмечают отсутствие на Украине русского комплекса сильной державной власти. По достижении независимости здесь возникла развилка: в чем основание украинского единства – в нации, то есть в языке, или в государстве, то есть во власти?

В девяностые городская среда независимой Украины и ее публичность выглядели значительно отставшими от российской столичной среды. Украинский тип ресентимента диктовал постколониальный стиль политики. В лаге «отставания» поселилась заместительная утопия, где Россия стала эталоном успеха. Одна из предпосылок катастрофы кучмовской Украины – «ксерокс-модель»: упрямое копирование московских технологий. Даже создание никчемной партии власти под именем «За единую Украину!» несомненно вдохновлялось образом «Единой России». Еще сильней сказалось влияние образа Путина на украинские элиты. В нем увидели мага и волшебника власти, который решит любую проблему, возместив украинцу мучительный дефицит силы.

С начала нулевых в Киеве утверждается мем «Украине нужен собственный Путин». Характерно свидетельство об этом украинского оппозиционного политика, некогда руководителя штаба Ющенко Романа Бессмертных.

«Летом 2002 г. социологи из Киева показали: основным содержанием будущей президентской кампании должна быть ставка на “украинского Путина”... Образ нравился 72% избирателей… Даже политики-либералы повелись на определение “сильная рука”. Самообман украинского истеблишмента сейчас понятен. А летом 2002-го по штабам как марево разлилось: “Нужен свой Путин!”»

2018-2-1-5

Мечта о «Европе вдвоем»

«…Любят спрашивать: “Идем ли мы в Европу вместе с Россией или нет?”. Из-за размытости вопроса на него можно ответить и “да”, и “нет”… Что значит “идем в Европу вместе”? Это не лозунг и не заклинание, это констатация факта в самом его общем виде. Того факта, что и Украина, и Россия ясно обозначили совпадающий европейский выбор. Для Украины он полностью органичен, это ее цивилизационный выбор, сделанный в глубокой древности и, как говорится, никогда никем не отмененный. Мотивы России не столь очевидны»

Консенсус в политикуме «Однажды Украина войдет в Европу» почти не подвергался сомнению на Украине, но никогда не был популярен в российских элитах. Из России Европа не выглядела решением чего бы то ни было. Из Украины Европа казалась решением всего. Украинский проевропейский политик – тот, кто заявляет, что берется «привести Украину в Европу». В спектре политикума все, так или иначе, предлагают «пути в Европу». Политический бестиарий Украины – проводники в Европу, выдающиеся украинские европейцы в культуре и в бизнесе, и, разумеется, враги Европы, заполняют весь украинский ландшафт.

В 2004 г. Россия действительно попыталась использовать украинский транзит власти для стратегического перехвата – «Вдвоем в Европу!». Предполагалось сделать Россию контролером исполнения украинских еврообязательств. Но какие инструменты могли быть для этого? Развивая проект «Вдвоем в Европу!», Россия не стремилась к инкорпорации в порядок жизни западных сообществ. «Вдвоем» – означало со спутавшимися русско-украинскими сговорами, с их темноватыми подвалами. Войти в Европу так, чтоб Европа превратилась в вип-разновидность СНГ. В 2004 г. политический проект «Вдвоем в Европу» рухнул окончательно. Евгений Головаха: «Украинская элита, кроме маргинальной части, очень бы поприветствовала совместный с Россией поход в Европу. Однако о совместном марше сейчас уже трудно говорить» (2007).

Мечта о границе, или «две Украины»

«Мысль о границе никогда не переставала будоражить меня вплоть до окончания школы, и долгое время я был твердо убежден, что для взрослых это тоже игра… Пусть это была игра, но ведь была же какая-то причина, почему у такого сознательного комсомольца возникали подобные видения? Я никогда не задумывался об этой причине всерьез, но странный образ границы был отчего-то всегда рядом».

Колоссальную популярность приобрел выдвинутый в первые годы независимости философом Мыколой Рябчуком тезис о «двух Украинах» – подлинной и советизированной, галицийской и «восточной». Граждане делились на креолов и автохтонов. Но каким образом за четверть века избирательных и политических кампаний различия украинских земель и областей не изгладились, а напротив, стали непреодолимыми, пока не привели к мятежу на Востоке?

Представление об Украине как стране-мечте влекло за собой поиск виновников провала этой украинской мечты и криминализацию своих внутренних меньшинств. Все украинские национализмы были унитарными, внедрялись силой власти аппаратно, встречая при этом сопротивление. Тезис о двух Украинах – проекция административного унитаризма на воображаемое единство страны. Территориальные линии внутриукраинского раскола прошли по меже согласия или несогласия, признания либо непризнания внедряемого сверху «национального идентитета» Украины.

Закапсулированность украинской общественности выражена в феномене политикума – единого наименования для всех, кто занимается политикой либо рассуждает о ней. Стиль рассуждения политикума о будущем Украины – бегство от сложности своей страны, с выпадами в адрес целых классов и регионов, с намерением страну упростить, унитарно выровнять.

Украина – страна, внутри которой ее «политикум» определяет на местности границы внутренней идентичности «украинства». Отсюда тяга к территориальной сепарации «внутренних европейцев» от «внутренних азиатов». По мнению некоторых, внутренняя Европа Украины кончается на реке Збруч. Обвиняемыми оказывались донецкие, крымчане и Россия – люди за внутренней чертой. Характерная считалка львовского журналиста Остапа Дроздова:

«Украина плюс Галиция равно Европа. Украина минус Галиция равно Донбасс. Украина плюс Донбасс равно Донбасс…».

Внутри Украины «восточные» и «донецкие» жители описывались как второстепенные и худшие. И здесь опять возникает уравнение: где русскоговорящие, там «зрада». Политизация страны форсировала внутреннюю непримиримость. В России аналогичную фазу отдаленно можно искать разве что в 1991–1993 годы.

Мечта о деньгах и украинская вертикаль власти

С 1991 г. все киевские власти искали мотив для гражданина быть украинцем. Леонид Кучма таким мотивом выбрал выгоду и на этом выстроил вертикаль власти. В своей книге президент отметил склонность украинского характера к «ориентации на накопление». Это и был его принцип строительства власти – диктатура накоплений стала основанием украинской вертикали. Президент реорганизовал власть в вертикально интегрированную систему доступа к собственности сверху донизу. Преодолевая раскол двух Украин, Кучма строил общую пирамиду собственников, таким образом приучая их к национальной соборности. С нескрываемой симпатией автор «Украина – не Россия» вспоминает «Мой земляк, всегда добивавшийся своего, любил повторять, глубоко пряча улыбку: “Ми люди бiднi, ми люди темнi, нам аби грошi та харчи хорошi”». Государство Кучмы было проектом nation building через материальную выгоду. Но отсюда происходит и национальная модель коррупции, более озабоченная моментальной ликвидностью, чем властью в государстве.

Украинская и российская коррупция воспроизводят очень разные системы власти. Здесь отсутствует псевдогосударственная стыдливость русских и лицемерный ритуал непрямого согласия (то есть вербовки). Предложение делают прямо и немедленно его принимают. О феномене мгновенной продажности едва назначенного министра говорит Порошенко в интервью Колесникову. В отличие от русской модели сделки, «окэшивание» полностью закрывает вопрос, не задевая властных балансов.

Известный кейс перекупки голосов в апреле 2004 года. Голосование, уже почти выигранное Кучмой, было сорвано перекупкой десяти депутатских карточек за открыто названную сумму наличными, которая была собрана и выплачена немедленно (свидетельство Порошенко Колесникову). Не менее знаменит кейс с премьером Украины, у которого откупили выгодную для него политическую схему за миллиард долларов. В книге Михаила Зыгаря приведена ссылка на сильнейшие подозрения Кремля в 2004 г., что Виктор Янукович стал преемником, поскольку

«выиграл “тендер”, то есть предложил Кучме самую крупную сумму».

И все же несколько раз казалось, что государство Кучмы вот-вот заработает. Даже накануне Евромайдана конфликт Партии регионов («голубых») и оппозиции («оранжевых») еще мог перейти в устойчивую парламентскую фазу, чему помешала мстительность и жадность преемника.

2018-2-1-6

«Он что, сделал это из корысти? Он, один из самых богатых людей Европы? Или, может быть, из легкомыслия? Такой многоопытный... и уже сделав максимально возможную для себя карьеру? Но, может быть, он просто решил примкнуть к явно побеждающей стороне?» Кучма пишет такое вовсе не о Януковиче, которого сам и двинул в преемники. В 2003 г. он пишет это о другом своем герое – защищает Мазепу. Став лидером востока Украины, а затем ее президентом, Виктор Янукович подобно гетману Мазепе стал необычайно и подозрительно богат. Столь же коварный, но куда менее храбрый, чем гетман, он кажется примером «настоящего украинца», согласно автору книги отмеченного «ориентацией на накопление». Но этот-то украинский накопитель и взорвал государство Кучмы.

Мечта о немыслимом

«Наш человек постоянно опасается подвоха и обмана… даже несколько бравирует своей недоверчивостью. Но на что направлена его недоверчивость? На предметы и обстоятельства более или менее обычные и приземленные. А вот в вещи немыслимые он способен поверить с легкостью и даже с радостью». Украина трижды побывала в точке, когда ее мечты становились былью. Пустой ландшафт заселялся надеждами, и казалось, что будущее начинается сегодня. Впервые – в августе 1991 г., когда старинная мечта о независимости вдруг была востребована киевской партноменклатурой как модуль спасительного отрыва от ельцинской Москвы. Второй раз – осенью 2004 г., когда на улицах Киева разыгрывались драматичные сцены единения сановников Кучмы с народом в оранжевых шарфах. И третий раз, когда бегство президента Януковича в феврале 2014 г. вызвало умопомрачительный геополитический шквал в Европе.

Что же происходит с этой удивительной страной, которая будто сама себя не признает и все пытается обновиться, стать другой? Ее мечты осуществляются, но в необычном виде. Вот и мечта о внутренней границе «двух Украин» осуществилась, да настолько, что на внутренних границах вот-вот окажутся силы ООН. Пацифистская демобилизованная Украина ушла в прошлое, а еще лет пять назад это сочли бы невозможным. Мечта о сильном национальном большинстве, тоже, казалось, невозможная никогда, реализуется в новых границах «малой Украины».

Мечта о подавляющем большинстве

Революции, независимо от первоначального пафоса, всегда ведут к унификации своих стран. Украина не стала исключением. Мягкая вертикаль Леонида Кучмы, копившего государственный капитал, приучая земли Украины друг к другу, надломилась в «оранжевой революции» и окончательно рухнула с бегством Януковича. В дни «революции достоинства» Питер Померанцев говорил, что постмодернизм, развитый в путинской России, закончился в Украине на Евромайдане. Пока не видно, что это так, хотя постмодерновая «верткость» Системы РФ подверглась жестокому испытанию Украиной. А Украину «гибридная война» толкнула на русский путь.

После оборванной революции 2013–2014 гг. и потери территорий Украина оказалась в ситуации экзистенциального вызова. Состояние, сходное с тем, что Российская Федерация испытала после 1991–1993 годов. Удивительно ли, что киевская власть прибегла к сходным методикам выживания? Провоцирование западной помощи через симулируемую нестабильность. Внешне непокорный, но скрыто манипулируемый парламент. Удержание регионов в лояльности через предоставление им доступа к бюджету. Полувоенные структуры, лоббирующие интересы сильных домов – всё это мы повидали в России. Параллелизм в развитии наших обществ удивляет, ведь при такой остроте противостояния заимствований быть не должно. Конвергенция политик России и Украины выявляет глубинную связь наших стран.

Фактор симметрии правящих элит России и Украины – стремление сегрегировать население на граждан значимых и излишних. Раньше или поздней, в России и на Украине это привело к идее создания «подавляющего большинства». Если в России к этому вел отказ от политики «путинского консенсуса» 2000-х гг., то на Украине – отказ от территориальной соборности.

«“Украинским украинцам” пора привыкнуть к тому, что они – подавляющее большинство в государстве и поэтому несут за него особую ответственность. Должны вести себя не как столетиями униженное меньшинство, а как большинство, осознающее свои права, и прежде всего – обязанности»

(Игорь Грымов и Мирослав Чех, «Национальный вопрос: Украина как Европа»). Бюрократическая вертикаль Кучмы из места консенсуса превратилась в рычаг военно-административной и языковой унификации Украины. Порошенко движется «от Кучмы к Путину», используя внутреннюю войну для разглаживания той прежней, сложной Украины.

Экстраординарность «малой Украины» превращается в не произносимую вслух, но общепринятую аксиому, подводя к идее «подавляющего большинства» по-украински. Харьковский поэт Сергей Жадан пишет: «Оказывается, наше достоинство распространяется лишь на тех, кто в большинстве. На тех же, кто оказался в меньшинстве, оно не распространяется. Им достаются скорее наше высокомерие и невнимание, наша злость и наши страхи».

Вчера казалось, что это немыслимо. Сегодня Порошенко применяет военный коридор возможностей, как некогда использовал его Путин, но в другой технике игры. Шаг за шагом он освобождает себя от обременений старых олигархических схем и договоренностей. Поддерживает восхождение силовых элит «военного времени», дополняя прикормом региональных властей (не за счет сырьевых доходов, как в России, а частично децентрализуя бюджет). Когда порошенкова политика вертикали сомкнется с ресентиментом «подавляющего большинства», украинская власть приобретет иное основание, в чем-то аналогичное российской Системе.

Мечта о новой национальной элите

Книга Кучмы, необычная для правителей Евровостока рефлексия проблематичности своего государственного проекта, была написана, когда президент имел основания считать проект состоявшимся. Представляя ее в Москве в сентябре 2003 г., он верил, что украинское государство построено, и осталось лишь создать для него украинцев. Но выстроенная Кучмой вертикаль зашаталась еще до конца его президентского срока. Работа по созданию украинца перешла в чужие руки.

«Майдан был своего рода машинкой по переработке этнических русских, этнических евреев, этнических украинцев, наконец, в украинцев политических»

(Андрий Мокроусов, «ОЗ», 2007). Проблема лишь в том, что рабочий режим «машинки» не совпадает с украинской государственностью.

Циничному мему «революция – это сто тысяч новых вакансий» более двухсот лет. Украинская ситуация позволяет заглянуть в микрополитику революции. Разрушение старых систем – карьерный лифт новой. Умножение внутренних фронтов и парамилитарных группировок, с ними связанных, запустило карьерный эскалатор. По аналогии с «путинским консенсусом» 2000-х, на Украине сложился невольный консенсус, обосновываемый войной. Вынужденный военный консенсус почти невозможно оспорить. А это открывает ход его носителям, представляющим себя как новую национальную элиту. Те, кого Кучма 15 лет назад припечатал – «профессиональные украинцы», сегодня составляют актив Системы Украина.

Мечта о национальном триумфе: Система Украина

Перед тройным вызовом – революции в столице, России в Крыму и мятежа на Востоке нет ни возможности увильнуть, ни нужды доказывать, что ситуация чрезвычайна. Столкнувшись с буквальной необходимостью выживать, власть на Евровостоке становится экстраординарной. Она чрезвычайна уже четыре года, и на будущее сохранит ту же чрезвычайность. Это главный пароль, месседж и мотив Системы Украина.

«Мы видим в мирное время сосуществование конституционного правления с практиками чрезвычайных ситуаций, уподобляющих в духе прежних милитаризаций мирное время военному, но при этом действие конституционных норм не приостанавливается, а их нарушения, включая законодательные, стали фактической нормой»

(Игорь Клямкин, «Россия и Украина (2014–2017)», предисловие к книге «Какая дорога ведет к праву?», публикация на сайте Гефтер.ру).

2018-2-1-7

Европеизм больше не делит Украину надвое. Он превратился в государственную доктрину, удобную уже тем, что «Европа» – самый краткий и неопределенный пароль. Впрочем, никакой европеизации, кроме той, что присутствовала на Украине раньше, не происходит. Зато есть новое основание для власти. Государство Кучмы медленно и трудно собирало Украину вокруг целей выгоды в обстановке инертного миролюбия. То было государство национальной демобилизации. Только такое могло отступать перед бойцами Майдана или «вежливыми людьми» в Крыму. Но теперь его больше нет.

Проект соборной демобилизации рухнул, а на его месте возникли большие возможности. Появилось место для центральной власти, не обязанной больше вступать в сделку с другими силами на каждом шагу. И эта власть, что очень важно, не обязана быть излишне европейской, ведь она и так защищает Европу. Она стоит у ее границ как страж. Она распоряжается оставшейся территорией Украины как единым целым потому, что территория – все, что у нее осталось. Нет больше нужды вступать в диалог, нет нужды мириться с противниками. А вокруг много организованных людей с боевым опытом, которых при необходимости всегда легко привлечь. В руках властей они удобный полуавтономный объект управления.

Эксклюзивным объектом власти – ее опеки над страной и ее предприимчивости на мировых рынках – становится «деловое» распоряжение Украиной как уникальным интегрированным ресурсом. Такую страну легко перемещать из статуса суверенного национального тела в модус распоряжаемой собственности и даже товара. Или в ресурс военной импровизации группы лиц, также монетизируемый. Становится возможным возникновение у Системы РФ патологического двойника в виде Системы Украина.

Украина теперь другая страна. Она кое-чему научилась у «старшей сестры». Прежде всего тому, что на «землях зрады» надо стать глобальной вещью, чтоб уцелеть рядом с другой глобальной. До вызова России Украина была лишь малой страной – теперь она важное евроатлантическое достояние. Идея нового сдерживания России – подарок для постройки неопутинской вертикали власти на Украине, и этот подарок будет использован. Система Украина – уже не нация в Европе, а бастион в Трансатлантике. Стратегически важный плацдарм вправе рассчитывать на разнообразную помощь, от финансовой до военной. Низкую эффективность экономической помощи легко оправдать стратегической ее важностью. (Впрочем, так же поступала и ельцинская Россия в 1990-х.) Повышать свою стратегическую капитализацию легче всего, создавая кризисы и управляя ими. А с таким кризисным мультипликатором, как Россия с «мировым Путиным», топлива украинской Системе хватит надолго.

Мечта о творении из ничего, или Нация start up

Кучма цитирует Винниченко, писавшего о временах первой независимости УНР: «Мы были подобны богам, пытавшимся создать из ничего новый мир», и комментирует их: «Мало кто поймет его слова о “новом мире” из “ничего” так же хорошо, как я». Отличие украинских угроз от того, что именуют «угрозами» в России, – их прямая, остро пережитая актуальность. Военная и экономическая нестабильность, деиндустриализация и риск столкновения с «щирыми патриотами», безудержный криминал и «политикум», дружно забалтывающий проблемы. В отличие от России, будущего Украина не боится – и движения к нему не боятся. Настоящее опасней любого будущего.

То, что в России именуют «гаражной экономикой», на Украине зовется «стартап». Чрезмерная неэффективность государственного управления в экономике открывает эффективным амбициозным группам коридоры роста. Куда не двинешься – всюду найдешь ресурсы, и все для них выглядит как ресурс. Среда стартапов уже не станет ни «внутренней Европой», ни «внутренней Малороссией»: молодые вне олдскульной игры в «две Украины». Они люди из ниоткуда, то есть, собственно говоря, европейцы.

Киев торопит построение нового мобилизованного мира «из ничего». Строит его, кстати, то же кучмовское чиновничество. Здесь формируется завязь «Системы Украина». Отсюда доносятся пафосные сентименты о национальном триумфе, беззаветной борьбе с Путиным и рапорты о «неуклонной европеизации Украины». Здесь ведут неустанную борьбу со следами присутствия России: именами, топонимами, монументами и русским языком. Одержимая мечтой о границе, старая элита возводит новые фильтры и стены, чтоб не просочился «москаль». Ничего необычного – пароксизм военного состояния. Но одновременно в стране происходит нечто иное.

Пока пограничники гонялись за Кобзоном и Лолитой Милявской, хитом российской школоты-2017 стала украинская группа «Грибы» с песней «Между нами тает лед» (165 млн просмотров). Аудитории концертов модной киевлянки Луны (адовый дизайн-гибрид нормкора и Gosha Rubchinskiy) демобилизуют любые фронты. Молодые украинцы побеждают в номинациях российских премий. Летом 2017 г. Фонд Фридриха Эберта совместно с Центром Новая Европа провел обширное социологическое исследование молодежи 14–29 лет – 8 млн, примерно 20% населения Украины – «Украинское поколение Z: ценности и ориентиры». Эксперты заметят в этом некое микширование. Обычно принято различать т.н. «поколение Y» (начала 1980-х–1990-х гг. рождения) и «поколение Z» , рожденных между серединой 1990-х и «нулевых». Но авторы исследования полагают, что украинская поколенческая коалиция собирается именно вокруг поколения Z, которое «будет принимать ключевые решения в государстве в 2030 году».

Различимо раздвоение путей поколенческих коалиций. Власть – у союза советских старцев-бэбибумеров (к ней относится и Леонид Кучма) с поколением X, или рожденных в 1963–1982 годах. Здесь твердыня государственников old school. Заняв выгодные позиции и говоря о nation building, они имеют в виду финансирование своих должностей. Им противостоит новый альянс, поколения Y с поколением Z. Два поколения, возможно, строят разные Украины. Но в конце концов Украиной станет что-то одно.

В исследовании немало интересного. Так, меняется казалось бы вечная двойственность архитектуры страны. Место галицийского Запада, прежде эталона украинства, занял украинский Север. А что с мечтой о Европе?

«Молодежь Украины восхищается Европейским союзом, но не доверяет ему. Это недоверие является результатом убежденности в том, что Украину в ЕС не ждут, а членство является скорее мечтой, чем достижимой целью»

(«Украинское поколение Z: ценности и ориентиры». Киев. 2017). Старые мечты утратили власть над новыми украинцами, у них свои позитивные виды на будущее.

Киевские офисы стартаперов поколения Z поражают чистотой, тишиной и немосковским уютом. Они регистрируют свои предприятия в Польше или Сингапуре, работают на Украине и обходят фронты с помощью современных коммуникаторов. Для тех, кто отрицает невозможность работать удаленно, конфликт «внутренней Европы» с «внутренней Евразией» – абстракция. Герой для них не гетман Мазепа, а родившийся в Киеве Ян Кум, основатель WhatsApp.

Новое поколение Украины видит родину как баланс работы и личной жизни. Уверенность в себе – их главный критерий. Они обожают менять свои рабочие позиции внутри корпорации. Z более требовательны к жизни, лояльней френдам в сетях, чем политическому руководству, и требуют лояльности к себе от страны. Как и старцы-создатели независимой Украины, они не чужды ревности. Но ревнуют не к России (сама мысль о таком их насмешит), а к френдам на вечеринке, которую вдруг прощелкал. «Две Украины» Востока и Запада для них перестали существовать. Былую славу политтехнологов перехватили парни, умеющие связывать менеджеров, ученых и украинских плутократов. Творцы региональных инвестиционных экосистем. Тысячи украинских стартапов, некоторые из которых оцениваются в десятки и сотни миллионов долларов, вырастают, сказал бы Винниченко, «из ничего».

Возникает более интересная Украина. Здесь не ждут принятия европейских acquis communautaire и оптимальных условий. То, что одним кризис, другим – упоительная широта возможностей. Украина двух революций и четырех президентов доказала тщету следования стандартам «с точностью до двух вареников», как шутил у себя в книге инженер-конструктор Кучма.

Книга «Украина – не Россия» честно резюмирует: «мы до сих пор не до конца поняли, кто мы такие». Пустота полотна Комара и Меламида – целина отложенного будущего. Украина еще не вышла из роли европейского маргинала, мечтающего о невозможном. Но что такое невозможное? «Читая разного рода прогнозы, я не перестаю удивляться тому, как легко оракулы обращаются со словами “всегда” и “никогда”. У них на глазах целый мир к востоку от Одера полностью переменился за какие-то 10–12 лет, жизнь сотен миллионов людей стала совершенно другой, но оракулов это ничему не научило, они по-прежнему лишены воображения…».

Лаку-Лабарт отмечал, что неспособность Германии стать нацией и создать национальное государство сделала ее в ХХ веке средоточием мысли о Европе. Это можно сказать и об Украине, где европеизм проявляется в пробелах, паузах и мучительных недостройках идентичности. Неполнота национального государства как мотив тяги к Европе. Картина народной мечты о пустом пространстве – возможно, предвкушение европейской нации startup.

Поколение украинцев, которое сегодня вступает во взрослую жизнь, к 2030 г. будет уже в силе и славе. К тому времени полувоенная Система Украина, выполнив все что может, сама будет выглядеть архаично. Ревизия этого сундука недостижимых мечтаний едва ли отнимет у поколения Z много сил.

Украина. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 20 апреля 2018 > № 2579562 Глеб Павловский


Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > snob.ru, 13 апреля 2018 > № 2569042 Глеб Павловский

Попытка блокировки будущего

Глеб Павловский

Зачем Роскомнадзор и ФСБ заблокировали Telegram, хотя знают, что любой человек может обойти блокировку

Постановление о блокировке Telegram — «сигнал», один из первых шагов обустройства власти в новом санкционном пространстве — зондаж и разведка боем.

Не обольщайтесь насчет простоты обхода блокировки — как заметил Дуров, вам ее, может, и вовсе не придется обходить. Идея Кремля в другом — расчертить вольное пространство пунктирами и флажками, объявив пунктир обязательным. Сама вольность общения становится нелояльной, безотносительно к его содержанию. Содержание не может быть человеческим, если форма выражения предписана ему извне. Заявлен принцип единственного окна в ФСБ для всех, кто общается — друг с другом и с миром. Теперь либо-либо, или с миром, или с другом. То и другое вместе исключено. Ликвидируется пространство живой неопределенности — где ты и с теми, и с этими, и с нашими, и с ненашими.

Русская жизнь сложна тем, что раздвоена. Русский триста лет живет на два дома, из которых национален только один, и отказывается от ограничения мира. Давным-давно такой эксперимент по денационализации русских начинал было Сталин, да сдох. Теперь предлагают продолжить, вытесняя из русской жизни ее цветущую сложность.

Российская система, потеряв ощущение границ, наугад их придумывает. Но в данном случае она сильно рискует. Запрет Telegram — то есть чего-то бытового, повседневного — создал удобный для молодежи и общества предмет демонстративного неподчинения. ФСБ пригласило миллион человек к игре «А ну-ка, отними!». Игра тем веселей, что ни наказать за нее, ни помешать толком — нельзя. Не потому ли саму блокировку несколько отсрочили?

Интересно наблюдать, как глупая рыба входит в рыбацкую вершу. Ее ведет туда последняя извилина, выпрямленная до невозможного: идея «зеркальных мер». Зеркальные ответные меры — то, что делает игрока легко предсказуемым и ведет к проигрышу и разорению.

Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > snob.ru, 13 апреля 2018 > № 2569042 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 марта 2018 > № 2531130 Глеб Павловский

Осадок политтехнологий. Как семь предвыборных кампаний сформировали Россию

Глеб Павловский

Реальные основы государственности России – в случайных импровизациях забытых предвыборных кампаний. Президентские выборы меняли режимы, но источником перемен были не программы победителей, а их политтехнологии. Штабной импровиз отливался в послевыборный гранит. Прежний режим, однако, не обнулялся – его черты уходили в глубь основ государственности

Тезис статьи незамысловат. За 27 лет своего существования Российская Федерация прошла анфиладой режимов. Их легко, но бесполезно определять в школьных категориях: демократический, авторитарный, персоналистский…

История новой России – это пунктир свершившихся электоральных фактов. Реальные основы государственности России – в случайных импровизациях забытых предвыборных кампаний. Президентские выборы меняли режимы, но источником перемен были не программы победителей, а их политтехнологии. Штабной импровиз отливался в послевыборный гранит.

Прежний режим, однако, не обнулялся – его черты уходили в глубь основ государственности. Так избирательные кампании одна за другой выковали странное целое, которое я называю Системой РФ.

Сколько послевыборных режимов можно насчитать в нашей краткой политической истории? Столько же, сколько было президентских выборов.

1. Первые президентские выборы 1991 года породили режим военно-электоральной демократии. «Военным» этот режим сперва стал невольно, отразив неудачный путч августа 1991-го. Затем, по инициативе российского президента, – взятие Белого дома 4 октября 1993 года и первую кавказскую войну, начатую в декабре 1994-го ради победы на будущих президентских выборах.

2. Выборы 1996 года породили медиапроектировочный режим. Возник феномен управляемых медиа. Выигранные кинжальной медийной кампанией, они перешли в эшелонированную подготовку выборов преемника. Этот проектный режим был переходным. Четыре года были истрачены на разработку следующего – режима безальтернативной власти – проект, приведший в Кремль Путина.

3. Выборы 1999–2000 годов создали режим управляемой демократии – не буду спорить с утвердившимся именем. Победа Путина была достигнута в ходе управляемой игры с демократическими процедурами и (почти) по демократическим правилам.

4. Выборы 2003–2004 годов породили режим деполитизации – мир социальной петрократии и сырьевого благоденствия масс. Пытаясь себя увековечить, этот flat world породил тандем как кольцо власти, замкнутое на себя.

5. 2008–2011 годы – неудачная попытка войти в режим деполитизированной модернизации. Выборы Медведева по доверенности Путина прошли в удушливо-оптимистичной атмосфере всеобщей сделки. Так, в 2008 году зарождается подавляющее большинство – основание власти на следующее шестилетие. Но, призывая «Россия, вперед!», режим Медведева категорически запрещал ей конфликты. Рокировка 2011 года едва не сломала кольцо власти.

6. Выборы 2011–2012 годов дали, быть может, самый парадоксальный по своим интенциям режим. Выборы, выигранные через конфликт между властью и искусственно травимым меньшинством, породили поток реакционных инноваций. Они опрокинули консолидацию на какой бы то ни было платформе. Режим подавляющего большинства – радикальный режим. Он ищет границы возможного для себя и не находит.

Вторжение в дела Украины 2014 года убило украинскую революцию, но революционный раж охватил московскую власть. Та стала неудержимой. Безразличная к рискам мятежная тяга влечет за рамки страны, и внимание Кремля отлетает от России. Глобальным модулем Системы РФ можно управлять только в режиме обострений и эскалаций. Но управление приобретает иной смысл, когда президент пожимает плечами: у меня в администрации тысячи сотрудников – не могу же я контролировать каждого!

7. «Скучные выборы» 2018–2019 годов также породят новый режим государственности, быть может, самый необычный из всех. Глобальный по притязаниям, но слабый и борющейся со своей сложностью, что прежде приносила ему успех, режим-terminus. Мне кажется, пора начать присматриваться к тому, что мы фактически делаем с государством, а не мечтать о наилучшем государстве, которого нет и не будет. Дело зашло слишком далеко.

Электоральная Эос

Первые выборы президента прошли во всего лишь вероятной России/РСФСР летом 1991 года. Существуя лишь на бумаге с названием «Конституция РСФСР», страна еще не осела в новых границах. Сегодня говорящим свойством тех выборов выглядит то, что их фаворит, глава РСФСР Борис Ельцин отказался от предвыборных дебатов с конкурентами. А конкуренты еще были – сильные альтернативные кандидаты от власти. Отказ от дебатов с ними стал нормой. Он заложил принцип избранничества кандидата – хозяина положения.

Была и еще одна новация. В ритуале инаугурации Ельцина народный артист Олег Басилашвили описал РСФСР как правопреемника «тысячелетней России» – Киевской Руси, Российской империи и СССР. В его речи прозвучал ревизионистский тезис о воспреемстве Россией «трех братских славянских народов: русского, украинского и белорусского» – с отсылкой «к временам князя Владимира Святого, когда Русь приняла христианство».

Летом 1991 года миф-новодел был лишь уловкой для борьбы с Михаилом Горбачевым, реальным президентом СССР. Но кто об этом вспомнит сегодня? Выборы пройдут, а миф унаследуется поствыборными режимами, которых столько, сколько было президентских выборов, то есть больше, чем президентов.

1991–1994: режим военно-электоральной демократии

Вторым президентским выборам предшествовала забытая дискуссия о том, когда их лучше провести или, вернее, отложить. Выбирать президента России? После 04.10.93 это виделось из Кремля слегка неуместным. Победитель, взявший власть силой, и есть хозяин власти. Ельцин в Кремле – кого еще выбирать? Формулу «Ельцину нет альтернативы» считали самоочевидным тезисом, с этим старалась не спорить даже КПРФ.

Танки Грачева обеспечили референдум по Конституции и выборы в Думу декабря 1993-го, и теперь броском войск на Грозный открывали будущую думско-президентскую кампанию. Плохая идея совместить предвыборную кампанию с войной производна от референдума 1993 года, успешно совмещенного с ЧП. Решение чеченского вопроса казалось накатанным путем к триумфу на выборах президента – и Чечню отдали Грачеву. Хитом президентской кампании Бориса Ельцина 1996 года станет ракетно-электоральная ликвидация президента Дудаева – в селе Гехи-Чу, под стоны апрельской кукушки.

1995: сумерки исполнительной власти

Большие циклы российской политики задала одна календарная случайность. Принятие Конституции и думские выборы по ней же прошли в один день, 12.12.1993. В результате парламентские выборы на четыре каденции вперед, аж до 2011 года, стали преамбулой президентских. Президентское крещендо предопределялось думской электоральной прелюдией.

Проиграв борьбу за Думу, трудно выиграть борьбу за Кремль, начинавшуюся немедля. Но именно это удастся Ельцину на президентских выборах 1996 года, вслед проигранным думским выборам 1995 года. Как? Ценой будет институт исполнительной власти, правительство РФ.

Проигрыш думских выборов коммунистам не привел к передаче им формирования правительства. Игнорировать поражение 1995 года казалось Кремлю естественным выбором: накануне решающих выборов глупо выпускать из рук такой электоральный девайс, как правительство Черномырдина. Это предрешило судьбы исполнительной власти в РФ.

Решение сохранить кабинет, проигравший выборы, повело к двум вещам. Развернулась война насмерть Государственной думы с Ельциным (где под конец победило коррумпирование Думы Кремлем). И возникла фатальная слабость правительств России, по Конституции осуществляющих исполнительную власть в стране.

Кабинет могучего Черномырдина, дважды вырвавший мандат доверия, от Верховного Совета РФ и от первой Думы, стал правительством кремлевской милостью. Уже в феврале 1997 года Ельцин приставил к Черномырдину двух замов с премьерскими полномочиями – Анатолия Чубайса и Бориса Немцова. Еще год, и «премьер-тяжеловес» узнает о своей отставке из теленовостей.

1996: безальтернативный кандидат

В отличие от выборов лета 1991-го, далеких, как крито-минойская цивилизация, президентские выборы 1996 года, наоборот, чересчур нам близки. Они поныне возглавляют российский список дурных примеров. 1996 год – политический пасынок, от него открестились и либералы, и охранители. Но выборы не только дали Ельцину второй президентский срок, но и породили идею преемника – в том виде, в котором это понятие воплотит Путин.

Время перед выборами 1996 года недаром проложено разоблачениями негодяев с обычной уликой: такой-то «скрывает свои президентские амбиции». В наличии постыдного намерения стать альтернативой Ельцину уличали конституционного судью Валерия Зорькина, этим топили Анатолия Собчака: слух привел к отказу Кремля поддержать мэра Петербурга на выборах, Собчак провалился, а его заместитель Путин бежал в Москву.

Отчего президентские амбиции стали срамом, который надо скрывать? Это смертный грех против безальтернативности. В 1996 году на президентские выборы по новой Конституции РФ Борис Ельцин выйдет уже как безальтернативный гражданин (с рейтингом 5%).

В дни выборов незамеченным прошло фундаментальное решение – отказ президента от любого коалиционного сценария. А ведь речь шла о демократической коалиции с Явлинским, генералом Лебедем и Святославом Федоровым. В Кремле победила иная концепция, она и войдет в обычай – перекупка противника должностью. Генерал Лебедь в 1996 году сполна испытал на себе горечь этой модели. 1996 год можно считать датой похорон политических коалиций в России.

Предвыборные медиа

Выборы 1996 года памятны единодушием СМИ, сплоченных вокруг действующего президента. Теперь журналисты сетуют, что их «соблазнили антикоммунизмом». Но реальное новшество было в использовании их управляемости, а не идейности.

Новый режим работы с медиа – проектное воздействие на прессу через владельцев, интеграция креативного планирования с политическими рекомендациями для СМИ. Рекомендации касались не только выступлений ньюсмейкеров для продвижения полезных идеологем, но и создания самих событий. Жанр устоялся. Широко известный под именами «темников» и «методичек», он по сей день почти не изменился.

Применение социологии как научно-практического электорального оружия власти стартует с выборов 1996 года, когда на заседаниях штаба появился президент фонда «Общественное мнение» Александр Ослон. Его тонкие интерпретации данных играли важную роль в креативном планировании кампании. В дальнейшем социологи станут включенной стороной политического планирования Кремля – и снова мы видим, как штабное решение входит в государственный распорядок.

Возникает опыт манипулирования оглаской социологических рейтингов – нужные вопросы подсказывают, конъюнктурно выгодные цифры оглашают в медиа. Социология при этом стала бюрократической социометрией – орудием контроля над массами и маневрирования власти среди противников.

В администрации президента РФ формируется группа вокруг проекта перехода власти к «преемнику», и медиаполитика расширяет свою роль. Уникальной была возможность импровизировать с публичными выходами ньюсмейкеров и немедленным замером их эффективности социологами, с созданием отвлекающих событий при неудаче.

После выборов 1996 года потрясенный российский избиратель не мог объяснить, как случилось, что он проголосовал за Ельцина. Вопреки конкурентному вызову Зюганова президент победил, оставаясь аутсайдером на протяжении почти всей кампании. Конкурентность выборов еще не уничтожена, но опрокинута на глазах страны.

Ко всему, что давала Кремлю ультрапрезидентская Конституция, добавилась новая регалия: безальтернативность. Безальтернативность стала прерогативой президентов России, это сыграет колоссальную роль на следующих выборах.

Штаб превращается в «окружение»

Проектную эффективность власти в кампаниях обеспечивали не столько политтехнологи, сколько легкость элитных сделок. Государство мыслится как атакованный штаб. Оно «вынужденно» прибегает к оборонному аутсорсингу в целях своего выживания, не решаемых конституционными средствами. Успех достигался подбором команды участников.

В проектный круг власти включались крупные бизнесмены, силовики, телепродюсеры и стратеги. Рядом с министрами на аппаратных совещаниях в президентской администрации сидят политтехнологи, социологи и руководители банков. Их согласованные действия без правил ошеломляли противников и опрокидывали расчеты. Принцип формирования избирательных команд ad hoc перейдет в проектный принцип обеспечения интересов высшего круга власти.

После победы 1996 года штаб в видоизмененном составе продолжал собираться в Кремле. К весне 1997 года он превратился в проектное предвыборное подразделение администрации президента. Выборы 1999–2000 годов, подготовку к которым Кремль начал после инаугурации 1996 года, получили новый критерий. Преемник Ельцина должен был не просто победить, но, победив, преумножить мощь безальтернативной власти.

Выборы преемника

Прелюдией к финалу операции «Преемник» стал роковой сезон 1998–1999 годов. Второе ельцинское президентство кончалось несчастливо – дефолтом, взрывами и войной. Сильный кабинет Евгения Примакова вернул уверенность стране, но оказался несовместим с проектным режимом власти. Впрочем, безальтернативность была слаба, а правительство Примакова, напротив, сильно. Казалось, Ельцина легко будет опрокинуть Примаковым.

Кампания продвижения преемника первая, где партийную систему разом отодвинули в сторону. Фавориты в борьбе за президентство – Примаков, Путин и Лужков – представляли не партии, а губернаторско-региональные альянсы и крупный бизнес. Партии упустили из рук сцену власти, партийные кандидаты Зюганов и Явлинский отошли на второй план. Многопартийность, лишившись президентских перспектив, в будущем не вернется на большую сцену.

Навязав Кремлю агрессивный стиль кампании, враги разыгрывали партию 1996 года, где Зюганова в роли мишени заместил дряхлый президент. Но чем было обосновать противостояние? Идеологии 1990-х размылись, и, чтобы изобразить Ельцина исчадием зла, его семью демонизировали. В публичный дискурс ввели угрозу физического уничтожения президента (Боос: «Ельцина ждет судьба Чаушеску»).

Это делало для Кремля политическое поражение абсолютно неприемлемым. Миф о физической угрозе президенту надолго застрял в умах, породил манию самозапугивания и стал надуманным основанием для мщения Кремля-победителя. Идея «наказать НТВ» прижилась в ельцинском штабе 1999 года прежде, чем Путин сможет влиять на СМИ.

Механизм избирательной кампании, который администрация президента подготовила к решающей битве, был нов и не повторял концепцию 1996 года. К выборам 1999–2000 годов медиамашина планирования-для-создания фактов была отлажена, новые политические технологии обеспечивали гегемонию власти. И после победы Путина систему оставили действовать в том же режиме.

Безальтернативность была не только ставкой выборов – она была и ресурсом ельцинского кандидата. Путина следовало сделать «безальтернативным» прежде, чем он станет президентом: без этого в глазах избирателя передача ельцинских полномочий не могла состояться. Надо было внедрить безальтернативность внутрь механизма кампании и только затем перенести ее на фигуру нового президента. Отсюда была война.

С приближением к выборам 1999–2000 годов тема Чечни зловеще оживилась в Москве, а тема Кремля – в Грозном, где возникла мысль воспользоваться московским расколом. Не дожидаясь новой московской импровизации, Грозный взял дело в свои руки. Басаев с Хаттабом оглушительно ударили по предвыборной клавиатуре, понуждая Кремль пойти на сделку типа Хасавюрта 2.0.

Едва выборы в Думу были объявлены, пошли московские взрывы. Атака врагов подарила Кремлю экстремальность кампании. Конечно, кандидат Путин сам решал, воевать или не воевать в Чечне. Но военный импринтинг выборов 1993 и 1996 годов сужал ему коридор выбора. Связь президентских предвыборных кампаний с войной либо переворотом устойчиво закрепилась еще в 1990-е годы.

Осенью 1999 года военный консенсус поглотил былой реформистски-провластный. Передавая премьеру-регенту пост Верховного главнокомандующего, ушедший Ельцин драматически перенес акцент на безальтернативную власть. Неудача Примакова и Лужкова объяснима тем, что они выпали из нового фокуса. Им не удалось предложить России свой вариант воинственной безальтернативности. А запрос на войну уже шел снизу, как запрос от избирателя.

Исключающая цензура

Многое из того, что со временем будут считать родовыми свойствами путинского режима, берет начало из импровизаций президентской кампании 1999–2000 годов. Феерический взлет поддержки кандидата Владимира Путина превратил публикации рейтингов в средство борьбы, затем в орудие власти. С конца 2000 года устанавливается повышающий тренд доверия Путину, и теперь публикация данных должна показывать прирост «путинского большинства».

Зависимость власти от высокого уровня рейтинга Путина ведет к ее нажиму на социологические службы. Правда, Кремль еще не секретит оплаченную социологию, и результаты опросов выкладывают в публичном доступе. Со временем публикация исследований сузится, и общество оставят без анализа сопоставимых данных. «Путинское большинство» превращается в опору новой власти, а манипуляция наводящими вопросами – в совместный стиль российской социологии и пропаганды. Стране просто выкололи глаза.

Тактические мелочи оказываются судьбоносными. С сентября 1999 года штаб Путина запретил «своим» ньюсмейкерам посещать эфиры «вражеских» телерадиостанций. Равно для «чужих» ньюсмейкеров закрыли «наши» эфиры. Запрет выглядел электоральной осторожностью, но правило закрепилось. Сегодня видно, что тем самым было найдено средство «мягкой» цензуры. Отсечение ньюсмейкеров от эфира вело к их изгнанию из политики. Обнуляя вес политика, стоп-листы управляемой демократии заодно обескровливали наказанный телеканал.

Воцарился плоский мир управляемой демократии. Политические высказывания превращают в тщательно отрепетированный спектакль. «Взбесившемуся принтеру» 2014 года предшествовало десятилетие однокнопочных факсов, с которых телеканалы и комитеты Думы получали еженедельную разнарядку на синхроны ньюсмейкеров: скудный и скучный паек.

Выборы 2003–2004 годов: безальтернативность деполитизируется

Президентские выборы 2004 года также получили прелюдию в думских, и их можно называть выборами 2003–2004 годов. Тектоника думской кампании и здесь предопределила президентские выборы 2004 года, причем неожиданным образом.

Успешные выборы преемника привели к тому, что участники совещаний по медиапланированию оказались во главе страны. Штаб выборов был самой известной им формой победоносной организации, и команда Кремля его сохранила.

Внутри команды развернулась борьба за вхождение в круг, близкий новому президенту, – ближний круг. Но тут уже победитель хотел «получить все». Экспроприация НТВ, наказанного за антиельцинизм и антипутинизм, лишь распалила аппетиты.

Расколу кремлевской команды в связи с делом ЮКОСа предшествовала идеологическая кампания против олигархов. Идеологему «олигархи» взяли из арсенала нереализованного предвыборного президентского проекта Бориса Немцова. После ареста Михаила Ходорковского установилась доктрина отказа интересам бизнеса в политическом представительстве. Доктрину успешно испытали на выборах в Думу 2003 года.

Драматургия «борьбы с олигархами» на старте сломала сценарии игроков. Либеральные партии потерпели поражение. Уйдя из Думы, они стали легкой добычей для мелких сурковских хищников.

Но главная катастрофа выборов 2003–2004 годов была в ликвидации независимости КПРФ. Этого мы достигли еще электоральными средствами, но при уже тотально контролируемых СМИ. Основой сценария был не идейный антикоммунизм, а диссонанс в самих коммунистах, между их пропутинскими настроениями и верностью КПРФ. Предпочтя Путина, соблазненный коммунист был готов изменить Зюганову. Кремлевскому штабу оставалось подбирать голоса пропутинских коммунистов в корзину-ловушку «Единой России» с отсеком «Родины» – этот сценарий мы и называли «Сбор клюквы на болоте».

После выборов коммунистическая фракция в Думе сократилась вдвое. Красный пояс регионов поддержки КПРФ перестал существовать. С ним испарилось и прежнее обычное право региона иметь свое политическое лицо. «Единая Россия», не будучи реальной партией, завладела конституционным большинством.

Выборы 2003 года обнулили партийную систему в роли политической инфраструктуры. А на президентских выборах 2004 года ее ждало еще одно небывалое унижение: Кремль (негласно) запретил партиям выдвигать их лидеров в кандидаты.

Накануне президентских выборов запугивание Путина «изменой элит» обострилось, и его уговорили выхолостить выборы, сделав их демонстративно безальтернативными. По сговору с руководством думской оппозиции разыграли комедию – партии выдвинули кандидатами заведомо непроходные фигуры второго и третьего эшелонов. В выборах не участвовали ни Зюганов, ни Жириновский, ни Немцов, ни Явлинский.

Рабочий пароль сценария президентской кампании 2004 года был «царский выход»: Путин является восхищенным избирателям, проходит медийное дефиле и удаляется в Кремль с победой, достигнутой без борьбы. Безальтернативность здесь обрела высшее театральное воплощение, которое Кремлю удастся перекрыть лишь в 2018 году.

Чтобы добавочно застраховаться, кабинет Касьянова – последний политический кабинет России – отправили в отставку еще до дня выборов. И здесь мы видим, как запугивание Путина мнимыми угрозами становится важным кремлевским фактором. Апробированное в 2004 году, оно превратится в систему. Стратегический смысл, впрочем, ясен: завладев сверхпопулярным лидером, окружение делает себя «незаменимым» для него. Побочным следствием тактики запугивания стало разрушение лидерства, растворенного в «ближнем круге».

В дальнейшем кабинеты министров лишены правительственного лица, это безликие конгломераты назначенцев. Вакуум сильной исполнительной власти имел еще одно следствие: он распахнул окно вторжения силовикам, превратившимся в субститут государства. Вершину исполнительной власти возводят к Кремлю, реально страной правит пучок департаментов и враждующих с ними спецслужб.

Материализация «диктатуры закона»

В ходе выборов 2003–2004 годов был и еще один судьбоносный сдвиг. Выяснилось, что неудобных кандидатов незачем переигрывать в изощренных кампаниях – их проще снимать с выборов, придравшись к старой судимости или к плохо оформленным документам. Пафос «чистых выборов» стал поводом для правоохранителей вырваться на политическую сцену в роли арбитров. Под лозунгом диктатуры закона политические технологии конвертируются в юридические – в выборочную криминализацию неугодных.

Оказалось, что внутри потока внешне демократических процедур при отсутствии судебной власти и публичного контроля нет ничего проще охоты на людей. Карательный консенсус Системы превратится в ее главное острое блюдо. Следующий поствыборный режим можно бы назвать режимом выборочной криминализации.

2004, Украина

Президентские выборы на Украине осенью 2004 года для Системы РФ оказались настолько важны, как если бы проходили в Москве. Российско-украинский механизм господдержки Януковича далеко вышел за пределы услуг, оказывавшихся президентами Евровостока друг другу.

Поражение украинского кандидата Москвы привело к осознанию негодности «управляемой демократии» старых образцов. В дни пафосной инаугурации Ющенко Кремль принял решение срочно обзавестись встречной идеологической риторикой – три месяца спустя России явится суверенная демократия.

Перед лицом военного императора мира Буша-младшего и постмодерна творимых фактов по Чейни и Карлу Роуву, Кремль начал набор мобильных активов.

Создание школ тренировки политических активов при университетах понудило власть влезть и туда – покончив с остатком университетской автономии. Рождается недобрый интерес к тем видам силовых активов, которые позднее на Украине назовут титушками (а в русской истории ХХ века чаще именовали погромщиками). Развитие по этой линии нечувствительно ведет в расположение волонтерских отрядов на востоке Украины.

Чем сложнее становилась система полугосударственных-полувоенных связей, тем важнее было найти способ ею управлять. «Ближний круг» удобен тем, что достаточно узок и позволяет экономить на управлении. Но Украина показала обратную сторону дела – легко ввязываясь в сложные игры и становясь участницей, Система не умеет ни окончательно победить в них, ни даже отступить, закрепив частичный успех. Бюрократически управлять отморозками невозможно, а предоставить им свободу тем более. Отсюда фигура куратора – меланж шефа резидентуры, кассира и эксперта-соучастника происходящего.

Украино-российские президентские выборы 2004 года оставили токсичное межстрановое плато. Оперативную среду, где снуют отставные украинские политики, дрессируя кремлевский двор и приучая к себе. В Кремле потерялось ощущение суверенных пределов РФ. Не будь этого, Москва не посмела бы лезть в киевскую революцию 2014 года, став всемирно известным ее душителем. И симптоматично, что украинским направлением после 2004 года стал ведать Дмитрий Медведев.

Тандем: режим демобилизующей модернизации

Выборы 2007–2008 годов памятны отходом Путина с поста президента и формированием тандема Медведев – Путин. В этих выборах, конечно, не могло быть конкурентной игры. Зато в них мы найдем все виды неограниченного распоряжения страной: триумф возглавления партии «Единая Россия» с выкликанием кандидата-счастливчика. Пророческим оказался хозяйственный всхлип Бориса Ельцина, его реплика в одном предвыборном телеинтервью: «Все думаю: кому передать страну?»

Зато обнаружилась никчемность страхов «России без Путина», которыми мы запугивали Путина и себя: безальтернативного Медведева выбрали большинством голосов, равным путинскому.

Режим массовой сделки

Поразительно высокие цифры президентских выборов 2008 года по сей день тайно травмируют президента. Трактовать их можно по-разному, но любая из трактовок неприятна. Если даже умопомрачительные цифры явки и голосования за Медведева целиком отнести на счет Путина, выйдет негладко: по призыву нацлидера избиратель массово повалил на выборы, чтобы с ним расстаться.

Не помогло и разрешение оставшимся думским партиям выдвинуть свои кандидатуры: они просели, а Медведев набрал вровень Путину 2004 года (явка же была еще выше, почти как у Ельцина в 1991 году).

Высокие результаты Дмитрия Медведева на выборах 2008 года незаслуженно мало обдуманы. Здесь впервые проявилась воля всероссийского избирателя к массовой моментальной сделке с властью. Тяга к массовым сговорам для России актуальнее теории общественного договора. Избиратель и населенец России всегда пребывает в готовности мгновенно согласиться с властью, не требуя гарантий и обещаний, что «это в последний раз».

Провластную интенцию стоит отличать от мифов о «русском монархизме». Механизм такой мгновенной сделки и его происхождение неясно, но не гарантируют любовь к властям навсегда. Мобильность Системы РФ, ее способность к разворотам на 180 градусов изначально предполагает интенцию массовой сделки.

Тандем закончился фиаско рокировки – возвращением президентства Путину из рук Медведева. Но внутри карикатурной схемы скрыт ряд важных перемен. На месте былого электорального «путинского большинства» замаячил призрак нового тотального большинства. Большинства уже неэлекторального. Подавляющее большинство предшествует выборам, его совершенно незачем подсчитывать. Задача политтехнологов и социологов – помогать крепить его нерушимость практическими советами властям по его консервации.

Кампания 2012 года: режим подавляющего большинства

Президент одного срока Дмитрий Медведев, без всякой своей инициативы продвинутый Путиным в Кремль, подорвал две твердыни: концепт преемника (раз преемником ему стать не дано) и концепт президента (оказалось, что президентство можно приобрести по сговору и на время).

Именно Медведева объявят виновником порочной схемы тандема. Сохраненный в функции премьера, он стал живым основанием для гонений на всех, кто его поддерживал, олицетворенным образом проклятого либерала. Новоизобретенное гонимое меньшинство либералов, как мем и обесчеловеченная карикатура, появляется в предвыборной кампании Владимира Путина 2012 года.

Внутри президентской избирательной кампании 2012 года мы встретим почти все элементы будущей реакции. Здесь и раскол путинского консенсуса, и приглашение отребья к участию в погромных акциях против противников, вплоть до убийств. Точечные карательные атаки сперва против Pussy Riot, а в дни инаугурации – против участников митинга на Болотной 6 мая 2012 года. Постановочные сюжеты государственного телевидения как «основание» уголовных дел и арестов…

Формирование правительства Медведева в 2012 году выглядело пасквилем на финал «Фауста», где доктор рассуждает о прогрессе, стоя над вырытой могилой. Правительство, в фантазии Медведева казавшееся передержкой до его президентства 2018–2024, стало местом безвластия и унижений.

За удовольствие проучить старого друга Путин заплатил правом России иметь правительство как таковое. Но при коллапсе внутренней исполнительной власти импровизирующий Кремль должен был найти для себя геополитический выход.

* * *

Подведем промежуточный итог. Первые пять президентских каденций, они же пять режимов, пять фаз российской Системы к выборам 2018 года, породили удивительный государственный синтез. Конституция существует и имеет значение, но конструкцию государственности определяет уже не она.

За 25 лет постсоветской истории России родилось и развилось явление безальтернативного кандидата. Что не означает единственного имени в бюллетене, просто все, кроме одного, недостойны быть альтернативой избраннику – они его свита, и только.

В верхах истеблишмента, отделенная от всех и хорошо укрытая, расположена группа особых интересов. Ее называют ближним кругом или кремлевским двором, но в любом случае это образование уникально. Оно сохранило опыт проектной группы власти, став компактным штабом согласований в Системе. Но эти сто политически выживших человек еще и коллективная экзистенция – у них нет перспектив после Путина.

Сложившийся в стране массовый тип поведения – меланж аномии и мобилизации. Эти десятки миллионов бывших избирателей – сообщество сделки, готовое к пересмотру ее предмета и условий в сторону ухудшения, неясно до какой степени.

Петровская программа европеизации России отброшена и ничем не заменена. Массам предложено рассматривать любую ситуацию в мире лишь как ресурс извлечения выгоды. Чисто пиратский императив.

Непринужденно совершены шаги с необъятными последствиями для государства Россия. Светский характер государства проигнорирован и почти отменен (впрочем, без особых оргвыводов, кроме захватов недвижимости священниками). Предпринимательские активы изымаются в пользу «ближнего круга» Путина легко и бездумно, без уважения к репутации президента. Социальные сети сделали прозрачность всеобщей, и теперь она молча игнорируется властями. В дознание и следственный процесс полуофициально вернулась пытка, сообщения о ней уже не скандал.

Исчезло само понятие морально неприемлемого факта, притом что симуляции моральных возмущений поставлены на поток. Создание проектных коллективов, затрудненное в бизнесе, а тем более в гражданской активности, стало безудержным в предпринимательстве оказания неконвенциональных услуг властям. Управление такими группами потеряно. Они ведут бои то в Подмосковье за полигоны для девелопмента, то в Сирии за чужие нефтепереработки. Они вторгаются в американские сети и могут по усмотрению карать «предателей».

Все признаки европейской идентичности России презрительно отвергнуты властью и дезавуированы ее действиями. Государственность РФ не намерена быть ни национальной, ни европейской. Прямо заявлено, что критерий суверенной государственности – право нарушения ею любых установленных правил. Ежедневные действия государственных агентов (и неотличимых от них частных лиц) подтверждают – да, новая доктрина власти именно такова.

С виду страна крайне дисциплинирована. Без принуждения сверху охотно твердят, будто все решает Путин! Эта покорность коварна, как вообще коварен миф в роли политического фактора. Всемогущий президент удалился в личные нети, покинув страну без управления и процедуры согласований.

Мы видим оргию безгосударственных частных и аппаратных импровизаций. Оторванные от логики производств и общественных коммуникаций, аппаратные верхи наслаждаются тайной своего существования. Кадры сыплются на города как горох ниоткуда, без обсуждения и ясных инструкций.

Система РФ была сильна, пока, неузнанная, она играла с другими. Легко переходя от одного глобального стола к другому, срывала выигрыши. Не принялась ли она теперь за саму себя, не нашла ли в самой стране объект для игры? Не вовлечено ли теперь в азартную игру с неограниченными ставками население России? Этот вопрос решается на «скучных» выборах 2018 года, и ответ породит следующий, седьмой послевыборный режим. Но об этом – во второй части статьи.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 марта 2018 > № 2531130 Глеб Павловский


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 марта 2018 > № 2519374 Глеб Павловский

Тотальная слабость

Глеб Павловский

Послание президента, на котором он рассказал о новом вооружении, по сути было демонстрацией слабости. Россия не готова ни к переговорам, ни к развитию, ни даже к войне

Послание Путина, конечно, его личная пиар-акция, с классической ошибкой дилетантов — спутанной адресацией. Каждый получил сигнал, посланный не ему. Пенсионеры ночь не спали в страхе за внуков, а военные элиты холодно скучали на аниме с бомбардировкой США и Австралии. Они-то знают, какое оружие реально и что поступило в войска, а не десятилетиями застревает на стендах. Показной ажиотаж публики на собрании государственных мультимиллионеров в Манеже не впечатлит — попробуй не вскочить и не хлопать, когда сосед вскочил. Но с наибольшим энтузиазмом там выслушали только триллионные цифры расходов бюджета.

Кто впечатлен, так это общественность. Но сарказм, с которым социальные сети уличают абсурдность послания, — другая сторона общей слабости. Быть сильней просто: надо представить альтернативу режиму национального ослабления... Альтернатива означает другую политическую повестку. Ну и где она?

Говорят: читайте первую часть послания, в ней план светлой стороны! Она отличается от второй, но общее у обеих — та же демонстрация слабости. Во внутриполитической части две значимых формулы — пожелания: «Мы должны! Нам необходимо!» и раздачи: «Будет выделен триллион...» В представлении президента развитие достижимо выделением бюджета программам, для которых нет ни управления, ни кадров. Путин сообщил сидящим в зале их дивиденды от выдвижения его в президенты. Но сам он политически малоподвижен и только ходит по предвыборной сцене, где его изображают кандидатом.

Почему все это возможно? Из-за распада стратегического управления в верхах системы. Вопреки надеждам людей команды Кудрина, модернизационные вставки в такую систему не будут работать — они разрушаются плохим управлением сверху.

В связи с посланием говорят о гонке вооружений, но даже это неправда. Вы не можете провести модернизацию при таких управляющих, которые не отличают реального потенциала России от военных мультяшек. Сталин, говорят, тоже судил о колхозах по фильму «Кубанские казаки» — но уже став совсем старым, выживающим из ума генсеком.

Наш тип слабого сдерживания заключается в безграничной воле вредить — всем и по любому поводу. Тактика привокзальной цыганки: позолоти ручку, не то плюну. Да, плюнуть может, но мировая война не начнется. Вчерашняя демонстрация военной мощи не напугает военные круги на Западе. Со старухой Шапокляк никто о мировом порядке договариваться не будет.

А это опасно. В мире формируются новые аппетиты и новые технологические платформы. Но для запуска развития России нужен мотив. Мало даже свободы — нужен вал возможностей и простор для креативности. То немногое, что действительно могла бы сделать слабая власть, — отозвать своих псов в силовых структурах, которые пожирают деньги и бизнесы, и будущее страны. Пока Кремль с этим тянет, бюджетные триллионы на цифровизацию лишь приманят новые стаи псов.

После того как все отшутились, надо жить дальше. И самое время попытаться понять, что же все-таки произошло: демонстрация российской слабости, которую Путин и все мы пытаемся отрицать. Слабость нации — не только слабость лично Путина и его режима. Сквозь вчерашнее послание хорошо различим ландшафт будущего слабого президентства.

Можно вспомнить любимый тезис еще нестарого Путина: «Слабых бьют». Со слабыми не договариваются и не заключают соглашений, тем более о новом мировом порядке. Сегодня Россия показывает, что просто не готова ни к переговорам, ни к развитию, ни даже к войне. И с этим страна входит в следующее шестилетие. Перед нами перспектива искусственно ослабленной страны, управляемой слабым президентом.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 марта 2018 > № 2519374 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 ноября 2017 > № 2380690 Глеб Павловский

Осень политика. Путин в эпоху коллективного регентства

Глеб Павловский

Президент среди друзей вдруг обнаружил, что окружен «регентами» разной силы. Формируется режим коллективного регентства. Регентов неопределенное число, и они еще никак статусно не формализованы. То, что Путин оттягивает свое вступление в кампанию, не вопрос его силы воли. Это вопрос о готовности (либо нет) начать председательствовать при ликвидации собственного режима

Смена декораций

Есть два способа воспринимать политику и действовать в ней. Один – считая набор людей и обстоятельств неизменным, прокладывать в нем путь своим интересам. Другой встречается куда реже – действовать, доверяясь политической повестке. С этой второй точки зрения, устойчивого ландшафта в российской политике нет. Взаимодействие сил – больших и мелких, борющихся либо прячущихся в сторонке, – создает повестку возможного. Ее нельзя описать, зато можно сыграть. Но, вступая в игру, не знаешь ее развязки.

Кто мог ожидать прошлой осенью, что Навальному удастся запустить махину предвыборной кампании за 15 месяцев до выборов? Я не ждал. Не влияя на президентские избирательные кампании, мы отвыкли от мысли, что в них можно вступать.

Я ждал более плавного, верхушечного хода политизации, где действующими лицами еще долго будут оставаться придворные Путина. Полемика Усманова с Навальным, казалось, это подтверждала. Цикл демонстраций весны-лета, организованных штабами Навального, противниками реновации и активистами «Открытой России», принимали за банальный всплеск «протестной активности». Только к середине года стало ясно: политизация приобрела организационную форму и стала кампанией по выборам президента РФ. Предвыборная сцена оживала, а отсутствие на ней Путина стало заметнее. По мере того как интерес к предвыборной сцене обрисовывался все ярче, его молчание становилось говорящим. Фигура Навального стала вызовом, двойным вопросом: как вам быть со мной? И как вам самим быть с этими выборами? Значение выборов все росло, а президент Путин – нет. В пропорции к происходящему и ожидаемому он стал странно уменьшаться.

Президент исчезает

Число действий Путина меньше не стало, и число упоминаний возросло, но внутри страны модус его авторства падает. Действуя, Путин не в силах убедить, что действует именно он. Погруженный в конспирологию Weltpolitik, президент выпал из центра суверенной ответственности «за все». Народ России в глазах президента-геополитика потерял свою легитимность. Предмет заботы для всех сценаристов 2018 года, Путин стал ничьим лидером. Глава государства отслоился от государства, став многоугольником приложенных к нему сил.

Представим ли режим поведения Системы без Путина? У нас уже теперь перед глазами отчасти такая система. Путин выглядит отстраненным, но где сторона, куда он отходит? Одна это сторона или разные? Ломаная линия президентского ухода в сторону отражает множество приложенных к нему сил. Они перегружают личность Путина, и тот ведет замысловатую игру, то удаляя их от себя, то приближая. Президент стал театральным задником закулисных спектаклей.

Арбитр вышел

Для самого Путина возникало положение некомфортности почти любого решения в ближнем круге, и сам круг стал некомфортен. Президент явно экономит на своем посредничестве: чего ко мне липнете? Я дал вам законные способы разрулить отношения. Сами виноваты, если не пользуетесь. Президент раздираем желанием упростить жизнь, предоставив дела их ходу. С другой стороны, боится забыть и упустить что-то страшно важное. Не забывайте, все это случилось с человеком, который слово «политика» рассматривает как пустой термин. Желая подняться выше частных интересов, он ускользает от определенной позиции.

Путин не видит причин для острых конфликтов в управленческом классе. Он не видит различия принципов, а нередко и разницы интересов. Но это делает деполитизированного Путина все более удобным для решений от его имени.

Регентство и транзит

Распоряжение страной, воплощенное в президенте, практически абсорбировано ближним кругом и администрацией. Все что-то делают, а «начальство ушло». Перестав быть генштабом власти, Администрация президента стала игроком с особыми интересами. Но АП лишь распределитель оттока убывающих компетенций. Президент среди друзей вдруг обнаружил, что окружен «регентами» разной силы. Формируется режим коллективного регентства. Регентов неопределенное число, и они еще никак статусно не формализованы.

Чем выше мы ступаем «вертикалью власти», тем меньше управляемого найдем. В верхах Кремля не управляют, а правят, распоряжаются всем, как придворным хозяйством. Администрация президента здесь исторически знакомое «дворцовое управление Е.И.В.». В хозяйство двора входит все, что относится к госбюджету и что еще можно обратить в ликвидную форму: должности, территории, угрозы, люди и инфраструктура. Кириенко сторожит путинскую Россию до возвращения Путина. Он хранитель передержки – ключей от пустой клетки Кремля и учебника с чистым листом о месте шефа в истории России. Он ждет распоряжений, но их все нет.

Система не просто осталась без Путина – она без вех стратегического курса (функция, которую в ней ранее замещал тот же Путин). Шуму, поднятому вокруг «омоложения кадров», иногда с применением тюремных нар, не скрыть блокировки политического обновления. Новые кадры беспрограммны, не имеют позиции либо ее скрывают. Это ограничивает их компетентность временем «передержки». При данной модели власти они стратегически бесполезны, зато при ее размораживании смогут кем-то стать. Технократы лишь эвфемизм транзита к непутинской России.

Руководство и аресты в руководстве

Вопреки «первому закону петрополитики» Тома Фридмана при истощении сырьевых ресурсов российский режим не мягчеет, атмосфера внутри аппарата тревожнее, конкуренция с применением силовых структур обостряется.

Аресты в окружении Кремля – это не аресты по вертикали, по «плану Путина», это свободный конкурс. Движения атакующих и атакованных завораживают, нагнетая предарестную атмосферу при дворе. Не эскалация – горизонтальная эскалация. Такой терроризирующий кадры форсайт общей управляемости.

Не возлагая ответственность на Кремль, аресты демонстрируют «серьезность положения». Этим способом наша система, попадая в отчаянное положение, изыскивает новые поведенческие ресурсы. Околокремлевский клуб оживляется, отправляясь на поиски все более рискованных схем вторжения в глобализацию. И нередко находит для этого новые окна. Где риск, там и выигрыши.

Непутинские конфликты

У политизации появилось и такое неприятное лицо, как выдумывание конфликта. Люди путинского ближнего круга – клуб «задир», бенефициаров, защищенных от конфликта с любым субъектом в стране. Вспомним Алишера Усманова, который углублял конфликт с Навальным, мотивируя себя причастностью к клубу.

Вертикаль власти превратилась в пучок импровизированных конфликтов. Серебренников, Кадыров-рохинджи, и он же против КПРФ, АФК «Система» – ряд этих конфликтов выходит за прежние «путинские» рамки. Переключаясь в режиме реверса, она открывает доступ наверх, но кому? Это предстояло узнать путем взлома. Способ воздействовать на вертикаль снизу вверх прост – создать конфликт, развитие которого выходит за рамки компетенции твоего уровня. Чаще всего это резонансное судебно-политическое дело, импровизаторы дел штурмуют вертикаль снизу вверх. Явочное создание фактов, с которыми приходится разбираться другим на самом верху.

Политизация в том виде, каком мы встречаемся с ней осенью 2017 года, форсирует полицейско-политическую среду. При выборе конфликта оптимален тот, который проще перетолковать в уголовную вину жертвы. Защита Путина не выглядит надежной, и потенциальные жертвы движутся к общему интересу самообороны. Ситуация расширяет поле борьбы за предсказуемую, то есть постпутинскую государственную повестку.

Повестка кампании задана поиском формы перехода к постпутинской России. То, что Путин оттягивает свое вступление в кампанию, не вопрос его силы воли. Это вопрос о готовности (либо нет) председательствовать при ликвидации собственного режима.

Власть agend'ы

Весь год мы отмечаем юбилей 1917 года, а в чем его драматургия? В нарастающей утрате повестки политиками, которые, почти все догадываясь, в чем она, откладывали ее и откладывали – расчищая место для Ленина. Политическую повестку не узнать, задавая вопрос «Что вы считаете для себя важным?» или «Выберите 10 главных политических задач для правительства». Тем не менее это не тайна за семью печатями, она почти всегда на виду. Она проговаривается вслух, но это не значит, что ее легко снять с уст «рядовых мужиков и баб» – так называемого населения. Люди рациональны в делах, которые глубоко их затрагивают, а оттого их действия всегда нерациональны на вид.

Чтобы обозреть поле, устройство и прочность предвыборной сцены, необходимо понять состав повестки-18. Это постпутинская Россия как ближайшее будущее, еще не могущее стать прямой политической целью. Ближайшая задача другая – транзит, переход. Но разве может отношение к Путину стать ориентиром движения к этой цели? Ошибка фиксации на Путине в связи с «терминальным» порогом выборов 2018 года в том, что речь идет о сохранении системы, а не о сохранении Путина (хотя у него на этот счет, вероятно, есть свое мнение). Система, в отличие от Путина, отказывается исчезать, ведь она – империя выживших, управляемая чемпионами выживания.

Выборы 2018-го уже не пролонгация срока, как в 2012 году, а скрытый референдум по Системе РФ. Но вопрос не поставлен ясно, но черта между ДА и НЕТ неопределенна, но среди голосующих ЗА Путина много сторонников НЕТ путинской системе. Переописание Системы может начаться даже изнутри путинского «сюжета». Здесь зона электоральной непредсказуемости и уязвимости всех стратегий. Референдум по Системе пройдет отдельно внутри каждого из складывающихся электоратов.

Потерянные выборы

Наихудшее, что грозит вам при потере чего-то важного, – это экспансия лишнего. Едва выборы президента превратились в аполитичную операцию, пустая тара стала наполняться ненужными вещами. Таков феномен Жириновского. «Прагматики» всегда объясняют его полезность как громоотвода для русского национализма, без Вольфовича будто бы неукротимого. Объяснение задним числом. Укоренение этого позднесоветского артефакта в теле выборов – результат искусственного вакуума предвыборных дебатов 1990–2000 годов.

Теперь жалуются на «клоунаду». Но заполнению сцены клоунами на выборах 2004 года предшествовало добровольное невыдвижение партиями реальных оппонентов Путину. И когда они сами на это пошли, включая Явлинского, коммунистов и Союз правых сил, падение института перешло в пике. Без сделки кандидатских переуступок 2004 года совершенно непредставима сделка 2008-го – переуступка поста президента через тандем. Да и та была неполной, условной. Тренд опустошения выборов окончательно закрепился рокировкой 2011–2012 годов.

Итак, три президентские кампании подряд прошли как аполитичные сделки. Чего было ждать от четвертой? Что на выборах 2018 года все прошлые приемы пустят в ход вперемежку, с риском для государства. Навальный этому помешал. Он повел борьбу за восстановление института выборов как выборов. Сделать это можно было только так – выдвинувшись самому в безнадежной ситуации и пойти до конца. Навальный выполнил первую часть задачи. Одно это вернуло институт выборов в политическую повестку дня.

Навальный как сцена

Алексей Навальный открыл кампанию-2018, импровизируя со своей старой темой коррупции, и неожиданно сам стал центральной предвыборной сценой. Риск его нерегистрации (он явно выше 50%!) – не дефект, а преимущество кампании Навального. Эта перспектива дает ему свободу широкой мобилизации людей. Но при отказе в регистрации он должен знать свой маневр – и тем, кого он собрал, и кто останется с ним. Трудный политический вопрос: на что бросить отмобилизованную силу? Кроме того, придется решать, кому и в какой форме передать «наследство». Тут проявляется возможное место Ксении Собчак. Она может приобрести политический вес в момент передачи Навальным электората при отказе в регистрации. Она уже принудительно расширяет повестку Навального, укореняясь в поле пробелов его тематики.

Ксения Собчак – кандидат пробелов и умолчаний Алексея Навального. Но сможет ли она создать всероссийскую структуру, аналогичную движению Навального, которая бы пережила выборы марта 2018 года?

Путин как воля и обстоятельство

Теряя власть над повесткой, Кремль все еще контролирует навязанный консенсус предопределенного будущего. Путинская мифология требует к каждой будущей ситуации заранее приписать «волю Путина», с церемониалом его «тайных намерений» и «его решений». Но все это церемониальная жестикуляция. «Воля Путина» отчасти миф; если не миф, то мягко диктуемая президенту воля окружения.

По фактическому состоянию аппарата власти на осень 2017 года Путин имеет сильнейшие шансы остаться в Кремле по итогам мартовского голосования. Это все еще вопрос аппаратного контроля над выборами и СМИ (и над самим Путиным тоже). Но в политическом планировании это лишь одна из сценарных линий, значимое привходящее обстоятельство. Глупо класть его в основание политики переходного периода на 2017–2018 и следующие годы.

Через энигму «Путин» нам ничего не узнать о будущем. В стратегическом планировании шансы Путина на президентство и его пожелания должны быть перевзвешены заново – в контексте политизации и повестки переходного времени. Путин одно из обстоятельств ускоряющегося вхождения страны в послепутинскую эпоху. Критически значима эта последняя, а не он лично.

Это процесс со все еще открытым финалом и недодуманной концепцией. Недодуманность более всего удерживает фигуру Путина в центре процесса распадающейся вертикали.

Странный сценарий

Политическая возможность четвертого – добавочного – президентства Путина должна быть также рассмотрена холодно. Это один из аспектов повестки, где вопрос о будущем президенте увязан с вопросом о будущем России. Представим, что по совокупности прагматических и политических соображений Путин все же пойдет на следующий президентский срок. В этом случае его президентство уже заранее обременено повесткой выхода России в нормальное государственное состояние.

При определенных процедурных договоренностях президентство 2018–2024 годов могло стать предметом компромисса или государственной сделки. Но не частной. Предметом сделки не может быть всего только усталый от власти немолодой господин, с накопленными за годы слабостями. Еще менее гарантом государственной сделки может стать кремлевский круг «регентов», слишком заинтересованный в контроле над слабеющим Путиным, даже ценой утраты управления страной.

Сделка должна иметь предмет, цель, даже расписание признанных процедур и выполнимых гарантий. Публично закрепленный план работ, с финальной датой завершения переходного срока – хотя бы и к 2024 году – вернет в политику нормальный счет времени. Вернется ценность стратегического планирования чего бы то ни было в стране. Прогнозировать что-либо в России впервые станет возможно после 15 лет перерыва. Возможно, и к Путину вернется собственное политическое лицо, затертое в годы плохих решений.

Рождественское крещендо

Навальный создал структуру, которая, будучи организационно протопартийна, выступает в качестве силы транзита. Это подсказывает модели следующих таких структур на будущее. Но нет ответа на вопрос, как она будет действовать в день Х (день формального отказа в регистрации) и во время Y (после дня Х и до 18 марта 2018 года).

Идет гонка наперегонки Навального с Путиным. Каждый спешит нарастить свой потенциал, и у каждого он разный. Мы приближаемся к рождественской кульминации кампании, к декабрю-январю. Властям надо будет попытаться отказать Навальному либо зарегистрировать для участия в выборах. И то и другое – кризис. Каждый сценарий станет центральным событием в биографии для его участников. Выявится, на что их нацелит лидер и что они станут делать. Как будет выглядеть центральная власть и Путин, вероятный другой кандидат, в разгар конфликта? Путину придется противопоставить себя уже не столичным гуманитариям, а неоформленной партии Навального – десяткам и сотням тысяч граждан России. Как эта партия подхватит постпутинскую повестку выборов? Кто там политически и организационно готов «беречь Россию»?

Центральный конфликт кампании не у Путина с Навальным, а у Путина со сторонниками Навального, или, вернее, со сторонниками транзита, перехода в постпутинское будущее. И их конфликт приближается.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 ноября 2017 > № 2380690 Глеб Павловский


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 февраля 2017 > № 2105420 Глеб Павловский

Русское сдерживание. Почему оно не работает после Трампа

Глеб Павловский

Что бы Путин ни делал, как бы ни осторожничал, призраку «русского зла» теперь не уйти из американской пропаганды. Для американского истеблишмента Россия – ненавистное альтер эго ненавистного президента. Антитрамповский термидор унаследует нерассуждающую ярость к России. Изменить это нельзя, надо успеть приготовиться

Десять лет назад на конференции по безопасности в Мюнхене президент РФ выступил с речью, которую сразу же назвали сенсационной. Но, читая ее сегодня, не понять почему. Произнесенное 10 февраля 2007 года в наши дни если не банальность, то место консенсуса: вежливая критика американской монополярности, да и только. США в речи не были атакованы, а президент Буш назван «другом и порядочным человеком» – такое пресно даже на фоне тогдашних предвыборных филиппик Обамы. Зато намек на «асимметричный ответ» России имел развитие, которое самому Путину, наверное, показалось бы фантастикой. После Мюнхена я у него спросил, последует ли отсюда стратегия сдерживания США Россией. И Путин признал, не слишком охотно: «Да, определенные элементы сдерживания есть».

Мишенью русского сдерживания было глобальное доминирование США. И похоже, задача решилась: нет больше того доминирования, как нет монополярного безальтернативного мира. Сдерживая Запад, Система РФ защищалась асимметрично, грязновато, но скандально успешно. Цена успеха – новая кривая маска Тrump-Putin regime. Но когда дружественному теперь президенту США журналист бросил в лицо «Putin is a killer», Трамп возражать не стал. Он не назвал коллегу порядочным человеком, а заметил двусмысленно: «There are a lot of killers. We have a lot of killers».

Революция – это ревизия

Лавина сенсаций из США уносит Россию в мечты про обещанные Трампом fantastic relationship (фантастические отношения). Все ждут льгот от новой американской революции, не зная, чем она закончится. Отвлекаясь от интересов и теряя чувство угрозы, мы лишены ориентиров для построения стратегии.

У России обширный опыт неудач с революциями. Вариантов поведения здесь вообще мало: участие, санитарный кордон или контрреволюция. Поддержав украинскую контрреволюцию, Россия провалилась внутрь чужой драмы и грызет лапу в донбасском капкане. Но из американского капкана выбираться будет еще больней.

Призрак #TramРutin бродит по Америке. Что бы Путин ни делал, как бы ни осторожничал теперь, призраку «русского зла» не уйти из американской пропаганды. Антитрампизм не расстанется с идеей Тrump-Putin regime, как антибольшевизм за сто лет не расстался с мифом о «Ленине – агенте кайзера». Для американского истеблишмента Россия – ненавистное альтер эго ненавистного президента. Американский термидор (а он непременно наступит, революции же не вечны) унаследует нерассуждающую ярость к России. Изменить это нельзя, надо успеть приготовиться.

Наблюдая за происходящим в Америке, мы видим, насколько преувеличивали сдержанность Запада. Либеральный консенсус присущ не самим демократиям, а всему мировому порядку – но прежнему, которого уже нет. Трампа остановят, но той Америки не вернуть. Новый мир будет великолепен, но что может ему предшествовать? Учреждению прежнего либерального порядка предшествовали русская революция, нацизм и две мировых войны. Что нас поджидает теперь?

Путин все еще выглядит гроссмейстером сдерживания «американского лидерства», однако в США появился истинно революционный лидер. Тот, кого сдерживали, ушел, а того, кто пришел, нашими средствами сдержать невозможно. Русское сдерживание генерирует невероятные риски. Пора их взвесить отдельно от дружбы-вражды с Америкой Трампа.

Быть неопределенным ради сдерживания

Классическая идея сдерживания сложилась сразу после Хиросимы. «Эффект Хиросимы» включал, во-первых, ядерное уничтожение двух гражданских городов и, во-вторых, последовавшую затем капитуляцию Японии, непобедимой империи Востока. Никаких страхов «ядерного холокоста» еще не было, а страх эскалации возник. Шантаж эскалацией и образует ударную силу ядерного сдерживания. В холодной войне жалом устрашения была ядерная эскалация без пределов, «wargasm».

Но если блок-схему сдерживания развернуть, она станет неядерной. Вместо мощности боевого потенциала надо лишь убедительно доказать решимость применять силу без оглядки на любые последствия. Пугать Хиросимой ни к чему, решимость можно безнаказанно доказать на неважном предмете. Интервенция Рейгана в Гренаду – крохотный суверенный островок, кажется лишь анекдотом холодной войны. Но тогда, в 1983 году, сигнал был принят Кремлем всерьез: в нем распознали Америку, готовую идти до конца. У Путина своя Гренада – присоединенный Крым. Акт безрассудной политики опрокинул знание Запада о пределах русской решимости. Ценой несправедливости по отношению к Украине слабая Россия приобрела стратегический капитал весомее самого Крыма. Она убедительно доказала готовность к неограниченному сдерживанию.

Действия российского руководства в 2014–2016 годах не были ни разумными, ни правовыми. В то же время – не изначально, однако в нарастающей степени – они становились вынужденными. Крымская импровизация, перейдя в новоросскую авантюру, диктовала эскалацию за эскалацией. Да, по вине самой России, и такую, которой было легко избежать весной. Но не в августе 2014 года, после сбитого «боинга» и Стрелкова в Донецке. Когда танки стояли под Мариуполем и их подпирал нерегулярный сброд под неистовыми телелозунгами, идти стало некуда. Развяжи тогда Россия европейскую войну, она потеряла бы Крым и кое-что еще в придачу. Решением стало отпугивающее сдерживание – сдерживание эскалацией.

Неопределенность переходит в страх

Чем вызвать тревогу у тех, кого надо сдержать? Не силой, а неожиданностью ее применения – если неизвестен момент, когда и где это произойдет, как и было с Крымом. Заодно неясны пределы эскалации – так было в Сирии и Турции. Неуловима техника влияния, выглядящего беспричинным как в деле «русских хакеров в США». И что с рациональностью, кстати? Сохранит Путин здравый смысл или сорвется, пойдет обострять игру в ущерб своим интересам (как было с антисанкциями)? Способен ли вообще хоть кто-то прогнозировать реакции русских? В игре 2010-х все эти карты были на стороне России. Управление неопределенностями – рабочее правило стратегии устрашения. Московская версия Mad Max, или «Путина в параллельной реальности» (© 2014 Ангела Меркель). Когда редкие сутки без плохих новостей казались европейцам даром небес.

Кто не устрашил противника, тот его спровоцировал – и в ответ получает эскалацию. Теперь Европа сама была вынуждена обострять кризис, надеясь «остановить Путина». Но что, если тот опять не отступит?

Тридцать месяцев между мартом 2014-го и октябрем 2016 года Путин доказывал, что менее устрашен, зато более устрашающ, чем Барак Обама. Тогда экономический советник Сергей Глазьев созывал по телефону ширнармассы на создание «Новороссии», а вслед шли чеченские парни с острыми ножами, в недолгой боевой дружбе с казаками от Затулина. Скоро выяснится, что управлять эдакой ватагой нельзя, а перестроить в наступательный клин тем более. Тыл, ставший криминальным, разъедает фронт. Приходится звать регулярные части, прогоняя торговых энтузиастов с фронта во второй эшелон. Появляются танки, появляются «буки» без номеров. Если запоздать, плохие мальчики понажимают кнопок и собьют аэробус с людьми. Страх усилится, но перейдет в ненависть.

Экзоскелет Россия – вид изнутри

Такая схема – худший из способов воевать, когда столкновение затянулось. Русское сдерживание всегда short selling – игра вкороткую. Ненадолго ошеломив, все разлагается, не оставив надежного представительства. Россия на отыгранных полях представлена кураторами и «псами войны». Управлять ими можно, разве что физически их прореживая. И все равно напряженностью в Донбассе дирижирует не Кремль, а Киев и Луганск, которые огнем вызывают резолюции ООН и статьи в NYT о «кровавой России».

Управление украинскими кризисами не зря велось через сектор внутренней политики АП РФ, ведь внутренняя жизнь России сегодня – жизнь на миру. Чужие дела мы трактуем как внутренние. Руководство страной теряет интерес к ее развитию, все приоритеты неудержимо скользят вовне. Внимание, усилия, инвестиции направлены на развитие модуля новой власти – экзоскелета Россия. Его умения проникать в мировые среды, оставаясь чужим и никому там не нужным. Граждане воспринимаются как ненадежное звено экзоскелета, не отвечающее новым мировым задачам. Экзоскелет Россия работает и влиятелен, чего ж вам еще? Воспевайте, проклинайте, только не трогайте шарниры!

Втягиваясь в далекие мировые дела, все более ей самой непонятные, Система жертвует идентичностью, не становясь мировой державой внутренне. А новая одиозность России меж тем нарастает.

Экзоскелет Россия – вид извне

Пора взвесить обе стороны русского сдерживания. Его ограниченную успешность как экстенсивной стратегии – при перспективе России стать объектом всеобщей ненависти у тех, кому нечего с нами делить.

Российская Система не имеет твердых планов насчет мира и мирового порядка. Вопреки утверждаемому в Кремле не ставили задачей сеять хаос и подрывать международное право – это лишь «выделения» Системы, отходы функционирования. Особый риск связан с таким важным блоком русской стратегии, как ее медийный усилитель. На Западе его зовут «русской пропагандой» (и сам я в прошлом именовал его неопроп по аналогии с советским агитпропом). Но дело тут вовсе не в пропаганде, а в хаотическом натиске на всевозможные глобальные сети, необязательно цифровые.

Глобалистский сдвиг кремлевских импровизаций – не «отвлечение народа от внутренних трудностей», как думают. Это другой, уже совсем новый принцип отбора приоритетов. Российская власть просачивается в среды, прежде ей неизвестные. Вакуум глобальных институтов тянет ее активность на чуждые ей поля. Медийность лишь средство, причем средство власти. Сместив интересы во внешний мир, Кремль жадно разглядывает происходящее там – а мир с растущей тревогой разгадывает Россию. Wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein – если долго вглядываешься в бездну, бездна тоже вглядывается в тебя. Зигзаги импровизаций оставили за собой в глобальных средах понятное чувство уязвимости перед непредсказуемой Москвой.

Перспектива расизации

Вчера еще такая непредсказуемо опасная Россия была в безопасности, а сегодня ее окружили черные зеркала мифа о «нации Зла». Гигантский мировой фейк Mama Russia, комета страхов и ярости питается самой манерой русского сдерживания. Бесцельное проникновение российской власти в чуждые ей миры только раздувает ее одиозность. Такая Россия идеальный объект того, что французы именуют racisation, расизацией, – превращение в ненавистного, отвратительного и заразного Чужого. Так подготавливается следующий, небывалый еще конфликт России – не с Западом, а с самим миром. Русская стратегия сдерживания станет в нем бесполезной.

Откладывать далее разрядку отношений с Америкой слишком опасно. Незачем дожидаться fantastic relationship Трампа, а надо начинать обсуждение простейших вещей и попытаться договориться. Ждать от Трампа подсказок и полагаться на новый мировой беспорядок России нельзя. Нужен пересмотр всей техники русского сдерживания, уход от имитаций влияния оперативными средствами.

Иначе мы глупо разберем свою страну на запчасти к устарелой оборонной стратегии.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 февраля 2017 > № 2105420 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 октября 2016 > № 1930266 Глеб Павловский

Сцена переходного времени

Глеб Павловский

Непредставленный электорат уже сегодня реальнее мифических «путинского большинства» и «демократического электората». Довольно активизации одного-двух меньшинств, не посчитанных в сентябре, и анонимная Россия перестанет существовать, а на ее месте проступит реальная страна. Переход страны в новое, постпутинское состояние начался спонтанно и неудержимо идет из разных точек

Еще весной термин «политизация» высмеивали. Прошло полгода, и политизация стала мейнстримом. Папочки, которые прежде несли президенту, теперь сбывают публике, плохо замаскированными под «журналистское расследование». Информацию не сдерживают внутри аппарата – зачем? Новые дачи, яхты, самолеты и офшоры кремлевского окружения. Кто такой Петр Колбин? Есть ли у Алины Кабаевой бабушка, а у Сергея Кириенко – политическая команда? Никто не отказывается обсуждать, любопытно же! Утечки о кадровых назначениях, верны они или лживы, говорят о внутренней борьбе. А ее участники зовут сопереживать. Развернулась «сточная гласность».

Стыдливое большинство

Социологам нулевых памятен феномен уклончивости сторонников Жириновского: те стыдились признаваться, что голосуют за ЛДПР. Сегодня, поясняя провал сентябрьских экзит-поллов, социологи впервые отметили такую же уклончивость избирателей «Единой России». Голосуя за власть, те стыдятся ее нереспектабельности.

Сбой идейной мобилизации «путинского большинства» переназвали «проблемой явки» и постарались забыть. Либеральный дискурс на этих выборах проигрывал, но не выиграл и ястребиный посткрымский. Карканьем ястребов заполняли паузы скучной арены дебатов. Но менее 20% реальной поддержки избирателями вынуждают власть перейти к постройке какой-то другой системы защиты. Что опять раздвигает политическую сцену в России.

Провластное большинство Думы рыхло, разнолико и недееспособно. Оно затруднение, а не средство. Правда, в фантазиях Кремля оно выглядит макетом триумфального большинства 2018 года. Которое проголосует за Путина или за того, на кого он укажет. Поддержав все видоизменения Конституции, какие потребуются.

Конституционное большинство Думы представляет собой временную колонию разнородных меньшинств. «Единая Россия» втянула в себя массу политических повесток, а те не нейтральны. Интересы притягивают интересы вместе с их носителями. Идет кристаллизация внутренних фракций, с которыми предстоит бороться Володину, заодно с пятью руководителями депутатских групп.

Неконституционная мелочь «конституционного большинства»: президент, по его же словам, «назначил» председателя Государственной думы. Но, отослав Володина в Думу, Путин аппаратно подорвал володинскую версию внутренней политики. Поставив Кириенко ее куратором, он принужден теперь вести политику лично. На другое времени уже нет.

Тем временем внутренняя политика вдруг стала мировой.

Конец деполитизации на мировой сцене

Летом 2014 года сбитый малайзийский «Боинг» вынудил Москву искать стратегический выход из грозной военной эскалации. Через год выход нашли на сирийском направлении. Оставив Донбасс догнивать в переговорах по Минским соглашениям, Москва бросилась в новую – успешную и безопасную, как казалось, эскалацию на ближневосточных рубежах.

Эскалацию можно утопить в следующей, но не бесследно. Прошел год, и призраки прошлых эскалаций стали возвращаться в Москву. Кремль верно рассчитал, что «театр Путина» настолько нужен Западу, что его примут в игру и при нехватке козырей. Кремль, однако, не угадал, в какую игру он втянут – и кем в ней выглядит. В результате ко дню рождения Владимира Путина сошлись вместе самые разные вещи.

Глупейшие демонстрации хакерских сил Москвы были с радостью приняты лагерем американских демократов как ценный электоральный мотив для сплочения. Попытка уйти из Сирии, сохранив усиленного Асада, не удалась – и тогда Москва ожидаемо применила в Алеппо стиль бомбардировок Грозного 1999–2000 годов.

Всем этим якобы занимается один-единственный человек, президент. Он часто просит вслух «ничего не политизировать», ведь политика только мешает ему обслуживать национальные интересы.

К этому времени Россия уже 15 лет жила в условиях режима деполитизации, то есть удаления любых борющихся сил с публично видимой сцены. Сцена заполнялась, также намеренно, декорациями и актерами управляемой демократии. Суть ее можно определить как заместительную терапию изгнанной политики. Политические типажи, однако, остались, потешая телеаудиторию только в одном виде – характерных персонажей, условных и чуть комичных. Политик переставал символизировать собой интересы и бороться за выражение вечных ценностей. Наоборот, сами ценности стали выглядеть причудой политиков, интерес которых якобы один: остаться во власти, у ее пирога, в ее телевизионных студиях.

Истощив себя, театр деполитизации пришел к концу после убийства Бориса Немцова. Для управляемой демократии кровь на сцене была излишеством. С первых шагов расследования, указавших на город Грозный, начались перемены.

Фауна деполитизации

Десять лет театра деполитизации не могли пропасть в никуда: сложились телеаудитории, возник условный язык. Душераздирающие проклятия врагам и клятвы верности России, кальки с политамериканского (вроде «Россия, вперед!») стали символами языка.

Политический конфликт серьезен, а российская деполитизированная сцена не терпит серьезности. Чем была деполитизация в публичной политике? Это фарс превращений, гипербол, монструозных масок и игры метафорами. Даже в 2014 году кровавое ожесточение раскола на Украине на российском телевидении утрировали, доведя до водевильных сцен. В построении линейки новостных типажей угадывалась стилизация под фильмы «Интервенция» и «Зеленый фургон».

Сегодня политический конфликт возвращается на публичную сцену, и, возвращаясь, он интенсифицирует фарс. А язык фарса негоден для дебатов. Поддельная речь, утрированные чувства, абсурдистски форсированная тематика функциональны лишь в одном отношении. Удваивая публичную сцену, они отсекают зону политизируемого и аполитичный остаток. Твердыней последнего должно оставаться «большинство».

Продолжают говорить то о цензуре, то о пропаганде на телевидении, но это вчерашний день. Абсурд кремлевского телевидения функционален. Григорий Голосов говорил о «крымском файерволе». Но наш файервол не столь институт цензуры, сколь инструмент лоботомиста: «Останкино» блокирует ход политического сигнала. Рассекая политизированные среды от деполитизированных, оно строит экранирующую прокладку между очагами политизации и многомиллионной массой телебюджетников.

Сама по себе политизация не пробьет эту изоляцию и этот барьер. Почему? Потому что барьер не нейтрален, это мембрана. Активные политизированные меньшинства избирательно втягиваются в мир медиамифологии в неожиданных для себя ролях. Оставаясь политически непредставленными, они разыграны в телеинтермедиях – либеральными Пьеро, так потешно пародирующими европейский дискурс.

Спектакль большинства прячет жизнь российской нации. Ее реальная множественность, ее идейный и человеческий плюрализм смотрятся чем-то бессвязным. То, что идеологи именовали подавляющим большинством, – лишь аудитория телевещания. В отличие от советского агитпропа массы изолирует от политики не запрет на «негатив», а экраны форсированного увлекательного контента – негативного и почти целиком подложного.

Новые интересы окарикатуривают, приучая русскую публику брезговать собственными различиями. Это замедляет общую политизацию страны, но не может ее остановить.

Россия непредставленных

Часто говорят о каком-то новом большинстве; Андрей Перцев вот даже о «непутинском». Уместно задаться вопросом: почему оно вообще большинство?

Оглядываясь в поисках большинства, мы видим его руины. Распадаясь, оно идет на материал новой сцены. При желании еще можно называть его «путинским», но это поле игры для каждого, кто умеет играть на таком большом инструменте. Из большинства выступили группы, и развернется их борьба. Конец большинства – вторая фаза политизации. Актеры сцены 2017–2018 годов – меньшинства, превращающиеся в игроков, которые затем станут новыми электоратами. (В точности то же происходило с материком продемократического большинства в 1991–1996 годах.)

Восьмидесятидвухпроцентный рейтинг доверия Владимиру Путину зловеще близок восьмидесятисемипроцентной доле людей, которые на вопрос «Можете ли вы влиять на принятие решений в стране?» отвечают «Нет!» (согласно опросам Левада-центра. Из них «определенно нет» – 49% и «скорее нет» – 38%). «Подавляющее большинство» заявляет о себе как о не влияющем в России ни на что.

Верно и то, что меньшинства пока не образуют политической нации. Лишь 7%, вступая в контакт с властью, по их словам, добиваются от нее того, что им нужно. Лишь 18% целиком рассчитывают на защиту и поддержку со стороны государства; 20% несчастных заявляют, что их жизнь во всем зависит от власти. Все они – меньшинства. Из меньшинств и состоит в реальности «правящее большинство».

Непредставленные меньшинства уже сегодня реальней призраков «путинского большинства» или «демократического электората». Дебаты об интересах меньшинств, то есть реальных групп, населяющих Россию, не были проведены во время выборов. Довольно активизации одного-двух меньшинств, не сосчитанных в сентябре, и анонимное большинство испарится, а на его месте проступит разная Россия. Кремль втянулся в переходную эпоху – отпирается от нее лишь антикремлевская оппозиция. Смакование коррупционных новостей отвлекает ее от работы над обязательным политическим заданием. Но сцена не ждет – и ту размечают другие.

Колонизация бюджета

Влиятельные меньшинства в стране тоже есть – видимо, 12%. Те, кто на вопрос Левада-центра отвечают «Да, влияю». Они-то как раз представлены: 12 миллионов избирателей – «поставщиков большинства», почти половина электората «ЕР», сыграли роль твердынь в обвале городской явки. Машина производства большинства наконец отлажена. Потеряв легитимность, она соединилась с фондом «помощи отсталым территориям» из доходов федерального бюджета. Чечня, Ингушетия, Тува, Татарстан и Башкортостан. И, конечно, угольный эмират Амана Тулеева. Что об этом можно сказать?

Речь опять-таки о меньшинстве. О хорошо оплачиваемом премиальном меньшинстве. Помимо трансфертов бюджета, в премию входит и поощрение местного неисполнения законов. На что центр, столь чуткий к сепаратистским тенденциям, не обращает внимания. Чемпион политизации 2016 года Рамзан Кадыров немедленно после выборов провел зондаж. Центр не одобряет борьбы чеченских мальчиков? Что ж, тем верней Центр заплатит ему деньгами. Часть собранного в регионах налога на прибыль перенаправят в пользу «наименее обеспеченных». А наименее обеспеченные как раз те, кто верно голосует за власть. Это их премия за 18 сентября, в дополнение к ранее выданным авансам за первое полугодие (Чечне увеличили на 14%, а Ингушетии на 30% – притом что трансферты субъектов РФ в целом сократились на 12%).

Фискальная империя

Безудержность власти при экономической стагнации формирует два соблазна: фискально-штрафной и инфляционный. Они отвечают стратегиям, борющимся за влияние на Кремль. Фискально-штрафной соблазн пока остается в мейнстриме. Задачей Думы станет реорганизация обнищалой энергетической империи в фискальную империю штрафов. Но для отжима и поборов русским нужен саспенс помощней – нам предстоит видеть все больше случайных репрессий при меньшем числе репрессивных законов.

А перестановка кадров тут же попала под обстрел аппаратных разгребателей грязи. Сколько еще могли ждать карьеры молодые майоры ФСБ и СК? Они пошли в атаку, и грязи уже больше, чем ждали. Начались аресты губернаторов. Скорее обозленные, чем напуганные угрозой тюрьмы, земельные боссы зашевелились.

Возвращение политики ускорилось

Спасая видимость большинства, власть отпугивает желающих его потрогать. Бессильная идейно мобилизовать, она повышает тревожность. Бомбоубежищ и плутония мало. Вырос спрос на мобильные отряды добровольных разносчиков страха. Оживился интерес к отмобилизованным меньшинствам, которых легко бросить в зону прорыва. Среди них развернулась конкуренция за роль головных бюджетополучателей.

Акций наподобие «люмьергейта» и атаки на Сахаровский центр станет больше. Дело радикализации теперь берет на себя сама власть, ее правящее меньшинство.

Консенсус протестности

Миф «протестных настроений» – бог левых учебников политологии. Протестный миф велит описывать динамику социальных состояний как «вскипающие», «затаившиеся, но предвещающие» нечто. А несбывчивость протестных утопий приписывает «всеподавляющей силе режима». Конспирология протестности обща для прокремлевских сил, оппозиции и тайной полиции. Она отвращает Кремль от лояльности российскому обществу. В своей же стране власть ведет себя так встревоженно и конспиративно, будто она в обороне.

В повестке переходного периода обозначилась альтернатива развития спецслужб. ФСБ стоит перед явным (явным для всех во власти) фактом, что сил, активно враждебных Владимиру Путину, в России нет. Отсюда ведут два пути. Один – сузив круг задач, ограничить цели реальными заговорами экстремистских сред и сколько-то реальным враждебным проникновением извне. Повышая заодно требования к падающей компетентности.

Второй вектор прост и плох: врага надо выдумать! Но тут не остановиться на статус-кво. Придется зайти дальше, мобилизуя телевизионно-постановочные ресурсы с помощью малых групп отморозков, готовых (сознательно и корыстно) выступить их активом.

Выбор еще не сделан.

Люмьергейт как стиль оппозиции

Главная претензия к либеральной среде не в отсутствии у нее власти или компетентности. Хуже, что та перестает быть препятствием для безрассудств власти.

Навальный говорит о демократическом электорате «числом до 25% в крупных городах» – всех демократов он сливает в Единую Демократию. Миф единого демократического электората равен мифу единого путинского большинства и подсказывает ложную тактику. В той степени, в какой избиратель демократичен, он конфликтен и разнороден. Его группы не хотят иметь дело друг с другом, они взаимно брезгливы.

Реакция на люмьергейт добавочно подтвердила, что либеральная среда демократична врозь. Люмьергейт вскрыл структуру невроза аполитичности. Фотовыставку, на которую вскинулась какая-то дура и вслед ей силовой актив (под знаменем «Офицеров России»), никто не закрывал – закрыли хозяева. Из-за чего? После разговора с людьми, которые никого не представляли. Что легко было выяснить, набрав номер телефона Общественной палаты. Но хозяева не стали звонить. Додумав свой политический выбор, они вышли из игры.

Так же действовали избиратели оппозиции, не пойдя на выборы. Но так же ведет себя оппозиция теперь, когда выборы позади. Не пытаясь связаться с группами непредставленных интересов, ни даже с избранными в Думу одномандатниками, она себя сама закрывает.

Деньги одномандатников

Про потенциал одномандатников в Думе сказано все, предложены все виды гипербол. Одномандатники – ставленники своих округов, послы новой легитимности. Лоббисты земельных интересов в отличие от списочников. С другой стороны, они лоскутная набивка для мегафракции «Единая Россия». Однородная реакционная масса, агрессивно-послушное большинство… Так мы торопливо забрасываем факты догадками, стараясь не вглядываться в реальность.

Впрочем, еще неизвестно, как пойдет срастание губернаторов с одномандатниками. Сложатся ли их политические союзы, сегодня небезопасные для глав регионов? Или одномандатники примут володинский жилищно-коммунальный кругозор – не дальше скверика и микрорайона? Ясность позиций возникает не по ходу выступлений в телепрограммах. А в том, что станет делать депутат при угрозе банкротства муниципалитетов и местных бизнесов.

Спор о роли одномандатников в новой Думе не спор о «протестности» и «идейности». Это спор о деньгах, вложенных в них местным бизнесом. Деньги не вкладывали в красоту цифр «большинства». По итогам года, не менее 75–76 регионов останутся в дефиците, а их долги достигнут суммы под три триллиона рублей. Естественно, что депутаты ждут перераспределения бюджета, пусть непубличного и неполитического. Но эти деньги теперь нужны «электоральным национал-большевикам» – регионам и округам, где большинство делается.

Сложатся ли вокруг политических инвестиций земель необходимые для обслуживания новые политические коммуникации? Вот где задача внепарламентской оппозиции. Регионам стоит вложить еще денег, чтобы защитить немаленькие свои.

Переходное время

Переход страны в новое состояние спонтанно начался и идет из разных точек. У него пока нет общего русла, нет мейнстрима. Будущее описывают как тайну или «слепое пятно» (К. Гаазе). Но что, если у нас на виду, перед широко закрытыми глазами – поле расстановки фигур и сил переходного времени?

Непонимание кремлевской чехарды стало затруднением для функционеров власти. Не зная России, Кремль хорошо знал свой режим управления и его границы возможного. Сегодня границы сметены эскалациями, действия стали безудержны. Непонимание логики власти ее же собственным аппаратом – вот новый внутриполитический фактор. Президент – символ и святыня Системы, теперь лишь один из тех, от кого ждут прояснения переходной политики. Момент, неприятно совпавший с окончанием его срока полномочий.

В этом есть нечто комичное и педагогически поучительное. Ведь вытеснены были все центры альтернативной повестки, убраны ее носители – и на российской сцене не осталось ничего, кроме... будущего! Одно непроглядное будущее, куда входят со страхом, ненавистью и томиком Ивана Ильина под мышкой.

Идет переходное время, с непредсказуемыми обрывами сроков и неведомой повесткой. Бедный Путин, что за усмешка истории! Мечтательный консерватор, враг понятий «деловой климат», «общественное доверие» и «мировой порядок», старея, идет на рандеву с трудоспособной Россией, не боящейся трудностей жизни и его самого. Страна переходит к чему-то новому. Во всяком случае, к чему-то другому, чем он.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 октября 2016 > № 1930266 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 марта 2016 > № 1685081 Глеб Павловский

Немыслимая политизация близкого будущего

Глеб Павловский

Окончательно ясно, что политической повесткой – 2016 является повестка государственного будущего России. Президентские выборы, путинский рейтинг – все только фон дебатов о сценарии развития России в ближайшие 5–10 лет. Дебаты это политические, и результаты будут политическими. Мы начинаем жить во время политизации России. Тут есть несколько сценариев.

Этот текст обязан изумлению программой Красноярского форума, где мне предложили сделать доклад. Форум посвящен «эффективному государству 2030 года», а я так не люблю рассуждать о будущем! Всю жизнь проведя на политической кухне всевозможных будущих, глядя на блюдо, я вижу одни ингредиенты. При современной неясности, как вообще России пройти рубеж 2010–2020-х, не странно ли рассуждать о 2030 годе? Но предложено было именно это – и вот я рассуждаю, как могу.

Сама постановка вопроса о «государстве-2030» – нервирующая провокация. Если государство-2030 актуальная тема, то она как-то влияет на повестку государства-2016. (Хотя бы оставляя рассуждающему о 2030 годе шанс сохраниться к этому году.) Наше рассуждение как политическое действие не должно понижать шансы существования самого предмета рассуждения и нас самих. Способно государство-2016 отнестись лояльно к проблеме государства-2030? Притом что, очень вероятно, «государство Россия» будет уже другим. Мы обсуждаем радикальные сценарии, чтобы оставить шанс консервативному. Понимая, насколько последний маловероятен, и оттого представляет большую ценность для граждан России.

Аполитичный радикализм

Мы имеем дело со странной ситуацией. В отличие от СССР сегодня никто не диктует нашим действиям императив запрета, вроде того, как «быть советским человеком» в СССР. Любой может быть любым, и здесь начало политики. Мы можем заняться чем угодно – но политикой мы не занимаемся.

Аполитичность – не психологическая характеристика и не якобы вечное свойство российских масс, а накопленный системный дефект российской нации. Она тяжко больна деполитизацией. Болезнь нельзя свести к запрету какой-то определенной «несистемной» политики: отдельные запреты лишь фрагменты общего режима деполитизации.

В любом сценарии будущего госуправления ключевое вот что: какое статус-кво сценарий постулирует, где его точка отсчета? Ошибка некритичного отождествления статус-кво с площадкой рывка к будущему состоит не в избытке лояльности, а в неопределенности начальных условий: в каком контексте работаем, господа? И что в этом контексте обозначает «строительство эффективного государства»?

Эмоциональный Олег Кашин после ареста хозяина "Домодедова" Д. Каменщика назвал государство «экономическим террористом». Но трудность скорее в том, что наш террорист ведет себя то как управдом, то как неквалифицированный массажист в санатории. С равной серьезностью входя в каждую из ролей. Система варьирует государственную интенсивность: «государства» то слишком много, то мало. Ларьки в городе то плодятся, вызывая всеобщее раздражение, то мэр их сносит, вызывая протест. Автомобили то паркуются в несколько рядов – и хамские ролики «СтопХама» собирают миллионы просмотров. То, наоборот, исчезает шанс припарковаться, и по улицам мимо магазинов, к которым не подъехать, снуют одни эвакуаторы.

Эти зигзаги очень похожи на политические, но они целиком вне нормального политического ритма. Политика всегда лихорадит – он реагирует на переменчивость групп, с которыми состоит в коммуникации, а затем – на оценки его реакций этими группами. Система РФ пульсирует, подчиняясь путаным сигналам выгоды (неопределимой публично, следовательно, не определимой никем и нигде). Индифферентная к состояниям общества, не вступая с ним в разговор, она имитирует всплески активности, которые мы наблюдаем в государствах, зависимых от общественного мнения. Но здесь совсем другие мотивы.

В политических обществах что лихорадит политику, то ее и сдерживает. В нашем случае власть не сдерживает ничто, кроме (воображаемой) «востребованности» для массовых аудиторий. Ее рывки объяснимы не сдержками, а их отсутствием. Вот почему зигзаги Кремля подвержены эскалациям. Инициативы власти, мотивированные лишь их популярностью, наталкиваются на естественное сопротивление внешней среды. Помехи упоению эскалациями представляют как «вражескую активность», угрожающую связи верхов с «народным большинством».

2015-й – что сделано

2015 год завершил политическую работу, объем которой только начинает проявляться вполне. Год мы начали с вдвое подешевевшим рублем и видами на повторный спазм войны в Донбассе, а заканчивали под залпы ракет Каспийской флотилии по сирийским городам. В начале года мы еще не знали, придется ли воевать с НАТО на Украине, а в конце его атаковали легион субъектов международного права – от Турции и ближневосточных туркменов до египетского туризма. Убийство Немцова в феврале 2015 года потрясло как жертва военного времени, но адаптация к последствиям его в Москве прошла слишком быстро. Однако отсюда вьется одна из первых ниточек реполитизации Системы.

Я видел, что российская система, Система РФ, ослепительно вскрыла перед всеми свой прием и «движок» – эскалацию (о чем написал осенью на сайте Carnegie). Теперь Систему разыгрывали новые, непонятные ей неконвенциональные игроки – Ближний Восток, Эрдоган и низкие нефтяные цены. Противники не применяли средств, к которым Система готова. Она достигла конца шкалы, за чем следует что-то другое. И в предчувствии финала я пометил себе 2016 год как Terminus.

Но с конца 2015 года зазвучали новые голоса, причем голоса власти, а не оппозиции. Уволенный вечный Якунин стал было что-то объяснять – и это странно. Уволенный протоиерей Чаплин объяснял нечто вовсе другое. Красноярский депутат Сенченко проклял Кадырова, тут же был всей Чечней «запикан» и удостоен гомерического митинга в Грозном: Рамзана Кадырова спасали от Сенченко миллион человек! Дальнобойщики тряхнули лежачим полицейским Системы, и вдобавок началась подготовка к выборам.

Множатся примеры того, как можно разговаривать с властью. Универсам политических дискурсов открыт, но заходит в него пока еще редкий покупатель, и то с опаской. Желающие выбирают политический стиль – от Чаплина до Кадырова или от дальнобоев до Сенченко.

Конец нефтяного проклятия

Новость в том, что русская политика избавилась от «нефтяного проклятия».

Взглянем на российский ландшафт: оставаясь стабильным, он стал политическим. Интересы, организации и вещи выглядят самими собой, и мы их рассматриваем без пафоса и проклятий. Глобус России съежился до реальных школьных пропорций, зато теперь он удобен для просвещения невежд. Пятнадцатилетие ужасов и чудес ушло: нашим ключом к событиям уже не является всемогущая власть. Снести ларек она может, а объяснить зачем – уже нет: каждое объяснение выглядит позорней самого дела. Перемены в этом уже не будет. Рейтинг президента можно попытаться приподнять еще на один-два бессмысленных процента, но нефтяные цены вряд ли. Зато вместе с Путиным поднимается рейтинг Шойгу.

Окончательно ясно, что политической повесткой – 2016 является повестка государственного будущего России. Президентские выборы, путинский рейтинг – все только фон дебатов о сценарии развития России в ближайшие 5–10 лет. Дебаты политические, и результаты будут политическими.

Люди, участвующие в дебатах, и те, чьи интересы они задевают, – те же самые люди. Новых неоткуда взять. Люди те же, а Система? И Система та же! Она не только не исчезает, но готовится к маневру, который начнется чуть ли не в этом году. Правда, она еще не решила, что ей делать в будущем. Место знания о себе в Системе разрушено, среди ряда других разрушенных функций. Она не может политически истолковать пределы полезности президента (этого, и только этого), но и обойтись без святыни в штанах не умеет. Вместо того чтобы в условиях кризиса спасать «Государство Россия» (© В. Путин, 2000), она охраняет телесного В. Путина, не понимая, от кого и зачем.

Кажется, что можно пожертвовать любыми, а на деле последними признаками государственности ради одного человека. Вид того, как Система жадно пожирает государствообразные остатки управляемости, ужасает. От эксцессов Кадырова до сумасбродных заявлений Лаврова. От сноса ларьков до штрафования дальнобойщиков – в каждом казусе мы увидим государственную прореху на месте, где могло бы быть ваше государство. Пускай бы незамысловатое, неправовое! Но его нет.

Государствоподобие

Подвижность, маневренность и устойчивость системы власти в России заслуживали бы восхищения, если бы они меньше мешали и больше с нами взаимодействовали.

Вопрос в государственности той среды, на которую мы хотим рассчитывать. Тут есть по отдельности почти все элементы правовых демократий. От суда до НКО. От всеобщих выборов до референдумов и социальных сетей. Кое-что из этого развито выше среднего уровня, но дело не в наличии, а в функции. Организации и институты, занятые чем-то совсем другим, нежели их конституционная функция, лишены свободных мощностей для правого режима. Они «закрыты на спецобслуживание».

Российские НКО превратились в нечистоплотную прибюрократическую среду отлова бюджетов и заняты в дискредитационных кампаниях власти. Они – сервис поддержки любой указанной им административной инициативы. И в то же время это среда, где заняты десятки, если не сотни тысяч людей, в большинстве невиновных в происходящем. Готовы они выступить в роли «третьего сектора», то есть носителем политической инициативы? Разработанный Минюстом детальный реестр определений политической деятельности напоминает: почти все, чем заняты НКО, и есть политика. Это верно – полицейское рвение опять обнажило правду раньше и жестче оппозиции.

А открытость правительства? Масса big data о государственных расходах в РФ впечатляет не менее, чем троллинг любого, кто эти данные использует политически. Власть думает, что закрыла тему, выставив данные о расходовании средств, – это ее работа. Ее исключительная компетенция, к которой она никого не намерена допускать. Даже смена кабинета острова Вануату привлечет большее внимание Кремля, чем скандал в сетях из-за генпрокурора Чайки.

Мэр Собянин под флагом борьбы с коррупцией громит собственность мелких ларечников. Рамзан Кадыров во исполнение «федерализма» и единства правового пространства РФ вводит в столице закон гор. И, наконец, выборы – лишь процедура сохранения за правящей корпорацией ее мест. Что станет с этой бедной системой, если она заработает по правилам и конституционным нормативам?

Важно оценить, насколько реальные функции государствоподобных структур разошлись с конституционными.

Власть иронична

Препятствия реформам, связанные с авторитарным характером российской Системы, общеизвестны. Но главное препятствие в неправовой функциональности Системы.

Приоритет «защиты авторского права» используют для репрессивных действий в сетях. Приоритет «открытости государственной информации» используют для оттеснения независимой среды НКО из общения гражданина с властью.

«Правозащита» в понимании российской власти – это частная мольба гражданина к исполнительной власти. И наконец, всем известен кремлевский «легализм», применяемый исключительно ради целевых наказаний.

Все это резюмируется в государствоподобной Системе-ловушке. Которая не государство (отличимое от общества и ориентированное на его нужды), но и не только диктатура группы, контролирующей нейтральный бюрократический аппарат. Наша система не свободна и не бюрократична. Предложения о ее реформах силами государственной власти при данном инструментарии не ведут к good governance. По методике Системы, любая инновация может быть – и будет обращена против своей нормативной функции. Что делает прогнозирование реформ в ней парадоксальной задачей.

Сценарии или утопии

Представим поле рассуждений о «Государстве-2030» как состоящее из четырех возможных полей:

1. Оптимизация (политического) контекста – при сохранении (данных) моделей и процедур управления;

2. Оптимизация моделей управления – внутри данного политического контекста;

3. Параллельная (синхронная) оптимизация политического контекста и моделей управления синхронно;

4. Параллельная консервация данного политического контекста и данных практик управления в нем.

Рассмотрев все его четыре квадранта, мы увидим, что каждый квадрант – утопия. Ясно, что в реальности чистую линию нельзя провести и осуществить. Сюда еще можно добавить сценарий 4А, дзэнский – ничего не делать, предоставив все ходу обстоятельств. Но и он, как ни странно, утопичен.

Границами рассуждения мне представляются следующие сценарные допущения.

1) Новое аполитичное государство, формируемое усилиями экстраполировать данное. Рассмотрим вероятность государства, консолидирующегося путем удержания и примитивизации наблюдаемых тенденций управления. Это утопический сценарий, но почему его не рассмотреть?

Центр фиксирует уровень аполитичности населенческого контингента, сохраняя практики обращения с ним. Укрепляет приверженность как норму поведения ценой понижения уровня гражданской компетентности. Условие сценария – нахождение временного баланса нескольких деструктивных тенденций. Углубление массовой деполитизации; дискредитация образованности; рост невежества об устройстве страны и мира (обслуживаемый центральными государственными СМИ).

Поощряется умение наслаждаться жизнью на сужающейся потребительской базе. Маневренность Системы сохраняется при ограничении пространства маневров. Сценарий угасания, похожий на аргентинский вариант, где оставлено место для простых радостей и грубых удовольствий.

2) Политизация Системы (режима), ведущая к его «размерзанию». Этот сценарий описать труднее. Он предполагает компромисс политик консервативной оптимизации режима с уже идущей политизацией российской Системы.

В этой версии сохранные конституционные институты принимают груз реальных конфликтов, приступая к выполнению своих прямых государственных функций. Публичное пространство заполняют споры конфликтных интересов в СМИ. Не препятствуя им, власть переходит к лавирующему партнерству с конфликтующими субъектами, освобождаясь от практик спойлерства и скомпрометированных кадров. Формируются партии, реально представляющие российский политический спектр. Выборы становятся конкурентными. Политическая жизнь выглядит более конфликтно, зато конфликты запускают бездействовавший конституционный механизм и в нем разрешаются.

Каждый из двух сценариев является консервативным и утопическим одновременно. Оба они, но совершенно по-разному выведут страну к 2030 году в незнакомое пространство политики.

Первый сценарий обречен на поиск балансов путем примитивизации уровня жизни. Это вульгарный инвариант курса стабильности («управляемой демократии») 2000–2012 годов, очищенный от российско-украинских эксцессов 2014–2015 годов. Чрезвычайные ситуации и эскалации властям придется только симулировать – средствами медиа, частных репрессий, ну и троллей в социальных сетях. Решение повестки будущего страна откладывает до износа мировых технологических платформ, то есть полного устаревания имеющихся российских. А значит, и до появления видов оружия, обнуляющих стратегическое преимущество ядерного потенциала.

Ничто не означает, что отсрочка технически невозможна. Русский миф вечного «отставания-и-догоняющего развития» – антимодернизационный невроз, не имеющий отношения к повестке развития. Но остается вопрос о смене команды, правящей страной, – нынешняя уже не справляется с обеспечением даже консервативной стабильности.

Второй сценарий тем более связан со сменой команды, которая зато может пройти путем обычных всеобщих выборов. Но и первый и второй сценарии радикально упираются в отсутствие политических дебатов в России, при росте политического невежества и декультурации масс. Не «роковые русские традиции», а простое невежество общества станет препятствием на обоих путях.

Таксация без репрезентации

Система та же, а риски растут. Понимание рисков, производимых Системой РФ, включает непроявленность и подзапретность их презентации. Вопреки известному лозунгу XVIII века (no taxation without representation) таксация все растет, а представительность падает.

В прошлом году стала заметной взаимосвязь падения сырьевых доходов с ростом фискальных аппетитов власти. Она естественна. Во многом родственный нашему, украинский режим Кучмы – Януковича, изначально лишенный сырьевой бонанзы, всегда сочетал ультракоррупцию с фискальным террором.

Эти денежные придирки к населению по мелочам для РФ внове. Ее прошлая история была историей ухода от необходимости вытягивать у рядового населенца медяки из кармана. Комфортной для налогоплательщика-бюджетника была система анонимного списания налогов с выплатой остатка на руки. Но вот уже шквал попыток дотянуться до каждого, требуя с него растущие пени. Для такого нужно если не полицейское государство, то его дееспособный подвид. Без него – см. историю с системой «Платон». Власть предпочла жертвовать деньгами, что шли в казну, но их надо собирать прямо и индивидуально, в пользу частных долгов дальнобойщиков перед откупщиком – владельцем системы.

Островком политического здравого смысла видится экономический блок – правительство Медведева и Центробанк. Не претендуя на оценку их политики, замечу, что она хотя бы тут есть. С целью перехода от политики подкупа к политике сдержанной бедности они справляются. Правительство чуть не единственное место действия, где объявленные вслух цели сближены со средствами осуществления. Есть и политический инструмент – партия «Единая Россия». Под руководством Медведева из партии власти (которой она не была) она может стать чем-то реальным, например партией правительства. Восстановление элементарных функций правительства сегодня выглядит задачей государственного выживания, непременным пунктом любой государственной повестки.

Правда, и тут проблемой окажется Путин. По правилам Системы от него ждут роли конферансье, объявляющего выход всему, что у нас еще работоспособно. Функцию проектора образов Путина на окружающий мир возьмет на себя ОНФ. Вопрос, сохраняет ли эта функция прежний лакейский смысл или также политизируется, вслед за страной?

Неприбранное место дебатов

Дебаты о будущем Системы уже идут. Что их отравляет изначально? Мусорное состояние государственных массовых коммуникаций. ТВ, обращенное в злобную пропагандистскую свалку, мешает обсуждению любых серьезных государственных вопросов. И это реальное ограничение любой государственной политики, даже при отмене цензуры (ее зря считают панацеей).

Россия гордится уровнем развития социальных сетей и связанной с ними прозрачностью. Но те сегодня стали магистралями загрязнения сред властями РФ всех уровней. Платный политический троллинг – одна из форм цифрового инфорсментa, который в России предваряет и сопровождает физический инфорсмент.

Функционал российской неопропаганды один-единственный – защита Путина вместо защиты государства. Фиксация на Путине дополняется выходом садистских фантазий телепродюсеров. Кроме прочего, это удаляет из дебатов людей, поддавшихся неопропу. Заглотив вербальные poison pills и теряя способность рассуждать здраво, они отталкивают от спора с собой терминологическим перегаром.

Дебаты следует вести о будущем, но не о будущем Путина. Все прочее лишь подмена повестки.

Дедлайн или не дедлайн?

Неоднократно назывались финансовые параметры, при которых «экономика России прекращает существовать». Но она существует, а дедлайны оказываются реанимирующими импульсами. После шоков действующая модель государственности интенсифицируется, подтягивая за собой экономику. Антироссийские санкции провели санацию закредитованности российского бизнеса. Не было счастья, да несчастье помогло: кредиты ведь почти непривлекаемы. Да, экономика так развиваться не может. Но она и не утонула.

Система РФ возникла из шокотерапии и продолжает так существовать. Ее адаптивность – это шоковая адаптивность. Но если Система РФ прошла критическую проверку, то управляющая команда ее не прошла. Команда власти явно не справляется с государственными задачами РФ, мешая обществу политически прямо зафиксировать это.

Тезис «кремлевский режим хрупок» стал экспертной мантрой. Не оспаривая догму – это бесполезно, замечу, что примером хрупкости выступает Система, которая из кризиса в кризис за сто лет так и не распалась. Даже «хаос и нестабильность девяностых» – всего лишь коммерческий бренд, продвигаемый новой Россией в обмен на разные виды западной помощи в 1990-е годы.

Четверть века существования российской Системы опровергают тезис о связи экономического кризиса с ее политической нестабильностью. В наихудшие моменты экономических кризисов люди не прибегали к попыткам свержения режима. Зато они дважды использовали для этого выборы. Раз неудачно, на президентских выборах 1996 года, где едва не победил коммунист Зюганов. Второй раз успешнее – в 1999–2000-м выбрав президента с программой нового режима. Чудес не бывает – упадок сырьевой экономики ограничивает ресурсную базу власти. Но в Системе РФ ресурсы конвертируемы и материальные отчасти заменимы нематериальными. Например – политическими.

Политизация – вход в государство Россия

Центральный вопрос политической повестки будущего – вопрос о создании недорогого работоспособного государства. Сохраняющего сдержанность в обоих смыслах – внутреннем и внешнем. Государство, сдерживающее себя, но способное сдерживать и от вмешательства извне. (Негативный опыт отношений России с Евросоюзом и США пора наконец извлечь, поверх всех глупостей неопропа о Западе.) Это возможно только в виде политически действующего проекта. И это – не страшно. Представим, например, что мы бы попытались в рамках данной Системы (и данной команды власти) учесть возникший вокруг «Платона» конфликт. Найдя ему дружественную схему прохождения в Системе РФ.

На первых порах меняется немногое. В конфликте следовало бы вступить в общение с активными группами дальнобойщиков либо с одной из групп, сделав на нее ставку как на лидера корпорации. При возникновении финансовых требований, затрагивающих госбюджет и интересы других социальных групп, организовать их встречу и диалог. Провести серию сходов и конференций в регионах, наиболее задетых темой плохих дорог. Публично выслушать позицию собственников и менеджеров системы, открыв ее критике. При возникновении у дальнобоев чисто политических требований ввести в игру широкий спектр политиков. И на каждом этапе представлять обществу панораму дебатов, включая оценку пропаганды всех сторон.

В условиях избирательной кампании (да еще в год думских выборов) такая дискуссия непременно сместит общенациональную электоральную повестку. Что, впрочем, создает добавочные политические возможности, в том числе и для маневра властей.

Это не революция! Это даже не реформа – но это политика. Стратегия политизации ничего не меняет в схеме управления РФ, хотя психологически отвратительна для кураторов «внутренней политики». Все, что им кажется немыслимым, затруднительно только внутри невроза деполитизации. Изгнание беса политики отняло у всех шанс взвесить конфликт, найдя ему решение в действии. Но если решения конфликта нет, в чем тогда управление? И что такое «реформа управления», утратившая контекст конфликтов с умножающимися рисками?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 марта 2016 > № 1685081 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 26 декабря 2015 > № 1611564 Глеб Павловский

«Кремль живет, под собою не чуя страны»

Глава ФЭП Глеб Павловский о российской системе управления

Наталья Галимова

2016 год станет моментом истины для нынешней модели обращения с государством. В России неизбежна трансформация, а предшествовать ей будет еще одна эскалация, считает глава Фонда эффективной политики Глеб Павловский. Но эскалациями власть создает спрос на экстремальность, который не может удовлетворить. В государственный вакуум может войти кто-то другой. Так в 1917-м в созданный Временным правительством «запрос на величие» вошли Ленин с Троцким.

— В книге «Система РФ. Источники российского стратегического поведения» вы характеризуете стиль управления Путина образца 2012–2015 годов как «стиль непрямой трактовки». Окружение уходит сегодня от президента «с неполным представлением о решенном, стараясь запомнить слова, которые Путин произнес». Президент «строит отношения так, чтобы всегда мог сказать: я этого не знал и такого не обещал». Он «надстроил над властью недосягаемый этаж, где пребывает один. И хотя по-прежнему контактирует с окружением, не хочет нести ответственность за решения».

Приведите примеры проявления «стиля непрямой трактовки».

— Вы видите их каждый день, слышите в любом выступлении. Что значит знаменитое путинское «сами решайте» — предложение свободы рук? Нет же. Это невозможность директивного управления, когда контроль поддерживают техникой неопределенности. Все управление украинским кризисом после Крыма велось таким вот образом.

Возьмите послание президента — там фразы, которые можно трактовать противоположными способами. То как отказ от эскалации, то как оборону по периметру. Президент встретился с капитанами бизнеса, и что он сказал капитанам? Провел с ними политинформацию по текущей прессе, а те молчали как зайчики.

И дело не в одном человеке, а в свойствах системы.

Будь перед нами действительно бюрократическая вертикаль, она принимала бы директивы и их выполняла. Но речь идет о системе, которой нельзя отдать приказ.

Она безгосударственна, то есть небюрократична. Чудовищный исполнительный аппарат всегда занят, он целиком поглощен сделками. Это работающая, хотя и недисциплинированная система, похожая не на государство, а на Горбушку или Южный порт. Ее спасает бесхребетная готовность, получив выгодный для нее сигнал, развернуться в другую сторону. Поэтому приказ отдают в форме косвенного намека или, как говорят, «сигнала», а тот запускает новую серию сделок.

— Почему такой стиль управления возник именно при нынешнем президентском сроке Путина?

— Не возник, а расцвел. Выбор направления был совершен еще при Борисе Ельцине. Это был выбор в пользу технократии АП при сверхсуверенитете главы государства. Когда Борис Николаевич, например, мог в разговоре с Эльдаром Рязановым сказать: «Проснусь и думаю — кому страну отдам?» Будто речь о гараже. При этом он искренне верил, что располагает страной.

Выбор в пользу страны как президентского поместья, а не политической нации или идейной цели был окончательно сделан между 1993 и 1996 годами.

Ведь постоянно приходится слышать: «Это решать президенту». И в то же время все понимают, что президент не занят, например, проблемой ЖКХ. Он не может определить сумму штрафа для дальнобойщиков. Но все подается как его мнимое личное решение. Все решения возводят к одному человеку, потому что нет процедур прохождения управленческих сигналов. Система не смеет от этого отказаться. Здесь ничего нельзя продиктовать сверху, кроме запретов населению. Тогда турецкие помидоры стали вдруг отвратительны, а грузинские вина, наоборот, вроде ничего.

Но что означает запрет? Новый спрос на услуги. Чтоб, обзвонив друзей, разместить заказ на изготовление инсинераторов (установки для сжигания мусора и других отходов. — «Газета.Ru») для сожжения продуктов. Но это не коррупция, а откупное государство. Нами правят откупщики.

В Египет летать туристам опасно, запрещено. Почему? Мы не воюем с Египтом, считаем его дружественной страной. А повели себя с ним как с вражеским государством.

Добавочно обрушив туризм в Турцию, повели со своим городским средним классом — самыми верными приверженцами системы — как с холопами. Лишили их свободы потребительского выбора. Последней из остающихся!

— Не думаете ли, что запрет полетов сначала в Египет, а затем и чартерных рейсов в Турцию объясняется в том числе намерением власти обеспечить приток отдыхающих в Крым? В Европу могут поехать далеко не все — особенно с учетом нынешнего курса валют.

— Такие объяснения подбирают при явном отсутствии цели. Любая наша мысль героически победить несет в себе подтекст — нажиться. Разрушаем коммуникации. Одновременно хотим дать картинку для воскресных телепрограмм, и туркам показать, как мы злы, и заодно дать подзаработать туризму Крыма, где уже заявили, что не примут всех. Но у такого двоемыслия всегда ножки стула разъезжаются. В остатке нет ничего, кроме привычки людей к тому, что всем помыкают начальники, неспособные управлять. И помыкают бесцельно. Слово-чемпион 2015 года — «абсурд», оно звучит от коридоров Кремля до самых до окраин.

«Записки на столе Путина представляют собой отчеты о вылазках рептилоидов»

— На ежегодной пресс-конференции президент перепутал губернатора Турчака с его отцом, проявил неосведомленность в том, как в Москве вводят платные парковки. Путина явно дезинформируют. В какой степени, на ваш взгляд, руководство России и лично Путин понимают, знают, чувствуют, что происходит в стране?

— Информация в Кремль стекается отовсюду, и вранья, конечно, хватает. Но всем президентам в мире врут, вопрос в злостности лжи. Помните, в СССР был «агитпроп» и терзал наши умы «Малой Землей» и солидарностью с кровожадным эфиопским ублюдком Менгисту Мариамом? В России существует «неопроп» — машина одуряющей телепропаганды. Она накачивает лояльность населения тем, что удерживает массовое сознание в истерическом состоянии. Люди России переселяются в мир зловещего политического сериала и в нем живут.

Но от этого и руководители страны теряют способность к стратегическим решениям и оценке рисков. Даже если сами хотят заслониться от своей пропаганды. Представим на минуту, что Путин, как и я, не смотрит телевизор. Не верю, но допустим. Однако все вокруг него телезрители, усвоившие язык лжи. На реальность наложена сетка фальшивых историй, где вокруг Кремля рыщут рептилоиды. Есть реальные угрозы, но ты их не видишь, потому что тебе сообщают — в «Мемориале» нашли лунных фашистов! Уверен, что записки на столе Путина представляют собой отчеты о вылазках рептилоидов и сбитых НЛО за неделю.

«Неопроп» действует как общероссийский мультипликатор глупостей. В искаженной картине мира сбитый по глупости малайзийский «Боинг» можно вообразить самолетом с мертвецами, запущенным ЦРУ, чтоб «свалить Путина». Взгляните глазами бедного кремлевского телезрителя: раз есть враги, они же «наши партнеры», почему бы им ради переворота в Кремле не пойти на нехитрую операцию — набить «Боинг» мертвецами и пустить его над Донбассом?

Реальность растворилась в фантазиях, рисков не ощущают.

Ведь сказано же, что Сирия — это просто «военные учения», да? Наши бомбардировщики то и дело чиркали по турецко-сирийской границе, но Кремлю это не казалось проблемой. Все равно как взлететь в Кубинке, пересечь Смоленскую область и случайно срезать угол через Белоруссию. Откуда взяться пониманию, как мир живет, когда в теленовостях уже расписали, как он устроен: там Ротшильд, тут Сорос, Браудер и ЦРУ.

Политику нельзя смотреть российское политическое телевидение и оставаться в здравом уме.

Останкинский «неопроп» — это крэк, пропадает чувство реальности.

— Чем чревата потеря реальности?

— Чем угодно, в частности, это подготовка к принесению себя в жертву. Эмоционально мы уже созрели для роли рождественской индейки. Мы же всегда хотели только хорошего, мы вставали с колен, мы великая Россия… А когда шоу кончится, скажем: «Ну во-от, опять нас обидели!» И кончиться может чем угодно, раз Кремль не обеспечивает национальную безопасность, шатается по криминальным районам вроде Ближнего Востока, задирая соседей по мелочам.

Мы невеждами влезли в мир, отказавшись от обычной для России консервативной дипломатии. МИД болтает по фене, как гопник, обижается, что «нас не понимают», и ждет, что все сбегутся в Москву договариваться. Не выделены классы реальных угроз. Власти смотрят Star Wars. Борьбу с экологом Витишко, «Открытой Россией» и поп-разоблачителем Навальным они ведут как со Звездой Смерти (боевая космическая станция из «Звездных войн». — «Газета.Ru»). Это подарок конкурентам России — в их столицах и штабах корпораций группы умников выбирают момент, где подставить невежде подножку. Все кончится блэкаутом: не сумев решить следующую порцию задач, Система зависнет и будет стоять.

Самым опасным мне кажется потеря связей между государством и населением, всеми его группами. Единственным видом связи осталось телевещание.

Но это непрочная связь, она нуждается в подкормке из доходов бюджета. А Кремль азартен. Почему слишком азартные игроки проигрывают? Не потому, что они идиоты, а потому, что не умеют окончить вовремя игру. Наша власть стимулирует затягивание игры, чтобы сохранять массы в непрерывно вздернутом состоянии.

— Но с другой стороны, пока люди находятся в таком состоянии, они в меньшей степени склонны винить в своих бедах власть, считая, что экономические проблемы инспирированы недругами России. От людей в таком состоянии можно не ждать подвоха. Хотя, конечно, бывают и «сбои» — как с дальнобойщиками, например.

— Как создать у «рядового человека» ложное чувство принадлежности к власти? В СССР добивались этого с трудом, устраивали собрания всех уровней — от двора до цехов и заводов. Ничего этого нет сейчас. Контролером поведения выступает масса приверженцев, «подавляющее большинство», которым страну то пугают, то поучают. Дисциплинирует только ощущение чрезвычайности ситуации.

Человек бдителен, встревоженно оглядывается по сторонам, а значит, абсолютно безвреден. Но он и экономически неконкурентен.

Приходится вводить в игру невозобновляемые ресурсы. Власть не может остановить игру, а в таких случаях всегда проигрывают. Игра остановится, и встанет все.

«Перед нами спящие наяву»

— Сирия — тоже игра?

— Конечно. Ловля несуществующего кота в темной комнате, где живут злые туркмены.

— Какова же была главная цель — отвлечь внимание Запада от Украины, вырвавшись таким образом из изоляции, сохранить у власти Асада или продемонстрировать гражданам, что без России в этом мире невозможно решить ни одной значимой проблемы?

— Красиво выйти на мировую сцену, сесть на глобальный трон, а там подумать, как быть дальше. У Кремля нет желания фокусироваться на одной главной цели, и цели нет. Надо было выйти из изоляции после украинской истории. И ясно, что США не дали бы нам легко отползти — надо было ошеломить. Ошеломили! Но, ошеломив, следовало зафиксировать быструю прибыль, как при рискованных операциях на бирже. Сменить игру. Так нет же — мы ошеломили еще раз и еще. После турецкого скандала постепенно перестаем понимать, что делаем, и явно ждем подсказки от Вашингтона.

Теперь нас заинтересовал Ирак. А на Ближнем Востоке всегда так — раз ты сюда попал, с тобой с удовольствием поиграют. Будут заинтересовывать, заманивать.

У нас думают: «Не дадим себя обмануть — второго Афганистана не будет». А тут вам не Афганистан.

Тут будут изображать друга, как Анвар Садат (экс-президент Египта. — «Газета.Ru»), и ждать, когда повернешься спиной...

— Есть ли, по-вашему, у российского руководства понимание, при каких условиях мы можем прекратить операцию в Сирии? Путин сказал, что она продлится до тех пор, пока идет наступление правительственных войск на позиции ИГ (запрещено в России. — «Газета.Ru»). Но это звучит слишком обтекаемо.

— Мы вошли в ситуацию, не проанализировав, как оттуда выйдем. На что расчет? На то, что мир находится в хаотическом состоянии и два-три события неожиданно изменят конъюнктуру, военную и политическую. Какие события, мы не знаем — а кто знает? Наподобие истории с беженцами в Европе, которая опрокинула европейскую повестку, создав нам сирийский коридор вмешательства. В 2016 году наверняка будет пара таких окон, через которые мы, возможно, соскочим (из Сирии. — «Газета.Ru»). Но ведь мы не знаем, хотим ли соскакивать!

Только не надо это понимать лишь как глупость. Это глубокая дезориентация, связанная с потерей 25-летнего комфорта выгод от глобализации.

Кремль живет, под собою не чуя страны. Положение трагично, ведь перед нами спящие наяву.

— После того как Турция сбила российский бомбардировщик, заговорили, что так и начинаются войны: никто не хотел военного столкновения, но ситуация накалилась, и оно произошло. На недавней встрече глав МИД стран НАТО дипломаты признавались: они не исключали зеркальных мер со стороны Москвы по отношению к Анкаре, но точного понимания, как отреагирует Путин, у них не было. К счастью, ответная реакция носила не военный характер. Но вопрос остается: возможно ли прямое столкновение России и страны — члена альянса?

— То, что страны НАТО не понимают, как будет реагировать Путин, — это не преимущество наше, а добавочный риск. Когда не знаешь, каких угроз ждать от вчерашнего партнера, вдруг решившего стать противником, возникает нормальный рефлекс — перестраховаться.

Возьмите 2014 год. Взаимодействие России и Запада можно описать как цепь взаимно ошеломляющих ситуаций. Запад наспех принимает первые попавшиеся решения, ведь надо же было что-то решать: взят Крым, вдруг завтра будет взята Одесса? А еще из Останкино кричат: «Да-да, возьмем! И Одессу, и Киев, а там и до Львова дойдем!» Что должны думать на Западе? Градус эскалации повышается, и в определенный момент у кого-то могли не выдержать нервы.

Самый серьезный epic fail нашей псевдовоинственности в том, что у нас не было идеи воевать до победы. У Буша, когда тот полез на Ближний Восток, была идея построить «демократический Greater Middle East». Потерял кучу денег, разворошил и раскровянил регион, ничего не добился. Но проект победы у него все же был, и были 15 минут славы: взятый Багдад.

Мы ведем войну без идеи, без конечной цели, без шанса победить. И как вообще могла бы выглядеть победа в Сирии?

Асад возьмет под контроль всю территорию страны, как Кадыров-старший — Чечню? Нереально. Отрежет алавитский кусочек Сирии и будет царствовать там? Тогда его низвергнут и «съедят» прямо во дворце.

— Но ведь возможен третий вариант — передача Асадом власти другой кандидатуре, которая будет приемлема и для нас.

— Люди, которые не умеют решить проблему с поставкой помидоров в Москву, сумеют выстроить систему управления Сирией? А заодно поборют Турцию? Не смешите.

«В государственный вакуум может зайти кто-то другой»

— Вы много говорите о недостатках и слабостях системы. А в чем ее сила?

— Система великолепна. Она умело увертывалась от угроз. Мы уже несколько раз ушли от поражения, не решая вопроса о строительстве государства.

Сам факт того, что мы еще существуем сегодня в этом нынешнем безгосударственном виде, — уже большой успех. Если не заглядывать дальше 2016 года, конечно.

— Почему система уворачивается? Это везение, фарт?

— Ничуть. Это высокая подвижность, «верткость». Недостатки и достоинства Системы РФ в одном и том же — она не государство. Начни нынешняя команда честно выстраивать прочные, да еще правовые институты, выйдет слабое государство со средненькой экономикой. Но мы институты не строим, мы победили Грузию. Можем еще и Арктику оккупировать, лишь бы не растаяли льды. Когда Буш-младший учил Кремль геополитике, он любил фразу: «Вы изучаете факты — мы их творим!» Теперь и мы, присоединив Крым, создали свои факты. Но, заметьте, менее всех знает, что с ними делать, именно Кремль.

Система РФ оригинальна. Если честно, я не нахожу близких аналогов.

Мы, как страна, ни во что не верим, зато умеем искусственно создавать ситуацию веры в себя. Не верим ни в принципы, ни в долговременные идейные или дружеские коалиции и не пытаемся их создавать. РФ возникла в период, когда союзников в точном смысле у нее не осталось, даже бывшие республики СССР хотели отгородиться. И система научилась выживать в одиночку за счет остального мира оригинальным способом.

— В книге вы высказываетесь в том числе про путинское большинство, считая, что «однажды оно станет для России апокалиптическим»: «Оно уже доказало, что ради сохранения своего положения и эмоционального тонуса готово на любые тиранства внутри и вне страны. И, услышав зов более мощной чрезвычайности, оно с готовностью откликнется на него». В чем вы видите апокалиптическую роль путинского большинства?

— Все просто: есть население, живущее на скромную ренту от власти в отсутствие политической нации, политики и государства. Но это «преторианское большинство». Оно привыкло к волшебной атмосфере экстремальности, чудес — одновременно опасных и выгодных. У нас «почти война», но в то же время все знают, что на самом деле ее нет, зато дух захватывает. Эскалация за эскалацией. Сегодня аудитория разогрета, но где солист?

Команда Кремля уже не предлагает той увлекательно выгодной политики, которую обещала. Выяснилось, что концерт отложен, но за места надо еще раз доплатить.

Возник государственный вакуум, в который может зайти кто-то другой. С чуть более выгодным предложением преторианской массе.

— Кто-то по-настоящему радикальный?

— Радикалов на словах у нас толпы. Проблема не в радикализме, а в том, что военными эскалациями власть создает спрос, на который сама ответить не сможет. Примерно такова же была ситуация в 1917 году. Временное правительство стянуло к себе прерогативы свергнутого монарха и Государственной думы.

А болтовней Керенского о том, как Россия встала с колен и будет примером всему миру, разожгло аппетит к чему-то неопределенно великому. В этот запрос тихо вошли через запасной ход Ленин с Троцким.

— Но в 1917 году ситуация в России была совсем иной.

— Я и не сравниваю людей. Я говорю, что тот в политике, кто раздувает ожидания непосильных чудес, готовит угощение для другого. Власть стремительно приближает будущее, но не думает о нем и запретила о нем говорить политикам. Между тем истощаются ресурсы и будущее все ближе и все болезненней.

Я считаю 2016-й «терминальным» — моментом истины для такой модели обращения с государством.

— Почему именно 2016-й?

— Заклинания великой Россией при тающих ресурсах и явном неумении управлять остатками ускоряют кризис. Все проседает, денег меньше, а председатель ЦБ советует не смотреть на курсы валют и на привычки средних слоев. Думаю, неизбежна какая-то трансформация в стране — желательно, конечно, не разрушительная, — но перед тем жди еще одной эскалации. А по законам русских эскалаций, следующая должна быть масштабней и рискованней прошлых.

— Если 2016 год — финал нынешней модели поведения, то что будет потом?

— Финал — это не катастрофа. Машина фантазий останавливается, и видно, что дальше ей нечем играть: нет денег, нет мобильности, нет сторонников и компетентных кадров. Но при коллапсе ресурсов решать надо быстро, принимая не «геополитические» решения, а настоящие. Когда станет понятно, что государства нет, а командный пункт управления «ушел за «Клинским», люди начнут что-то предпринимать.

— Возможно ли, что ситуация отчасти изменится через выборы в Госдуму, которые как раз состоятся в 2016 году?

— Любая реальная повестка 2016 года потребует ревизии страны и наличных ресурсов. Что у нас еще есть? Кто еще занимается делом, а не охраняет дачи? Что немедленно подлежит отмене?

К негодному, например, относится значительная часть продукции нынешней Думы. Самой бесславной из всех Дум за 100 лет.

Хорошо, если в обществе сложится согласие вокруг идеи, что депутаты данной Думы не должны войти в следующую — все целиком. Тогда выборы еще могли бы приобрести государственную ценность. Но в любом случае выборы будут иными, чем их проектируют наши мудрецы. А какими именно — вопрос к тем, кто идет играть на это поле и у кого там есть ставки. У меня ставок нет.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 26 декабря 2015 > № 1611564 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 25 августа 2015 > № 1542741 Глеб Павловский

Неопознанные национальные интересы РФ

Полемические заметки сомневающегося

Глеб Павловский – президент Русского института.

Резюме Пример Хельсинских соглашений сорокалетней давности скорей настораживает, чем вдохновляет, ведь они углубили стратегическую изоляцию СССР. Десятилетие 1975–1985 гг. стало эпохой моральной изоляции Москвы под судом Хельсинских протоколов.

Ничто не стоит так дешево и не ценится сегодня так дорого, как национальные интересы России. Все только о них говорят, это стало присказкой, как – «пожалуйста». Этикетное междометие ничего в реальности не обозначает – но разве и наши интересы виртуальны?

Премьер Дмитрий Медведев грозит конкурентам запретами: «Извините за пафосное выражение, исходя из наших национальных интересов». Здесь еще слышен извинительный оттенок. Пресс-секретарь президента Дмитрий Песков двинулся от суверенного пафоса к ренессансу: «Мы хотим, чтобы наши национальные интересы, наше право на суверенность должным образом уважались. Когда это произойдет, наступит ренессанс в международных отношениях». В речах самого Владимира Путина национальные интересы уязвимы, но их защита неизменно тверда: «Россия доказала, что способна отстаивать свои национальные интересы»… «Россия все жестче и жестче защищает свои национальные интересы… Мы хотим уважения наших национальных интересов». Рисуется образ национальных интересов как беззащитного дедушки, которого бережно везут в инвалидном кресле. Эдуард Лимонов поэтически настойчив. Он требует «срочно декларировать наши национальные интересы, разжевав и объяснив их раз навсегда врагам». И вот министр иностранных дел Сергей Лавров, разжевав, бросил в лицо врагу Джону Керри готовность договориться, откатив кресло с дедушкой в угол: «Мы не поступимся своими национальными интересами и принципиальной позицией по ключевым вопросам, но в то же время российская сторона готова к конструктивному взаимодействию с США».

Итак, перед нами вирусный термин, вроде «да, Карл». Само по себе это не хорошо и не плохо. Дела внутри и вовне страны идут, экономика то ли растет, то ли нет. Антироссийские санкции переросли в новую игровую константу – глобальный режим санкций, открывающий маневренные поля для всех, не исключая саму Россию. Один вопрос – при чем тут вообще внешняя политика Российской Федерации, а, Карл?

Место определения интересов

Способна ли РФ заложить основы необходимой ей сегодня внешней политики? Вот заглавный вопрос. Старая внешняя политика, хороша она или нет, сегодня в руинах. И первое, что мы видим – пустоту на месте стратегического диалога о национальных интересах РФ.

Заговорив о национальных интересах, мы лавируем между двумя берегами. Есть гора статей и книг авторов, которые до Горбачёва не знали такого понятия или не решались произнести его вслух. И есть решения, принимавшиеся в Кремле помимо «всей этой макулатуры», со спорами экспертов не корреспондирующие. Не потому ли момент истины насчет интересов страны совпадает у нас с моментами кризисов и катастроф?

Когда однажды раскроются тайны и рты, разнобой трактовок того, кто и зачем запускал «весну Новороссии», сохранится. Есть прецедент: странная тайна ввода войск в Афганистан. Решение, которое сотрясло экономику и позиции СССР, погубило его антиколониальную репутацию, попутно породив вооруженный исламизм. Сейфы давно раскрылись, но там пусто. Где обсуждение столь рискованной операции в контексте национальных интересов СССР?

Концепт national interest возник в США, и даже понятие «национальных интересов России», прежде чем о них заговорили в Москве, появилось в американских дебатах. В разгар политики сдерживания ястребы холодной войны вроде Пола Нитце обязательно учитывали то, как американские интересы выглядят в поле интересов враждебных. Джордж Кеннан учил, что русские не сядут за стол переговоров «в отрыве от своего национального интереса». Трактовка враждебного интереса как чужого национального кажется нам удивительной, но много ли можно сказать о своих национальных интересах вне их связи и конфликта с такими же интересами остальных?

Правда, неизвестно место, где у нас вырабатывается повестка национальных интересов. Если это государственная власть, есть ли место дебатам во внутриведомственных спорах? Аппаратные препирательства накануне решений о Крыме трудно возвести в ранг стратегических дебатов: никто из участвующих не связывал себя определенной позицией. А уяснение аппаратом взглядов начальника, существовавших до спора, – не политические дебаты, даже когда они привели к необъятным последствиям.

В итоге национальные интересы России сегодня лишены центров разработки и политически строгой терминологии. То, что пишут по этой теме – беллетристика, часто политически безответственная. Мы слышим сказки о всемогуществе с указанием другим странам, что те лишь мишень для наших «Искандеров». Требования признать за Российской Федерацией фантастические статусы – само по себе угроза нашей безопасности. Последнюю трактуют как безопасность «на все времена», навязывая национальному интересу поиск вечной страховки. Но абсолютов в политике нет.

Опасно утрачен интерес аналитиков к поучительным кейсам, где мощь России вдруг переходила в слабость. Вспомним плохую роль, сыгранную в судьбе СССР требованием «стратегического паритета с главным противником». Ложная цель была подсказана травмой поражений 1941 г., но с годами знак потенциала менялся. Оборонительная сверхмощь СССР, достигнув апогея к середине 1980-х гг., распылилась по зонам влияния и стала сверхслабостью.

Мощь и слабость

Мы описываем Россию как нечто предусмотренное, спроектированное и выстроенное. Такие описания негодны для страны, образованной вычитанием республик из СССР. РФ унаследовала слабость во власти, экономике и ресурсах. Слабость и стала учредительным фактором, а могущество, мощь – мечтой, цель которой не уточняли. Сегодня наоборот – цели подбирают под мощь. Но мощь – это лишь потенция, возможность нации обслуживать свои интересы, сохраняя неистраченной их ресурсную базу. Вне сервисной функции мощь проблематична – ее то слишком много (чтобы оценить риски втягивания в конфликт), то мало (когда придет время платить по счетам). Непроявленность национальных интересов и тут срабатывает на слабость: возвратную слабость страны среди еще недавно сильных ее позиций.

Ранний Путин разделял догму постмодерна о том, что экономическая сила утвердилась на месте военной. Основанием национальных интересов он положил финансовое могущество России и к нему, срезая углы, рванулся самым коротким путем «сырьевой модели». Та несовершенна, но ведь для команды Кремля речь шла о безопасности, а не об экономике. Упрекнуть Путина можно в другом – в неверной ставке на тип глобализации. Российская экономика превратилась в финансовый сверхпузырь, обеспеченный америко-китайско-европейским бумом. Проект Путина – ультраглобалистский проект. Кризис 2008 г. его надломил, а украинская революция опрокинула на себя: революция в Киеве раздавлена, но интересы России – слишком дорогая плата за это.

Мы опять видим решительные действия без обдуманных решений и жертвы, принесенные без надежных результатов.

Сновидения вместо тренировок

Дефицит дебатов в украинском кризисе был особенно разрушителен для наших интересов, причем независимо от оценки значения Украины. Мысль, что она исключительно важна, обитала в Кремле давно. Еще Беловежский раздел СССР 1991-го мотивировали украинским референдумом о независимости. Но как украинская доминанта размещена в кремлевском мозге среди всех других задач? Ответ на вопрос дают неизменно литературный, эмоциональный и намеренно непроверяемый. Тем самым и не операциональный. Его нельзя использовать в принятии никаких решений, даже тактических. Чем и объяснима власть прибауток над стратегическим сообществом: «Россия сосредотачивается», «Пока русский царь ловит рыбу, Европа может подождать», «Украинец признает только силу» и т.п. Отсюда же постоянный поиск вредителя в функции упрощения задачи. Борьба с вредителем проще достижения цели и запросто подменяет цель.

Москва давно одержима «американской догмой», будто США имеют определяющее влияние – то доброе, то злое (что всегда зависит от текущих маневров) на наши интересы. Источник догмы часто в невежестве. Глядя на глубоко нам непонятную и политически сложную цивилизацию Соединенных Штатов и не будучи с ней в культурном контакте, мы пытаемся угадать свои цели, гадая о кознях противника. Постсоветскому мышлению свойственна криминализация глобальной игры. Все помехи нашим желаниям идут только от злоумышленников.

В текстах российской аналитики украинского кризиса заметно нечто общее – авторы избегают определять желаемое состояние. С легкостью говоря о «военном броске России» до Днепра или Збруча, они не предлагают точной сцены такой эскалации, ее участников – и последствий этого для Российской Федерации. Тяга к радикальным выходкам не привязана ни к обстановке, ни к вероятному поведению игроков. Национальный интерес в таких заявлениях выглядит суицидально.

Не проводя стратегических дебатов, Россия невольно заимствует украинскую модель их фальсификации. Прежде мы свысока поглядывали на киевлян с их вечными спорами о «многовекторности», «пророссийской или прозападной ориентации» – все это выглядело ребячеством. А сегодня тонем в абсурдной полемике о ненужности для русских западной традиции права и порочности свобод. Разве Москва готова ревизовать европейское русло русской традиции, заданное Петром Великим? Для такого понадобится и катастрофа петровских масштабов.

Пишут о «параноидальном страхе Москвы перед Западом», но болезнь тут ни при чем. Это леность. Просто – несобранный субъект нервничает в присутствии подтянутого, а его импровизирующий мозг робеет перед стратегически расчетливым. Даже наше клеймо «вашингтонский обком» – всхлип слабости тех, кому обычное управление кажется непостижимой тайной. Увы, демократии Запада – это в точном смысле слова управляемые и управляющие демократии. Они реально обладают свойством, в котором лицемерно (и зря) винят Кремль: управляемостью.

Театр вместо дипломатии

Русско-украинский кризис 2014 г. был общеевропейским кризисом стратегического управления. Побег президента Украины оставил недовольных Евромайданом без лидера, и вдруг оказалось, что эту потерю некем заменить. Для деэскалации нужен был Янукович. Пропажа центральной позиции выпятила место Путина, творя миф о глобальном злодее-волшебнике, способном все остановить. Приняв роль, Путин вынужденно демонстрировал «авторство», провоцируя европейцев подхватить игру. И вскоре та перешла в нагнетание антироссийских санкций.

Спектакли демонстративной вражды и встречной непримиримости Запада, мешая оценить глубину кризиса, затрудняли урегулирование. На месте остановленной революции в Украине заработал национал-революционный театр с риторикой крови и подвига. Московский контрреволюционный театр, не менее интенсивный, поддерживали военно-съемочные бригады, высылаемые из Останкино на Донбасс.

Казалось, дипломатии в Европе то ли не стало, то ли она еще не изобретена. Но театральные постановки «усиления НАТО» и «российской стратегической готовности» у всех на виду. И если б не тысячи погибших, в театре нашлось бы много смешного. Не комична ли могущественнейшая военная сила планеты – блок НАТО, крепящий защиту от московского троллинга? Но и Москва перестала отличать троллинг президента Обамы от перемещения танковых подразделений.

Под Мариуполем русские танки чуть не прорвали экран воображения, окончательно опрокинув Россию и Европу в немыслимую реальность. А в основе – лишь упрямое неразличение интересов и инструментов, стратегического и показного. Жестокий театр украинских «киборгов», жестокий театр Игоря Стрелкова, нереальная жестокость сбитого «Боинга». Те, кто сбил малайзийский самолет, ударили прямо в солнечное сплетение национальных интересов. Обнаружилось, что реальный интерес каждой страны – жизни ее людей и безопасные коммуникации ее рынков. Приоритетен ли этот национальный интерес для нас? Или мы все еще в сомнениях на этот счет?

Русские интересы или интересы «русского мира»

Словосочетание «борьба за национальное самоопределение» помнит всякий читатель советских газет. Давно исчезнувшее, оно вернулось к нам вместе с Крымом. Значит ли это, что Москва пересмотрела постсоветскую незаинтересованность в национальных движениях за самоопределение? Отнюдь нет.

Еще разительней дела с «русским миром». Неологизм присутствовал в официальном обиходе как общее название программ стимулирования русского языка и культуры за рубежом, как вдруг он стал обозначать притязание. Настолько основательное, что президент РФ публично отрицает разницу между украинцами и русскими – «это один народ». Значит ли это, что мы размываем Россию в «русском мире», одновременно отрицая нации, возникшие при распаде СССР? Разве нашим национальным интересам отвечала бы повторная неопределенность границ на постсоветском пространстве – fuzzy topology для суверенитетов Северной Евразии?

Русские, представляющие 80% населения в Российской Федерации, для «русского мира» выступали бы безгосударственным народом, рассеянным по десятку государств. Интересы реальных граждан РФ хотят обменять на разномастные диаспоры, предлагая раздвигать и развивать их, а не Россию. Нонсенс, абсурд? Нет, уже реальная ситуация. Конфликт интересов яро проявляют не только отчаянные бойцы «Новороссии», но и российские государственные телеканалы. Кому пора «подвинуться» – России или «русскому миру»? Чьи национальные интересы приоритетней?

Легкомыслие в войне и в мире

Генри Киссинджер однажды заметил, что Россия часто предпочитает риск поражения компромиссу. Вот и сегодня Москва рассеянно относится к угрозе военных сценариев развития кризиса. Грозя другим, мы пренебрегаем их восприятием угроз, легковерно надеясь, что те нас не примут всерьез. Послание русского легкомыслия: остановите нас, если можете, а нет, так терпите дальше! Более яркой формулы нестерпимого положения не придумать, но в чем так можно преуспеть? Даже территориальные приобретения не легализовать, не выйдя в пространство общепризнанных норм, с дальнейшим отказом их нарушать.

Под знаменем Realpolitik мы увертываемся от Realpolitik. Из добытого Россией за последние 20 месяцев нет ничего, чего нельзя было получить, комбинируя интриги, давление и переговоры. Истинная конкуренция ждет Россию не в Крыму и не на Донбассе, и пока что мы от нее только бежим. Горизонт стратегического планирования сузился до карт Горловки, Донецка и Мариуполя.

В дни присоединения Крыма, за чем последовали месяцы проекта «Новороссия» и уже год санкций, оказалось, что в стране нет влиятельной силы, способной настоять на снижении потерь от слабых решений. Дефицит умеренности между тем – хорошо известный источник катастроф. Мы хотим вести войны без отступлений, не сравнив и не обсудив ценности атакуемых целей. Войны за что – за спасение бездействующих оборонительных союзов?

В союзы на Евровостоке Россией вложена масса сил, и те приобрели для нас культовую ценность. Но что собственно обеспечивало стратегическую защищенность РФ в первое двадцатилетие – СНГ с ОДКБ или тогдашний баланс сил в Евразии? А ведь сколько усилий Россия вложила в те бесцельные союзы, сколько денег швыряли в Киев, чтобы «сохранить Украину для СНГ»? Сегодня от всего этого мало осталось. Евразийское экономическое сообщество – это не проектировавшийся Евразийский союз. Истлевающий прах СНГ, несколько функционирующих подструктур Таможенного союза и ОДКБ – и все.

Давно известный в политической истории парадокс – неработающие союзы не могут защитить, но тем дороже то, что от них осталось: мотив подменяет цель. И уже не союзы хранят от военной угрозы, а их сохранение угрожает. Наши постсоветские союзники вслед за Украиной – очаги уязвимости России, ее стратегически слабые позиции. Контроль за союзниками становится для нас главной военной заботой.

Сдерживание. Русская модель

Присоединение Крыма возродило на Западе тему «сдерживания России». Дискуссия здесь идет по накатанным процедурам дебатов для выработки подходов и их оценки, перед тем как прийти к консенсусному решению. Между тем Россия уже продемонстрировала свой вклад в технологию сдерживания. Назову это «сдерживанием по-новороссийски». «Новороссийская» модель сдерживания предполагает серию ударов по общепринятому порядку в его неожиданно уязвимом месте, незащищенном оттого лишь, что его считали стратегически бесполезным. Удар нарушает стратегию тех, кто на Западе ее имел или полагал, что имеет. Ошеломляет не военный результат (он ничтожен), а растущая неясность уровня дальнейших угроз.

Политика России на востоке Украины от апреля к сентябрю 2014-го – серия странных действий в невыгодных местах, осуществляемых необычными субъектами. Стрелков, батальон «Призрак», Бородай и чеченский ОМОН опрокинули привычные ожидания, создав у Запада страх перед чем-то еще более невероятным. Истерики телеведущих и кровожадные записи в блогах с требованием «идти к Ла-Маншу» (якобы отражающие планы «кремлевской партии войны») – часть той же схемы, пиротехнический спектакль с использованием тяжелых вооружений. Она приносит скорей психологический эффект, чем военный. То, что выглядело как «акт агрессии», по сути лишь дезинформационная операция на выигрыш времени. Вслед за чем в Кремле, вероятно, собирались перейти к урегулированию.

Но такое сдерживание не стратегическое – это тактика слабых сторон. Согласно тому же Киссинджеру в его книге «On China», нечто подобное практиковал председатель Мао в первые годы КНР. Но для успеха нужны стальные нервы, дозировка наглости, а главное – готовность подкрепить свой блеф, если вдруг придется, прямым военным столкновением. Ничего подобного у Кремля не было, и по уважительной причине – зачем? Столь дорого у нас не платят за игру в покер.

Стратегическая зависимость?

Команда Путина, если присмотреться, строит глобальный аналог схемы, ранее сооруженной во внутренней политике, где Путин – защитник цивилизующих элит от якобы националистичной и экстремистской «массы». На глобальном уровне Москва использует страх перед заново опасной Россией – «ревизионистской, ядерной и имперской». Авантюра с проектом «Новороссия» не нарушает этой схемы, а ее укрепляет. Но такая схема – Опасного Гаранта – несет угрозу самой попасть в стратегический плен. Внутри России президент, откупаясь от бюджетников «путинского большинства», давно попал от них во всестороннюю зависимость. Нечто похожее назревает и на глобальной сцене. Кажется, мы близки к стратегической зависимости от КНР, принимая на себя риски, связанные с их тактикой. Что, если окажется, что Кремль работал не на себя? «Большой евразийский блок», рисующийся в кремлевском воображении, сочетал бы тактическую деевропеизацию России с ее стратегической десуверенизацией. Дороговато для временного и вынужденного союза. И кто обсуждал, насколько это в национальных интересах России?

Конец «беспримерной» России

Россия прыгнула в украинский кипяток с апломбом неуязвимой беспримерной державы. Это не личная странность ее руководства. За прошлые 25 лет РФ признавалась «страной-особым-случаем». На месте краха СССР на Западе ожидали величайшую из демократий XXI века, и в разное время все лидеры поддерживали эту игру. Евросоюз и США кому только не диктовали жестких норм и правил демократического транзита – кроме России, которую признали необычайной. Строить новую нацию в стране Чайковского, Толстого и Солженицына? Это звучит кощунством! Особый статус был испытан в дни конфликта из-за Ирака 2003 года. Натолкнувшись на сопротивление войне, президент Буш-младший принял формулу «наказать Францию, игнорировать Германию – и простить Россию», хотя одна Россия из той триады не относилась к американским союзникам.

Для России признание за ней особого статуса, закрепленного местом в G8 и смягчением западных стратегий, заменило soft power. Как вдруг, накинувшись на национал-революционный Киев во имя «войны с фашизмом», Россия стала выглядеть просто-напросто опасной страной. Капитал «удивительной и неповторимой» исчез, а с ним и шарм российской soft power. Мы оказались в группе стран риска, в которых нет ничего исключительного. Пора понять, что с переходом в более низкую лигу предстоит изменение статуса.

Россия – не авторитарный донор стабилизации, как прежде, а враг идеи порядка. Никто не хочет испытывать, готов ли Кремль впредь вести себя предсказуемей? Это слишком рискованно. Стабилизационная повестка в Европе отныне противостоит повестке отношений с Москвой. На смену исключительной России с великим прошлым пришла поднадзорная Россия, страна-рецидивист. Правда, это другое «неэксклюзивное» государство добивается нового европейского урегулирования взамен разрушенного. Возможно ли это? Да – но в наших ли интересах?

Риски Большой сделки

Требование Москвы в 1990-е – 2000-е гг. стать членом западного порядка с правом голоса было вполне справедливым, однако выгодно ли оно теперь? Вот еще один повод опознать свои действительные национальные интересы.

Часто приводят пример Хельсинкских соглашений 1975 г., навечно признавших послевоенные границы за 15 лет до того, как они переменились. Странный эталон, он более настораживает, чем вдохновляет. Хельсинки лишь углубили стратегические несчастья СССР. Десятилетие предперестройки прошло для Москвы в моральной изоляции под судом Хельсинкских протоколов.

Большой договор Евросоюза и Евразийского экономического союза, если даже возникнет, предсказуемо станет геополитической биржей с фильтрами допуска. Каждую сделку России придется «покупать». Торг пойдет, конечно, вокруг границ и суверенитетов в Евразии, но любые уступки России (а речь отныне только о них, но не о сообществе доверия) обставят и обусловят военно-стратегическими контрфорсами. Формализация правил во всяком случае пройдет за счет сокращения маневренных зон, где у России до сих пор были развязаны руки для сдерживания. Такой договор подстегнет формализацию и еще более опасных для Российской Федерации новелл – при участии России по ходу переговоров может состояться долгосрочная антироссийская «коалиция по умолчанию».

Итак, мы входим в эру неизбежной ревизии национальных интересов России. Может, хоть теперь кто-то захочет узнать их состав? Что предпочтительней с позиции наших интересов – корыстолюбиво лояльная Москве лицемерная Украина? Или столь же лицемерный новый европейский порядок – неудобный и жесткий, тот, который уже складывается вокруг украинского урегулирования? Но что тогда станет ценой будущего порядка – Донбасс? Украина? Или само нынешнее устройство Российской Федерации?

Ответы на эти вопросы как раз и относятся к сфере национальных интересов России, все еще остающихся неопознанными.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 25 августа 2015 > № 1542741 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 апреля 2015 > № 1351302 Глеб Павловский

Перестройка: гибридная революция 1985 года

Глеб Павловский

В России привыкли, что реформы раз за разом уничтожают государство, для которого их начинали

К 30-летию Апрельского пленума ЦК КПСС 1985 года, объявившего о начале перестройки.

В России возвращаются к политической повестке — спустя 20-30 лет после того, как она потеряла актуальность. В конце 1950-х Хрущев истолковал для КПСС сталинизм сталинской злобностью. В 1980-е Горбачев продолжил его разоблачения с того места, где их прервал Брежнев. Путин в 2014-м вернул нас к спору о границах, установленных в Европе в 1991 году. Завершая, по сути, перестройку, он заставляет нас припомнить скрытую повестку 1985 года.

Президент СССР Михаил Горбачев до конца сохранял в тайне свои намерения и хранит по сей день.

Но мечты — не повестка для политики. Апрельский пленум ЦК КПСС 1985 года, если его додумать, должен был выбрать вектор национальной модернизации. Миф «стратегического паритета» с США толкал к упору на высокотехнологичные, то есть военные сектора, а миллионы советских людей рвались утолить простой потребительский голод. Уже тут виден разрыв. Перестроек было несколько, и каждая восходит к одному из классов — наследников сталинского СССР.

Самая звонкая из них, конечно, гласность — повестка советской меритократии, проще говоря, интеллигенции. Такой же искусственный класс, как советские рабочие, колхозники и чекисты, советская интеллигенция изначально создавалась для власти. Это не значит, что интеллигент мог рассчитывать на власть.

Зато партфункционер почитался интеллигентом, а партийные кадры включались в образованное сословие.

Термином «перестройка» аппарат нацеливали на возврат к раннему лозунгу сталинизма по «перестройке кадров». Но когда Горбачев после неудачных попыток задействовать партаппарат повернул в сторону прессы, интеллигенция решила, что у нее появился лидер.

Тем временем лидера себе искал и сталинский побратим интеллигента — «простой советский человек». Он требовал льготных товаров и репрессий по справедливости. Он желал не научно-технического прогресса, а борьбы с потребительскими привилегиями. Внутри меритократической гласности началась консервативная революция Гдляна— Ельцина — Чубайса при теневом арбитраже хозяйственного аппарата. Но разве бывают такие — раздвоенные — революции?

Киевская либеральная «революция достоинства», перейдя в этноплеменную войну на Донбассе, показала, что гибридные революции есть. Запущенная Апрельским пленумом перестройка — это именно гибридная «сталинистско-антисталинская революция», в ряду других консервативных революций ХХ века — от Муссолини до генерала Перона.

Сталин сотворил в России идеальный искусственный, т. е. нежизнеспособный социум. Затем он попытался национализировать революционную утопию, но не знал, как это сделать. Торопясь, старый генералиссимус использовал негодные инструменты.

Ощутив роль русского фактора еще до войны, послевоенный Сталин навязывал победителям расизм побежденных. В котел «коммунистического нацизма» вождь бросал самые странные ингредиенты: от викторианства большого стиля с раздельным обучением полов в школах-гимназиях до панславизма, уж совсем неуместного ввиду коммунистического Китая. Все это не сработало.

Перестройка стала очередной попыткой СССР перейти к стратегии национальных интересов сверхдержавы, отчаянным проектом по заземлению на глобусе страны-полигона мировой утопии.

Нищая Страна Советов в 1985 году все еще сохраняла необъятные ресурсы — социальные и глобальные не менее сырьевых. И европейская игра Горбачева между Парижем Миттерана и Лондоном Тэтчер (боявшихся как объединенной Германии, так и слишком единой Европы) была поначалу смелой игрой. При сохранении баланса с Берлином и Вашингтоном намечалась схема финансирования на немецкие марки создаваемого в СССР полузакрытого внутреннего рынка с перспективой его модернизации. Отсюда недалеко было до ситуации, когда Союз уговаривали бы вступить в НАТО и в европейское сообщество рука об руку с объединенной Германией. Конечно, для истинно большой игры тут нужен был игрок покрупнее Буша и посмелее Горбачева. Но Рейган уже ушел.

Сталинская версия национальных интересов двулика: «Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем на СССР, и только на СССР». Фраза звучит твердо. Но из нее вытекало, что внешнюю политику СССР можно проводить изнутри самого СССР, не покидая рамок внутренней политики. Здесь Сталин и Горбачев мыслили одинаково — оба при внешних неудачах приступали к внутренней реорганизации.

Апрельский пленум ЦК КПСС был попыткой достройки системы до национальной государственности — проектом русского nation building в комплексе колоссальных, но решаемых проблем СССР. Всякий раз, когда это не удавалось, сталинский бронепоезд просто менял утопию. Всемирное братство сменилось на утопию потребительского счастья большинства за счет мировой торговли.

Естественно, такая утопия проворовалась еще быстрей предыдущих.

Отдельно взятая Российская Федерация не имела ни шанса приступить к национальной повестке. Было иллюзией думать, что, разъяв советский геном на части, мы извлечем особую «русскую часть России». И взбрык Владимира Путина на его третьем сроке — это безнадежный рывок к апрельской повестке 1985 года. Но теперь во имя национальных интересов развернута уже полемика со всей русской культурой — проевропейской, христианской и либеральной.

Однако изобрести России новое прошлое нельзя.

Мы привыкли, что реформы раз за разом уничтожают государство, для которого их начинали. Если нас посетит античный путешественник, кто-нибудь вроде Страбона, он непременно запишет: «Здесь веруют, что привнесение новизны ведет страну к мятежу и погибели». Наша государственность строится на необдуманности наших действий. Можно возразить: и ничего ведь, живы? Но в России 2015 года людей меньше, чем в России 1915-го. Отмечая великое 30-летие, мы вышли на демографические рубежи года 1905-го и страшно этим горды.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 апреля 2015 > № 1351302 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 3 декабря 2012 > № 708614 Глеб Павловский

Инакомыслящий

Глеб Павловский — о дзен-марксизме, самиздате и кирпиче, стоившем «Бутырки», о размене покаяния на ссылку в Коми, о том, как ушел в оппозицию к Ельцину и вернулся политтехнологом Кремля, об операции «Преемник», а также про то, как непросто вечному диссиденту удержаться у вершины политического олимпа

Нет, пожалуй, в российской политтусовке человека более противоречивого, чем Глеб Олегович Павловский. Как нет и такой власти, в оппозиции к которой он не побывал. Снискав при этом звание главного политтехнолога Кремля. Кто-то и теперь, после ухода из администрации, продолжает подозревать его в закулисных многоходовках. Кто-то, напротив, считает, что век «гения пиара» безвозвратно прошел. Бесспорно одно: Глеб Павловский — одна из самых колоритных фигур, оказавшихся у вершины российского политического олимпа.

— Глеб Олегович, вашей биографией можно зачитываться, как романами Дюма-отца. Взять хотя бы историю с кирпичом, которым вы, говорят, запустили в окно здания суда, где в 1980-м проходил закрытый процесс над одним из ваших единомышленников. Было дело?

— Грех молодости. В те годы я был редактором самиздатского журнала «Поиски». В 1980-м, после выхода пятого номера журнала, люди из КГБ забрали Валерия Абрамкина, соучредителя журнала. Теперь Абрамкин — член Совета по развитию гражданского общества и правам человека при президенте, а тогда был поэт и диссидент. Мы, его товарищи, решили, как это делается и теперь, провести около суда акцию в поддержку. Мосгорсуд располагался на Каланчевке в Москве. На Каланчевской улице и сейчас — надо же, какое совпадение! — знаменитый Басманный суд. Политические суды тогда были закрытые, в зале сидела подставная публика. Обычно студенты из силовых академий. Мы с другом с крыши соседнего дома фотографировали процесс через окно суда. Но меня глубоко возмущала панорама увиденного. Судьи якобы удалились на совещание — а сквозь окно я видел, что судьи сидят и курят, а готовый приговор Абрамкину, означавший в реальности шесть лет лагерей, уже лежит на столе. В окне я видел самого обвиняемого, и «публику», жевавшую свои заслуженные бутерброды. Все это вдруг меня так разозлило, что я, отослав с крыши фотографа, начал шарить в поисках чего-то поувесистее. Найдя кирпич, которым прижимали рубероид, я без раздумий запустил его в окно суда. Был переполох, вызвали наряд, и я, убегая по крыше от милиции, свалился и сломал ногу. Меня не нашли, но после того случая я понял, что кирпич не решает вопрос о власти.

— В молодости ведь вашим кумиром был Че Гевара, а учителем — историк и публицист Михаил Гефтер. Это под их влиянием вы выбрали? позицию «дзен-марксиста»?

— Мы жили в наглухо забетонированной властью реальности, и каждый искал, как выбраться из нее. Марксизм для меня был технологией выхода. Марксистом я приехал к Гефтеру из Одессы. Я там был участником кружка-коммуны «Субъект исторической деятельности» (СИД) — университетского сообщества студентов, вдохновленных Пражской весной 68-го года и идеями интеллектуального марксизма. В Москве каким-то чудом я довольно быстро встретил Михаила Яковлевича, который и стал для меня подлинным гуру. Учителем, который нравственно и интеллектуально вел меня сквозь жизнь несколько десятилетий, пока в 1995 году, в возрасте 76 лет, не ушел от нас. Перед этим 25 лет мы были очень дружны.

Москва тогда, в начале 1970-х годов, еще была одной из мировых культурных столиц. Это был ее блестящий закат. Город переполняли ученые, бунтари, писатели и художники. Все друг друга более или менее знали. Еще не высланы были Александр Солженицын и Александр Зиновьев. «Новым миром» еще руководил Александр Твардовский. Была жива Надежда Яковлевна Мандельштам, к которой меня водили знакомиться. Вся эта уникальная среда под прессом увольнений, изгнаний и арестов позже была разрушена. Границу приоткрыли, и люди стали уезжать. Москва пустела. Но когда я встретил Гефтера, это еще была «цветущая сложность». Гефтера уже изгнали отовсюду. Сектор методологии истории, созданный им в Институте истории АН СССР, закрыли по указанию ЦК КПСС, а сам институт разделили на два. При перестройке Гефтер вновь получил возможность печататься, но в профессию его не пустили — там до сих пор работают многие его преследователи. В феврале 1993 года Гефтера сделали членом президентского совета. Но в октябре 1993-го в знак протеста против расстрела Верховного Совета он ушел и с этого поста.

Гефтер был мыслящим историком. Он расследовал идеи судьбы людей, которые творили живую русскую историю — не только ту, что состоялась и вошла в учебники, но и, как говорил Гефтер, исторические альтернативы. То есть несбывшиеся варианты истории, которые были задвинуты или растоптаны, — так Сталин коллективизацией растоптал нэповскую крестьянскую Россию. Гефтер считал, что погубленные альтернативы не испаряются, а превращаются в латентные, спящие варианты будущего. Они не уходят, а живут как тени в нашей реальности, пока не прорвутся наружу. Например, при той или другой катастрофе.

К примеру, официальная история СССР выглядела как сплошной триумфальный путь от победы к победе под руководством ленинской партии. Гефтер такую точку зрения решительно отвергал. Он рассматривал революцию как трагический рывок русской освободительной культуры.

Пошутив о себе как о «дзен-марксисте», я хотел сказать, что да, в тот момент я был увлечен Марксом, Гегелем и Че Геварой, но презирал научный коммунизм. Я вообще не понимал политики. Меня тогда крайне занимали восточные практики работы с собой и неофрейдовская психотерапия.

— Ваши родители не стали для вас авторитетами.

— Да, молодежь рубежа 1960—1970-х была непочтительна к старшим. Мой отец по образованию архитектор. Но время не благоприятствовало свободным искусствам, и на практике он был инженером-строителем. Возводил порты и вокзалы на Черном море, и в частности Одесский морвокзал. Мама была инженером-гидрометеорологом. Но я выбрал профессию историка и нарвался на скандал. В Одессе поклонялись личной выгоде, а что может быть выгодного в истории? Отец призывал меня пойти по его стопам, на архитектурный. Но я был непримирим, ожидая революционных изменений в СССР. А революционер, к коим я себя в своих фантазиях причислял, обязан хорошо знать историю.

— Прямо как в рязановском «Берегись автомобиля», когда следователь поучает угонщика Деточкина: мол, мама про паровоз поет, а ты...

— Поучать молодых вообще напрасный труд. В Одессе мой жизненный выбор считали довольно странным, хотя вокруг поступления в гуманитарные вузы был ажиотаж — десять человек на место. Но в конце концов я настоял на своем и поступил на истфак Одесского университета.

— После учебы вас отправили «в глушь, в Саратов» — преподавать историю в сельской школе. Наверное, дали повод для такого «престижного» распределения?

— В университете я очень быстро попал под колпак КГБ, чего не осознавал. Понял, лишь когда мне не дали защитить диплом и отправили работать в отдаленное село, без электричества и с земляными полами. Там я проработал год.

— Чем насолили КГБ?

— Ничего особенного, кроме непокорности, знакомств в Москве и чтения подозрительных книжек. Я активно включился в самиздатский процесс. У моего друга, тоже теперь москвича Вячеслава Игрунова (один из бывших лидеров партии «Яблоко». — «Итоги»), работала приличная библиотека самиздата. Я пристрастился к этому чтению. Книги были разные — от Солженицына и Оруэлла до запрещенных тогда Тойнби, Юнга и Владимира Набокова. Так начинались мои реальные университеты.

Потом я уехал из Одессы, и это было связано с желанием раз и навсегда порвать с госслужбой «на их условиях». Надо было приобрести какую-нибудь рабочую специальность. Так я стал плотником, потом столяром-краснодеревщиком. Учился в столярных мастерских при драмтеатре. Хорошо помню первое свое изделие — это была театральная плаха для Марии Стюарт. Потом работал на мебельных фабриках и наконец покинул Одессу. Немного пожил в Киржаче, чудный городок. Вообще я благодарен судьбе за то, что она неоднократно пускала меня голым по миру. Под Киржачом я строил коровник — в том месте, где разбился Юрий Гагарин, в Новоселове.

Но, конечно, рулила соседняя Москва, где все кипело. Власти как раз принимали новую Конституцию, брежневскую. Я написал ее разбор в самиздате. Разбор неплохой, доволен и сегодня. Вскоре вошел в состав редакции журнала «Поиски».

Это не был подпольный журнал. Фамилии редакторов и авторов были известны. По своей позиции он не был ни левым, ни правым, а скорее межпартийным. В «Поисках» я стал чем-то вроде ответственного секретаря. Там трудились прекрасные люди той эпохи, некоторые не раз сидели, даже при Сталине. К примеру, Петр Егидес — человек социалистических взглядов, или Володя Гершуни, упомянутый еще в «Архипелаге ГУЛАГ». Писали золотые перья самиздата, такие как Раиса Лерт и Григорий Померанц. В «Поисках» был впервые напечатан лучший, как мне кажется, русский текст о Сталине — «Пиры Валтасара» Фазиля Искандера (глава из книги «Сандро из Чегема». — «Итоги»). Печатался великолепный Юрий Домбровский, пока был жив. Я писал в основном публицистические статьи и редактировал журнал. А Михаил Гефтер выступал в качестве наставника-основателя.

Так или иначе, в 1980 году моя история с «Поисками» — после ряда обысков, которым я потерял счет, — привела к первому аресту, точнее, недоаресту. В день высылки Сахарова в Горький меня отвезли на Лубянку, где сказали, что выйду отсюда только «на выезд». Поломавшись, я подписал обязательство покинуть СССР в течение 30 дней. Впрочем, его не выполнил. Отчасти из-за лени собираться, отчасти из нежелания покидать Гефтера и любимых людей. К тому же на мне после арестов оставались неизданными еще два номера журнала, и очень хотелось закончить эту работу. Итак, я передумал и заявил КГБ, что никуда не поеду, зато обещаю отойти от политической деятельности. Короче, я написал такое обязательство и остался в СССР. До следующего ареста в 1982-м, уже окончательного.

— То есть признали себя виновным.

— Тогда, в 1980-м — нет. Это был тщательно продуманный, твердый, но довольно дипломатичный текст. Им я отказывался от участия в «любой деятельности, как официальной, так и неофициальной». Однако втайне я тут же возобновил издание журнала «Поиски». Люди из КГБ два года терпели это наглое нарушение обязательств, но история с кирпичом стала, видимо, последней каплей, и на Лубянке решили, что «все — довольно!».

Так что в 1982 году меня опять взяли, и я оказался в «Бутырке». Вот тогда я действительно пошел на сделку. Сегодня бы ее назвали судебно-следственной сделкой. То есть я согласился признать себя виновным, а КГБ обещал за это смягчить наказание. В итоге, просидев год в «Бутырке», я получил пять лет ссылки в Троицкo-Печорск, что в Коми.

— В диссидентской среде ваш поступок вызвал неодобрение. Некоторые правозащитники считали, что вы начали сотрудничать со следствием.

— Если бы я дал показания на друзей, то тут же вышел бы на свободу. Так было со всеми, кто давал показания против меня. Этих людей моментально отпустили за границу. Мое дело не тайна. В нем нет ни одного показания, на основании которого можно было бы предъявить обвинение другим.

Другое дело, что так не стоило поступать. Внутренне я понимал, что переступаю черту. В диссидентском движении действовал принцип поведения на суде, который связан с официальной концепцией «клеветы». Дело в том, что нас судили по статье «О клеветнических измышлениях». Кстати, статья о клевете теперь опять восстановлена в УК РФ. Суду нужно было доказывать, что у тебя был умысел опорочить советский строй. Естественно, доказать такое было нельзя, и мы не признавали себя виновными. Это была общая позиция. Нарушая эту позицию, я, безусловно, нарушал этику и дисциплину движения. Я это хорошо понимал. Это была не только следственная, но и моральная сделка. Но дальше этого я не пошел. Находясь в ссылке, возобновил сотрудничество с Гефтером, совмещая эту работу с социально полезным трудом кочегара, плотника и маляра-оформителя.

— А что за «державное неистовство», по вашему собственному выражению, на вас нашло в ссылке?

— Это началось раньше, еще на свободе. Возникновение «Солидарности» в Польше здорово изменило мои взгляды. Я видел, что диссидентское движение зашло в тупик, а ведь оно поначалу было образцом для Восточной Европы. Мы полностью переключились на защиту политзаключенных, то есть самих себя. Тот, кто приходил в движение, защищал тех, кого посадили ранее, и ничего другого делать уже не успевал. Лозунг свободы политзаключенным никак не мотивировал тех, кто искал реальной альтернативы. Я по этому поводу развернул было в самиздате дискуссию, считая, что мы должны найти какую-то территорию компромисса, где интересы власти и оппозиции пересекаются. Приводил в качестве примера польское и чешское движения, которые не порывали с государством, а дополняли его. Они создавали структуры, параллельные государственным, и оставляли возможность людям быть оппозицией, не порывая с государством. Такая модель была мне крайне симпатична, и в «Поисках» я переводил тексты Вацлава Гавела, Яцека Куроня и Адама Михника. Я засыпал Политбюро и КГБ трактатами-поучениями, как спасти СССР, упорно называя его «Россией». Бумаги читали и подшивали к моему делу, пока не решили, что я загулялся на свободе. Но я продолжал это и в ссылке.

Это был важный для меня период, поскольку я впервые стал думать политически. Но, конечно, я был не прав в отношении диссидентского движения и хотел это чувство заглушить.

— В ссылке, наверное, несладко было.

— Наоборот, так мирно, как в ссылке, я никогда больше не жил. Я работал на нескольких работах. К «прямой» зарплате мне причитались «колесные» и «северные» надбавки. По советским меркам я получал достаточно хорошие деньги — иногда до 300 рублей в месяц. Свободное время шло на детей, самообразование и на то, чтобы заниматься историей с Гефтером.

— Перестройка открыла вам дорогу в известность. Кто вам помогал?

— В перестройку я ввалился сам, еще до ее начала. В последние дни 1985 года, отбыв срок, вернулся в Москву. Сначала прятался, потому что отбывшие срок «политические» не имели тогда права проживать в Москве. За нами охотились, чтобы выслать или посадить уже по новой статье.

Так или иначе, уже осенью 1986 года я открывал первые перестроечные клубы. Диссиденты уже не проявляли большой активности, впереди теперь шли неформалы. Мы создали первый легальный политический Клуб социальных инициатив (КСИ), и пока милиция искала меня, чтоб выселить из Москвы, я с группой таких же «хайратников» стучал кулаком перед райкомом партии, требуя предоставить помещение для клуба. То есть ситуация быстро менялась. Наконец в конце 1986 года через моего друга, диссидента и журналиста Лена Карпинского, я смог передать прошение прямо Борису Ельцину, тогда хозяину Москвы. И тот меня временно прописал в столице.

Поначалу я политически симпатизировал Борису Николаевичу. Вспоминаю, как в ноябре 1987 года, сразу после его отставки, мы устроили у метро «Улица 1905 года» первую легальную демонстрацию в СССР. Кстати, в ней участвовал нынешний член фракции «Единая Россия» в Госдуме Андрей Исаев, который не очень-то сейчас любит об этом вспоминать, возможно, потому, что тогда он был анархистом.

Но я быстро понял, что Ельцин — это человек, несовместимый с сохранением Союза ССР. В этом был мой главный пункт расхождения с ним и с проельцинскими демократами. С 1990 года я уже был «демократическим антиельцинистом». Я писал в журнале «Век ХХ и мир» и там развивал эту свою линию. В этом, кстати, я был не одинок. Так же думали многие авторы этого журнала — мы хотели империи и свободы.

— В это же время в журнал начал заходить Анатолий Чубайс...

— В этот журнал кто только не захаживал. В стенах редакции, к примеру, впервые собралась «Московская трибуна» — московское ядро будущей Межрегиональной депутатской группы. Туда входили Андрей Сахаров и другие известные люди. «Век ХХ и мир» в тот момент сыграл реальную инфраструктурную роль в демдвижении. Первый массовый митинг оппозиции в Лужниках в 1989 году готовился в стенах редакции, и я даже на нем выступал.

— А какое у вас в то время было отношение к Михаилу Горбачеву?

— Прекрасное поначалу. Но оно менялось. Михаил Сергеевич — великий мастер терять друзей. И, конечно, я не простил Горбачеву его уход с поста в декабре 1991 года. Ведь он нарушил присягу главы государства. Как и царь Николай II, не имел права уйти, не оставив законного преемника. В общении Горбачев очень симпатичен. Но ведь они вместе с Борисом Николаевичем в четыре руки развалили СССР. И кто больше усилий к этому приложил, еще большой вопрос.

— Считаете, что Советский Союз можно было сохранить?

— Сегодня это политически очевидно, но тогда мы все были недополитиками. Причем было немало вариантов политики сохранения государства, однако все они были упущены. Россия получила в наследство катастрофу СССР и по сей день не может выбраться из нее ни экономически, ни социально.

— Где вы были 19 августа 1991 года?

— В это время уже почти три года я был директором большого информагентства «Постфактум». Тогда мы на равных конкурировали с «Интерфаксом». Одними из первых дали сообщения о путче. Эти три дня — с 19 по 21 августа — я был в горячем информационном цеху. Мы носились по всей Москве, собирая и передавая информацию. Через три-четыре дня после путча мы совместно с РИА Новости выпустили книгу — хронику путча.

Я никак не мог быть на стороне ГКЧП, ведь эти люди пытались навязать свое политическое решение, причем дурацкое. И, выбирая тогда между Ельциным и ГКЧП, я был на стороне белодомовцев. Но сразу после путча я понял, что СССР намерены «грохнуть», и перешел в еще более резкую оппозицию к Борису Ельцину и публике из его аппарата.

— Как вы относились к реформам Гайдара?

— Очень критически. Мне казалась абсурдной их социальная философия. Особенно оскорбляло бесчувствие к реальным людям. С другой стороны, у меня были двойственные чувства — в кругу Гайдара у меня были друзья. Ну и, как бывает в таких случаях, я проявлял к ним дружеский оппортунизм. Спорил с ними в статьях, но прощал, да и их радикализм был мне понятен.

Давно пора бы реально, а не пропагандистски обсудить все, что было сделано тогда и после. Команда Гайдара — это кто: команда управляющих катастрофой или ее инициаторов? А из нее вышла следующая, путинская команда власти. Наша привычка жить в обстановке чрезвычайщины, как нам кажется, дает право властям на крайние действия. Это огрубляет российскую государственную культуру.

— Весной 1994 года много шума наделала аналитическая разработка возможного сценария антипрезидентского заговора, приписываемая вам. Вы больше года находились под следствием. «Версия номер 1» — ваших рук дело?

— Это смешная история. Ее корни происходят из аналитического отдела в моем агентстве «Постфактум», где слухи проверялись и готовились справки, оценивающие их достоверность. Отделом руководил Симон Кордонский, который потом был главой экспертного управления в администрации президента. Теперь никого не удивляет доклад аналитического центра с рассмотрением политических сценариев. А тогда бумага, рассматривавшая реальность слухов о перевороте в Кремле, вызвала страшный скандал. Документ кто-то «утек», точнее, он кем-то из самой же администрации президента был слит. Впрочем, тогда я был далек от кремлевской политики и она меня не интересовала. Зато я обратил внимание на то, что информационное поле уязвимо для перепланировок. И этот эффект я, конечно же, не забыл.

— В 1996 году вас привлекли к проекту «Преемник»...

— Проекта такого в буквальном смысле не было, но, действительно, с конца 1996 года в Кремле начинается подготовка к уходу Ельцина. Эта подготовка велась долго и очень неровно.

— Кстати, объясните сначала сей феномен — долгую часть своей жизни вы если и не ненавидели власть, то не желали к ней близко приближаться. И вот власть приглашает вас поучаствовать в серьезном политическом проекте, и вы даете согласие...

— Ненавидеть власть глупо, она не человек, а вокруг власти сосредоточена вся политика. Для меня это был прежде всего опыт политической работы. Нельзя вечно сидеть и писать колонки о том, как тебе все в России не нравится! Объяснять, что уже сделали другие? Нет, увольте. Я захотел не объяснять, а действовать. Так мы создали Фонд эффективной политики (ФЭП). Мы хотели проверить: возможен ли интеллектуальный механизм, генерирующий современную власть? Тогда, в середине 90-х, мы все испытывали тягу к порядку и отвращение к слабости власти. Это теперь кажется, что порядка стало слишком много, а в то время лозунгом было: «Пора бы и порядок навести!».

Мне казалось правильным «свинтить» разработанную ФЭПом информационную технологию с кремлевской властью, чтобы усилить государственную сторону. Я и теперь считаю, что в те годы государство было слабой стороной, даже жертвой в чужой игре. Одна Ичкерия чего стоила... Я считал, что надо закрепить авторитет и власть Центра. И в этой ситуации я сознательно пошел работать с Ельциным, он вновь мне стал симпатичен. Потому, что хорошо ощущал угрозу сложившейся ситуации.

— Почему, с вашей точки зрения, выбор пал на Владимира Путина?

— Выбор Ельцина отчасти был случаен, но, как в сказках, он получил в точности то, чего хотел. Ведь он искал молодого политика, политика-человека, а не функцию. Путин был ответом на его поиск, даже если под конец он ему и не нравился. Начало нулевых годов — это блестящее время Владимира Путина. Он был великолепен. Я и теперь не могу себе представить кого-то другого на его месте. Вокруг собралась очень хорошая команда, и он был склонен к командной игре. Это его качество менялось со временем, но не сразу. В тот период я им восхищался. Особенно тем, как он быстро осваивал то, чего до этого не умел делать.

Поначалу многие в штыки приняли этот выбор. Дескать, «этот парень не может связать пару слов и у него рейтинг два процента». Но критики быстро приумолкли. У Владимира Путина нашлась не только готовность к тому, чтобы властвовать, но и к тому, чтобы власть объяснять. Коммуникативность власти — очень важное качество. В России возникла говорливая, общительная власть. Владимир Владимирович стал первым нашим руководителем, который заговорил от имени власти по-русски. Это сейчас от его языка многие устали, начали морщиться. Но тогда Владимир Путин был абсолютно лучшим.

— А вас, крестника Лубянки, не коробило прошлое Владимира Путина?

— Наоборот — заводило! Создавало дополнительный драйв. Я смолоду знал, что по отношению к государству мы все, власть и антивласть, находимся по одну сторону. Пока КГБ идиотски гонялся за Павловскими, он позорно просрал СССР. Но Путин не принадлежал к 5-му управлению — абсурдному политическому сыску, который после путча 1991 года перешел на службу к олигархам. Теперь, я думал, былые разногласия остались в прошлом, цель — Россия. Путин мне нравился, и моральных проблем я не испытывал.

— Как состоялось ваше знакомство с Владиславом Сурковым и как вам с ним работалось?

— С Владиславом Юрьевичем я познакомился в 1999 году, когда он пришел в кремлевскую администрацию заместителем ее руководителя Александра Волошина. Владислав Сурков — утонченный человек. С ним интересно, хотя он большой индивидуалист. Я, впрочем, тоже. Я ведь не был чиновником и с Кремлем работал по контракту. Со своей командой я участвовал во всех выборах, во всех кризисах, какие в нулевые годы были. Наконец, мы участвовали в процессе передачи президентства от Путина к Медведеву в так называемые годы тандема.

Вообще Владислав Сурков человек скорее нелегкий для работы. Но сейчас я вижу, что именно последние годы в Кремле были политически потеряны. Потому что мы сосредоточились на обороне приоритета власти и потеряли видение новых вызовов ей. За рокировку 24 сентября 2011 года я зол на Дмитрия Анатольевича. Но и Медведев имеет право спросить с команды, отчего мы не разработали полноценной государственной стратегии. А аппаратная суета в его администрации и, возможно, в его мозгу вела к слабым решениям. Когда я стал об этом говорить вслух и печатно — а это произошло примерно за год до рокировки, — мне дали понять, что больше в моих советах не нуждаются.

— Почему же не разработали эту стратегию, ведь вас величают главным стратегом Кремля?

— Стратегия не роман, который пишут в стол. Ее невозможно разработать, когда командующий отказывается от стратегии. Но спрос будет все равно с команды, с тогдашних нас. Понятно, что в администрации президента ставку сделали на бетонирование политического поля. На то, что нужно и впредь его сужать, а лишнее исключать и запрещать. Как тут проводить модернизацию? Как ее можно проводить, одновременно следя, чтобы писатель Эдуард Лимонов не демонстрировал на Триумфальной площади, и почему это вообще должно было волновать Кремль?.. Зато все слабее интересовались социальной реальностью. Социологи превратились в глашатаев высоких рейтингов партии и президента. Они произносили одно и то же: «Рейтинг почти тот же, больше нечего сказать». А что скажешь? Что социальная реальность меняется, а рейтинги нет? В президентской администрации закреплялось убеждение, что управлять страной можно, ничего о ней не зная. За это Медведев тяжело расплатился, а Путин начинает расплачиваться. Но дороже всех за наше административно-волевое невежество расплатится страна. Я пробовал об этом говорить, но этим только всех разобидел — и был, естественно, исторгнут. Чему, глядя на происходящее теперь, в общем-то рад...

Александр Чудодеев

Досье

Глеб Олегович Павловский

Родился 5 марта 1951 года в Одессе.

В 1973 году окончил исторический факультет Одесского университета. В студенческие годы — участник кружка-коммуны «Субъект исторической деятельности» — проводника «духа 68-го». С 1973 по 1975 год работал учителем в школе.

В 1976 году переехал в Москву, где тесно сошелся с историком-диссидентом Михаилом Гефтером.

В 1977—1982 годах — один из соредакторов «Свободного московского журнала «Поиски».

В апреле 1982 года арестован по обвинению в издании «Поисков». Отправлен в ссылку в Коми АССР.

С 1985 года — в Москве, в среде неформалов. Был одним из учредителей первой в России легальной политической оппозиционной организации — Клуба социальных инициатив.

1986—1994 годы — работа в редакции журнала «Век XX и мир», замглавного, главный редактор.

1987 год — вместе с Владимиром Яковлевым вошел в состав идеологов и учредителей информационного кооператива «Факт».

1991—1992 годы — заместитель председателя правления издательского дома «Коммерсантъ».

1989—1993 годы — учредитель и директор информационного агентства «Постфактум».

С 1995 года по настоящее время — соучредитель, директор, президент Фонда эффективной политики и президент Русского института.

С 1996 года — советник руководителя администрации президента РФ.

25 июля 1996 года получил благодарность президента Бориса Ельцина за активное участие в организации и проведении его выборной кампании.

В 2000 году участвовал в выборной кампании Владимира Путина.

В 2008 году награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством».

В апреле 2011 года покинул пост советника на общественных началах руководителя администрации президента РФ.

Разведен. Имеет шестерых детей от трех браков.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 3 декабря 2012 > № 708614 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 13 февраля 2012 > № 493319 Глеб Павловский

Получив в декабре большинство в Госдуме, партия "Единая Россия" начинает говорить о ребрендинге. Причины для этого есть: премьер, кандидат в президенты и бывший лидер партии Владимир Путин дистанцируется от нее, ЕР все чаще становится объектом критики. О судьбе партии власти в новой российской политической реальности для специального проекта РИА Новости "Выбор есть" размышляет президент Фонда эффективной политики, один из создателей "Единой России" Глеб Павловский.

- Как бы вы оценили позиции "Единой России" в политической системе страны?

- Достаточно взглянуть на цифры за последний год, и мы видим сильное падение поддержки партии со стороны населения, но это происходило одновременно с ухудшением отношения к власти.

Большинство оставалось провластным, но исчез феномен лидерства, который поддерживал на плаву высокий рейтинг "Единой России". Во многом, этот рейтинг незаслуженный, потому что "Единая Россия" вела всегда реактивную кампанию - кампанию в поддержку тех или иных заявлений, но последние год-два не проявляла заметной собственной активности.

Потом включился второй фактор - Владимир Владимирович явным образом стал дистанцироваться от партии. Самый яркий момент - когда в мае прошлого года было объявлено о создании Народного фронта. Это было шоком для самой партии и сигналом для людей, что партия перестает ассоциироваться с властью, и, в частности, с Путиным. Следующий шок был в сентябре, когда неожиданно для всех, во время "рокировки", ее лидером оказался Дмитрий Медведев, которого партия поддерживала как президента, но не видела до тех пор своим лидером.

Наконец, прямо скажем, катастрофа на выборах 4 декабря, когда партия неожиданно для себя оказалась виновницей всей политики, которую не она вырабатывала. После этого она впала в своеобразную прострацию, что даже ее фактическое отстранение от президентской кампании было почти не замечено.

- Таким образом, сейчас "Единая Россия"...

- ...Вынуждена мириться с тем, что власть сбрасывает на нее все проблемы, которые она же, власть, и создает. Партия превратилась в какой-то отстойник для всего негатива, который создала власть. Она молча с этим мирится, она отстранена от реальной политики, в ней нет собственных автономных механизмов политического выступления, действия и т.д. Теперь она молча ждет, что с ней сделают. Это очень тяжелая позиция.

- Вы считаете, что "Единая Россия" не виделась ее создателям в качестве самостоятельного активного политического игрока?

- Власть была организована таким образом, что партия в ней не являлась самостоятельным субъектом. Сначала это была партия Путина - группа людей, которые поддерживали Путина. Первый успех "Единства" (общественно-политическое объединение, на базе которого сформировалась "Единая Россия" - РИА Новости) на выборах 1999 года был связан с одним единственным обстоятельством: Путин поддержал "Единство", сказал, да - это мои ребята. Партия целиком и полностью, на 100%, зависела от рейтинга Путина, которого поддерживала практически вся страна. Партия была посредником в этой поддержке. Но сегодня у Путина возникло ощущение, что это лишнее звено, что партия нужна только в Думе.

Но это большинство в Думе не решает всех проблем, потому что, проголосовав за закон, его надо проводить. Кто будет проводить - департизированные губернаторы?

Но у выборных губернаторов появится новый мотив для создания своих личных систем власти на местах, своих личных избирательных машин, которые они начнут немедленно строить, если уже не начинают. Эти машины фактически вытеснят структуры, которые сложились вокруг "Единой России". Мы получим 80 партий власти - в каждом регионе своя - и центр окажется перед той самой проблемой, перед которой он стоял 10 лет назад, в значительно более серьезном варианте.

- Эксперты не раз говорили, что партия нуждается в серьезном реформировании.

- Сейчас фактически идет демонтаж партийной конструкции. Я не раз слышал, как шутят китайцы по поводу наших реформ: вы каждую реформу начинаете с демонтажа того механизма, с помощью которого ее можно проводить, а потом спорите о моделях реформ.

Соображение, что можно создать партию власти, а потом ее утопить, чтобы вместе с ней утопить весь накопленный негатив - это логика 90-х, когда партия власти каждый раз создавалась заново к новым выборам. Сегодня это не сработает.

Нужен масштабный "огонь по штабам", с очень серьезной перестановкой в элитах, либо негативные процессы в партии будут бить по самой власти, потому что партия власти стала важной частью системы власти.

Да, эта система в нынешнем виде совершенно не устраивает, с одной стороны - население, с другой стороны - Путина. Но я думаю, что ее нельзя просто отстранить, заменив персональным личным правлением, потому что партия стала одним из своеобразных институтов.

Через что будет управлять Путин, когда выиграет выборы - это непонятно. Через телефон? - фактически это будет телефонное управление.

- Какая роль отведена "Единой России" в начавшейся президентской кампании?

- Сегодня практически никакая. Сегодня она просто не играет никакой роли в избирательной кампании, кроме добавочной вспомогательной какой-то мобилизации, причем ей даже, по-моему, не рекомендовано выступать под своим брендом.

- Тогда каковы перспективы "Единой России" после выборов президента?

- Молчание Путина о "Единой России" для этой партии, я бы сказал, тревожно. Хотя "Народный фронт", как мы видим, тоже остается номинальной структурой.

Путин явно размышляет, что ему делать. После выборов, когда он победит, но, ослабленный событиями 2011 года, будет заново выстраивать систему управления, ему придется решать, на что это управление будет опираться, потому что в строгом смысле слова, у нас нет дееспособной административной вертикали.

Парадокс в том, что в значительной степени демонтировав прежнюю систему, он сохраняет прежнее видение: команда вокруг Кремля, которая при высокой поддержке общества проводит определенную политику, и эта политика поддерживается в Думе.

Но элементы этой конструкции либо перестали существовать, либо ослаблены. Это означает трение внутри системы, и уровень этого трения будет чрезвычайно высок.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 13 февраля 2012 > № 493319 Глеб Павловский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 октября 2011 > № 422824 Глеб Павловский

ГЛЕБ ПАВЛОВСКИЙ: ВЫДВИЖЕНИЕ КАНДИДАТУРЫ ПУТИНА ЯВЛЯЕТСЯ ОШИБКОЙ ( DER STANDARD , АВСТРИЯ )

Автор: Флориан Нидерндорфер (Florian Niederndorfer)

"Выставлять кандидатуру Путина слишком рискованно, он похож на эксцентрика, которого никто не страхует", - утверждает Дзампано российского пиара Глеб Павловский, находящийся в настоящее время в Вене (Дзампано - персонаж из фильма Феллини "Дорога" - прим. перев.). Этот 60-летний эксперт знает, о чем он говорит - ведь именно он считается создателем "тандема" на вершине российской власти и называет себя "архитектором путинского большинства", которое обеспечивает бывшим и будущим президентам почти абсолютную власть в этом гигантском государстве, раскинувшимся между Балтийским морем и Китаем".

В понедельник он выступил с докладом в ходе подиумной дискуссии, проводившейся институтом Карла Реннера (Renner-Institut) в сотрудничестве c занимающимся проблемами отношений Евросоюз-Россия исследовательским центром Iceur. После этого с ним побеседовал корреспондент газеты Der Standard.

Der Standard: Типичный российский избиратель - это женщина за сорок, и премьер-министр Владимир Путин ведет себя как мачо - скачет на коне по степи, охотится на медведя, достает со дна моря античные вазы. Все это ваши идеи?

Глеб Павловский: Путин на самом деле спортивный человек, но особенно вначале было важно подчеркнуть его юный возраст в сравнении с Ельциным и продемонстрировать его здоровье. Я думаю, что эти факторы сегодня уже не играют никакой роли в предвыборной борьбе. В ходе первых избирательных кампании 1998-2000 годов, то есть более десяти лет назад, мы рекомендовали Путину, чтобы он подчеркивал свою силу, свою молодость и твердость, что, кстати, поддерживал также сам Ельцин. Потом это вошло у Путина в привычку - представлять себя именно в таком виде. Он, конечно, хочет теперь выглядеть моложе своих лет, что является признаком его возраста. Сегодня ему прощают все эти эскапады, хотя они иногда воспринимаются как слабость. Историю с вазами придумал не я - в это время я уже не был советником.

- По вопросам имиджа и предвыборной борьбы вы консультировали как Путина, так и действующего президента Дмитрия Медведева. Что было для вас более интересным?

- Имидж хотя и является важным элементом, тем не менее он не играет особой роли в российской политике. Важным представляется политическое предложение, с которым политик обращается к избирателям. В России это предложение не облекается в словесную форму и не является программой - это нечто другое. Его содержание должны угадывать сами избиратели. Как те, кто, скорее, придерживаются левых взглядом, так и те, кто, скорее, поддерживаются правых взглядов. Путин всегда очень быстро учился, и он сам был бы лучшим советником. Он очень тонко чувствует настроение избирателей.

- Результат предстоящих выборов, по сути, уже известен, и зачем в таком случае Путину вообще нужны советники?

- Выборы в России стали предсказуемы только с 2004 года, а до этого ситуация была другая. Победа Путина на выборах в 2000 году была чудом, и мы не были уверены, что нам удастся это повторить. Противники были сильнее Путина - это относится как к Примакову, так и к Лужкову. После той предвыборной кампании популярность Путина увеличилась в 15 раз - с 3% до 43%. А затем была создана система Путина, и в рамках этой системы появилась предсказуемость. Но она была основана уже на определенного рода социальной политике, которая сегодня, к сожалению, слишком сильно зависит от ситуации на мировых рынках. Колебания мировой конъюнктуры привели к тому, что только в этом году количество бедных увеличилось более чем на один миллион человек. Это доказывает, что основанное на гарантиях государство Путина является очень рискованной вещью, и рейтинг этих гарантий понизился. То есть речь идет не о выборах, а о политике.

- В Москве сегодня говорят о проводимой Путиным "брежневизации", под чем понимается стабильность в кадровой политике. В советское время это привело к тому, что в течение двух десятилетий представители элиты сильно постарели и были уже неспособны проводить реформы. Сегодня у нас идет 12-ый год эпохи Путина. Что намерен делать Путин, чтобы не повторить судьбу Брежнева?

- Такой опасности я не вижу. Советское государство было намного более надежным и прочным, чем российское государство сегодня. Брежнев бездумно расточал ресурсы на поддержание этого надежного государства. Но сегодня наша страна представляет собой филиал мирового рынка, что не позволит нам в течение десяти лет кормить некомпетентный персонал. Это значит, что сами кадры говорят о кадровой стабильности, а не Путин. Медведев, который де факто представляет Путина, поднимает вопрос о чистке кадров. Путин может себе позволить промолчать по этому поводу, тогда как Медведев принимает на себя всю негативную реакцию номенклатуры. Разговоры о вертикали власти не отвечают существующей административной реальности.

- Что это означает конкретно?

- Мы покупаем лояльность кадров, мы не может иным путем добиться выполнения приказов. Теперь настало время, когда деньги для этого постепенно заканчиваются. Медведев и Путин теперь заняты поисками другой финансовой основы для государственной власти. Все больше людей сегодня находятся вблизи государственной власти, и они хотят распоряжаться российскими ресурсами. На брежневизацию у нас просто нет больше денег.

- Разве не было с самого начала ясно, что Путин вновь возьмет власть в свои руки?

- Существует очень много оттенков серого между "совершенно ясно" и "совершенно неясно". Оба они хотели стать президентами, но Медведев проиграл в противостоянии характеров. Члены его элиты год назад начали признавать его как будущего президента. Его рейтинг был близок к показателям Путина, и когда Медведев сегодня говорит о том, что Путин популярнее его, это не соответствует действительности. Медведеву в большей степени не хватает твердости, он не мог решиться на то, чтобы предложить свою программу в качестве альтернативной. Он чувствует себя лучше на вторых ролях. Он опрометчиво уволил Кудрина (бывшего министра финансов - прим. редакции der Standard), и он просто не должен был так легко на этой пойти за два месяца (до рокировки - прим. редакции der Standard). Я так это себе представляю: когда Путин увидел эту сцену в прямом эфире по телевидению, он, вероятно, подумал, что Медведев представил именно его на месте Кудрина.

- Выступая на съезде партии "Единая Россия", Путин говорил о новой, молодой правительственной команде, которая должна быть сформирована после ноябрьских выборов. Не пробьет ли тогда час Медведева?

- Я в этом не уверен. Медведев де факто предлагает другую модель тандема, он хочет быть похожим на Егора Гайдара (1956 - 2009, либеральный вице-премьер при Ельцине - прим. редакции der Standard). Но такой свободы действий он от Путина не получит. Не потому, что он не хочет ему это позволить, а потому, что это не совместимо со стилем правления Путина.

- Насколько несовместимо?

- Для того, чтобы на самом деле играть важную роль в правительстве, Медведев должен быть в центре всех договоренностей. Но там находится не он, а Путин. Либо Медведеву будет предоставлена свобода, и он тогда сможет сформировать правительство по своему желанию - но в таком случае эти, скорее всего, новые и молодые люди не будут иметь больших полномочий и будут просто ждать факса из Кремля. Либо Путин этого вообще не допустит.

- В течение четырех лет правления Медведева пробудилось российское гражданское общество - блоги, социальные сети процветают. Путин в конце 1980-х годов был агентом КГБ в ГДР, где критика со стороны гражданского общества не воспринималась режимом. Он извлек из этого уроки?

- Путин, наверное, самый способный к обучению политик в России, у него очень живой интеллект, и он очень внимательно наблюдает за пространством для маневра. Меня за всю мою жизнь допрашивали десятки сотрудников КГБ, и Путин не похож ни на одного из них. Наиболее заметные члены гражданского общества сформировались преимущественно во время президентского правления Путина. Другое дело, что Путин их серьезно не воспринимает. По его мнению, эти люди много говорят, но не знают, как на самом деле устроено государство.

Полученный Путиным опыт в ГДР сегодня важен только в одном отношении - он понимает, что бюрократии нельзя доверять. Меняется ветер или, лучше сказать, конъюнктура - меняется и бюрократия. Поэтому он постоянно маневрирует. У него дружеские отношения с крупными предпринимателями, а также со многими европейскими влиятельными людьми. Путин настоящий представитель постмодернизма, для него нет ничего невозможного, если это полезно делу.

- Путин, который представляет собой в том числе и продукт вашей деятельности, может теперь править до 2024 года. Войдет ли он в анналы истории как реформатор или как гарант стагнации?

- По моему мнению, он отказался от возможности войти в историю как великий руководитель, когда он недавно поменял правила игры. С точки зрения путинской системы, одним из архитекторов которой являюсь и я сам, выдвижение его кандидатуры на выборах в следующем году было ошибкой. Просто это слишком рискованно, почти как азартная игра. Путин действует как человек, который выиграл все ставки и затем говорит: "принесите нам что-нибудь выпить, мы играем дальше". Это постоянно будет рассматриваться как недостаток. Путин всегда хорошо распознавал угрозы, но с рисками дело было сложнее. Истеблишмент был готов к тому, чтобы принять Медведева как нового президента и сделал ставку на то, что Путин его подстрахует. Теперь все будет наоборот, и Путин выглядит как эксцентрик, которого никто не страхует. Для этого нужен был бы супер-Путин, но такового в наличии нет.

- Как бы вы организовали предвыборную кампанию Путина?

- Это было бы легко, и за это даже денег нельзя просить (смеется). Путин должно просто выйти на сцену и сказать: "Вот я перед вами, кроме меня здесь никого нет и я могу уйти. Но кто тогда будет выплачивать вам пенсии?" Для большинства этого уже достаточно. Путину больше не надо доставать со дна какие-то амфоры для того, чтобы его избрали.

Глеб Павловский родился в 1951 году в Одессе на берегу Черного моря. Его причисляют к наиболее известным и наиболее спорным инсайдерам российской политической системы. В 1970-е годы за распространение критической по отношению к существовавшей системе литературы он был осужден и отправлен в ссылку. В 1995 году Павловский создал "Фонд эффективной политики" - агентство по пиару и политическому консультированию. Позднее фонд Павловского принимал активное участие в избирательных кампаниях Владимира Путина и Дмитрия Медведева. В феврале 2011 года его договор с Кремлем об оказании услуг был расторгнут. По его собственным словам, это произошло из-за того, что он критиковал Путина и поддерживал Медведева. По неофициальным данным из Кремля, там были недовольны работой Павловского.

Оригинал публикации: "Putins Kandidatur ist ein Fehler" - http://derstandard.at/1318726137262/Putins-Kandidatur-ist-ein-Fehler 

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 октября 2011 > № 422824 Глеб Павловский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter