Всего новостей: 2359043, выбрано 4 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Меламед Юлия в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортСМИ, ИТвсе
Меламед Юлия в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортСМИ, ИТвсе
Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 30 января 2014 > № 997100 Юлия Меламед

КАК БЫТЬ НОРМАЛЬНЫМ В БЕЗУМНОМ ГОРОДЕ

Беседовала ЕЛЕНА БАРЫШЕВА

Режиссер и автор проекта "Москвичи" Юлия Меламед - о городских героях и трансформации документального кино

- О чем, по-вашему, получился проект "Москвичи"?

- Вообще режиссеров никогда не нужно спрашивать, о чем его фильм. Концепции имеют для меня нулевую ценность. Зрители на эту тему могут говорить, если хочется. Мне в фейсбук уже пишут отзывы о проекте, вот один из них: "Редкий случай, когда слову "москвич" не пытаются придать некий сакральный смысл, чтобы непременно в X-поколении". Я согласна. Это просто портреты интересных людей, которые составляют образ города.

- Расскажите поподробнее о формате. Это ведь не классическое документальное кино...

- Это совершенно новая штука. Когда я пыталась объяснить это на словах коллегам-телевизионщикам, документалистам, они меня не понимали. Надо смотреть. Здесь смешано все, что можно было смешать: высококлассные фотографии (за что от меня отдельное спасибо Кириллу Каллиникову), видео (и студийное, и с мобильника), анимация. Не фотофильм, не видеофильм, не мультфильм - а все вместе. Это сделано специально для интернета, по 7-8 минут. "Москвичи" отличаются от интерактивных мультимедиа, которые сейчас так популярны на Западе. Это все-таки чистый документальный фильм, адаптированный под интернет-формат, что в принципе в России сейчас не делают.

Для меня, как режиссера, это полная свобода. Я работала на телевидении и знаю, как этого не хватает. Нельзя похулиганить. А "Москвичи" полны экспериментов. Каждая серия по-своему выстроена, в каждой свои фишки. У каждого кусочка жизни есть свой формат.

- Узбек-паркурщик, байкер-бизнесмен, толстая модель... Кто вам лично ближе как герой?

- Мне ближе всего бомж. Мой главный документальный герой в этом проекте. Без определенного места в жизни. Это человек, который получил образование, был помощником министра культуры. И потом вроде бы ничего особенного не произошло, но небольшого удара оказалось достаточно, чтобы человек оказался на московском дне. Он настоящий документальный герой. О нем можно было бы снять полный метр. Он не старается кого-то из себя строить, потому что строить некого, он на газетке в подъезде лежит. Чего уж тут выпендриваться? Надо было расшибиться о московский асфальт, чтобы понять что-то важное о жизни и начать жить полной жизнью. Я не шучу.

Разумеется, я не снимала бы человека с распавшейся личностью. Мы хотели взять в качестве героя наркомана. Юля Борянкова, продюсер проекта, даже мне такого нашла. Какая у него была судьба, нарочно не придумаешь! Его любимая девушка выбросилась из окна у него на глазах, потому что он не дал ей дозы, и он потом за это отсидел, по несправедливому обвинению, потому что его намеренно подставили... Ну все в таком духе. История сильная - а героя нет, с ним невозможно строить диалог. Личности нет.

- На какого героя вы больше всего потратили времени? Кого сложнее всего было раскусить?

- Девушку-инвалида Таню. Ее интересно было разгадывать, потому что она говорит одно, а на деле история совершенно другая, подводная. Мы долго ее разгадывали, пытались понять, в чем дело. Пока вдруг случайно не пришло в голову, что ее собственные родители ее стесняются. Я пришла к маме и спросила: "Вот Таня такая открытая, жизнерадостная выросла. А у вас нет комплексов?" Это было достаточно - она все раскрыла сразу, все загадки. Она стала говорить, что действительно после рождения дочери на нее оборачивались, думали, что она пьяница, раз ребенок инвалид. То есть мама - и в этом удивительная штука, как камера раскрывает людей, - вообще не слышит, что она все время говорит о себе, не о дочке. И мы показываем реакцию Тани, по которой видно, как ей неприятно.

Это было для меня полной неожиданностью, потому что я думала, что родители инвалида лучше других должны понимать, что такое полноценная жизнь. Я люблю фразу Виктора Франкла, писателя, психиатра и бывшего узника концлагеря. Он говорил, что нельзя спрашивать, в чем смысл жизни. Это такая же глупость, как спросить у чемпиона мира по шахматам, какой самый лучший шахматный ход. Потому что нет лучшего шахматного хода. И не бывает смысла жизни вообще. У каждого конкретного человека в конкретный период жизни свой смысл. Но тем не менее он говорил, что можно искать смысл на трех путях: в творчестве, любви и страдании. И я вижу людей, которые прошли через страдание, через какое-то ограничение, и сейчас у них действительно полноценная жизнь. Потому что обычные люди... Ну чем мы занимаемся? Мы зациклены на себе. Люди чего только не придумывают, чтобы чувствовать жизнь. А инвалиды лишены отвлекающих факторов. Они лишены тупых соблазнов, они занимаются собой в хорошем смысле. Но мама Тани этого, кажется, не поняла.

- Сильно присутствие камеры влияет на то, что люди о себе рассказывают? - Перед камерой люди раскрываются так, как никогда не раскроются. Это и есть самое ценное. Мне наименее интересно, что о себе человек думает, что он потом тебе сформулирует, двадцать раз подумав. Мне интересно, что проговаривается на съемке помимо того, что думает о себе герой и что думаю о нем я.

Некоторых людей очень легко сковырнуть. Как модель Диляру, например, потому что она девушка искренняя. А вот другой герой, байкер, вроде бы хороший мужик, но весь в образе крутого и свободного мужика. "Душа компании" - наименее интересный тип людей. Единственный, кстати, герой, которого в этом проекте мне не удалось раскрыть. Бывают такие тяжелые люди, с которыми ничего невозможно сделать. Самые тяжелые - это люди известные, они уже на своих рельсах - взад-вперед. Поэтому, кстати, в "Москвичах" нет знаменитостей. - Вы много времени проводили с героями. Много осталось закадровых историй? - Были моменты. К примеру, мой герой - молоденький нищий узбек из таджикского городка, паркурщик. Совершенно прекрасный, открытый парень. Его все обожают, никто не воспринимает как мигранта. Во время съемок он рассказал историю, которую мы не успели заснять на камеру. Он говорил, что на него напали, ударили по голове, он лежал целую неделю без сознания и над ним рыдал его брат. Я подумала, что это случилось в Таджикистане, потому что он все время твердил, мол, ни от кого в Москве зла не видел. А он вдруг говорит: "Нет, это в Москве случилось". "Так ты же говоришь, что зла не видел!" - спрашиваю. "Так на меня сзади же напали, я же этого не видел!" И он совершенно искренне об этом говорит. Святая простота. Он страшно позитивный. Позитив - это, видимо, новая формула жизни в Москве. Единственное, что тебя может спасти в этом городе. То есть зажмуриться и улыбаться.

Или вот второй пример. В фильме про Таню, девушку в инвалидной коляске, была ситуация, которая раскрывает образ героя и которая, к сожалению, не попала в кадр. Она открывала входную дверь своей квартиры, и видно было, что она с трудом дотягивается до замка. Я спросила, почему у нее дверь такая неудобная. Она мне по-простому ответила: "Ну что, ради меня одной замок менять?" И сразу ясно, что родители не считают нужным для своего единственного ребенка-инвалида переставить замок. И при этом она совершенно безропотно и смиренно к этому относится. - В каждом фильме так или иначе сформулировано, какой человек видит Москву. Для байкера это "памятники, люди, дороги". А для вас лично Москва какая? - Я родилась в Москве. Я как раз коренная... Что сказать? Этот город перестал быть родным. Он красивый по-своему. Я могу сказать, каким я его раньше любила. Раньше это был тихий, милый город. Очень душевный, беззлобный. Как чеховская Душечка - принимал все. И архитектурно, и этнически. Никакой спеси. В тридцать лет со мной вообще случилось невероятное: я поняла, что незачем кататься по заграницам, в Москве все есть. Я стала ходить по набережным бесконечно долго смотреть на эти мосты. У них были такие прекрасные пропорции... А сейчас это просто самый большой город страны. Он стал агрессивным. Все говорят, что тут жить нельзя.

- Кого в таком случае считать москвичом?

- Уже никого. Раньше были москвичи, это был определенный тип людей, в основном интеллигентные, тихие, не карьеристы. Город потерял себя и еще не нашел. Это как межсезонье. Самое неинтересное время. Ни зима ни лето - а черт-те что. Но город найдет себя со временем.

Вот досмотрите все серии и подумайте. Есть ли город? Есть ли эти москвичи?

Юлия Меламед

Режиссер документального кино, сценарист. Колумнист "Московских новостей". Работала на всех федеральных каналах, сняв свыше тридцати документальных фильмов. Была шеф-редактором гуманитарного направления на телеканале "Культура". В 2006 году получила награду фестиваля New York International Independent Film and Video Festival в номинации "Лучший документальный фильм" за работу "Похищение Европы". В 2011 году ее игровой короткометражный фильм "Один" стал призером Шанхайского международного кинофестиваля.

О проекте

Издание "Московские новости" и режиссер Юлия Меламед представляют мультимедийный документальный проект "Москвичи" - восемь историй о жителях нашего города - разных возрастов (от 19 до 82 лет), профессий и судеб. Как быстро найти на свою голову приключения, если ты московский байкер? Что чувствует человек, который потерял в жизни все? Как одновременно можно быть учителем младших классов и граффитистом, взламывающим ночью вагоны метро? Как бороться со стереотипами, если ты полный нестандарт? Проще говоря - как быть нормальным в нашем безумном городе?

Каждый понедельник и четверг.

Восемь фильмов проекта "Москвичи"

"Без движения" Татьяна Мурашова, 23 года. Инвалид. У нее необычная работа. Она - робот "Если я не выкарабкаюсь" Владимир Кузнецов, 34 года. Бывший помощник министра культуры, теперь московский бомж

"Спасая жизнь" Майя Бухрашвили, 82 года. 50 лет главный врач детской травматологии

"Мост theMost" Мост, 31 год. Известный граффитист и учитель английского языка. Имел срок за граффити

"Просто жить" Илхом Алиев, 20 лет. Трейсер. Узбек из маленького таджикского городка. Приехал в Москву не заработать, а прыгать

"Неидеальная" Диляра Ларина, 26 лет. Модель размера плюс

"Мы стали шпионами" Александр Варданянц, 50 лет. Байкер. Бизнесмен, дауншифтер, впервые сел на байк в 40 лет. Сидел в иракской тюрьме

"Больше москвич, чем любой москвич" Лев Мелихов, 62 года. Фотограф. Снимает Москву

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 30 января 2014 > № 997100 Юлия Меламед


Россия > Транспорт > mn.ru, 22 марта 2013 > № 916497 Юлия Меламед

«Менты с вами есть?»

Один день с сотрудниками органов опеки и комиссии по делам несовершеннолетних

«Менты с вами есть?» — спрашивают хозяева. «Нет», — отвечаем мы, и хозяева на глазах добреют. Они знают всех по имени-отчеству, норовят угостить, изливают душу. «Они» — это родители, лишенные прав материнства и отцовства. Или лишаемые.

«Извините, мы тут немного отмечаем. Поминки мамы и 8 Марта». Это ничего, что мама умерла три года назад, а 8 Марта было две недели назад. Мы понимающие. К кому ни зайдешь, все отмечают поминки. Здесь и правда часто умирают. С такой скоростью, с какой тут умирают люди, можно не вылезать из поминок вообще. И еще здесь всегда делают «ремонт». Это теперь так называется. Потому что то, что творится в их жилищах, при желании можно назвать благородным словом «ремонт» — им так самим приятнее. Они все время ищут работу и «вот-вот» найдут. А еще у всех у них ухоженные кошки, на которых у них хватает внимания, не то что на своих детей. И иконы на видном месте, на которые они очень часто крестятся. На дне неверующих нет.

А «мы» — это сотрудники комиссии по делам несовершеннолетних и защите их прав и органов опеки и попечительства. Меня представляют отдельно: «Это психолог, не бойтесь!», потому что я задаю «какие-то не такие вопросы, это сразу видно, а психологи — они все странные».

С «ними» можно сделать что угодно: обыскать, накричать, отобрать что-нибудь или, наоборот, обласкать и поговорить о самом интимном. Они готовы заплакать в любую минуту. И я «как психолог» скоро перестаю задавать какие-то не такие вопросы, потому что боюсь травмировать трезвых и разозлить пьяных. Главное чувство?.. Всех жалко. На дне злодеев нет.

Первая семья. Мать — Инна. Возраст не определяется. Говорят, 35 лет. Когда-то красивая. Уже вся седая. Старший ребенок от первого брака. Двое младших — от последнего. Их отец — гражданин Азербайджана. Каждого нового мужа Инне приходится выдворять из дома с милицией. Живут все мужья за ее счет. Кругом страшный... «ремонт». Очень громко — телевизор. Дети липнут к матери с поцелуйчиками. Посреди картины удручающего «ремонта» лежат дорогие куклы разных размеров, которые мама покупает младшенькой. Видно, что она очень хочет — но не знает как — любить своих детей. Сама Инна — детдомовка.

Мама Инны втолковывает: «Сдавай». Нет, не квартиру сдавай, не мужа — сдавай детей. Так она реагирует на любые трудности: «Сдавай!» Когда умерла ее мать, бабка Инны, на это известие отреагировала просто: «Царствие небесное!» — и бросила трубку. Хоронить не поехала.

Последнего мужа Инны депортировали с большим трудом. Он был наркодилер. Милиция валяла ваньку много лет. Баят был «ценным свидетелем» — переводя эвфемизм на русский язык, «отстегивал» милиции. Кто ж захочет терять «ценного» свидетеля, не самоубийцы ж, не мазохисты ж. В однокомнатной квартире кроме трех детей жили пятеро взрослых родственников Баята мужского пола. «Исидор Яковлевич, Афанасий Яковлевич, Кирилл Яковлевич, Олег Яковлевич и Паша Эмильевич. Ни возрастом, ни полом эти молодые люди не гармонировали с задачами социального обеспечения» (И. Ильф, Е. Петров, «Двенадцать стульев»).

А если без грустных шуток — шестеро малознакомых мужчин засорили собой чужую жилплощадь и жизнь и освобождать площадь в их планы не входило.

Дочь сама просила, чтобы мать лишили прав. Мама не просыхала, просила милостыню у метро. Ребенка затравили одноклассники. Девочку наконец забрали. «Наверное, надо пойти сказать маме?» — спросила ее Ирина. «Не надо, — зло усмехнулась дочь, — мама не заметит, что меня нет»

Кирилл, старший сын Инны, был постоянно в бегах, он не мог выносить скопления приезжих. Его ловили и возвращали матери в перенаселенную комнату. Когда муж перестал пускать жену домой, комиссия напрягла последние силы, забросала полицейских письмами и добилась своего. Баята депортировали, запретили въезд в Россию сроком на пять лет, мать лишили материнства. Уже через три месяца Баят снова объявился в России. Кирилл в тайне от всех по ночам прибегал домой. Мать пришла в суд с иском на возвращение родительских прав. Опека и комиссия встали на сторону матери: «Тогда вообще всех надо лишать. Ну и что, что дома бардак?! Подумаешь... У нас так принято...» Мать очень старается, не пьет, устроилась на работу, квартира обезмужела — надо возвращать права материнства.

Легко сказать возвращать. У мамы «ремонт» в полном разгаре. Мебель разломана, лежит грудой — куда деть ребенка? Мебель Инне возили всем коллективом комиссии по делам несовершеннолетних.

«Вам, — говорю, — на том свете все зачтется». «Зачтется... Только не знаю, в плюс или в минус», — искренне говорит Ирина, сотрудник комиссии. Она не знает, к добру или ко злу все эти отчаянные действия.

Нечестные и корыстные в опеке и комиссии не работают. Невелика корысть — все время наблюдать горе, взрослое и детское, плавать в этом горе, видеть смерть молодых, возиться с пьяными, наблюдать, как на глазах портятся их дети, и — сколько бы сил ни тратил — не иметь уверенности, что это во благо. Опека всегда впотьмах: лишать или не лишать? Что меньше травмирует ребенка? И то и другое — травма. Эти дети очень любят родителей. Не так, как дети из благополучных семей, а отчаянно, взахлеб, безысходно, до слез. Это благополучные — в претензии к родителям. А эти впадают в ярость, если позволить себе хоть одно неодобрительное слово в адрес матери. Эти дети не переносят мата. Матом тянет ругнуться детей из интеллигентных семей. Эти дети ненавидят спиртное. Они так отчаянно тянутся к хорошему. А потом вдруг раз — и все вдруг становится поздно, они уже наркоманы, угонщики, воры, потом первый суд... И никто не виноват...

«Я смотрю, вы их не осуждаете совсем», — говорю Ирине.

«А что их осуждать? Ни у кого из нас нет ощущения превосходства. Вчера коллега говорила: «Вот у Семеновой уже третий муж, она и пьет, и без зубов совсем... А я вот не могу мужа найти». Представляете, позавидовала!.. А и правда, как они мужей себе находят? Вчера ходила к одной, тоже пьющая, после инсульта, едва говорит. Как она мужа-то себе третьего нашла?»

Здесь все всех жалеют. И опека — родителей, и дети — матерей, и матери — своих никчемных мужей. «Вот она третий раз замуж-то и выходит, говорю, потому что жалеет»...

Вторая семья. Опять «поминки». Опять «ремонт». Из питья — водка. Из еды — кости. Много костей. Очень громко — телевизор. Материнских прав не лишена. Суд отказал в иске. Сын не хотел. Мать принесла пачку справок, что имеет намерение трудоустроиться. Это семья Ириного любимчика Ильи. Любимчик, к несчастью, уже испортился. А как он просил: «Мама, давай уедем из этого района!» Не уехали. На сына мамы не хватало: болезнь, нервы. Ее хватало только на то, чтобы дойти до полиции и написать заявление, чтоб сына забрали: тяжелый ребенок, школу прогуливает. Дома Ильи нет, он в центре временного содержания. «Заберите, говорит, я уж соскучился по вашей ругани, вы поорете у меня над ушком — я и усну». Мать может его забрать, но не берет. И правильно делает. Ему на неделю хватит мамочки...

Третья семья. Катя — два года после лишения. Дочь сама просила, чтобы мать лишили прав. Мама не просыхала, просила милостыню у метро. Ребенка затравили одноклассники. Девочку наконец забрали. «Наверное, надо пойти сказать маме?» — спросила ее Ирина. «Не надо, — зло усмехнулась дочь, — мама не заметит, что меня нет». Потом сотрудники комиссии приходили к Кате спрашивать про дочь. Та еще долго врала, что дочка в порядке, вот-вот вернется из школы. Маша к тому моменту уже две недели жила в центре. Когда до мамы все-таки дошло, что ребенка отняли, она тут же перестала пить. Теперь, спустя два года, когда мы приходим с инспекцией, ни в комнате, ни в кухне, ни в холодильнике нет никаких следов спиртного. Только очень громко — телевизор. Катю скоро будут снимать с учета в наркодиспансере. Она тоже когда-то была очень хороша собой. Это еще вполне читается. Муж умер. Работала медсестрой в Чечне. Может, в Чечне приучилась пить, может, после смерти мужа не остановилась... Речь складная, грамотная, образная. Лицо ходит ходуном, все время дергается. Улыбка прыгает. Эмоции переливаются — от веселости до ужаса. От каждого вопроса вздрагивает. Работает портнихой на дому. Показывает, как расставила джинсы. Чудесная работа. Сделать, что ли, ей заказ? Где еще такую хорошую найдешь? Дочь Маша, говорит, только в интернате полюбила читать книги, Шекспиром увлеклась, учится на повара, была в Германии. Еда, говорит, там плохая, а сама Германия, говорит, хорошая, но едят что попало, котлетки какие-то сухие, с пол-ладошки величиной, а немцы все толстые. Сдалась им эта диета! Будет ли Катя подавать на восстановление прав? «Да ведь дочь не хочет! Ей уже шестнадцать. Мам, говорит, все равно мы через два года будем вместе».

Четвертая семья. Андрею уже 19 лет. Мы вообще могли бы сюда не ходить. Но Ирина ходит и к тем, к кому не должна. Мать умерла давно. В семье все судимые, все пьющие: дед, отец, оба дяди. Недавно все разом умерли. Только отец жив. Бодрый, весь в татуировках. Когда в хорошем настроении, говорят, страшно обаятельный. А от чего зависит? А неизвестно: иногда говорливый, иногда злой... Когда Андрею было 12, он очень страдал. «Хочешь, отправим тебя в детдом», — уговаривали в опеке. «Нет, папу жалко». Пожалели папу и сына. Если ребенок не хочет — прав лишить трудно. Тем более что днем мальчик жил у своей непьющей бабушки. Ночевал только у отца. «Я считала, что он не может совершить преступление — уж очень хороший был ребенок. И вот узнаю, что угнал машину. Как это для меня было тяжело! Значит, мы ошиблись. Значит, надо было лишать... Было бы ему лучше в детдоме? Может, и нет. Но он не видел бы перед собой такой образец».

«После десяти лет работы я пришла к выводу, — говорит Ирина, — что их надо забирать, как бы ни было жалко. Это не трагедия — ребенок потом вернется к матери. Но лицо матери должно быть трезвым».

Домой к Ирине возвращаемся в полночь. Ее дочь специально приходит, чтоб послушать последние новости. Она знает всех по именам и фамилиям, по возрастам и судьбам, по депрессиям и талантам. Она знает, в каком состоянии у каждого «ремонт» и нашли ли они все-таки работу, перестали ли пить, стараются ли восстановить родительские права. Говорят как про добрых знакомых или соседей. Ирине скоро на пенсию. «Как я буду без них, не представляю»...

Все мы обычные, принципиально не отличаемся друг от друга. Люди как люди. Только вопрос об усыновлении нас испортил.

Юлия Меламед

Россия > Транспорт > mn.ru, 22 марта 2013 > № 916497 Юлия Меламед


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 15 февраля 2013 > № 927764 Юлия Меламед

Лайкнутый национализм

Национальный вопрос вошел в острую фазу. «Мы за русских», — агитируют политики. «Америка — наш враг». А кто такие русские?

Не всегда автору выпадает такая удача, что его статью читают и лайкают. Лайкомания, лайкопопрошайничество и лайконищенство сегодня достигли немыслимых размеров. Случился и на моей улице праздник — 4 тыс. лайков как с куста сняла. За что? Да ни за что. Без труда сняла. Деревце только потрясла — лайки в подол упали.

Дело было так... К 75-летию Владимира Высоцкого я написала статью, где «проговорилась», что Высоцкий был наполовину еврей. Так что, сами видите, никакой моей заслуги в успехе статьи нет. Гений не я, а Высоцкий. Еврей тоже он. Ну написала и написала. Ой, что тут началось. Не опишешь в словах. И лайки, и проклятия. Я как автор статьи не вполне готова принять мысль, что в статье нет ничего, кроме констатации этнического факта. А душу кто в статью вложил, между прочим?! Но признаю, что резонанс был вызван исключительно шоком: наш национальный гений — не русский. Прежде чем в меня полетят гнилые помидоры, скажу, что Высоцкий принадлежит русской культуре, никто его оттуда изымать не посмеет. Но почему и так рукоплескали, и так оскорблялись? Раз он «наш» — значит, не может быть, чтоб был еврей, то есть тотально, экстремально, экзистенциально «не наш»? Не ожидала, что бывшая пятая графа до сих пор так сильно волнует. Почему?

И вот еще второе «почему». Недавно каналом «Культура» был показан телефильм «Дочь философа Шпета». Героиня — столетняя (без пары лет) дама, живая, умная, со светлой головой и прекрасной осанкой. Всех знает, все помнит до мельчайших деталей — если Господь захочет наградить, то даст и не отнимет разум. Вспоминался рассказ Достоевского «Столетняя» о том, как выглядит в итоге правильно прожитая жизнь. Дочь рассказывала об отце.

Густав Шпет был полукровкой. Мать — полька, отец — венгр. Родился Шпет в Киеве, там учился, там учил, и взрослым сложившимся человеком и философом, тридцати уже лет, приехал в Москву. После революции его несколько раз хотели вытурить за границу. Но он все время отказывался — считал себя русским, Россию считал родиной, а бросать родину в беде считал позором. Пока времена были еще вегетарианские, пытались его насильно усадить на «философский пароход», отправить в Европу. Троцкий написал тогда про высланных: «Расстреливать не было повода — терпеть было невозможно». Миндальничали, что уж. Скоро времена изменились. И с ними сильно изменились взгляды на философскую категорию «повода».

Расстреляли Шпета в 1937 году — уже без всякого повода. Стоила ему своя-чужая родина дорого. Почему этот человек мира чувствовал себя русским? Кровь? Нет. Язык? Нет. (Шпет в совершенстве владел семнадцатью языками.) Преимущественная сфера интересов — немецкая философия. Что тогда? Тут и заключена разгадка, тайная правда о русском национальном самосознании. Что делало Шпета русским? Может быть, как пел Владимир Семенович, «вы тоже пострадавшие, а значит, обрусевшие»?

История с русским профессором Густавом Густавовичем Шпетом говорит о том, что русского национального, этнического сознания никогда особенно не существовало, что не мешало людям чувствовать себя русскими (но не через кровь и даже не через язык). А человек с африканскими корнями, ярко выраженной неславянской внешностью, южным темпераментом и с первым языком французским (Пушкин Александр Сергеевич), разве он не был русским, разве «Клеветникам России» писал, потому что продался и слил протест? А не потому ли, что был русским патриотом?

Уж молчу, кем были русские цари по крови и по первому языку. По той же странной причине Иисуса простодушно, но твердо на Руси считали русским. Поди скажи «нет» — голову могли начисто оттяпать.

Слово «Русь» — скандинавское по происхождению, власть здесь по происхождению варяжская, первая столица — Киев, имена под договором между Олегом и греками стоят все германские. И поди ж ты! Работало! Никому не жало в плечах. Все были русские!

Слово «Русь» — скандинавское по происхождению, власть здесь по происхождению варяжская, первая столица — Киев, имена под договором между Олегом и греками стоят все германские. И поди ж ты! Работало! Никому не жало в плечах. Все были русские! Каждая новая территория сразу становилась русской. Вятичи, кривичи — это они вчера вятичи и кривичи, а сегодня они уже все русские. Самосознание на Руси было не столько этническое, не столько национальное, сколько государственное и мессианское. Это была идентичность с религией и государством, позиция политического господства на фоне безразличия к крови. Русское дело — интегрировать, сплавлять воедино. О чем писано Достоевским и Блоком про Россию, которая «глядит, глядит, глядит в тебя и с ненавистью и с любовью». (Страшненько!) Как Высоцкий мог перевоплощаться то в микрофон, то в Як-истребитель (отзывчивость гения), так Пушкин чуял любую нацию, и в этом-то русскость и есть. У Шекспира и датчане, и итальянцы, и мавры — все на одно английское лицо, и всякое блюдо — «овсянка, сэр». А вот убери под «Дон Жуаном» подпись Пушкина, можно подумать, что автор — испанец. «Народ же наш именно заключает в душе своей эту склонность к всемирной отзывчивости и к всепримирению» (Достоевский).

Ну допустим... Ничего своего, зато лучше других каждую божью птаху поймем. И проглотим. И усвоим.

Что у нас раньше было в загашнике? Национальное сознание? Отсутствовало. Гражданское сознание? И подавно. Великая французская революция ввела в обиход обращение «гражданин». А Великая Октябрьская — «товарищ». У нас обращение «гражданин» существовало только для зэков, тех, кому отказано в праве быть товарищем, кому товарищ — тамбовский волк. Здесь только зэки были гражданами. Ну не странно ли? Гражданство — это то, что оставалось у нашего человека, когда уже отнято все.

А что было-то? Немного. Религия и империя.

Мама приехала в Донецк и первого же чумазого мальчугана спросила: «А что, мальчик, ты тоже шахтер?» — «Не, теть, я русский!»

В СССР очень хорошо прижилась новая мессианская идея — помощи всему миру в движении к социальному раю — с ее интернационализмом. Мама рассказывала, как приехала однажды в командировку в Донецк и первого же чумазого мальчугана спросила: «А что, мальчик, ты тоже шахтер?» «Не, теть, я русский!» — гордо ответил ребенок.

После распада Советского Союза основа для идентичности где-то потерялась, а попытки заменить ее чем-то другим не удаются. Свято место пустует. Пока есть негативная программа: «Мы те, кто против Америки», или: «Мы те, против кого Америка». По опросам, самую большую нелюбовь и недоверие в массах вызывают не приезжие среднеазиаты и кавказцы, с которыми мы теснимся в одной не резиновой, а американцы и англичане, почти никогда никем не виданные.

Когда люди вообще задумываются о национальности? Сидит человек на лавочке и думает: «Вот же я русский какой!» Нет, не так... Чай выкушал с булочкой и подумал: «Сколько же во мне все-таки этого русского!» Опять не так. Ходил недавно по просторам интернета демотиватор, на котором вверху была фотография двух очень типажных участников «Русского марша»: полуголых, поддатых, с красными рожами, со взглядом без фокуса — зато какая мощь, какая духовная мощь! Под фото стояла подпись «Че-т я какой-то нерусский!».

Обычный человек задумывается о себе, в том числе о национальности, когда видит близко «другого». Бывает это в двух вариантах: когда я другому помогаю или когда мне другой мешает. Первый случай, когда другие тебе важны в позитивном плане, когда ты их хочешь возглавить и организовать (мессианская идея): «Все на стройки коммунизма!» Второй случай, когда другой возникает как проблема (конкурентное сознание): «Таджики не дают нам всем работать дворниками!» Национальное сознание не может быть не заполнено. Когда нет большой цели, возникает ксенофобия (как в невоюющей армии — дедовщина). Ксенофобия — она рядом, она ждет. Человек вообще с трудом мирится с оригинальностью другой личности. Долго уговаривать не придется.

Каждый раз, как стартует президентская или думская кампания, только ленивый да принципиальный не крикнет «мы за русских!», не сбегает на «Русский марш», не разыграет русскую карту. Предполагается, что путь к сердцу электората лежит через заклинание: «Мы русские». Многие уверены, что в народе есть запрос на националистическую риторику и националистические публичные жесты. Правда, что ли? Нас учили: спрос рождает предложение. А ведь не всегда так. Бывает, что и настойчивое предложение (если его сильно расчесывать) рождает спрос. Кровь будет течь, если ежедневно сдирать болячку. До погромов не доиграться б

Между двумя крайностями плещется русская речка: между нациками и... клубом самоубийц.

«Какое мне дело, может наш министр иностранных дел вякать на американцев или нет? Я не против развала РФ на тысячу Лихтенштейнов. Думаю, что у маленького государства больше шансов замечать своих граждан. А влиялка у РФ, я думаю, так и не вырастет. На что может влиять сырьевой придаток?» — пишет Roman Miheenkov. Красиво сказано.

Страстная Новодворская пишет ярче всех:

«Я всегда боролась за то, чтобы Россия стала маленькой, скромной, безобидной страной, без ядерного оружия, без нефти и газа, без Кавказа, без амбиций, без вето в Совете Безопасности ООН, чем-то вроде Голландии, Эстонии, Словении, чтобы не было возможности нападать, угнетать, шантажировать, играть ведущую роль и играть мускулами. Чтобы просто честно зарабатывать свой хлеб, чтобы ни масштабов, ни векторов, ни злодейств. Учиться, мыть шампунем тротуары, быть очень скромными и веровать в добродетель. Тихое европейское счастье «малых сих». Пусть Бог нас так уменьшит, как Карика и Валю из детской книжки. Если надо, пусть уменьшает до размеров Монако и Люксембурга. Лучше мирно квакать в европейском болоте, чем каркать с окровавленным клювом с советских курганов, могильников человечности и цивилизации».

По сути она говорит: «Я готова застрелиться (как Россия)». Это программа самоликвидации. Альтернатива на сегодня, получается, такая: либо нацики, либо вообще без национальности?

Я вот тоже хочу, чтобы все были добрые и мирные, чтобы Хоттабыч выдернул из бороды волоса и раздал всем футболистам на поле по футбольному мячу, чтобы не было на поле лишней конкуренции, чтобы всем всего было вдоволь и никто никого не обижал, и во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах мытые шампунем асфальты мне милее кровавых клювов. Однако...

России, похоже, маленькой страной не быть. Маленькой — да, но уже не страной: развалится, слиняет. Отсутствие нефти и амбиций автоматически не означает процветания. А один лишь момент удержания пространств требует большой идеи.

Как Москва когда-то могла все и всех переварить и, добрая, простодушная, невысокомерная, все со временем делала своим: и архитектурно, и по-человечески. А потом вдруг сказала: «Ну все, не могу больше, надоели понаехи, измучали», — и срыгнула. А раньше как хорошо было: «Мелькают мимо будки, бабы,/ Мальчишки, лавки, фонари,/ Дворцы, сады, монастыри,/ Бухарцы, сани, огороды,/ Купцы, лачужки, мужики,/ Бульвары, башни, казаки,/ Аптеки, магазины моды,/ Балконы, львы на воротах,/ И стаи галок на крестах»

И тебе бухарцы, и тебе мужики, и дворцы, и монастыри, и лачужки Как же раньше-то были силы все принять? А?

Юлия Меламед

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 15 февраля 2013 > № 927764 Юлия Меламед


Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 24 августа 2012 > № 626397 Юлия Меламед

Игра в ящик

Юлия Меламед рассуждает о том, почему мы не вернемся к телевизору

 Юлия Меламед

Опять разгорается скандал вокруг общественного телевидения. Министерство обороны отказывается отдавать под него свой телеканал «Звезда». Сердюков пишет письмо премьеру. Лысенко остается без работы. Мы надеемся на общественное ТВ как на чудо. Мы по старинке считаем, что телевидение — это наше все. Ошибочка.

Как только я переступила порог операторской, передо мной вырос осветитель. Его звали Прошка. Прошке было лет семьдесят. Он тут же объяснил мне два золотых правила хорошего тона в «Вестях»: на «вы» никого не называть, если кто бухает — терпеть. Тыкать, по убеждению Прошки, надо было для оперативности. Пока будешь строить вежливую фразу — на эфир опоздаем. Так мы и жили Светками, Юльками, Прошками, включая главных редакторов, звезд, осветителей, инженеров, зато под эфир успевали. Только не помню, как у нас Юсова (оператора Андрея Тарковского) звали... Точно не Вадимкой. А в остальном все было демократично, душевно, стремительно.

Прошло 12 лет. То убогое здание уже давно погребено под царственным мрамором нового дома государственной телерадиокомпании. И Прошки уже нет, и Вадим Юсов уже для ТВ излишество. (Помню, как однажды в переходный уже период нам завернули передачу с формулировкой «избыточное качество».) Я зашла туда недавно. Поразило не крутое здание, не крутые машины на парковке, не эфир. Поразило, что все обращаются друг к другу по имени-отчеству. Даже ровесники, совсем молодые ребята. Эта смена формата общения внутри коллектива выдавала поворот курса сильнее, чем сам эфир.

Когда-то, еще не так давно, и телевидение было у бога, и телевидение было бог. И в него, как в зеркало, мы смотрелись. И того, что по телевизору не показали, считай, и не было. И ТВ всерьез полагало, что оно четвертая власть.

Из государственных мануфактур,

Как алкоголь, как сифилис, как опий,

Патриотизм, спички и табак, —

Из патентованных наркотиков —

Газета

Есть самый сильно действующий яд,

— писал Максимилиан Волошин, еще не знавший яда телевидения.

И вот эпоха авторитарного телика уходит. Его яд становится безвредным. Он вызывает раздражение, а скоро будет вызывать смех.

В этот момент все наши надежды на изменение общественного климата мы почему-то возлагаем на бывший телеканал «Звезда», доля зрителей которого сейчас полтора процента от всех смотрящих телевизор. И вряд ли она рванет вверх за счет тех, кто привык к «Первому» и к «России». А протестная аудитория, которая висит в соцсетях и в YouTube, в сети же ловит «Дождь», думает, что не смотрит телевизор из-за того, что он плох. А дело вовсе не в качестве. Все мы вышли из телевизора. И туда уже не вернемся. Хоть он весь излейся на нас самой наичестнейшей информацией. Ничто уже не удержит нас у ящика. Новости? Нет.

Новости — основа телевидения. С них начались массмедиа. За новости телеканалы и держатся как за последнюю свою валюту. Все телевизионное производство начиная с 2000-х годов выведено за пределы телеканалов: и документальное кино, и сериалы, и все передачи делают сторонние производители и затем продают каналам. Единственное, что остается в производстве самой телекомпании, — это новости и общественно-политическое вещание при новостях. Но эта валюта девальвируется. Сейчас зрители все чаще в качестве источника новостей предпочитают не ТВ, а YouTube или Twitter. Они иногда менее достоверны и основательны, но всегда гораздо более оперативны и неподцензурны. А истина людей не интересует. Людей интересуют новости. («Мы правды не ищем», как говорил мой начальник на «Первом».) Информацию о катастрофах и о нарушениях на выборах мы посмотрим в YouTube. И будущее общественное телевидение никогда не удовлетворит нашей потребности в таких оперативных новостях с колес.

Новые ТВ-форматы нас удержат? Тоже нет.

И даже Света из Иванова не спасет. Хотя придумка хороша. Найден новый формат ведения. Света и не ведущая, и не герой — она подопытная. Да что там формат ведения! Найден новый человеческий тип! В передаче про шоу-бизнес речь идет о корыстных и ограниченных людях, правильно? Смотрят ее корыстные и ограниченные люди, не так ли? А связывает их девушка — наивная, искренняя в своей корысти и желании получить все сразу и на халяву. Нас не удивишь необразованными и примитивными, но чтобы при этом был еще и наив! Каково? «Ах, давайте, давайте ничего не стыдиться! Давайте обнажимся и заголимся!» Нам подают любой телевизионный товар как для старых извращенцев, которых уже мало что может расшевелить. Но даже фонтан придумок не спасет пирующих во время чумы. Чумные иногда до последнего мгновения чувствовали себя прекрасно, не подозревали о заразе, которая уже сидела в них, гордо гляделись в зеркала, презирали больных. А потом вдруг, ах — в одну секунду падали замертво.

Неделю назад пробовала включить ящик. Посмотрела фильм, который хотела увидеть. Фильм закончился. Пошли титры. И стало страшно. Я поняла, что сейчас мне покажут что-то такое, чего я не выбирала и о чем понятия не имею. Это явное насилие не так заметно, если смотришь ящик без остановки. Но с отвычки авторитарность в подаче информации настолько поразила, что я с испугу вырубила ящик и больше эксперимента не повторяла.

Недавно мне предлагали разработать для телевидения интерактивный фильм. Но поскольку заказчик так и не объяснил, как это технически возможно, проект увял в зародыше. Такие интерактивные фильмы — где зритель сам выбирает, что делать персонажу, влияет на повествование, выбирает вариант развития сюжета — существуют. И успешно демонстрируются в музеях всего мира. Музеям легче переформатироваться.

Если сегодня при создании нового музейного проекта ты не произносишь слов «мультимедийный» и «интерактивный» — можешь сразу разворачиваться и уходить. Даже если не знаешь, что это такое, — ври, потом разберешься. Телевизор такое осуществить не в состоянии, он по сути своей авторитарен, и все зовут там друг друга на «вы».

Сейчас телеканалы намеренно притормаживают развитие собственных сайтов, бьют себя по рукам, затыкают свой же креативный фонтан. Другими словами, не торопятся рыть себе могилу. Газеты когда-то так же вели себя, но вскоре сдались собственным сайтам. Всем ясно: сегодня никто ничего не будет последовательно и послушно читать/смотреть от корки до корки.

Даже в советское время самой распространенной хохмой был «интерактив» зрителя с ведущими программы «Время»: «Здравствуйте, дорогие товарищи!» — «И вам здравствуйте, дорогой товарищ»! — «Передаем прогноз погоды» — «Сам слушай свой прогноз погоды, дорогой товарищ». А самым популярным заболеванием у психов был разговор с телевизором. Телевизор умирает, потому что с ним невозможно разговаривать, не сойдя предварительно с ума.

Ох не слышала Валентина Леонтьева, что в порядке интерактива говорили ей дети СССР, когда она вместо долгожданного мультика рассказывала сказку про синичку Зиньку! Меня даже сейчас охватывает бессильная злоба, как вспомню Зиньку, которая склевывала у меня мои 15 минут анимационного счастья перед сном. Тогда советское телевидение решило, что единственный раз в день в 20.45 советскому ребенку положено видеть мультик. Я всю жизнь была уверена, что Зиньку написал какой-то враг народа или блатной родственник Леонида Ильича Брежнева, а оказалось, что Виталий Бианки.

Эти замашки насильника остались у телевидения до сих пор. То, что мы теперь связываем надежды с новым телевизионным каналом, кроме как инерцией объяснить нельзя. Что он нам даст? Ну, станет еще одним вагоном, идущим под откос.

Ничего личного. Просто время такое — нелинейное. Просто так развивается система коммуникаций. Ни пользователь, ни контент тут не виноваты. И тем более не виноват телевизор. Дорогой ящик! Ты был хорош и плох. Все, что мы знали, мы знали благодаря тебе. Ты был нашим дневником, нашей летописью, средством, при помощи которого общество смотрело на самое себя. Теперь ты устарел. Мы больше не хотим слушать твои внушения и твое ворчание. Мы выросли.

P.S. Признаюсь, я немного забежала вперед. Но ведь это во всех СМИ и во все времена некрологи заготавливали заранее, на случай если клиент сыграет в ящик неожиданно.

Четыре часа жизни

Исследования показывают, что интерес к телевидению очень медленно, но неуклонно падает. Россия сегодня занимает 14-е место среди телезависимых стран. Первые места распределились между Сербией, Македонией и Венгрией. Если россиянин смотрит ТВ в среднем около 240 минут в день, а это целых четыре часа, то серб — 316 минут в день, то есть более пяти часов. Речь в основном идет о так называемом фоновом «телесмотрении», когда ящик почти не выключается, но в него почти и не вслушиваются.

Каждый год телезависимость россиян снижается на несколько минут. По исследованиям ВЦИОМ, с 2008 года уровень доверия к информации, полученной в сети, вырос на 15%. Даже в новогоднюю ночь телезритель и телевещатель встречаются все реже. По данным TNS Gallup Media, за пять лет число проводящих праздник перед телеэкраном снизилось в России на 2 млн человек.

Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 24 августа 2012 > № 626397 Юлия Меламед


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter