Всего новостей: 2498781, выбрано 14 за 0.011 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Милов Владимир в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиЭлектроэнергетикавсе
Россия. Германия > Внешэкономсвязи, политика. Нефть, газ, уголь > inosmi.ru, 25 августа 2017 > № 2322423 Владимир Милов

Российский оппозиционер о бывшем канцлере: «Шредер станет инструментом Кремля»

Герхард Шредер (Gerhard Schroeder) войдет в совет директоров Роснефти. Концерн, прежде всего, служит интересам Кремля, говорит российский оппозиционер Владимир Милов. По его словам, бывший канцлер должен улучшить имидж компании.

Кристина Хебель (Christina Hebel), Der Spiegel, Германия

Spiegel Online: Герхард Шредер говорит, что не может судить о том, почему Роснефть предложила его кандидатуру в совет директоров. Как Вы считаете, почему бывший канцлер представляет такой интерес для нефтяного концерна?

Владимир Милов: Шредер пытается казаться наивным. Он же опытный политик. Он хорошо понимает, что нужно главе Роснефти Игорю Сечину. Сечин хочет показать, что Роснефть, большая часть которой принадлежит государству, не является филиалом управления Путина, которое отвечает за нефтяные сделки. А является международным легитимным концерном, который обладает всем, что полагается — акционеры и независимые директора в совете директоров, орган с иностранным присутствием. Сечин хочет, чтобы Роснефть вернула себе имидж мирового концерна, а для этого ей нужен Шредер — для улучшения имиджа.

— Важны ли при этом контакты Шредера для Роснефти?

— Я не думаю, что у Сечина и Путина большие иллюзии относительно сегодняшних возможностей Шредера. Он больше не входит в число тех, кто обладает большим политическим влиянием. Сечин и Путин беспокоятся об имидже Роснефти, концерн должны снова уважать. Имидж Роснефти пострадал в том числе из-за санкций, введенных в связи с украинской войной. Поэтому бывший канцлер Германии — ценная фигура для Кремля.

— Шредер по желанию российского руководства должен стать независимым директором, его избрание 29 сентября считается формальностью. Каковы будут его задачи?

— В нормальном концерне независимый директор защищает права акционеров, ставит под вопрос решения концерна, анализирует работу менеджмента компании.

— А в Роснефти?

— В Роснефти все члены совета директоров совместно голосуют по решениям, которые принимаются в политическом центре, Кремле, за закрытыми дверьми. Они поддакивают. Ни разу независимый директор Роснефти не поставил под сомнение решение руководства. Это кстати касается и представителей миноритарных акционеров в совете директоров — BP, Glencore и инвестиционный фонд Катара.

— Станет ли Шредер ближе к Путину в связи со своей новой задачей в Роснефти?

— Я исхожу из того, что Шредер в любой момент имеет возможность встретиться с Путиным. Но если он потребует что-то изменить в Роснефти, у него не будет для этого возможности. В Роснефти все определяется Путиным, Сечиным и их ближайшим окружением. Шредер будет играть в концерне только второстепенную роль, он будет исполнять роль авторитетного западного члена совета директоров, не более того. Его можно будет показать: посмотрите, у нас в совете директоров Роснефти западный политик, у нас не так все ужасно.

— Становится ли он тем самым лакеем Путина, как говорят критики в Германии?

— Да, он становится инструментом Кремля. Он должен это, в общем-то, понимать.

— То, что имидж Роснефти такой плохой, связано не только с санкциями, но и с действиями Игоря Сечина.

— У Сечина имидж человека, который не боится задействовать силовиков для достижения своих бизнес-целей. Это уже на протяжении многих лет так. Концерн «Роснефть» представляет собой то, что он есть сейчас, потому что он присвоил ключевые активы концерна ЮКОС после его отчуждения. Это стало возможным только при помощи различных процедур силовиков.

— За прошедшие месяцы многое произошло, Роснефть не сходит с первых полос — бывший министр экономики Алексей Улюкаев арестован, поскольку якобы вымогал у Сечина два миллиона долларов за согласие на сделку. Роснефть недавно получила судебное решение на получение компенсации в размере свыше 1,95 миллиардов евро от российского концерна «АФК-Система», он планирует подать апелляцию. Сечин еще долго может делать то, что захочет?

— Да, похоже на это. В отрасли уже давно говорят о том, что Сечин с удовольствием присвоил бы и частного конкурента — Лукойл.

— Шредер не знает всего этого? Он уже давно знаком с Россией.

— Думаю, он очень хорошо знает, как работает система в России. Он принимает участие в проектах «Северный поток — 1» и «Северный поток- 2». Оба — стопроцентные «дочки» Газпрома, в котором у государства также большая часть акций. Шредер знает, на что идет.

— Вы говорите, что имидж Роснефти нужно улучшить. Относится ли к этой стратегии и открытие нового офиса Роснефти в Берлине?

— Да, конечно. Правительство старается улучшить свой имидж в Европе. Инвестируются очень большие деньги и ресурсы в поддержку различных политиков и предпринимателей, которые, например, стараются добиться отмены санкций против концерна. Россия хочет, чтобы люди изменили свою позицию по отношению к Путину, европейцы и американцы при этом используются друг против друга.

— То есть Роснефть это своего рода министерство нефти Кремля?

— Можно и так сказать. С одной стороны, преследуются политические цели, мы видим это на примере того, что происходит в Венесуэле. Роснефть покупает венесуэльскую нефть по предоплате и не по рыночной цене, только чтобы поддержать режим Мадуро. С другой стороны, прибыль от других проектов Роснефти обеспечивает доходы государственного руководства.

— Новая работа Шредера не становится темой российской оппозиции, почему?

— Знаете, о Сечине и Роснефти, их неэффективности и коррупции, мы говорим каждый день. Шредер не имеет уже большой значимости, как и его партия в Германии. Полгода назад это еще было иначе, но сейчас у СДПГ практически нет шансов сформировать правительство. Шредер или Марин Ле Пен — это только очередные имена и люди с Запада, которые Кремль приближает к себе. Как их зовут, в конце концов, неважно.

Россия. Германия > Внешэкономсвязи, политика. Нефть, газ, уголь > inosmi.ru, 25 августа 2017 > № 2322423 Владимир Милов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 17 августа 2017 > № 2341601 Владимир Милов

Почему санкции имеют значение

Они наносят Кремлю гораздо больший урон, чем считает большинство западных аналитиков.

Владимир Милов, The American Interest, США

Давно обсуждаемый законопроект по санкциям, подготовленный в ответ на вмешательство России в американские выборы, неделю назад был подписан президентом Дональдом Трампом. Этот закон служит основой для расширения санкций в отношении других секторов российской экономики; но, вероятно, еще важнее то, что уже существующие санкции станет гораздо труднее отменить — почти невозможно, если, конечно, вспомнить о поправке Джексона—Вэника, вступившей в силу в 1974 году и упраздненной лишь после утверждения в 2012 году закона Магнитского. Насколько болезненны для Москвы эти сейчас уже, вероятно, полупостоянные санкции? Больше, чем вы думаете.

Существует мнение, будто начавшаяся в России в 2014 году и продолжающаяся по сей день рецессия обусловлена главным образом крахом мировых цен на нефть и что западные санкции играют здесь лишь незначительную, второстепенную роль. По степени своей ошибочности эта теория ни в чем не уступает средневековой космологии. Мол, раз наши глаза говорят нам, что Солнце вращается вокруг Земли, значит, так оно и есть на самом деле. То же самое можно сказать о России и ценах на нефть: все знают, что эта страна сильно зависит от нефти, цены на нефть рухнули, и потому само собой разумеется, что это и есть основная причина всех недавних экономических бед России. Идея о том, что западные санкции не сыграли здесь какой-то важной роли — это то, о чем вовсю раструбили российские пропагандистские СМИ, их многочисленные западные сторонники и всякого рода «полезные идиоты» — включая круг уважаемых экономистов, которые тщательно изучают цены на нефть и оказываемое ими влияние, не принимая в расчет всех остальных факторов.

Теория цен на нефть не выдерживает простейшей и очевиднейшей проверки данными. Во-первых, Россия никогда не сокращала свой бюджет. Ей удалось сохранить расходы на том же уровне — около 15-16 триллионов рублей в год — и даже немного повысить их в кризисный период 2014-2017 годов (по сравнению с суммой в 13,9 триллиона рублей, первоначально утвержденной на 2014 год). Эти расходы частично оплачивались из Резервного фонда России, канала финансирования, созданного в период крупных доходов — пока в 2000-е держались высокие цены на нефть — чтобы гарантировать россиянам пенсионные выплаты в менее тучные годы. Их также компенсировало резкое сокращение импорта. Несмотря на снижение доходов из-за мировых цен на нефть с 2014 года Россия ни разу не столкнулась с отрицательным торговым балансом.

Цены на нефть падали как в 2008 году, так и в период между 2014 и 2015 годом, но абсолютные масштабы обвала цен в 2008 году были больше. Да, между декабрем 2014 года и мартом 2015 года «Брент» временно замер на новой минимальной отметке, но к тому времени худшее для российской экономики было уже позади. И, хотя в 2008 рубль понес серьезные потери, они не идут в сравнение с опустошением, которое постигло валюту при нынешнем кризисе, когда она потеряла более половины своей стоимости и до сих пор не может восстановиться. Есть мнение, что в 2008-2009 годах рубль поддерживался Центральным банком России, который черпал значительные средства из своих валютных резервов. Но, опять же, цифры говорят о другом. Во время обоих обвалов Центральный банк привлек примерно одинаковый объем своих резервов: 186 миллиардов долларов США в период с июля 2008 года по апрель 2009 года в противовес 154 миллиардам долларов в период между 2014 и 2015 годом.

Получается, дело не в одной только нефти, верно? Ответ очевиден: западные финансовые санкции и международная кредитная блокада, которым с 2014 года вынуждена противостоять Россия, не прошли даром.

Эксперты, исследующие российский финансовый сектор, как правило упускают из вида один фактор: российский бизнес накопил значительный внешний корпоративный долг в период между 2009 и 2014 годом — вот вам и разгадка скромного восстановления российской экономики после глобального финансового кризиса 2008-2009 годов. Российские компании и банки брали займы как сумасшедшие: их общий внешний долг всего за четыре года вырос почти вдвое: с 357 миллиардов долларов в июле 2010 года до самого высокого показателя в июле 2014 года — 660 миллиардов долларов. По большей части это были регулярно продлеваемые краткосрочные обязательства. Когда дела с Западом шли хорошо, рефинансирование никогда не являлось проблемой.

Из достоверных источников мне известно, что, когда принималось решение вторгнуться в Крым и Донбасс, возможность возникновения проблем с рефинансированием не приходила в голову ни Владимиру Путину, ни его ближайшему кругу сподвижников. Крупные заемщики, такие как глава «Роснефти» Игорь Сечин, по-видимому, заверяли Путина в том, что на карту поставлена столь высокая прибыль, что западные банки не решатся прекратить кредитование. А западные правительства — согласно той же логике Кремля — никогда не пойдут против интересов своих ключевых финансовых партнеров.

Однако после того, как над Донбасом был сбит MH17, разумеется, западные правительства поступили именно так.

Это решение стало для Путина большой неожиданностью, а санкции больно ударили по российской экономике. В результате этих мер кредитов лишились не только крупнейшие представители российского корпоративного и банковского сектора, включенные в санкционные списки, но и большинство других российских компаний — на всякий случай. Как сказал мне тогда один крупный международный банкир: «Кто знает, на кого эти русские решат напасть завтра и как будут расширяться санкционные списки; пока стоит просто держаться от русских подальше».

К концу 2014 года общий объем российского корпоративного внешнего долга сократился на 112 миллиардов долларов. Резкое падение рубля в декабре 2014 года было напрямую обусловлено спросом на ликвидность в связи с погашением долга в конце года. Общий корпоративный внешний долг продолжал сокращаться, стабилизировавшись примерно на нынешнем уровне (около 470 миллиардов долларов) только к середине 2016 года — почти 200 миллиардов долларов по кредитам с середины 2014 года исчезли бесследно.

Кредитная блокада также помешала России вернуться на путь восстановления, по которому она следовала между 2010 и 2014 годом. Российская финансовая система слаба и не способна генерировать качественные активы. Большая часть банковских вкладов носит краткосрочный характер. Государственные резервы серьезно истощены, и Путин, кажется, запретил их дальнейшее разграбление для содействия корпоративному сектору. Были надежды на то, что Китай наводнит Россию кредитами, однако выяснилось, что он не особенно в этом заинтересован, да и не располагает соответствующими возможностями. Китайская финансовая система в четыре раза меньше американской и в три раза уступает финансовой системе Европейского союза. Китайцы предпочитают давать в долг только с целью поддержать внутренний спрос и приступили к кредитованию за рубежом лишь в рамках своей стратегической инициативы «Один пояс — один путь», которая явно обходит Россию стороной. Большая часть выдаваемых кредитов привязана к непосредственному участию Китая в проектах или приобретению китайских товаров и услуг. И в любом случае их размах не настолько велик, чтобы сыграть значительную роль.

Давление на рубль, сопровождавшее кредитный кризис, привело к значительному снижению уровня жизни среднего россиянина. Причина проста: российские стандарты зависят от возможности импорта потребительских товаров. В период правления Путина Россия главным образом перераспределяла нефтяные доходы, чтобы повысить уровень жизни. Денег от нефти и газа с лихвой хватило на то, чтобы путинские фавориты успели нажиться и при этом оставить у большинства населения впечатление, будто жить стало лучше. Эта халатность привела к тому, что Россия не смогла создать потенциал для производства качественных потребительских товаров, для этого требовался благоприятный инвестиционный климат, меньшая степень вмешательства правительства в деловые дела, независимая судебная система — все то, что Путин и его все более авторитарное и клептократическое государство ненавидят лютой ненавистью.

В ответ Путин попытался ввести «импортозамещение», наиболее ярким проявлением которого стали контрсанкции на импорт западной продовольственной продукции. Но учитывая характер экономической модели, которую он выстраивал на протяжении всего своего правления, эти попытки были обречены на провал. Мы так и не стали свидетелями бума молодых отечественных фирм, стремящихся удовлетворить спросы российских потребителей, вместо этого крайне монополистическая среда и повсеместное кумовство, практикуемые государственными учреждениями, естественным образом привели лишь к росту цен, ощутимому большинством граждан, и набили карманы горстке подведомственных Кремлю предприятий агробизнеса.

Когда в середине 2016 года рубль стабилизировался, импорт снова начал расти. Русские, уставшие от «заменителей» и желающие вернуться к более качественной продукции, несмотря на снижающийся уровень благосостояния начали тратить средства на импорт. Согласно официальной статистике, по состоянию на июнь 2017 года, импорт мяса, птицы, молока и молочных продуктов в годовом выражении увеличился на 50-60%, а рост внутреннего производства выражался либо однозначными цифрами в случае мяса и птицы, либо снижением — в случае молочных продуктов.

Российские чиновники продолжают твердить о «переоценке» рубля и пророчат еще одно падение. В контексте сохраняющейся важности потребительского импорта это означает очередной удар по покупательной способности российских потребителей. Структурные реформы, которые теоретически могли бы во многом помочь, будь они осуществлены умело и добросовестно, почти наверняка не в планах у правительства, поскольку предполагают демонополизацию государственной экономики и массовый выход правительства из так называемых «жизненно важных стратегических секторов». Путин, разумеется, этого не допустит, только через свой труп. В итоге, сегодня Россия оказывается в тупике, переживая наиболее серьезное и продолжительное снижение уровня жизни со времен распада Советского Союза в начале 1990-х годов.

Учитывая все сказанное, нельзя умалять значения обрушившихся цен на нефть. Напротив: они остаются главным фактором, который не позволяет России выбраться из кризиса. Но одно лишь снижение мировых цен на нефть не могло нанести столь сильного удара по России. Роль западных санкций здесь недооценивают. И тот факт, что, похоже, отменять их в ближайшее время никто не собирается, ставит Кремль в довольно затруднительное положение.

Владимир Милов — экономист и специалист по вопросам энергетики. Бывший заместитель министра энергетики России (2002), советник министра энергетики (2001-2002) и глава стратегического департамента Федеральной энергетической комиссии, регулирующего органа естественной монополии (1999-2001).

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 17 августа 2017 > № 2341601 Владимир Милов


Россия > Финансы, банки. Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 29 июня 2017 > № 2226162 Владимир Милов

Операция «Возмездие»: чем закончится атака Игоря Сечина на активы Владимира Евтушенкова

Владимир Милов

Директор Института энергетической политики

Силовики заинтересовались «Башнефтью» еще более 10 лет назад, но тогда она досталась миллиардеру Евтушенкову, в ту пору близкому к мэру Москвы Юрию Лужкову и тогдашнему президенту России Дмитрию Медведеву. Каковы его шансы сохранить своё состояние теперь, когда политической защиты ждать неоткуда?

«Осознавая незаконность владения, риск опротестовывания структуры собственности в суде, АФК «Система» под видом непрофильных активов начала вывод ценного имущества из «Башнефти» — эта фраза из рассматриваемого искового заявления «Роснефти» к АФК «Система» довольно точно передает смысл отношения Игоря Сечина ко всей истории с «Башнефтью». Он убежден, что все, кто владел «Башнефтью» после утраты государством контроля над нефтяной компанией в 2003 году, поживились на «Башнефти» незаконно и должны свои «нетрудовые доходы» вернуть. В бюджет за «Башнефть» деньги уже возвращены — «Роснефть» в прошлом году уплатила за контрольный пакет акций компании 330 млрд рублей, но теперь, по версии Сечина, настало время вытрясти деньги из карманов тех, кто «поживился» на «Башнефти» в предыдущее десятилетие. В этом и смысл иска к «Системе» — Сечин считает сам факт вывода «Башнефти» из госсобственности незаконным, а все полученные ее частными акционерами доходы за период владения — «отмыванием с последующей легализацией».

История эта тянется уже очень давно, и удивительно, что пресса не так много внимания обращает на участие команды Сечина в тяжбе за «Башнефть» еще более 10 лет назад. Напомню: в 2003 году госпакет акций «Башнефти» внезапно оказался в собственности цепочки ООО, подконтрольных Уралу Рахимову, сыну тогдашнего главы Башкирии Муртазы Рахимова (на самом деле он просто талантливый бизнесмен, каких много, папа тут ни при чем). Когда кресло под Рахимовым-старшим зашаталось (в 2010 году он был вынужден покинуть свой пост), акции «Башнефти» были проданы АФК «Система» за $2,5 млрд: к тому времени «Система» уже была владельцем блокпакета, купив его в 2005 году.

По сути дела, участие «Системы» в качестве миноритарного акционера башкирских нефтегазовых предприятий в 2005-2009 годах оформляло «крышу» для Муртазы Рахимова со стороны влиятельного политического тяжеловеса Юрия Лужкова, давнего политического партнера Рахимова (владелец «Системы» Владимир Евтушенков традиционно был одним из наиболее близких к Лужкову бизнесменов). Когда семья Рахимовых начала понимать, что трон под ними шатается, то было принято решение «выйти в кеш», продав самое ценное, что у них имелось, компании, близкой к Лужкову. Позже «полетел» и Лужков, и «политическая крыша» над владельцами «Башнефти» зашаталась. К чему это привело, теперь всем известно.

Но самое интересное, что команда Сечина начала борьбу за этот актив вовсе не в 2014 году, когда Следственный комитет возбудил уголовное дело о незаконности приватизации «Башнефти», а гораздо раньше. Еще в 2006 году Федеральная налоговая служба подавала в суд иски о незаконности приватизации «Башнефти» и других предприятий башкирского ТЭКа ), при этом интересы ФНС в суде представлял не кто иной как... Антон Устинов, в то время глава юридического управления ФНС, сыгравший ключевую роль в деле о выставлении налоговых претензий к ЮКОСу (по итогам которых активы ЮКОСа были экспроприированы), а позже — советник Сечина в правительстве в 2008-2012 годах и помощник президента в 2012-2016 годах, занимавшийся на Старой площади делами сечинской Президентской комиссии по ТЭК (с 2016 года Устинов возглавляет «Согаз»).

То есть команда Сечина не только начала охоту за башкирскими нефтяными активами еще более десяти лет назад, но и заведомо считает появление «добросовестных приобретателей» акций «Башнефти» в лице «Системы» мошенничеством и «нанесением ущерба государству», а себя — проигравшим, так как 330 млрд в бюджет за «Башнефть» в итоге пришлось заплатить ему (на самом деле всем нам, так как вот эти 330 млрд должны были быть потрачены на дивиденды «Роснефти» в бюджет и капитальные инвестиции, — но у Сечина другая логика). В качестве предлога для текущего судебного иска на 170 млрд рублей — половина от уплаченного «Роснефтью» за «Башнефть» (вероятно так и подсчитали сумму исковых требований) — используются какие-то сделки по внутренней реорганизации, которые собственник имел право совершать как хотел (даже не хочется анализировать эти абсурдные требования).

В этой истории как в зеркале отражается эпическая «схватка акулы и крокодила» — мутных приватизаторов эпохи первоначального накопления капитала против нынешних акул госкапитализма в погонах. Разумеется, передача активов «Башнефти» семье Рахимова с последующей их продажей бизнесмену, близкому к другу Рахимова Лужкову — мутнейшая история, у автора этих строк язык-то не поворачивается назвать это «приватизацией». Вместе с тем, вспоминая прошлогоднюю историю о том, как один нефтяной бизнесмен от государства сделал все, чтобы не допустить открытого аукциона по госпакету «Башнефти» и устроил вокруг этой ситуации настоящую вакханалию силовиков (включая арест действующего министра), можно сказать только одно: нынешние действия «Роснефти» — это просто продолжение раскрутки вот этой сумасшедшей спирали использования государственных институтов (в данном случае суда) как дубинки для передела собственности.

Безусловно, корневая проблема — непрозрачный переход контроля над «Башнефтью» от государства к частным структурам — должна была быть решена. Однако по итогам кавалерийской атаки Сечина мы имеем поглощение самой эффективной и быстрорастущей частной нефтяной компании под крыло государственного монстра, где «Башнефть» первым делом отложила выплату дивидендов. При частных владельцах она платила самые большие в отрасли дивиденды, в том числе и на госпакет в бюджет. Мы имеем новые удары по репутации нашей судебной системы и деловому климату, новые основания обвинять наши институты в фаворитизме в пользу госкомпаний (в рейтинге глобальной конкурентоспособности Всемирного экономического форума Россия находится на 77-м месте в мире по фаворитизму чиновников, между Камбоджой и Габоном). Мы имеем новые риски силового передела собственности и национализации частных компаний (суд уже наложил арест на принадлежащие «Системе» акции МТС и других компаний) — отъем этих активов в итоге и мог быть целью исков к «Системе».

В прекрасной России будущего, конечно, таких вещей не будет. Во-первых, там не будет госкомпаний-монстров, а будет открытая конкурентная среда без какого бы то ни было участия государства в нефтедобыче, фаворитизма, и использования судов и силовиков для передела собственности. А эффективные частные собственники не будут уничтожаться из-за непрозрачности сделок по первоначальному накоплению капитала — они просто доплатят в бюджет свой справедливый windfall tax и продолжат работу. Но до этого еще далеко, поэтому сейчас нам предстоит наблюдать угнетающее продолжение схватки акулы с крокодилом — пока один окончательно не съест другую.

Россия > Финансы, банки. Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 29 июня 2017 > № 2226162 Владимир Милов


Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки > forbes.ru, 8 декабря 2016 > № 1998223 Владимир Милов

Приватизация «Роснефти»: сделка века?

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

Несколько недель заграничных командировок руководителя «Роснефти» Игоря Сечина привели к неожиданному результату: 19,5% акций нефтяной компании достанутся консорциуму Glencore и Катарского инвестфонда. Но в объявленной вчера вечером сделке слишком много неизвестных, а расходящиеся «показания» сторон все еще больше запутывают. Непонятно, кто именно купил и в какой пропорции: Сечин сообщил Владимиру Путину, что распределение долей в консорциуме между Glencore и катарцами будет 50 на 50, в то время как Glencore утверждает, что в его непрямом владении окажется в итоге лишь 0,54% акций «Роснефти». Непонятно, сколько заплатили: €10,5 млрд по версии Кремля против €10,2 млрд по версии самого Glencore. Непонятно, кто был продавцом: государственный «Роснефтегаз» или сама «Роснефть» через промежуточный выкуп пакета у акционера, Игорь Сечин — главное действующее лицо в обеих компаниях.

Тем не менее, кое-что уже можно утверждать с уверенностью. Во-первых, Владимиру Путину все же решительно не понравилась идея владения «Роснефтью» своими акциями, в результате чего было-таки принято решение искать стороннего инвестора. Имиджевые издержки от «директорской приватизации» (вызывающей прямые аналогии с началом 90-х, когда директора бывших советских предприятий на какие только ухищрения не пускались, чтобы по итогам приватизации заполучить их в собственность) перевесили аппаратные возможности Игоря Сечина. В каком-то смысле, можно утверждать, что экс-министр экономики Алексей Улюкаев, пытавшийся обременить «Роснефть» обязательствами по дальнейшей перепродаже этого пакета сторонним инвесторам и встречавший на этом пути сопротивление, пострадал зря. На этом фоне прежняя информация о попытках Путина лично найти сторонних покупателей в лице, скажем, главы «Лукойла» Вагита Алекперова выглядит логичной.

Во-вторых, в итоге найдена все же промежуточная схема: говоря откровенно, Glencore не является для «Роснефти» таким уж «посторонним». Компании тесно связывают давние крупномасштабные контрактные и финансовые отношения, «Роснефть» в 2013-2015 годах набрала предоплат у Glencore в счет будущих поставок на сумму до $5 млрд. Кстати, этот фактор сразу связали и с продажей 19,5% акций «Роснефти», и с состоявшимся на днях таинственным и сверхзакрытым размещением «Роснефтью» облигаций на 600 млрд рублей: одна из версий состоит в том, что «Роснефть» путем передачи своих акций зачтет долги перед Glencore по предоплате, а привлеченные через облигации средства пойдут в бюджет.

То есть, откровенно говоря, так или иначе на покупку пакета сработали все те же российские деньги, и «нахождение крупного иностранного инвестора» — преувеличение.

В обмен на новую сделку Glencore получила от «Роснефти» 5-летний offtake-контракт на поставку нефти — по сообщению компании, объемом в 220 000 баррелей в день, что неплохо поправит ее портфель. Ну а Катарский инвестфонд, в свою очередь, является крупнейшим акционером Glencore (владеет долей порядка 9%) и сильно пострадал в последние годы от неудачных инвестиций и высоких долгов международного трейдера. Катарским инвесторам явно пойдет на пользу рост котировок акций Glencore, которого можно ожидать по итогам этой сделки.

То есть по сути можно говорить о том, что вместо реальных стратегических инвесторов «Роснефть» нашла для своих акций комфортного портфельного инвестора, который не имеет никаких целей, связанных с получением доступа к российским запасам, разработкой месторождений и т. д., и пошел на сделку из-за ряда выгодных тактических условий (в том числе и бонусов, предложенных самой «Роснефтью», таких как упомянутый offtake-контракт).

В-третьих, как уже и говорилось ранее, реального стратегического инвестора на госпакет «Роснефти» так и не удалось найти. Ни китайские, ни другие азиатские нефтегазовые компании, как и предсказывалось, на этот пакет не клюнули — по ссылке выше подробно объяснены причины этого, но главное, что в российских условиях миноритарные пакеты акций не дают реальных прав на управление, особенно в стратегических госпредприятиях.

В результате власти были вынуждены продать пакет связанному трейдеру, пообещав ему за это какие-то бонусы и притянув к делу его главного акционера, Катарский инвестфонд, который явно тяготился падением стоимости акций и долговыми проблемами Glencore и, конечно, теперь рад поучаствовать в спасении этого вложения. В покупке этих акций есть плюсы: «Роснефть» в последнее время наращивала дивидендные выплаты, но тут есть еще куда стремиться — дивиденды сильно отстают от уровня частных компаний в расчете на баррель добычи. Так что Glencore и катарцев ждет неплохой дивидендный поток от этого пакета (вероятно, в районе $400 млн в год или даже выше). ВР, владеющая 19,75% акций «Роснефти», дивидендами в последнее время была весьма довольна и они неплохо помогали ей улучшить свои финансовые показатели.

Но есть и большой минус: как показало отсутствие интереса стратегических инвесторов к «Роснефти», продаваемый пакет неликвиден. Продать его будет практически невозможно — и, кстати, с точки зрения стратегических инвесторов история о том, что акции «Роснефти» в итоге продали связанному трейдеру за русские же деньги, не слишком имиджево привлекательна и еще раз подчеркивает, что в России вместо полноценных прав собственности мы часто имеем дело с фасадом различных схем, призванных прикрыть реальный контроль со стороны государственных игроков. Кстати, обратите внимание, как Glencore поспешил уверить инвесторов, что будет владеть всего лишь небольшим пакетом в 0,54% акций «Роснефти»: на самом деле политика трейдера, обремененного долгами, в последнее время была направлена как раз на распродажу активов, а не на покупку новых дорогостоящих неликвидов.

Многие комментаторы объясняют вхождение Катарского инвнстфонда в сделку неким стратегическим интересом Катара к российским нефтегазовым проектам, однако это объяснение кажется преувеличением. Катар до сих пор отказывался входить в российские проекты и не проявлял к ним практического интереса, невзирая на то, что многие российские чиновники и предприниматели годами пытались катарцев на это уговорить.

Странными выглядят и попытки увязать участие Катара в «Роснефти» с реализацией соглашения с ОПЕК о снижении нефтедобычи — тут вообще нет никакой прямой связи, соглашение с ОПЕК либо будет выполнено, либо нет, наличие миноритарного пакета акций в одной из российских нефтедобывающих компаний вообще никак на это не влияет. Да и у Катарского инвестфонда в принципе другие задачи, в его портфеле основные инвестиции не имеют отношения к нефти и газу — как раз наоборот, нефтегазовые доходы вкладываются в другие, часто более высокотехнологичные сферы. Так что, скорее всего, все довольно банально: Катару через нынешнюю сделку просто выгодно улучшить качество своих проблемных вложений в Glencore.

Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки > forbes.ru, 8 декабря 2016 > № 1998223 Владимир Милов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 сентября 2016 > № 2042476 Владимир Милов

Басманная конституция: почему Россия не заплатит акционерам «ЮКОСа»

Владимир Милов

Forbes Contributor

После сегодняшнего решения Конституционного суда о праве России не платить компаниям Михаила Ходорковского и его партнеров €1,87 млрд за «дело ЮКОСа» они могут добиваться компенсации лишь в национальных судах третьих стран через аресты российского имущества

До своего ареста по делу «ЮКОСа« в 2003 году Михаил Ходорковский возглавлял рейтинг богатейших россиян с состоянием в $15 млрд. В 2005 году дочерние компании Group Menatep Limited — Hulley Enterprises (Кипр) и Yukos Universal Limited (о.Мэн), которые владели суммарно 51% ЮКОСа, подали иск к России в суд Гааги с требованием взыскать ущерб на сумму $28,3 млрд. Общая сумма претензий к РФ с учетом иска пенсионного фонда «ЮКОСа» Veteran Petroleum Ltd. составляла $33,1 млрд, впоследствии сумма компенсации повышалась. В апреле 2014 года, когда Ходорковский уже был на свободе, Третейский суд в Гааге удовлетворил иск экс-акционеров ЮКОСа и обязал Россию выплатить им $50 млрд компенсаций за экспроприацию компании. В том же месяце ЕСПЧ обязал Россию выплатить бывшим акционерам ЮКОСа более €1,87 млрд в качестве компенсации за нарушение их прав при рассмотрении судами России вопросов налогообложения компании. Страсбургский суд решил, что ЮКОС не получил достаточного времени для подготовки своей защиты, что нарушило статью 6 Европейской конвенции по правам человека (Право на справедливое судебное разбирательство). В ноябре 2014 года российская сторона подала в Окружной суд Гааги три ходатайства об отмене решений по искам бывших акционеров ЮКОСа. Однако 20 апреля 2015 года Окружной суд Гааги отменил решение гаагского Третейского суда о взыскании с России $50 млрд по делу ЮКОСа. Теперь же Россия отказалась выполнять решение ЕПСЧ о меньшей сумме компенсации бывшим владельцам одной из крупнейших российских нефтяных компаний.

После полутора десятилетий издевательств над правом и конституционными нормами, ставших привычным делом в путинской России (108-е место в мире по степени независимости судебной системы по рейтингу проходящего сейчас в Давосе Всемирного экономического форума, чуть ниже Габона и Гватемалы), трудно удивляться новым неправосудным решениям российских судов. Однако решение Конституционного Суда по делу «ЮКОС против России», хоть и не является сюрпризом, тем не менее, очень примечательно как иллюстрация абсолютно неправовой модели вынесения судебных решений в нашей стране — иллюстрация, достойная учебников.

Судите сами: в разделе решения КС, формулирующем позицию по делу, по два раза употребляются слова «беспрецедентный» и «недобросовестный» и по одному разу — «изощренный», «огромный» и «эффективно», ни разу не встречающиеся в российской Конституции, на основании норм которой вроде как и должен выносить свои решения КС. Ни Конституция, ни Федеральный конституционный закон «О Конституционном Суде РФ» не наделяют суд полномочиями пускаться в подобные оценочные рассуждения — в соответствии с конституционным законом о Суде, КС решает исключительно вопросы права, и в своей деятельности руководствуется исключительно Конституцией и законом о КС.

Конституция РФ о налогах говорит очень лаконично (статья 57): «Каждый обязан платить законно установленные налоги и сборы. Законы, устанавливающие новые налоги или ухудшающие положение налогоплательщиков, обратной силы не имеют».

Ирония в том, что решение КС по делу ЮКОСа как раз подробно объясняет, почему применение обратной силы закона в отношении нефтяной компании якобы соответствовало Конституции. Хотя недопустимость применения обратной силы — практически единственное, что Конституция конкретно говорит о налогах. Всей этой беллетристики про «недобросовестность», «огромность», «беспрецедентность», необходимость получения «огромных налоговых платежей для выполнения публичных обязательств перед гражданами России», «обязанность власти действовать в исполнительном производстве как можно более эффективно с тем чтобы противодействие недобросовестных налогоплательщиков могло быть преодолено» — ничего этого в Конституции нет. В Конституции есть только про запрет обратной силы. И как раз на него КС в своем решении наплевал, оправдав это несколькими абзацами вот такого вот лирического характера.

Это далеко не первый случай, когда КС по принципиальным вопросам идет на поводу у политической конъюнктуры вразрез с буквой и духом Конституции — достаточно вспомнить два принятых в разные годы противоречащих друг другу решения по прямым выборам губернаторов, которые КС сначала благословил, а потом изменил мнение и постановил, что Конституция прямых губернаторских выборов не предусматривает, ссылаясь на такую сугубо правовую категорию, как «изменившийся социально-исторический контекст». Правда, через несколько лет социально-исторический контекст опять поменялся, и теперь у нас какие-никакие губернаторские выборы проходят — но судьи КС при этом даже не покраснели.

Так что про правовую сторону действий КС тут все довольно ясно — этот суд давно перестал быть правовым институтом и превратился в структуру по обслуживанию интересов исполнительной власти (хотя ни по Конституции, ни по закону о КС судей вообще не должно интересовать, как исполнительная власть решает свои проблемы по «выполнению публичных обязательств перед гражданами России» и т.д.).

Вместе с тем, у всего этого дела, к сожалению, есть и другая сторона, о которой я писал на страницах Forbes еще в 2011 году, сразу по горячим следам вот этого самого решения ЕСПЧ, которое российский КС нынче отказался исполнять. Проблема в том, что юристам ЮКОСа в ходе разбирательства в ЕСПЧ странным образом не удалось доказать самое очевидное: дискриминационность дела против нефтяной компании (хотя тут все довольно ясно — другие нефтяные компании использовали похожие схемы ухода от налогов, но никто из них не получил претензий сопоставимого масштаба, всем им, в отличие от ЮКОСа, была предоставлена возможность урегулировать вопрос налоговых претензий в досудебном порядке, ни у кого не изымали крупнейшие активы по заниженной оценке в порядке исполнительного производства). Тогда все 7 судей ЕСПЧ, рассматривавших дело, единогласно проголосовали за то, что дискриминационность дела ЮКОСу не удалось доказать — и это выглядело очень странно.

Все, на чем было построено решение ЕСПЧ в пользу ЮКОСа, таким образом, — всего лишь несоответствие нормам российского налогового права (в том числе и принципу неприменения обратной силы закона). Это сразу давало российской власти преимущество — если дискриминация является базовым нарушением прав и ее отсутствие трудно доказать в случае ЮКОСа (единственной компании, столкнувшейся с отъемом собственности за налоги), то истрактовать в свою пользу мутные изгибы нашего налогового права (куда в последние годы внедрили всю вот эту «недобросовестность» и прочие оценочные категории, дающие властям возможность неправового маневра) — это российские власти могут легко.

Все это осложняло дальнейшие перспективы дела — ровно об этом я и писал в своей колонке пятилетней давности. В своем решении по делу ЮКОСа Конституционный Суд не упустил возможности сослаться на то, что ЕСПЧ в 2011 году признал наличие организованных ЮКОСом сложных схем, специально созданных для ухода от налогов. Какая-никакая, но зацепка для российских властей.

Впрочем, все это не отменяет сказанного выше: решение КС хрестоматийным образом вытирает ноги о прямые нормы Конституции, объясняя их неисполнение всякими оценочными рассуждениями по экономическим вопросам, которые судей вообще-то не касаются. После такого знакового решения добросовестные эксперты, составляющие рейтинг глобальной конкурентоспособности Всемирного экономического форума, через год должны по идее опустить Россию сильно ниже 108-го места в мировом рэнкинге стран по степени независимости судов.

Вряд ли это решение будет иметь прямые экономические последствия, так как инвесторам с делом ЮКОСа все стало ясно еще много лет назад. Исполнения невыгодного властям решения ЕСПЧ тоже, откровенно говоря, никто не ожидал, так что и здесь наша правовая система Америки никому не открыла. Российские власти давно уже дали понять, что свой «суверенитет» международным судам не отдадут, по крайней мере по чувствительным вопросам. Акционерам ЮКОСа послал четкий сигнал: Россия не хочет платить по решениям международных судов и готова ради этого пойти на нарушение конституционных норм о приоритете международного права над национальным, так что компенсации можно добиваться лишь в национальных судах третьих стран через аресты российского имущества (как сейчас экс-владельцы ЮКОСа и пытаются делать).

Однако решение КС является важным и очень иллюстративным случаем, который четко и документированно характеризует неправовой характер функционирования всей сегодняшней российской судебной системы: здесь решения принимаются не исходя из норм права, а исходя из политической целесообразности и навороченных на это множественных неправовых оценочных категорий («эффективность», «добросовестность», «огромность» и так далее), развязывающих руки для прямого неисполнения очень конкретной прямой нормы Конституции.

Мы это и так знали, а сейчас получили очередную четкую и внятную справку об этом, которая широко разойдется по юридическому миру ввиду знакового характера дела.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 сентября 2016 > № 2042476 Владимир Милов


Россия > Электроэнергетика > forbes.ru, 6 июня 2016 > № 1793681 Владимир Милов

В свете лет: почему дорожает электроэнергия

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

В ближайший месяц исполнится восемь лет с момента ликвидации электроэнергетической монополии РАО ЕЭС и 15 лет — со дня принятия правительством концепции реформирования российской электроэнергетики, одной из немногих реформ начала 2000-х, которая все же была так или иначе доведена до запланированного конца.

Хотя серьезного и глубокого анализа реальных последствий энергореформы практически не видно, в целом в обществе ее принято ругать. И есть за что: если в 2001 году средняя цена электроэнергии для российских потребителей колебалась вокруг 2 центов за кВт-ч, то уже в 2013-м, по данным Росстата, средние цены для промышленных потребителей составили 6,9 цента за кВт-ч, а для непромышленных — превысили 11 центов. Это вплотную приблизило Россию к среднему уровню цен на электроэнергию для промышленности в США (7 центов за кВт-ч) и уже совсем недалеко отстояло от среднего уровня цен в большинстве стран ОЭСР — 10-15 центов (данные можно посмотреть здесь на странице 43).

В последние пару лет резкая девальвация рубля осложнила долларовые сопоставления, однако в долларах 2013 года электроэнергия для российских потребителей стоила еще дороже: для промышленности уже выше 7 центов/кВт-ч, для непромышленных потребителей — почти 13 центов. Не те результаты реформы, которые хотели видеть потребители — ведь им обещали сбалансированные тарифы за счет создания конкурентного рынка электроэнергии, а не безудержный рост стоимости электричества.

Те же США, на которые часто ссылались инициаторы российской реформы, демонстрируют совершенно иную качественную картину: здесь цена электроэнергии для промышленности держится на устойчиво одинаковом уровне, 6-7 центов за кВт-ч для промышленности вот уже много лет и не демонстрирует склонности к росту. Хотя в Америке нет единого рынка и далеко не все штаты пошли по пути реструктуризации своих энергосистем, тем не менее за последние 20 лет доля независимой генерации, отделенной от сетей, выросла менее чем с 2% до 35%, а в крупнейших штатах — от 40-60% (Калифорния, Техас, Нью-Йорк) до почти 100% (Пенсильвания, Иллинойс). Пионерство в движении по пути развития конкуренции в электроэнергетике — одна из ключевых причин, почему США являются чемпионом среди стран ОЭСР по дешевизне электричества.

Почему не получилось у России?

На эту тему можно дискутировать годами, однако есть две основные причины относительной неудачи электроэнергетической реформы. Одна из них — внешняя и никак не связана с дизайном реструктуризации, но вот вторая носит внутренний характер и представляет собой прямую ошибку реформаторов.

Первая, внешняя причина — отказ от одновременной демонополизации «Газпрома» и принятие правительством агрессивной программы директивного повышения внутренних цен на газ вместо создания конкурентного рынка. Реформаторы и представить себе не могли в 1999-2000 годах, что реструктуризация электроэнергетики пройдет в условиях не только сохранения, но и укрепления газпромовской монополии, да еще и скупки «Газпромом» генерирующих мощностей (сегодня газовый монополист контролирует более 16% всей энергогенерации). Все это казалось немыслимым: планы по созданию конкурентного рынка в газовой отрасли в то время были схожими с электроэнергетикой, и реформы этих рынков должны были проходить синхронно — так изначально и предполагала «программа Грефа», утвержденная в 2000 году.

Лишь дав правительству три года поиграть с идеей конкуренции в газовом секторе, Путин в 2003 году вмешался со своим знаменитым «Газпром» делить не будем».

Трудно переоценить значение газовой реформы для рынка электроэнергии. На природном газе в России вырабатывается примерно 50% электричества, а в структуре издержек крупнейших генерирующих компаний, работающих преимущественно на природном газе («Мосэнерго», ОГК-2, «Интеррао», «Т Плюс»), расходы на топливо составляют 60-85%. Честно говоря, если бы в 2000 году было известно, что газовая отрасль в следующие 15 лет пойдет по пути сохранения монополии, скупки энергомощностей и агрессивного наращивания цен при поддержке правительства, на планах создания конкурентного рынка электроэнергии это скорее всего поставило бы жирный крест.

В начале 2000-х группа экспертов во главе с Сергеем Чернавским из ЦЭМИ провела подробные расчеты вероятных цен на газ на внутреннем рынке в условиях разделения «Газпрома» на несколько десятков независимых газодобывающих компаний. По всем прикидкам выходило, что газ на внутреннем рынке не должен стоить дороже $60-80 за 1000 кубов — издержки добычи низкие, построенные в советское время газопроводы не нуждаются в возмещении капитальных затрат. Однако в 2007 году правительство Фрадкова с подачи «Газпрома» и при полном одобрении Владимира Путина приняло печально известное постановление от 28 мая 2007 года №333 о поэтапном доведении внутрироссийских цен на газ до уровня самого дорогостоящего зарубежного бенчмарка — цен на газ в континентальной Европе. Снег, дождь, кризис, война — это постановление все минувшие годы исполнялось неукоснительно как часы. В результате уже к 2011 году средние оптовые цены на газ для российских потребителей с учетом НДС превысили $100 за тысячу кубов, в 2013-м — $120. Девальвация чуть охладила динамику внутренних цен в долларах, однако рублевый рост никуда не делся: в 2015 году, по данным «Газпрома», средняя оптовая цена газа для внутреннего рынка с учетом НДС составила 4300 рублей за тысячу кубов против 1330 рублей в 2006-м. В долларах 2013 года (до начала обвальной девальвации рубля) это $135 за тысячу кубов.

Отмечу, что в тех же США, где крайне высок уровень конкуренции в газодобыче и доля крупнейшего производителя газа составляет примерно 3,5-4% в общенациональной добыче, оптовые цены Henry Hub сейчас составляют чуть более $70 за тысячу кубов. Как тут не вспомнить возмущенную ремарку Путина на заседании Президентской комиссии по ТЭК два года назад, 4 июня 2014 года, где он пожаловался своим министрам на то, что производства выгоднее размещать в США, потому что газ «в Штатах дешевле» — впрочем, Путину в данном вопросе некого винить, кроме собственной политики.

Вот эти решения по газовой отрасли — отказ от демонополизации «Газпрома» и узаконенная бешеная ценовая гонка — стали основной причиной роста тарифов на электроэнергию в России и причиной того, что энергореформа не сработала.

Вместе с тем у относительной неудачи энергореформы есть и вторая, внутренняя причина. Автор этих строк в свое время много сил потратил на то, чтобы попытаться добиться решений, ограничивающих будущие слияния и поглощения в сфере генерации электроэнергии, которые в итоге полностью убили конкурентную среду. Однако эти аргументы не были услышаны: руководство РАО ЕЭС волновал в основном вопрос распродажи генерирующих мощностей, а дальше «рынок сам все расставит по местам» — буквально так и ответил мне по этому поводу Анатолий Чубайс в ходе нашей последней встречи по обсуждению хода реформы, состоявшейся весной 2006 года.

Рынок «расставил» все следующим образом. Изначально группа экспертов во главе с Игорем Сорокиным из Института энергетических исследований РАН провела блестящий анализ рыночной концентрации на будущем энергорынке: расчеты, выполненные по индексу концентрации Херфиндаля-Хиршмана, позволили сформировать относительно сбалансированную структуру оптовых (ОГК) и территориальных (ТГК) генерирующих компаний числом в 10 ОГК и 14 ТГК. Структура ОГК была утверждена правительством в сентябре 2003 года.

Однако сейчас, после всех случившихся в отрасли слияний и поглощений, в электроэнергетике по факту осталось только пять независимых друг от друга ОГК и еще семь ТГК, не связанных с владельцами оптовых генерирующих компаний. Число игроков в сфере генерации, таким образом, сократилось ровно наполовину.

Еще хуже ситуация с контролем над генерирующими компаниями. Всего четыре крупных холдинга, контролируемых государством и связанными с ним структурами — «Русгидро», «Росэнергоатом», «Интеррао» и «Газпром энергохолдинг», — владеют более 55% установленной генерирующей мощности в стране. А если прибавить к этому еще три крупных мегахолдинга — «Евросибэнерго» Олега Дерипаски, «Т Плюс» (бывший «КЭС Холдинг») Виктора Вексельберга и «Сибирскую генерирующую компанию» Андрея Мельниченко, — то совокупная доля генерирующей мощности, контролируемая этими несколькими крупными игроками, составит более 73% (причем это самая лучшая мощность: две трети оставшейся генерации — это второсортные региональные и местные станции).

Это ужасающие цифры. Они означают, что никакой конкуренции в российской электроэнергетике сформировать и близко не удалось — здесь господствует точно такая же олигополия с доминированием госструктур, как в нефтегазовой индустрии, банковском секторе, многих сегментах транспортного сектора.

Для сравнения: в тех же США 5 крупнейших генерирующих компаний контролируют только 20% установленной мощности в стране.

Почему реформаторы не позаботились о создании страховок против будущей консолидации собственности в генерации, тем самым сведя на нет саму возможность создания в стране конкурентного рынка, для меня загадка. Впрочем, ответ имеется: в действиях Анатолия Чубайса и его команды всегда чувствовался приоритет интереса к тому, как выделить и распродать активы, но не к последующей судьбе рынка. Когда разговор заходил на долгосрочные стратегические темы, интерес очевидно угасал. Ситуация легко объяснима: корпоратизация и продажа активов были делом для команды Чубайса понятным и близким еще с 1990-х, а перспектива их ухода из РАО ЕЭС особо не мотивировала думать о далеком будущем. Неудивительно, что после их ухода генерирующие активы стали легкой добычей узкого картеля собственников, приближенных к власти.

В целом это отражало вектор развития страны в последние десятилетия, так что, возможно, не стоит излишне винить в этом конкретную команду Чубайса. Однако то, что реформаторы вообще не предусмотрели никаких страховок от подобного резкого и быстрого роста рыночной концентрации, несомненно, было ошибкой самого дизайна реформы. ФАС все эти слияния и поглощения легко одобрила: изначального задания не допускать их ей никто не ставил.

Не помогла ситуации и мегаконсолидация сетевого хозяйства в рамках «Россетей», вовсе не планировавшаяся в ходе реформы, — эти решения были приняты уже позже. В результате регулирование тарифов в электросетевом комплексе пало жертвой явления, называемого термином regulatory capture, или «захват регулятора» (в данном случае когда инфраструктурная компания настолько велика и влиятельна, что регулятор не решается ей перечить и легко идет на поводу у ее тарифных запросов). В результате, например, Федеральная сетевая компания при росте физического объема услуг по передаче электроэнергии всего на 10% в 2008-2014 годах (примерно все те же полтриллиона киловатт-часов) выручка компании выросла в 2,5 раза, а удельная стоимость передачи киловатт-часа по магистральным сетям — с 15 до 33 копеек (по данным годовых отчетов компании). По распределительным сетям динамику оценить сложнее из-за непрекращающихся реструктуризаций, однако ясно, что сверхконцентрация сетей лишь увеличила тарифный прессинг на потребителей. Правда, концепция реформы 15-летней давности не планировала такой сверхконцентрации — предполагалось, что сетевых компаний будет много, что с точки зрения регуляторного влияния было бы легче.

Как бы там ни было, конкурентного рынка электроэнергии в России не получилось, и в результате действия классической олигополии, поддавливаемой снизу продолжением упорных усилий правительства по поднятию внутренних цен на газ, мы можем увидеть в ближайшие годы дальнейший рост энерготарифов до непредсказуемого уровня. О таком рынке, как в США, где созданы долгосрочные условия для жесткой конкуренции на рынках и природного газа, и электроэнергии и в результате энергетические цены сбалансированы и низки, остается лишь мечтать.

Россия > Электроэнергетика > forbes.ru, 6 июня 2016 > № 1793681 Владимир Милов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 18 февраля 2016 > № 1655665 Владимир Милов

Реформы вместо эмиссии: что действительно поможет экономике

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

Статья Бориса Титова о том, как нам вернуть экономику к росту, оставляет впечатление, что автор плохо себе представляет реалии нашей экономической и политической ситуации. Значительная часть текста посвящена рекламе основной идеи, которую он давно уже высказывает вместе с коллегами по «Столыпинскому клубу» — монетарной накачки экономики ради стимулирования роста. В полемике на эту тему куется эффектный образ врага — злобного либерала-монетариста, который, начитавшись теоретических книжек, категорически препятствует тому, чтобы реальная экономика получила наконец доступ к деньгам, необходимым для развития. Надо немедленно избавиться от врага-либерала, раздать всем желающим деньги — разумеется, не просто так, а под бдительным контролем, «через институты развития», «под залог проектных облигаций компаний-инвестиционных агентов» — чтобы ни одна мышь, желающая утащить эмиссионные деньги на валютный рынок, не проскочила.

Полемизировать с эпическим либералом-вредителем, тайно желающим задушить экономику в тисках денежного голода, конечно, увлекательное занятие, правда слабо связанное с реальной жизнью. Вот автор этих строк, например, никогда не был каким-то непримиримым противником смягчения монетарной политики — растущей экономике нужна денежная масса, в этом я полностью солидарен с Борисом Титовым. Мы видели, как многие страны в последние десятилетия активно прибегали к монетарному смягчению ради стимулирования роста. Но тут есть одно важное «но»: эмитируемые средства должны попасть на благодатную почву. Чтобы они не вылились в неконтролируемую инфляцию, должна стимулироваться и расти деловая активность, которая поглощала бы деньги и не давала им вылиться в банальный рост цен и девальвацию.

Нужно очень плохо знать и понимать современную ситуацию в России, чтобы не замечать, что деловая активность у нас мертва.

Входы на рынки закрыты наглухо — причем не только в стратегических сферах (где блокирование входа на рынок было оформлено законодательно уже почти десятилетие назад), но и в элементарной сфере розничной торговли и услуг — попробуйте открыть парикмахерскую, и вы сразу выясните, что все салоны-конкуренты в округе «держат» родственники главы района или иного влиятельного представителя системы, и окажетесь один на один со всеми мыслимыми проверяющими органами на свете. Доля госсектора в России превысила 70% ВВП, среди топ-30 крупнейших компаний страны по выручке две третьих совокупной выручки приходятся на госкомпании, среди топ-100 — более половины (а с учетом квази-частных компаний, де-факто связанных с государством — и того больше).

Борис Титов, понимая это, сопровождает свои рассуждения следующей фразой: «Главное, чтобы эти проекты опять не стали неэффективными монстрами по отмыванию средств, связанными с государством структурами, а были реализованы многочисленными частными предприятиями, жили бы в конкурентной среде».

Покажите мне такую конкурентную среду в России, где работают «многочисленные частные предприятия», а «неэффективные государственные структуры-монстры» надежно отодвинуты на второй план? О чем вообще речь в ситуации, когда государство продолжает масштабное наступление на частный сектор по всем фронтам — от завладения «Башнефтью» и «Трансаэро» до укрепления олигополии госбанков до недавнего абсолютно незаконного внесудебного сноса небольших частных магазинов в Москве?

Ни о каком развитии в России и речи быть не может без глубочайшей демонополизации всех сфер нашей экономики и тотального выхода из нее государства.

Во всех качествах — от собственника активов до административного регулятора входа на рынок. Вот вам нормальная экономическая программа, которая действительно вернет Россию к росту — в наших государственных монополиях скрыты огромные резервы повышения производительности труда и эффективности использования инвестиционных средств, которые нужно высвободить за счет создания полноценной конкурентной среды. В США крупнейший производитель газа имеет долю в общенациональной газодобыче всего 3,5% — не 70%, не 80%, а 3,5%! — поэтому там растет производительность и снижаются цены (цена на Henry Hub уже ниже $100 за тысячу кубометров), что способствует релокации производств обратно в Америку (об этом говорил даже Путин на заседании Президентской комиссии по ТЭК — «потому что в Штатах дешевле»). Или тот же банковский сектор: уже много говорилось, что высокие процентные ставки по кредитам — следствие не только политики ЦБ, но и завышенной маржи и завышенных операционных расходов в результате олигополии госбанков и отсутствия реальной конкуренции.

Ну а результаты накачки деньгами той структуры экономики, которая у нас имеется, мы уже могли изучить на конкретных эмпирических примерах. Пример первый — 2013 год. Еще никаких санкций, цена на нефть Urals — $108 за баррель, но рост ВВП скатился до 1%, промышленный рост ушел в ноль, а инвестиции — в минус. При этом в 2013 году совокупные инвестиции в основной капитал из бюджетов всех уровней составили 1,9 трлн руб, а совокупные инвестпрограммы 10 крупнейших госкомпаний — еще 2,8 трлн, то есть всего почти 5 трлн. Мало денег? Да вовсе нет. Так где же рост? Ушел, как говорят экономисты, в «омертвленный капитал»: пустые трубопроводы, мосты на остров Русский, по которым никто не ездит, крупные ГЭС с коэффициентом использования установленной мощности 30%, 200 тысяч стадионных мест в Сочи, где населения меньше полумиллиона. Крупнейший подрядчик «Газпрома» по строительству трубопроводов, «Стройгазконсалтинг», является также крупнейшим инвестором в строительство офисных площадей Москва-Сити, где загрузка, по данным исследования РБК, составляет от 7% до 48%. Вы хотите еще попробовать накачивать такую экономику деньгами?...

Пример второй — нынешнее спасение ВЭБа от банкротства, на которое ищут 1,5 трлн рублей. А ВЭБ — и есть тот самый «институт развития», через который раздавались деньги под бессмысленные убыточные прожекты — ровно по той схеме, которую предлагают в Столыпинском клубе.

Пример третий — дело в том, что денежная эмиссия де-факто уже идет, о чем не устает повторять Сергей Алексашенко, и размеры ее вовсе не малы, около полутриллиона за прошлый год. Результатов в виде роста мы что-то не видим. А вот инфляция и девальвация, о которых все время говорят коварные либералы-монетаристы, больно бьет по карманам россиян.

Ну и последнее. Несерьезно говорить о возврате России к росту в тех условиях конфронтации с внешним миром и международной изоляции, в которую нас завело действующее политическое руководство страны. На чем мы росли в прошлые годы? Безудержно занимали деньги на Западе. Портфель внешнего долга наших компаний и банков вырос с примерно $100 млрд 10 лет назад до почти $700 млрд летом 2014 года. После чего против России были объявлены санкции, и мы оказались отрезаны от международных финансовых рынков. И будем отрезаны, пока нынешнее руководство страны продолжает свою внешнеполитическую линию. Всего за полтора года — с июля 2014-го по 1 января 2016 года — кредитный портфель внешних займов наших компаний и банков сократился почти на $200 млрд, до $473 млрд. И при таком беспрецедентном кредитном сжатии вы удивляетесь, почему деньги дорогие. При чем тут Центробанк? Центробанк всего лишь меряет температуру в этой палате для тяжело больных. Надо болезнь лечить, а не потакать комплексам и фобиям слабеющего пациента.

Нашей экономике нужны глубокие структурные реформы, прежде всего — в виде глобальной демонополизации всех ее секторов (автор этих строк много писал, в том числе на страницах Forbes, как это надо делать) и полного выхода государства из экономики. Нужна решительная нормализация отношений с Западом и прекращение конфронтации. Ясно, что нынешние власти в принципе на это неспособны, и вопрос возврата к росту лежит в политической плоскости. Судя по фразе «а уже потом политические и институциональные реформы» в статье Бориса Титова — и он таких задач не ставит.

А эксперименты по монетарному смягчению в монопольной экономике с высокой коррупцией и решающим влиянием государственных инсайдеров Россия уже много раз проходила. Это так болезненно било по нашим гражданам, что призывать к этому сегодня, на фоне всего накопленного безумного опыта «печатания денег», просто безответственно.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 18 февраля 2016 > № 1655665 Владимир Милов


Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 24 декабря 2015 > № 1594131 Владимир Милов

Нефтяные качели: почему в 2016 году не стоит ждать стабильных цен

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

В конце прошлого года автор этих строк рискнул сделать прогноз поведения нефтяных котировок в 2015-м: вопреки мнению большинства аналитиков, предсказывавших линейный возврат котировок к концу этого года к $80 и выше, я предположил, что теперь в течение ряда лет нас ждут «качели» — цена будет то падать до $40 или ниже, то возвращаться обратно, а целом в 2015-м будет находиться в коридоре $60-80. Хотя разлет прогнозов по цене на нефть в конце прошлого года был от $20 до $150, уже в феврале цены вернулись на уровень выше $60 и окончательно ушли ниже этой планки только в июле, а в целом среднегодовая цена Brent в 2015 г. составит $53, то есть в целом все оказалось близко к реальности.

Однако последнее затянувшееся падение цен заставило многих говорить о том, что теперь нефть по $40 и ниже — это надолго. Так ли это? Что происходит на мировом рынке и что может ждать нас в 2016-м?

Прежде всего, давление на цены вниз в последние полгода оказывали ослабевшие прогнозы по мировому спросу на нефть и поведение нефтедобывающих стран — членов ОПЕК. С ОПЕК были явно связаны завышенные ожидания: все полтора года с момента падения цен на нефть ниже $100 многие продолжали смотреть на ОПЕК как на организацию, способную что-то изменить. Однако это решительно невозможно, учитывая, что примерно 55% нефти ОПЕК добывают три страны, между которыми едва ли может быть достигнут консенсус по вопросам нефтедобычи: Саудовская Аравия, Ирак и Иран.

Ирак резко рванул в последние годы, и теперь его добыча вдвое превышает уровень десятилетней давности и лучших саддамовских лет. 4,2 млн баррелей в день — это абсолютный рекорд в истории страны. Правительство Ирака явно настроено и дальше извлекать выгоды из роста нефтедобычи, а операторами иракских месторождений, в отличие от многих других стран ОПЕК, являются международные инвесторы, которым совершенно не интересно сдерживать производство ради исполнения решений картеля. Среди них и российские компании: например, «Лукойл» и «Газпромнефть» за 9 месяцев этого года нарастили добычу в рамках своих иракских проектов на 40-60% к аналогичному периоду прошлого года. В целом за минувший год Ирак увеличил добычу почти на миллион баррелей в день.

Иран хотя и не показывает роста добычи (те же 2,9 млн баррелей в день, что и год назад, прогнозы оптимистов об агрессивном выходе дополнительных иранских объемов на рынок уже в этом году, как и следовало ожидать, не оправдались), но активно высказывает такие намерения в связи со снятием санкций. Частично такие возможности у него есть — официально свободная добывающая мощность превышает 700 000 баррелей в день. Вряд ли Ирану удастся добывать в ближайшие годы еще больше, так как государственные иранские нефтегазовые структуры не особо эффективны, а для международных инвесторов режим в Иране совсем непрост. Однако Иран, как и Ирак, вряд ли будет заинтересован брать на себя какие-то обязательства по снижению добычи в рамках ОПЕК.

Ну а остальные страны — члены ОПЕК в такой ситуации остаются в роли статистов, от которых мало что зависит. Саудовцам просто ничего не остается, как тоже увеличивать производство ради сохранения доли рынка: за год они нарастили добычу более чем на 600 тыс баррелей в день. Теория, что Саудовская Аравия якобы увеличивает добычу в рамках какого-то «заговора», чтобы кого-то «наказать», оказалась полностью несостоятельной: если бы это было так, то страна в результате не потеряла за год порядка $200 млрд от экспорта нефти по более низким ценам, при этом с рынка никакие конкуренты толком не вытеснены. Если бы саудовцы вели такую игру, то в итоге сами оказались бы проигравшими. Но никакого «заговора» в реальности не было, и действиями Эр-Рияда руководила другая логика: в ситуации, когда они не могут влиять на цены, а конкуренты активно наращивают добычу, есть реальный риск потерять долю рынка и еще больше денег, так что добычу следует наращивать.

Что они и делали, в результате чего избыток нефти (превышение добычи над спросом составило 1,6 млн баррелей в день в 3-м квартале этого года) продолжает способствовать затовариванию рынка — хранилища нефти и продуктов переполнены, что напрямую способствует обвалу цен последних недель.

Еще один важный сюжет — американские сланцевые производители оказались удивительно устойчивы к ценам нефти в $50 и ниже. Многие аналитики ожидали обвального падения сланцевой добычи уже при $60-70, однако начавшееся весной сокращение пока составило всего 400 000 баррелей в день, а сейчас темпы падения замедлились, несмотря на низкие цены, и какого-то катастрофического обвала в 2016 году не ожидается. Это еще раз подтверждает, что все разговоры о «заговоре саудовцев» несерьезны, никому не удалось выдавить американских сланцевых производителей с рынка, они стали только крепче. А стоит цене чуть отрасти, как они начнут бурить интенсивнее, то есть дополнительные объемы снова вернутся на рынок.

Так и работают те самые «качели».

Не нужно создавать никакой дорогостоящей инфраструктуры, а банкротства сервисных компаний лишь снизят издержки на новое бурение. Так что «заговоры» против сланцевых производителей не работают в принципе.

Тем не менее, чудес не бывает, и нынешнее изобилие не может продолжаться вечно. Еще весной-летом начали поступать данные о масштабном сокращении новых инвестиционных проектов, рассчитанных на дорогую нефть. Сейчас все более очевидно, что основной жертвой низких цен будет шельфовая добыча: нефтяные компании рекордными темпами сокращают объемы дополнительного бурения на выработанных шельфовых месторождениях и попросту бросают их, так как содержание инфраструктуры уже экономически невыгодно, а глубоководный шельф попросту не может приносить прибыль при ценах ниже $60-80 (сейчас эти проекты продолжают работать, часто в убыток, однако при сохранении низких цен они неизбежно будут сворачиваться).

Так что довольно значительные объемы добычи будут теперь уходить с рынка быстрее, что в перспективе может уравновесить нынешнее изобилие, создаваемое ускоренным ростом добычи в странах ОПЕК и высокой устойчивостью американской сланцевой добычи.

Таким образом, уже во второй половине 2016 года мы можем увидеть нефтяные цены, заметно превышающие сегодняшний уровень.

Есть ряд дополнительных факторов, которые могут потянуть цены вниз. Один из них — слабый спрос. Международное энергетическое агентство (МЭА) прогнозирует прирост спроса на нефть в 2016 году в 1,2 млн баррелей в день — существенно ниже прироста в этом году (1,8 млн). Впрочем, тут все может кардинально измениться, так как еще год назад МЭА прогнозировало прирост мирового спроса в 2015 году лишь на 0,9 млн баррелей в день, однако низкие цены и лучшая экономическая ситуация в мире, чем ожидалось, подстегнули потребление. Другой фактор — начало повышения ставки ФРС США, сигнализирующее, что эпоха заливания рынков дешевой ликвидностью окончена.

Непросто прогнозировать при наличии такого множества факторов, однако рискну предположить, что в 2016-м мы все же увидим нефтяные цены повыше текущих провальных значений — слишком много проектов сегодня не выдерживают $40 за баррель и ниже. Но главное — не стоит ожидать ни стабилизации нефти на низком уровне (большие объемы будут вынуждены уйти с рынка), ни возврата к высоким (нас сразу ждет новый раунд сланцевого бума, переизбыток нефти и падение цен). Следует предполагать, что на ближайшие несколько лет на рынке воцарятся «качели» — цена будет ходить туда-сюда вслед за текущими тенденциями, при этом у нее будут сильные ограничители и снизу, и сверху. Как это и происходило в 2015 году. И вот эти «качели» и есть новый мировой тренд.

Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 24 декабря 2015 > № 1594131 Владимир Милов


Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 17 февраля 2015 > № 1312087 Владимир Милов

Логическая спекуляция: в чем ошибается Сечин

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

Глава одной из крупнейших в мире нефтяных компаний не может позволить себе выступать с противоречивыми текстами, подобными статье Сечина в Financial Times

В последние годы не раз доводилось испытывать чувство стыда за руководителей своей страны — поводов для этого они давали немало. Однако, честно говоря, не припомню такого позора, который представляет собой опубликованный главой «Роснефти» Игорем Сечиным в Financial Times текст о его видении ситуации на глобальном нефтяном рынке. Этот винегрет из логических противоречий и странных, далеких от действительности утверждений рискует стать крупнейшим отраслевым анекдотом для нефтяников на долгие годы.

Прежде всего, пару слов об итогах работы Игоря Сечина в «Роснефти». О его назначении на пост главы компании было объявлено в мае 2012 года, в момент возвращения его патрона Владимира Путина в президентское кресло. За прошедшие с тех пор 2,5 года «Роснефть» докатилась до нулевой рентабельности по МСФО в третьем квартале 2014 года, балансируя на грани убыточности – чистая квартальная прибыль составила всего 1 млрд рублей, или 0,07% от выручки (довести нефтяную компанию почти до убытков – это надо постараться). Публикацию отчетности за 12 месяцев 2014 года «Роснефть» теперь задерживает, хотя в прошлом году сделала это 4 февраля – видимо, не хочется делиться грустными новостями. Долг «Роснефти» с весны 2012-го по осень 2014 года вырос почти вчетверо, до 55% годовой выручки. Компания впервые в прошлом году начала демонстрировать снижение добычи — пока в 1%, но базовые активы (например, отнятый в свое время у ЮКОСа «Юганскнефтегаз») уже показывают почти 3%. В сравнении с весной 2012 года почти вдвое выросли операционные затраты в разведке и добыче и на 25% — удельные операционные затраты в нефтепереработке.

С такими показателями двух с половиной лет работы Сечину надо не лекции о переустройстве мирового рынка читать, а срочно покаяться и подать в отставку.

Вместо этого он установил себе одну из крупнейших базовых зарплат среди мировых топ-менеджеров, а президент Путин в ходе декабрьской пресс-конференции назвал Сечина «эффективным менеджером» — что в полной мере отражает экзотичность представлений нынешнего руководства страны о самом понятии эффективности.

Так что же написал Сечин в статье? Он пишет, например, что «по сравнению с наводнением, которое обрушило рынки нефти в 1985 году, сегодняшний кризис больше похож на рябь на воде». Ну давайте разберемся. В период с 1979 по 1985 год рост средней дневной добычи нефти в странах ОЭСР составил 3,5 млн баррелей — тогда как сейчас рост добычи нефти только в США в период с 2006 по 2014 год составил более 6 млн баррелей в день, США нарастили добычу вдвое и надолго теперь вернули себе статус крупнейшей нефтедобывающей страны мира, об их глубокой импортозависимости можно забыть. В 1979-1985 годах имело место резкое сокращение спроса на нефть в странах ОЭСР — на 6,5 млн баррелей в день, сейчас ситуация очень похожая — минус 4,5 млн баррелей в день в период 2006-2014 годов.

Что такое сокращение совокупного спроса на нефть в странах ОЭСР на 4,5 млн баррелей в день? Это, скажем, минус две Венесуэлы по добыче. Или 1,5 нетто-импорта Индии. Или 70% нетто-импорта Китая. Называть такие тектонические изменения «рябью на воде» невозможно.

Дальше Сечин пишет про то, что «безубыточная» цена нефти находится «в диапазоне от 60 до 100 долларов за баррель». Понятно, что некоторые проекты, месторождения, скважины действительно убыточны при более низких ценах. Но покажите мне хоть одну серьезную нефтяную компанию, которая показывает убытки при нынешних ценах ниже $60 за баррель. Нет такого. Есть почти убыточная «Роснефть», но ее убытки в основном сложились из-за курсовых разниц и накопленных в валюте долгов, которые пошли вовсе не на развитие, а на скупку активов.

Целый ряд гневных пассажей в тексте Сечина посвящен привычной для путинской команды теме «спекулянтов» на нефтяном рынке. Может, Сечин ругает спекулянтов за недостаточно высокие цены, которыми он недоволен? Это было бы «новым словом в науке», так как в прошлые годы дискуссия на нефтяном рынке как раз шла вокруг идеи о том, что спекулянты раздули цены до необоснованных уровней $100 за баррель и выше. Но вот что они сбили цены до $50?! И в чем, хочется поинтересоваться, экономическая выгода от таких «спекуляций»?

Однако выдает себя пассаж о «стремлении к образованию экономических пузырей, которые в любой момент могут лопнуть» — то есть сечинский пафос, получается, направлен все-таки против сверхвысоких цен… которые он как раз поддерживает, обосновывая необходимость вернуться в ту, прежнюю, стодолларовую реальность.

Кто-нибудь может объяснить, что этот выдающийся нефтяной мыслитель вообще хотел сказать?

Весь блок про «спекуляции» (самый крупный в сечинской статье) абсолютно антилогичен и выглядит так, как будто ты попал на безумное чаепитие из «Алисы в Стране чудес».

Из той же серии – сечинское возмущение запретом на экспорт нефти в США и санкциями против Ирана. Снятие запрета на американский нефтяной экспорт и отмена санкций против Ирана, за которые он так активно ратует, приведут к дополнительному и резкому росту поставок нефти на мировой рынок, что еще сильнее обрушит нефтяные цены против милой сечинскому сердцу «безубыточности». Глава одной из крупнейших в мире нефтяных компаний просто не имеет права позволять себе выступать с такими текстами — да еще и после того, как осенью он несколько раз твердо обещал, что цены на нефть не опустятся сначала ниже $90 за баррель, потом — ниже $60. Подобные малограмотные выступления — удар по международному престижу страны не менее сильный, чем любые санкции.

В этом и проблема действующей российской власти — они берутся за управление процессами, которые в силу дефицита профессионализма просто не в состоянии понять.

Одно в плюсе: в ходе моих многочисленных дискуссий с российскими и международными политиками, бизнесменами, экспертами не раз в качестве последнего решающего аргумента приходилось слышать: «Ну не могут же они там, во власти, быть совсем неадекватными». Теперь, после сечинской статьи, будет намного проще с фактами в руках объяснять — могут.

Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 17 февраля 2015 > № 1312087 Владимир Милов


Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 10 ноября 2014 > № 1223374 Владимир Милов

Цены на бензин: все больше причин для роста

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

Традиционный монополизм и повышение налогов в 2015 году добавят к цене топлива еще 4-6 рублей

Внесенный правительством в Думу проект бюджета на 2015 год уже предполагал повышение налогов. Но было ясно, что этим «налоговым маневром» дело не ограничится. Дефициты региональных бюджетов уже в этом году, по оценке Минфина, в совокупности составят 400-500 млрд рублей. На самом деле цифры недофинансирования различных программ выше, и регионам в буквальном смысле приходится резать по-живому. Поэтому основные доходные и расходные параметры, заложенные в принятом в первом чтении проекте бюджета, неминуемо должны были подвергнуться ревизии под давлением регионов.

Такая попытка была предпринята в виде довольно скоординированного выступления губернаторов с требованием поднять акцизы на бензин на 1 рубль за литр. Нет никаких сомнений, что эта инициатива была заранее согласована с руководством страны, а озвучить ее вот таким «боковым» путем, минуя стандартный процесс согласования параметров бюджета, решили, чтобы не усложнять процесс. Обсуждение «налогового маневра» между ведомствами и нефтяными компаниями было слишком тяжелым, а тут времени мало — бюджет нужно побыстрее принять до конца года, против коллективной воли губернаторов, явно одобренной Владимиром Путиным, пойти трудно. Игорь Сечин может, конечно, начать писать грозные письма в Кремль и правительство, но этим сейчас уже никого не удивишь. То есть предложение о дополнительном повышении акцизов, вероятно, будет принято во время рассмотрения бюджета во втором чтении в Госдуме. 

За что мы платим повышением налогов?

Акцизы на моторное топливо не единственная возможная жертва, недавно все были шокированы предложением ввести ежеквартальные сборы с малого бизнеса в размере до 6 млн рублей. Из этой же оперы — идущее фронтальное сокращение образовательных и медицинских учреждений.

А платим мы за геополитические амбиции руководства страны и за ту модель государства, которую мы выстроили в последние годы. Сам по себе «налоговый маневр» в нефтяной отрасли, благодаря которому цены на бензин и так должны вырасти с 1 января минимум на 1,5 рубля за литр, по оценке замглавы Минфина Сергея Шаталова (скорее всего, заниженной), нужен для того, чтобы компенсировать выпадающие доходы бюджета от создания Евразийского экономического союза и отмены экспортных пошлин на нефть в торговле с Белоруссией и Казахстаном, которым мы просто подарим эти деньги. Интересно было бы устроить опрос среди российских автомобилистов на дорогах, готовы ли они платить на полтора рубля больше за литр бензина ради геополитического союза с Белоруссией и Казахстаном. Не уверен, что путинские евразийские амбиции прошли бы такой простой тест.

Еще один геополитический роман нашего президента — с гонкой вооружений. В проекте бюджета-2015 заложен рост расходов на национальную оборону на 33% к текущему году, до 3,3 трлн рублей. Вот где в принципе можно было бы взять денег и на сохранение школ и больниц, и на дорожные фонды, необходимостью финансирования которых губернаторы мотивируют дальнейшее повышение акцизов на топливо.

Но нет, мы же в кольце врагов, все для фронта, все для победы.

Или расходы на национальную экономику, заложенные в бюджете следующего года в сумме 2,7 трлн рублей. Хочется спросить: а где результат умопомрачительного роста расходов на экономические проекты в последние 10 лет? Государство решило стать главным экономическим агентом и главным инвестором, решив, что лучше, чем частный бизнес, понимает, куда вкладывать деньги. Капитальные инвестиции за счет бюджетов всех уровней выросли почти до 2 трлн рублей в год. При этом рост экономики скатился до нуля с перспективой спада. Может, пора в государственном экономическом хозяйстве провести ревизию и сократить эти два с лишним триллиона расходов, оставив деньги гражданам и предпринимателям через снижение налогов? Как показывает практика, они лучше умеют распоряжаться своими деньгами и вкладывать их с пользой для экономики, чем государство.

Ну и на закуску 2,15 трлн рублей на «национальную безопасность и правоохранительную деятельность» (как у нас в стране обстоят дела с безопасностью и эффективностью правоохранительных органов, полагаю, вы и сами знаете). Бюджет-2015 очерчивает вполне четкие контуры военно-полицейской евразийской империи с государственно-монополистической экономикой.

Но вместо того чтобы поискать резервы для финансирования социальных и инфраструктурных программ в этих державно-имперских загашниках, власть пытается заставить заплатить за свои амбиции обычных граждан — пользователей образовательных и медицинских услуг, малых предпринимателей, автомобилистов. На автомобилистов в следующем году, получается, выпадет одна из наиболее суровых нагрузок: помимо планового повышения стоимости бензина на 1,5 рубля за литр, им теперь волевым решением планируют довесить еще рубль.

Разумеется, этим повышение цен на бензин в 2015 году не ограничится: в нынешнем году, скажем, по данным Росстата, АИ-95 вырос с начала января на 2,8 рубля. Притом что мировая цена на нефть снизилась на 25%, со $110,47 за баррель Brent в начале года до $82,5 сейчас. В США бензин подешевел с $3,2-3,3 за галлон на начало года до $3 сейчас.

А помните, как нефтяники красиво рассказывали нам в предыдущие годы, что, оказывается, цена на бензин в России растет из-за связи с мировыми ценами на нефть? И вот мы снова получили возможность убедиться, что это вранье. Сейчас они будут говорить: девальвация виновата. Но они что, на импортном сырье работают? Может, зарплата на НПЗ или топливные налоги номинированы в валюте?

Фундаментальным фактором, предопределяющим монопольный рост цен, здесь является сквозная монополизация нефтяной отрасли, о которой речь уже давно шла. За последние 10 лет вместо полутора десятков игроков у нас на рынке осталось 4-5 компаний, которые в сговоре контролируют всю цепочку добычи и поставок, все независимые игроки выдавлены, доступ на рынок для конкурентов закрыт. И вся эта монополизация случилась при прямом покровительстве и участии государства, так что попытки изобразить борьбу с этим силами карикатурной ФАС вызывают лишь улыбку.

В результате получаем следующую арифметику: 2-3 рубля — гарантированный рост цен на бензин в следующем году за счет увеличения налогов, плюс еще 2-3 рубля — за счет традиционного монополизма отрасли (когда у нефтяных компаний есть законный повод оправдать поднятие ценников, они никогда не стесняются добавить еще). Частные автовладельцы — среди тех, на кого ложится наиболее заметная нагрузка по содержанию паразитической монополистического госкапитализма с непомерными имперскими амбициями.

Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 10 ноября 2014 > № 1223374 Владимир Милов


Россия. Весь мир > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 6 октября 2014 > № 1190997 Владимир Милов

Почему падают цены на нефть

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

Ожидание действий ФРС и фантастический рост добычи в США позволяют прогнозировать, что цены в обозримом будущем уже не будут устойчиво держаться выше $100

Продолжающееся вот уже несколько недель падение цен на нефть многих в России заставляет нервничать, а недовольных нынешним политическим режимом – потирать руки. У всех свои интересы, но будут ли падать цены дальше и какие последствия это несет для России?

По поводу природы взлетов и падений нефтяных цен существуют разные теории. Автор этих строк, например, убежден, что ключевым фактором, определявшим уровень цен в последние годы выше чем $100 за баррель, было не соотношение физического спроса и предложения на «черное золото», а тенденции финансовых рынков, задавшие новый механизм ценообразования на сырье примерно с середины нулевых, когда нужно было куда-то девать сложившийся в мире избыток денежной ликвидности. Это наиболее явно проявилось в первой половине 2008 года, когда ничего такого особенного со спросом на нефть и ее предложением не происходило, однако цены взлетели до $140 за баррель: после того как всплеск американского ипотечного кризиса 2007 года сделал непривлекательным для вложений рынок акций, спекулянты решили пристроить ликвидность в нефтяные фьючерсы, на ровном месте накачав их до космического уровня. Всему этому дружно подпевал хор аналитиков из инвестбанков (с понятным интересом), рассказывавших нам, что нефть скоро кончится, а Китай и Индия выпьют всю оставшуюся, так что и $200 не предел. Потом случилась история с Lehman Brothers, и цены за 5 месяцев обрушились со $140 до $40 за баррель – причем на самом рынке физической нефти никаких катаклизмов вселенского масштаба снова не происходило, просто спекулятивный капитал теперь побежал из фьючерсов. 

Нечто похожее имело место и в последние годы, когда Brent достигал $125 за баррель (весной 2011 и 2012 годов), причем уже было ясно, что добыча нефти в США растет невиданными темпами из-за сланцевой революции, у Саудовской Аравии сохраняется большая свободная добывающая мощность (отсутствие которой до кризиса 2008 года трактовалось чуть ли не как главная причина заоблачных цен), мировая экономика не спешит особо быстро восстанавливаться – и еще много фундаментальных факторов свидетельствуют, что объективных оснований для сверхвысоких цен на нефть нет никаких. Да и в целом было видно: если что и выросло в результате мощных программ денежной накачки экономик «количественным смягчением», так это фондовые и сырьевые индексы, но не реальная экономика.

Значит, в какой-то момент должно было начаться падение.

Момент настал сейчас, причем есть основания полагать, что ожидающееся на днях завершение выкупа активов ФРС США – пресловутого QE – фактор куда более важного порядка для формирования нефтяных цен, чем любые события собственно на нефтяном рынке. Обратите внимание на динамику цены на нефть и ведущих фондовых площадок, с середины сентября они практически синхронны – в преддверии сворачивания программ денежного стимулирования рынков спекулянты выходят что из акций, что из фьючерсных позиций.

Динамики добавляют и собственно нефтяные новости помимо сокращения прогнозов по росту мирового спроса на нефть (из-за ослабления экономических прогнозов по Европе и Китаю), прежде всего это фантастический рост добычи нефти в США, который давно уже перестал быть сенсацией. В III квартале этого года американская суточная нефтедобыча выросла на 14% к прошлогоднему уровню и на 73% (!) к уровню 2008 года, когда начался «большой сланцевый старт». Уже в этом месяце суточный объем производства нефти и газового конденсата в США должен превысить объем нефтедобычи Саудовской Аравии. Бурный рост производства легкой сланцевой нефти стал причиной серьезного избытка на американском рынке. Перерабатывающие мощности здесь давно были перестроены под более тяжелую импортную нефть, а экспорт нефти из США законодательно запрещен после арабского нефтяного эмбарго 1973 года – сейчас в Америке идет большая дискуссия об отмене этого запрета, но до промежуточных ноябрьских выборов в Конгресс здесь вряд ли стоит ждать подвижек. Мощностей для переработки легкой нефти не хватает, экспортировать нельзя – избыток давит на внутренние американские цены, в связи с чем стоимость западнотехасской нефти WTI вчера опустилась ниже $90 за баррель.

Европейский сорт Brent, с которым связано ценообразование на российскую Urals, пока стоит дороже (в СМИ часто путают сорта и пишут абстрактное «цена на нефть упала ниже $90», но не стоит путать близкие нам Brent и Urals с более дешевой WTI), однако тоже прилично упал, если сравнивать с ценами мая-июня — $100 за баррель.

Насколько это системное падение? Будет ли у него продолжение, стоит ли ждать $80, $70 или даже $60 за баррель?

Возвращаясь к первому пункту – тут многое зависит от общей ситуации на мировых фондовых площадках. Если из-за сворачивания американцами QE обвалятся фондовые рынки – то и нефть полетит вслед за ними, иного варианта просто нет, и это главный фактор. В краткосрочном плане тут может дойти и до $60, и даже еще ниже.

Однако на рынке уже слишком много нефти с высокими издержками добычи, многие проекты в сфере разработки месторождений трудноизвлекаемой сланцевой нефти, прежде всего все в тех же США, при цене ниже $90 станут нерентабельными, и производители будут просто останавливать дальнейшее бурение. Темп прироста добычи в США снизится, ослабнет и избыток нефти на рынке, цены вновь пойдут вверх. После этого сланцевые проекты возобновятся, так что, по принципу маржинального ценообразования, нефть в районе $90 за баррель может стать устойчивым трендом (как говорят, равновесной). В любом случае цене объективно нечего делать на уровне выше $100, и для мировой экономики неплохо, что сворачивание программ денежной накачки рынков убрало из нефтяных фьючерсов лишний спекулятивный жирок.

Есть и другой вариант: мировая экономическая депрессия и падение фондовых рынков – это надолго (поскольку инструментов стимулирования экономики, кроме денежной накачки, пока так и не найдено, сценарий не то чтобы нереальный), тогда все может затянуться.

Что все это означает для России?

Понятно, что чем дешевле нефть, тем хуже ситуация для системы, построенной на перераспределении нефтегазовой ренты. Однако пока у российской экономики есть и своя подушка безопасности – это и низкий госдолг (в противовес рекордному корпоративному внешнему долгу), и сохраняющиеся какие-никакие финансовые резервы (хотя, как показывает опыт 2008-2009 годов, просадить их можно очень быстро), и по-прежнему крупный частный сектор, вытягивающий нашу грузную государственно-монополистическую экономическую систему на своем ссутулившемся горбу (чего совсем не было в позднем СССР). Другой вопрос вот в чем: последние годы четко показали, что при низкой производительности труда в госсекторе и низкой эффективности госинвестиций экономика все равно выходит в ноль и даже минус, дай ей хоть $100 за баррель – не думаю, что будет принципиальная разница, если было бы хоть $150. Так что падение, которое нас ждет в ближайшие годы – рискну предположить, что оно начнется уже в IV квартале, есть результат непомерного разрастания того самого неэффективного госсектора, и цена на нефть может чуть замедлить или ускорить этот процесс, но принципиально ничего не изменит. Спад ждет нас в любом случае.

Россия. Весь мир > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 6 октября 2014 > № 1190997 Владимир Милов


США. Россия. Весь мир > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 18 июля 2014 > № 1126892 Владимир Милов

Запрет на инвестиции: чем грозят России новые санкции

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

Долгосрочное финансирование может быть перекрыто российским компаниям на фоне рекордной закредитованности корпоративного сектора

Трагедия с малайзийским «Боингом» на Донбассе отодвинула на второй план обсуждение последствий нового раунда санкций против российских компаний, объявленных США. Однако эта тема заслуживает пристального внимания – тем более что характер развития событий вокруг авиакатастрофы делает более вероятным дальнейшее ужесточение санкций против России, особенно со стороны прежде не столь активной в этом плане Европы.

Ключевой момент здесь – перспективы реализации амбициозных нефтегазовых проектов в России с учетом того, что санкции перекрывают доступ к долгосрочному финансированию со стороны американских банков. Некоторые крупные проекты российских компаний уже были затронуты возросшим скептицизмом со стороны западных банков: например, «Газпром» в июне был вынужден заявить о готовности отказаться от внешнего финансирования строительства «Южного потока» (70% инвестиций планировалось привлечь в режиме проектного финансирования) и обойтись собственными средствами, а HSBC Holdings и Lloyds Bank отказались участвовать в финансировании сделки по покупке ВР нефти и нефтепродуктов у «Роснефти», где ожидалась крупная предоплата. Сложности возникли и у «Новатэка»: от финансирования проекта «Ямал-СПГ» отказался американский Export-Import Bank. 

Сейчас представители наших компаний делают бодрые заявления о том, что санкции в нынешнем виде их не затронут, и с точки зрения текущей операционной деятельности это действительно так. Но вот в том, что касается долгосрочного финансирования инвестиционных проектов, то здесь ограничение доступа к длинным западным кредитам может оказаться крайне болезненным и ребром поставить вопрос – либо откладывать их реализацию, либо раздать все недра под контроль китайцам.

Только одни инвестпроекты «Роснефти» в Арктике оцениваются в $400 млрд на 20 лет, а потолок финансирования портфеля совместных проектов с ExxonMobil установлен на уровне более чем в $22 млрд. Пока планируется вложить более $3 млрд в геологоразведку в Карском и Черном морях, более точная цифра будет ясна по итогам разведочных работ. Уже в августе «Роснефть» и Exxon должны начать бурение скважины Университетская-1 на Восточно-Приновоземельском участке в Карском море – компании планируют сделать Карское море новым крупным центром нефтегазодобычи, а 5 июня на совещании по вопросам развития Арктики под председательством Путина в Санкт-Петербурге глава «Роснефти» Игорь Сечин прилюдно пообещал президенту «скоро сообщить о крупных открытиях» нефтегазовых запасов в рамках этого проекта.

Арктические инвестиции, как и разработка новых месторождений на дальневосточном шельфе, в Восточной Сибири – это затраты на бурение каждой разведочной скважины в десятки или даже сотни миллионов долларов (стоимость бурения той же Университетской оценивается в $600 млн) и многие миллиарды, которые требуется вложить в течение долгих лет до начала промышленной добычи. Здесь без доступа к длинным деньгам никак не обойтись. До сих пор основным источником долгосрочных инвестиций в наши новые нефтегазовые проекты были западные банки – которые либо предоставляли средства в режиме проектного финансирования, в том числе под гарантии западных экспортно-импортных агентств (как это происходило с финансированием проекта Nord Stream), либо давали новые займы самим нефтегазовым холдингам, которые финансировали проекты уже из собственного бюджета. Западные партнеры, вкладывающие свою долю в освоение российской Арктики или дальневосточного шельфа, также берут деньги не из воздуха, а у банков.

Ключевой момент здесь – насколько введение санкционных ограничений на доступ к длинным деньгам от американских банков распространится на банки европейские.

Если этого не произойдет, то в принципе наши компании могут попытаться вывернуться и финансирование все-таки найти. Однако последние неприятные сигналы (те же истории с проблемами в привлечении средств для строительства «Южного потока» и сделки ВР-«Роснефть» по продаже нефтепродуктов) показывают, что проблемы с европейскими банками могут возникать и без прямого введения санкций против России, а в режиме «самоцензуры». Начиная с марта европейские банкиры стали резко переоценивать риски работы с Россией, отсюда и возникли множественные закрытия кредитных позиций – лучше отгородиться от этих непредсказуемых русских, чем потом терять деньги. Любой новый заем в такой ситуации может оказаться крайне рискованным, особенно с учетом того, что, как показывает вчерашняя авиакатастрофа в Донбассе, события на Украине могут пойти по непредсказуемому сценарию, и России не удастся дальше делать вид, что она ни при чем. Совладелец «Новатэка» Геннадий Тимченко уже посетовал на то, что европейские банки «боятся американских финансовых институтов» - боятся они не просто так, а оттого что финансовые взаимоотношения европейских и американских банков очень тесные и новые кредиты попавшим под санкции российским компаниям могут эти отношения сильно осложнить.

Сейчас наши власти и нефтегазовые компании (в том числе не только те, которые уже попали в американский санкционный список, но и те, кто вполне может угодить в него в будущем, например «Газпром», который явно приберегают на десерт) лихорадочно просчитывают альтернативные варианты финансирования амбициозных инвестпрограмм в Арктике и других новых нефтегазовых провинциях. С учетом масштабов потребности в инвестициях никаких «собственных средств» здесь не хватит, это очевидно. Постоянно декларируемая альтернатива – «все профинансирует Китай». Возможно, сейчас мы будем наблюдать новый раунд попыток «продать себя китайцам» — в мае на Петербургском экономическом форуме Геннадий Тимченко уже объявил о том, что Китай готов профинансировать проект «Ямал-СПГ» в объеме до $20 млрд. Однако с китайцами связаны понятные ограничения – они готовы предоставлять столь масштабное финансирование либо под доли в добычных проектах, либо под гарантии будущих поставок энергоресурсов по выгодным для себя ценам. Просто так в качестве «западозамещающего» финансового института, кредитующего любую инвестиционную блажь наших руководителей, китайцы выступать не будут. Так что тут придется отвечать на вопрос – готово ли руководство России приступить к массовой распродаже долей в российских месторождениях в обмен на китайское финансирование, или придется замораживать проекты. Для Китая в этом плане, кстати, открывается сегодня невиданное окно возможностей – не исключено, что, понимая нынешнюю геополитическую слабость России, они попробуют выторговать для себя максимально выгодные условия доступа к нашим нефтегазовым ресурсам, по тем схемам, по которым они привыкли работать в Африке и других странах третьего мира.

Что касается других последствий санкций в нынешнем виде, то, вероятно, вскоре мы услышим новости о серьезном переформатировании участия «Роснефти» в совместных проектах с Exxon на территории США (в Западном Техасе и на глубоководных блоках в Мексиканском заливе). Не очень понятно, как эти проекты смогут привлекать финансирование в рамках введенного режима санкций – возможно, «Роснефти» придется выйти из них, что ставит под вопрос всю конструкцию нынешнего партнерства с Exxon.

Ну а в целом американские санкции – тревожный wake-up call для тех в России, кто недооценивал зависимость нашей экономики от западных кредитов.

В целом сумма корпоративного и банковского долга по состоянию на 1 июля превысила рекордные $650 млрд – такой зависимости от иностранных кредиторов наш корпоративный сектор не знал никогда. Ограничение доступа к западным деньгам для длинных проектов ставит под вопрос все объявленные планы развития капиталоемких секторов экономики, в первую очередь нефтегазового. 

США. Россия. Весь мир > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 18 июля 2014 > № 1126892 Владимир Милов


Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 5 июня 2014 > № 1091967 Владимир Милов

Налоговая геополитика: как россияне заплатят за создание Евразийского союза

Владимир Милов

директор Института энергетической политики

Президентская комиссия по ТЭК одобрила «налоговый маневр», который увеличит нагрузку на российских потребителей

В кои-то веки приходится соглашаться с Игорем Сечиным в вопросе о вредности предлагаемого властями «налогового маневра» в нефтяной отрасли — снижения экспортных пошлин и акцизов в обмен на резкое увеличение НДПИ. 4 июня на заседании президентской комиссии по ТЭК Владимир Путин в целом одобрил эти предложения Минфина и Минэнерго. Сечин неожиданно выступил против своего патрона, раскритиковав «налоговый маневр» в пух и прах и пригрозив заморозкой ряда крупных инвестиционных проектов.

Когда 13 лет назад правительство вводило налог на добычу полезных ископаемых, это делалось под лозунгами создания «стабильной и предсказуемой» системы налогообложения нефтяной отрасли. 

Ни стабильности, ни предсказуемости в итоге не получилось.

За прошедшие годы система начисления НДПИ несколько раз кардинально менялась, постоянно корректировались базовые ставки налога, вводились и изменялись поправочные коэффициенты к нему (все эти изменения можно проследить здесь). И это не говоря уже о постоянной свистопляске со ставками экспортных пошлин на нефть и нефтепродукты, где правительство чуть ли не каждый год замышляет новые «маневры» с целью что-то там стимулировать.

Надо ли говорить о том, что в такой инертной и капиталоемкой отрасли, как нефтянка, ключевым условием стимулирования инвестиций должна являться именно предсказуемость налогообложения? Очевидные инвестиционные провалы — затяжки с вводом новых проектов в нефтедобыче, отсутствие должного прогресса в модернизации нефтепереработки — как раз и связаны с плохой предсказуемостью налогового режима. Из-за этого, например, в начале нулевых крупные международные нефтегазовые компании соглашались работать в России только в режиме соглашений о разделе продукции (СРП), потому что налоговый режим в России абсолютно нестабилен. Именно по этому формальному критерию, а вовсе не по причине чьей-то русофобии, Россию можно отнести к разряду «третьих стран», для защиты от произвола фискальных властей которых обычно и применяется режим СРП.

У нас СРП гневно ликвидировали, оставив лишь три старых проекта, однако проблемы с существующей налоговой системой для новых проектов в нефтянке никуда не делись. Чтобы решить проблему, пришлось раздавать направо и налево щедрые налоговые льготы, от которых государство, по оценке автора этих строк, интегрально теряет куда больше, чем от «кабальных» условий СРП, заключенных в 1990-е. Но даже несмотря на льготы, новые проекты все равно остались не защищены от изменения базовых ставок налогов — подтверждением тому можно считать вчерашние грозные антиминфиновские реплики Сечина.

Совершенно неуместны и крокодиловы слезы чиновников по поводу отсутствия прогресса в модернизации нефтепереработки: ее все пытаются стимулировать какими-то новыми заградительными мерами типа корректировки ставок пошлин, вместо того чтобы понять, что нефтеперерабатывающий сектор характеризуется особо высокой капиталоемкостью и одновременно очень низкой маржой и очень чувствителен к стабильности налогообложения. Нет стабильности — нет и модернизации. Чиновники правительства плохо понимают эту азбучную истину, и их перманентные «маневры», мягко говоря, не способствуют той самой цели апгрейда НПЗ, о которой они на словах постоянно пекутся.

Чиновникам надо вызубрить простую истину: стабильность, стабильность и еще раз стабильность налогообложения, никаких «маневров» и никаких глобальных изменений налоговых условий — вот то, что нужно российской нефтянке в условиях, когда на старых месторождениях добыча падает, а освоение новых требует огромных капиталовложений. Мы сейчас не в начале 2000-х, когда можно было относительно легко добиться интенсификации добычи и повышения дебита скважин на советских месторождениях, а цена на нефть стремительно росла. Сейчас совершенно другая ситуация, и она постоянно ухудшается, так что отрасли нужна стабильность.

Вместо этого предлагается «маневр», смысл которого достаточно прост: сегодня основное изъятие ренты у нефтяников осуществляется через механизм экспортных пошлин, эти поступления российского бюджета оплачивают иностранные потребители российской нефти. А предлагается уравнять размеры ренты, уплачиваемые иностранными и российскими потребителями, то есть переложить часть фискальной нагрузки на российских потребителей.

Уместно задаться вопросом: а для чего такой «налоговый маневр» вообще нужен? Об этом как-то вслух не очень говорится. Так давайте скажем открыто:

это та цена, которую российским потребителям и налогоплательщикам придется заплатить за главное путинское геополитическое детище — Евразийский экономический союз с Белоруссией и Казахстаном.

В марте замминистра Шаталов незатейливо объяснил всю механику ситуации в интервью Reuters: выпадающие доходы бюджета от отмены таможенных барьеров и других ограничений в результате создания Евразийского экономического союза составят около $30 млрд в год, компенсировать их предлагается за счет повышения налогов на нефтяников, того самого «налогового маневра». Буквально сразу после этого министр финансов Силуанов, начальник Шаталова, выступил с опровержениями: дескать, никакого повышения налогов не будет. Получается, соврал.

Если брать цифры Шаталова за основу, то, например, внутренние цены на бензин могут вырасти из-за предлагаемых «маневров» одномоментно на 1-2 рубля за литр, а маржа нефтеперерабатывающих заводов сократиться в перспективе 3-4 лет до нуля. Вот суть того, что вчера одобрила Президентская комиссия по ТЭК. Это все больше напоминает конец 1980-х, когда КПСС, стремясь сохранить уходящую в небытие советскую систему, отнимало у нефтяной отрасли все больше и больше доходов на свои безжизненные прожекты, несмотря на торможение и начало падения производства. Обернулось все это катастрофическим падением нефтедобычи на 40% всего за несколько лет с 1988 по 1994 год, что внесло немалый вклад в экономические трудности тех лет (как только добыча нефти перестала падать, перестала падать и экономика). Сейчас ситуация структурно слишком похожа (темпы роста добычи нефти в прошлом году оказались минимальными за 15 лет, если не считать кризисного 2009 года), чтобы вот так легко идти на предлагаемые «маневры».

В связи с озвученными Путиным идеями обнулить НДПИ под китайский газовый контракт (читайте: подарить китайцам доходы бюджета от разработки восточносибирских газовых месторождений) и «докапитализировать» «Газпром» за счет бюджета на $25 млрд для строительства газопровода в Китай (читай: безвозмездно оплатить газопровод за счет средств российских налогоплательщиков) возникает резонный вопрос: не слишком ли дорого обходится россиянам построение путинской Евразии? 

Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 5 июня 2014 > № 1091967 Владимир Милов


Россия. СЗФО > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 31 августа 2012 > № 632952 Владимир Милов

Бросать разработку Штокмана нельзя

Владимир Милов

председатель партии «Демократический выбор», директор Института энергетической политики

Сдвинуть процесс с мертвой точки помогла бы передача лицензии на месторождение от «Газпрома» международным инвесторам

Расхожие объяснения причин остановки Штокмановского проекта — дороговизна, неудовлетворительный уровень цен на газ, риски конкуренции с североамериканским экспортным газом — логичны, но не покидает мысль: что-то здесь не так.

Это сомнение крепнет, когда смотришь на такие капиталоемкие проекты, как первый в мире плавающий завод СПГ «Прелюдия» у берегов Австралии, который Shell планирует запустить в эксплуатацию в 2016 году (стоимость — $12,6 млрд). Или проект «Плутон» австралийской Woodside Petroleum стоимостью около $15 млрд, предполагающий добычу газа с офшорных месторождений с ее последующей транспортировкой по 180-километровому подводному газопроводу к береговому заводу по сжижению газа. Столько же — $15 млрд — составляет, по оценкам, стоимость первой фазы Штокмана.

Разумеется, Штокман — мегадорогой проект с совершенно особыми условиями. Дрейфующие льды, необходимость строительства подводного газопровода к Мурманскому побережью длиной более 500 км — все это, безусловно, утяжеляет стоимость разработки месторождения и строительства газотранспортной инфраструктуры.

Но вопросы остаются. Например, почему столько времени было потрачено на обсуждение строительства газопровода Мурманск-Волхов для наземной подачи газа со Штокмана в «Северный поток», от которого потом решили отказаться в пользу полной переориентации на производство СПГ (что со стороны казалось логичным с самого начала)? Или вот история со строительством двух платформ для Штокмана на Выборгском судостроительном заводе (ВСЗ), принадлежащем Юрию Ковальчуку: в 2007 году «Газпром» единолично, без учета мнения западных партнеров, принял решение построить на ВСЗ две платформы стоимостью 60 млрд рублей, но после завершения строительства отказался использовать их на Штокмане, и платформы были перенаправлены на Сахалин. Вообще трудно припомнить такой проект, с реализацией которого было бы связано столько стратегических метаний — по поводу схемы транспортировки газа на берег (однофазная или двухфазная), использования подводной технологии добычи, конфигурации платформ, способов доставки газа на рынок и т. п.

«Газпрому», конечно, хотелось бы спустить на тормозах вопрос о том, насколько его собственная управленческая неэффективность затормозила разработку Штокмана и потребовала, по сути, заново разработать новый проект. А именно так, рискну предположить, следует оценивать происходящее со Штокманом. В то время как дорогостоящие австралийские офшорные проекты по добыче и сжижению газа агрессивно реализуются, Штокман вдруг откладывают со ссылкой на неопределенность рыночных условий недостаточно высокие цены и т. п. Неубедительные объяснения.

В чем проблема с приостановкой Штокмана? Время, упущенное на возможную контрактацию добываемого газа, могут наверстать конкуренты «Газпрома», агрессивно продвигающие сегодня новые добычные проекты и сооружающие заводы по сжижению газа. Та же Shell вслед за «Прелюдией» планирует соорудить еще несколько плавучих установок СПГ, планирует построить крупнейший завод СПГ в Британской Колумбии (Канада). В ближайшие годы на мировом рынке будут открываться крупнейшие ниши для дополнительных поставок газа в связи с закрытием атомных электростанций в Японии и ряде стран Европы. Не говоря уже о второй стадии североамериканской «сланцевой революции»: бурном развитии терминалов по экспорту сланцевого газа в сжиженном виде. Упущенное время на реализацию Штокмановского проекта может окончательно закрыть для России те рыночные ниши, которые пока еще доступны. Потом возвращаться к этой теме может быть поздно.

Опасения по поводу неясных коммерческих перспектив Штокмана понятны. Но в свое время «Газпром» точно по такой же причине затягивал разработку Ямальских газовых месторождений — Бованенковского и других (которые изначально планировалось ввести в эксплуатацию в конце 1990-х годов), и теперь в итоге они вводятся в эксплуатацию в условиях падающего экспортного спроса. Перетянули с ожиданием.

Понятно, что некоторое переформатирование Штокману необходимо — управленческая чехарда последних лет не способствовала появлению нормального работоспособного проекта. Из этого нужно сделать выводы: если мы хотим успешного продвижения Штокмановского проекта, «Газпрому» нужно умерить свои амбиции по навязыванию партнерам тех или иных технических или маркетинговых решений. «Газпром» должен понимать, что у него нет ни малейшего опыта работы на шельфе, и тем более в таких сложных проектах, а также подлинного опыта работы на глобальном рынке СПГ, и это не позволяет смотреть на иностранных партнеров как на статистов.

Честно говоря, было бы лучше, если после случившегося российские власти с чистой совестью забрали бы у «Газпрома» лицензию на разработку Штокмана (тем более есть за что — многолетние усилия по разработке проекта провалены, лицензионные условия нарушаются), и отдали бы разработку проекта полностью в руки опытных международных инвесторов (заручившись обязательствами по приемлемому уровню налоговых платежей). Так Штокман удалось бы сдвинуть с мертвой точки быстрее.

А вот откладывать разработку Штокмана на неопределенный срок — неверное решение. За это время конкуренты России на международном рынке закроют все основные ниши спроса на газ, и для Штокмана вообще может не остаться места. Нужна более агрессивная линия в отношении разработки этого богатейшего месторождения.

Россия. СЗФО > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 31 августа 2012 > № 632952 Владимир Милов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter