Всего новостей: 2358080, выбрано 5 за 0.000 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Шмидт Гельмут в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Шмидт Гельмут в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Германия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 11 ноября 2015 > № 1548356 Гельмут Шмидт

Международные СМИ: «Г-н Шмидт был одним из самых популярных политиков Западной Германии» ("Der Spiegel", Германия)

Германия скорбит по Гельмуту Шмидту — и за границей вспоминают о бывшем федеральном канцлере. Газета New York Times называет его «приятным, остроумным и исключительно уверенным в себе человеком». По мнению газеты El Pais, «он был моральным авторитетом для страны». Краткий обзор.

New York Times — США

Газета New York Times посвящает Гельмуту Шмидту сразу несколько статей: приводится хронология важнейших этапов его карьеры, подборка фотографий, а также статья, в которой собраны отклики на его смерть. В подробной статье Джонатана Кэнделла (Jonathan Kandell) отмечается: «Г-н Шмидт в течение десятилетий был одним из самых популярных политиков Западной Германии». Как замечает автор, у Шмидта был «выдающийся подбородок и серые глаза». «Он был приятным, остроумным и исключительно уверенным в себе человеком».

Телеканал CNN — США

Американский телеканал CNN на своей домашней странице в интернете публикует подробное сообщение о смерти Гельмута Шмидта. Оно выдержано в строго информационном стиле, и в нем среди прочего приводятся высказывания президента Европейского центрального банка Марио Драги, а также генерального секретаря НАТО Йенса Столтенберга. «Многие в Германии скорбят по поводу его смерти», отмечается в сообщении.

Газета El Pais — Испания

Газета El Pais опубликовала подробный материал под заголовком: «Умер Гельмут Шмидт — канцлер, который смело боролся с терроризмом». Автор статьи восхваляет влияние Шмидта как «морального авторитета страны» и следующим образом описывает бывшего канцлера: «Прагматик и сторонник реал-политики, англофил и одновременно активный сторонник немецко-российской дружбы». Кроме того, Шмидт, по мнению автора, был «заядлым курильщиком», а также «одним из политиков, пользующихся наибольшим уважением у немцев».

Газета Guardian — Великобритания

Британская Guardian в нескольких статьях рассказывает о «талантливом и искушенном» Гельмуте Шмидте. Профессор истории Кристина Спор (Kristina Spohr) является автором книги о Шмидте, и она теперь написала комментарий по поводу его глобального значения. В нем говорится о том, что Шмидт не будет помещен в «пантеон немецких канцлеров» — в отличие от Аденауэра, Брандта и Коля. Однако, по мнению историка, Шмидта следует поставить в ряд крупнейших и важнейших лидеров мира. «Гельмут Шмидт заслуженно должен остаться в памяти как «глобальный канцлер» Западной Германии.

Телекомпания BBC — Великобритания

В заголовке опубликованной на сайте BBC статьи Шмита называют «мастером реал-политики». Он был «прагматичным, прямым, и часто его позиция была спорной», но это был «прозорливый политик и экономический стратег», подчеркивается в комментарии. В нем также подробно описываются этапы его карьеры, его работа в качестве министра обороны и министра финансов, его деятельность на посту канцлера, а позднее его работа в качестве издателя еженедельника Die Zeit.

Газета Le Monde — Франция

Газета Le Monde отдает должное Шмидту и называет его «архитектором немецко-французской дружбы». В статье речь идет об вехах политической карьеры, а также рассказывается о нюхательном табаке, о его жене Локи и о его самомнении. В преклонном возрасте «Шмидт-Большой Рот» (по-немецки «Schmidt-Schnauze» — бывший канцлер за словом в карман не лез, а его острые и откровенные фразы пользовались большой популярностью — прим. пер.) его утратил, отмечается в материале. С похвалой автор отзывается о статьях Шмидта, опубликованных в еженедельнике Die Zeit, которые всегда отличались особой остротой. Подчеркивается, что Шмидт всегда был образцом для начинающих журналистов.

De Telegraaf — Голландия

Голландская газета De Telegraaf опубликовала несколько коротких сообщений о смерти Шмидта. В одном из них приводится высказывание голландского премьер-министра Марка Рютте. Он отзывается о Шмидте как о «крупном государственном деятеле» и «исторической личности». «В качестве канцлера Шмидт выступал за современную Германию», — подчеркивает Рютте.

Газета Neue Zuercher Zeitung — Швейцария

Посвященный Гельмуту Шмидту некролог под заголовком «Прозорливый аналитик» — на первой полосе газеты. В нем отмечаются многочисленные заслуги бывшего канцлера, и прежде всего восхваляется его «мудрость и способность к основательному анализу». Вместе с тем в некрологе говорится о том, что «экономист Шмидт потерпел неудачу в своем собственном ремесле»: после окончания политической карьеры он нашел в еженедельнике Die Zeit свою «новую родину». И даже в преклонном возрасте он оказывал влияние на работу издания и предостерегал от возможных ошибок. «Но не более того».

Телеканал Al Jazeera — Катар

На сайте арабского информационного телеканала Al Jazeera опубликовано большое сообщение о смерти Шмидта. В нем он представлен как «социал-демократ, который провел страну через самые сложные периоды в ее истории». Кроме того, приводятся высказывания Ангелы Меркель и Мартина Шульца, а также слова его друга и врача, который в интервью газете Bild сказал: Шмидт умер так, как и хотел. «Дома, в своей постели и без всякой боли».

Германия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 11 ноября 2015 > № 1548356 Гельмут Шмидт


Германия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 11 ноября 2015 > № 1548341 Гельмут Шмидт

Гельмут Шмидт: решительный и бескомпромиссный ("Deutsche Welle", Германия)

В Гамбурге в возрасте 96 лет скончался Гельмут Шмидт. Немцы высоко ценили его как решительного канцлера и мудрого государственного деятеля. Во всем мире прислушивались к его советам по экономике.

Жанетт Зайфферт, Александр Варкентин

До последних дней он называл вещи своими именами. Порой демонстрировал упрямое самомнение. Несмотря на это — или именно поэтому — во всех опросах немцы называли Гельмута Шмидта (Helmut Schmidt) самым любимым политиком послевоенного времени.

В разгар долгового и финансового кризиса в Европе ему в телеинтервью был задан вопрос о том, как справляется с кризисом канцлер Ангела Меркель (Angela Merkel). Шмидт ответил: «Я не знаю, хватит ли времени, чтобы сформулировать дипломатический ответ». Редко он сдерживал себя, действуя по принципу «политики порой говорят одно, потом другое».

Сам Шмидт, особенно уйдя из большой политики, выражался гораздо резче. Какова ситуация в Германии? Бывший канцлер отвечает: «Германия в центре этого маленького континента находится в полном дерьме». А что он думает о политике ЕС по отношению к Украине? «Геополитический детский сад». Можно ли считать Барака Обаму великим президентом? «Я бы под этим не подписался».

Раз за разом Гельмут Шмидт критиковал развитие Евросоюза, резко высказывался о мультикультурном обществе в Германии, об участии войск ФРГ в операции в Афганистане. И, тем не менее, всегда пользовался неизменно высоким уважением в обществе.

Бескомпромиссность в борьбе с «Фракцией Красной армии»

Многие немцы помнят, прежде всего, непримиримую позицию Гельмута Шмидта в борьбе с террористами из «Фракции красной армии» (RAF) осенью 1977 года. Террористы тогда взяли в заложники председателя Союза работодателей Ханса-Мартина Шляйера (Hanns-Martin Schleyer) и угнали в столицу Сомали Могадишо самолет компании Lufthansa «Ландсхут». Таким способом они пытались добиться освобождения из немецких тюрем своих товарищей-террористов. Канцлер Шмидт на шантаж не поддался.

Позже он объяснял свою непримиримую позицию так: «Надо было доказать, что государство способно защитить своих граждан». Для него это было главной целью, и это означало, что «террористов выпускать на свободу нельзя». Гельмут Шмидт принял решение провести чрезвычайно рискованную операцию. Немецкий спецназ в Могадишо освободил заложников. Как потом стало известно, если бы кто-то из заложников погиб, Шмидт готов был уйти в отставку с поста канцлера. Это было апогеем его политической карьеры.

Крутая политическая карьера

Гельмут Шмидт вступил в Социал-демократическую партию Германии (СДПГ) через год после окончания Второй мировой войны. А уже в 1962 году он стал известен на всю Германию как эффективный антикризисный менеджер. В Гамбурге было катастрофическое наводнение. Шмидт, будучи сенатором по внутренним делам, привлек для спасения города войска бундесвера, хотя тогдашние законы этого не позволяли.

В 1964 году Гельмут Шмидт возглавил фракцию СДПГ в бундестаге. А в 1969 стал министром внутренних дел в кабинете тогдашнего канцлера Вилли Брандта (Willi Brandt). Но в 1974 году Брандту пришлось уйти в отставку, потому что его личный референт Гюнтер Гийом (Günther Guillaume) был разоблачен как агент спецслужб ГДР. Преемником Брандта на посту канцлера стал Гельмут Шмидт. Он признавал, что получил тяжелое наследство: «Вилли Брандт пробудил у немцев невероятно высокие надежды». Разразившийся нефтяной кризис и последовавшая рецессия сделали их исполнение невозможным.

Но Шмидт решительно взялся за решение проблем. В корне улучшить экономическую ситуацию ему не удалось, но в самой Германии и за границей его — наполовину в шутку, наполовину всерьез — стали называть «мировым экономистом». Во всяком случае немецкие избиратели дважды — в 1976 и 1980 годах — выражали ему свое доверие.

Социал-демократ с консервативным уклоном

А вот отношения Гельмута Шмидта с его собственной Социал-демократической партией никогда не были безоблачными. Его считали лидером правого крыла партии. Порой он на посту канцлера шел вразрез с линией СДПГ. Например, в конце 1970-х — начале 80-х годов, в ответ на возросшую советскую угрозу, он поддержал размещение дополнительных американских ракет с ядерными боеголовками на территории ФРГ.

Сопротивление в рядах СДПГ и массовые демонстрации протеста Гельмут Шмидт охарактеризовал как «наивность». Своих политических противников он ставил на место, указывая на то, что, если пытаться подменить скрепленное договором разоружение односторонним отказом от оружия, «то я могу напомнить по историческому опыту: одностороннее бессилие ни в коем разе не предотвращает агрессии со стороны превосходящей силы». Уговоры не помогли. Стоило Шмидту в 1982 году покинуть пост канцлера, и СДПГ отказалась от его позиции. Но она уже не была у власти.

Музыка, сигареты и ясный ум до конца

Оставив пост канцлера, Гельмут Шмидт отошел от активной политической деятельности. Долгое время он был одним из издателей и авторов еженедельной газеты Die Zeit. По всему миру он читал лекции на политические и экономические темы. А еще, несмотря на глухоту, до глубокой старости продолжал музицировать и играть в шахматы.

Он оставался верен принципу выражать свое мнение прямо и резко, без оглядки на возможные обиды. Но именно эта ясность и прямота делали его желанным гостем всех политических передач на телевидении. Таким он и запомнится большинству сегодняшних немцев: с палочкой, а потом и в инвалидной коляске, седой, всегда немного саркастичный по отношению к собеседнику и с неизменной сигаретой в руке.

Германия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 11 ноября 2015 > № 1548341 Гельмут Шмидт


Германия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 12 мая 2015 > № 1378067 Гельмут Шмидт

Гельмут Шмидт: Мы все лишь думали: наконец-то, все позади ("Die Zeit", Германия)

Бывший канцлер ФРГ Гельмут Шмидт (Helmut Schmidt) рассказал в интервью нашей газете о том, как он в 1945 году вернулся в Гамбург, как нашел свою семью, и о том, какой была будничная жизнь города, лежавшего в руинах.

Маттиас Насс (Matthias Naß)

Die Zeit: 3 мая 1945 года Гамбург без всякого сопротивления местных нацистов перешел под контроль британских войск. Где вы были в этот день?

Гельмут Шмидт: В плену у британских войск на территории Бельгии. Я лежал где-то на лугу в окрестностях Брюсселя.

— Когда вы узнали об оккупации Гамбурга?

— В любом случае не в тот же и даже не на следующий день. Тогда Гамбург не был столь важен для меня. Важно было окончание войны.

— Когда война закончилась лично для вас? Когда вы попали в плен?

— Где-то внутри я осознал, что война неизбежно близится к концу, намного раньше. Когда Гитлер в июне 1941 года начал поход на восток, я знал, что мы проиграем эту войну. Я по этому поводу поссорился с товарищем моего отца по имени Германн Этьен (Hermann Ötjen). Он, как и мой отец, после Первой мировой войны получил диплом специалиста по торговле. Потом он вступил в НСДАП и был к тому моменту капитаном запаса. А я был всего лишь лейтенантом. И мы с ним поссорились.

— Каков был повод?

— Я сказал ему тогда: мы проиграем эту войну, и когда она окончится, то мы — если нам повезет — будем жить в бараках. А немецкий архитектурный стиль будет называться «бараком».

— Почему вы поняли, что война проиграна?

— Потому что у меня были кое-какие познания в истории, потому что знал, чем обернулся для Наполеона его поход на Москву в 1812 году.

— А многие ли немцы считали нападение на СССР стратегической ошибкой?

— Я думаю, что таких было относительно немного. Однако должен заметить, что я был немцем, хорошо знакомым с историей Германии, и к тому же мой отец был наполовину евреем. Таким образом, я был настроен более критично, чем широкие народные массы. И не забывайте, пожалуйста, что я был «запятнан» еврейскими корнями своего отца. И что я не мог ни с кем об этом говорить, даже с самим отцом. По так называемым «Нюрнбергским расовым законам», таких как я называли «на четверть евреями». Я не знал, что нацисты убивали евреев. Но то, что они считали евреев своими противниками, я понимал. Поэтому я не мог стать нацистом.

— Весной и летом 1945 года вы были в британском плену. Когда вы попали в плен?

— Когда, я уже точно не помню. Возможно, в марте или апреле. Но где, я помню точно: в какой-то деревне километрах в восьми к северу от Золтау, на Люнебургской пустоши. До того я долго шел в сторону дома, передвигаясь по ночам. На фронте я в последний раз был, когда мы отступали после операции в Арденнских горах в январе и феврале 1945 года.

— Вы сбежали из части?

— Нет, часть перестала существовать как бы сама собой.

— В Арденнской операции Германия потерпела поражение, и часть распалась сама собой?

— Да, она распалась — каждый постарался добраться до дома. И тот, кто жил, например, в Баварии, бежал на юг, а тот, кто жил в Гамбурге или Бремене, бежал на север. В итоге мы остались втроем. А в городе Нойштадт-ам-Рюбенберге мы попрощались друг с другом, потому что одному из нас надо было в Ганновер, другому в Бремен, а мне в Гамбург.

— Как с вами обращались британцы?

— Прилично. Но им нечем было нас кормить.

— Когда вы в конце лета 1945 года вернулись домой, каким вы нашли Гамбург?

— Я уже догадывался, каким увижу его, потому что успел побывать там после бомбардировок 1943 года, когда город бомбили, не переставая, на протяжении трех дней.

— В августе 1943 года, в ходе «Операции Гоморра».

— Именно так. В августе 1943-го я тайком покинул расположение части и отправился в Гамбург. Я тогда был в местечке под названием Кюлюнгсборн, на мекленбургском побережье Северного моря. В тот день небо потемнело. И вдруг пошли слухи, что это горит Гамбург — что это были не тучи, а дым. После этого мы с женой — жена в тот момент была со мной — решили, что мне надо покинуть часть и побывать в городе, чтобы выяснить, остались ли в живых наши родители.

— Ваши родители остались в живых?

— Да, они остались в живых. Мои родители жили в шалаше в Зазеле. Родителей Локи я не застал — они жили — тоже в шалаше — в другом месте. Они тоже попали под бомбежку — так же, как и мои родители с братом. Но на дверях своей квартиры они написали мелом: «Мы в Нойграбене». То есть они находились где-то южнее Эльбы. Туда я уже не пошел, но понял, что они остались в живых, потому что иначе они не смогли бы ничего написать на своей двери.

— А где была Локи во время бомбежек?

— Локи получила отпуск и приехала в Кюлюнгсборн. Меня тогда откомандировали в Рерик, на стрельбище недалеко от Кюлюнгсборна. В это время я жил у Локи. Мы были счастливы оттого, что были вместе. И война нас не особо интересовала.

— Когда вы в 1945-м вернулись в Гамбург и увидели город, что вы испытали? Это было чувство освобождения?

— Нет, я подумал: «Слава богу, теперь все позади!»

— Когда вы впервые восприняли поражение Германии как освобождение?

— Мне кажется, я понял это довольно рано. Рихард фон Вайцзеккер (Richard von Weizsäcker — бывший президент Германии — прим. пер.) в своей речи 1985 года, в которой он подробно пересказал всю предысторию войны, возможно, отчасти пробудил эти мои воспоминания.

— На территории Люнебургской пустоши, где вы попали в плен, находился концлагерь Берген-Бельзен, который освободили как раз англичане.

— Да.

— Вы знали что-либо о его существовании?

— Нет! Но человек, который допрашивал меня, задавал много вопросов по поводу Берген-Бельзена. Но я ничего не знал о нем.

— Вы вообще знали о систематическом уничтожении евреев в концлагерях?

— Нет.

— Вы узнали об этом лишь в плену?

— Немного в плену и подробнее уже потом, в послевоенные годы.

— А британцы не показывали вам в плену какие-нибудь фотографии или кадры кинохроники?

— Нет, ничего. Они вообще не проявляли к нам никакого интереса. Им было стыдно, потому что им нечем было нас кормить.

— Вы думали тогда, что немцы будут испытывать ужасное чувство вины?

— (После долгой паузы) Я тогда не мыслил политическими категориями. Я не думал о том, что виноваты все немцы. Виноваты были нацисты.

— Но если мыслить моральными категориями: насколько немцы как народ виноваты в том, что произошло?

— Немцы как народ не виноваты. Но возможно немцы все вместе несут ответственность в том, что позволили натворить некоторым своим согражданам.

— То есть речь не о коллективной вине, но о коллективной ответственности?

— О коллективной ответственности за то, чтобы подобное больше никогда не повторилось.

— Какой выдалась ваша встреча с Локи, когда вы вернулись из плена?

— Мы встретились в Нойграбене. Ее родители успели перебраться из шалаша в дачный домик. Я отправился туда, надеясь встретить там и Локи. И это было правильно. Приближаясь к их дому, я стал насвистывать нашу семейную песенку. Она ее услышала, выскочила из дома и бросилась мне на шею.

— Как долго вы не виделись?

— Относительно недолго. Это были времена полевой почты. Чаще всего полевая почта терялась. Мы нумеровали наши письма друг другу. И в одном из писем, под номером 13 или 17 (это было какое-то нечетное число) Локи написала, что наш сын умер.

— Ваш сын Гельмут Вальтер умер зимой 1944-1945 года. Ему еще не было и года.

— После этого мне дали отпуск, это было в начале 1945-го. Командир сказал мне: «Я даю вам отпуск на 14 дней, но как только вы повидаетесь с женой, возвращайтесь! Обещайте мне, что сразу же вернетесь!»

— И вы пообещали?

— Да, пообещал. Я был знаком с командиром воздушной обороны Гамбурга. Его звали Хайно фон Рантцау (Heino von Rantzau). Это был генерал, который за полгода до этого пошел мне навстречу, когда меня командировали в качестве наблюдателя на один из процессов народного трибунала. Тогда он сказал мне: «Ну, Шмидт, что “коричневые” опять натворили?» Мы с Локи пришли к фон Рантцау с просьбой не отдавать нам приказ выдвигаться в Бернау — я обязательно хотел посетить могилу сына. Он спросил своего адъютанта: «Что будет, если об этом станет известно?» Адъютант ответил: «Вам это будет стоить головы, господин генерал». И тогда фон Рантцау сказал: «Но мы все равно сделаем именно так!»

— Что стало с вашими близкими после войны? С вашими родителями, с вашим братом, с родителями Локи? Как они пережили войну?

— Все остались в живых! Хотя некоторые дальние родственники погибли или умерли. Но и мой брат, и брат моей жены через некоторое время вернулись домой.

— Ваш брат тоже был солдатом Вермахта?

— Да, конечно. И мой шурин тоже. Нас всех призвали на фронт.

— Многие ли из ваших друзей юности погибли на фронте или от бомбежек?

— От бомбежек не погиб никто. Они все были солдатами.

— А на фронте погибли многие?

— Очень многие. В том числе и многие из тех, с кем я познакомился сразу после призыва в Бремене-Фегезаке (Bremen-Vegesack). Меня призвали в Гамбурге, но сразу же посадили в грузовик и перевезли в Фегезак. Так вот, из тех ребят, с которыми мы жили в одной казарме, многие погибли.

— Вам удалось спасти что-нибудь из того, что у вас до войны было в Гамбурге?

— Ничего — все пропало!

— Какая из потерь была самой болезненной?

— Никакая! Мы смирились с этим — это было чем-то самим собой разумеющимся. Половина жителей Гамбурга лишилась крова. В основном это были съемные квартиры.

— Что стало с нацистами, которых вы знали: учителями или соседями?

— Я не был знаком с нацистами, за исключением того человека, о котором упомянул выше — Германна Этьена. Я знал еще двоих, но они оба уже умерли. Это были мои близкие друзья со школьных времен. Их звали Курт и Урзель. Урзель была убежденной нацисткой! Она рыдала, узнав о смерти Гитлера.

— Как вам далось возвращение к повседневной мирной жизни в Гамбурге?

— Сначала я с самого утра просто валился с ног от недоедания. А в остальном... Мы пытались воровать дрова в лесу, пытались выкапывать только что посаженную картошку, чтобы хоть как-то прокормиться. Помню, как однажды мы весь день пролежали в своих самодельных постелях, потому что у нас не было ни еды, ни дров, чтобы растопить их.

— Как долго вам пришлось голодать?

— Точно сказать уже не могу. Но, как бы то ни было, настоящая голодная зима пришла лишь на следующий год.

— В ноябре 1945-го вы поступили в университет. Вообще-то вы ведь хотели стать архитектором-градостроителем, верно?

— Но из этого ничего не вышло, потому что я думал, что архитектуру можно изучать не в техническом университете, а одновременно в художественной академии. Но это было возможно только в Мюнхене или Вене. Но оба эти города были очень далеко, и к тому же учеба стоила бы слишком дорого. И когда я в ноябре 1945-го поступал в университет, я выбрал предмет, который, как мне казалось, требовал наименьших затрат по времени. Это было «народное хозяйство».

— Предмет, который вас совершенно не интересовал?

— Не особенно интересовал.

— Но потом вы изучали его с воодушевлением?

— Нет. Я учился не очень много. Я в большей степени старался заработать немного денег.

— Каким образом?

— Например, я заполнял для владельцев маленьких лавочек или автомобильных заправок налоговые декларации. Заработанные деньги я тратил на продукты с «черного рынка». В значительной степени мы жили на то, что получала моя жена, работая учительницей.

— А бывало ли так, что какая-нибудь дисциплина вас изначально не очень интересовала, но, скажем, профессору удавалось-таки увлечь вас предметом?

— Было два таких человека. Одного звали Эдуард Хайманн (Eduard Heimann). Он успел получить американское гражданство и приезжал в Гамбург на один-два семестра. Это был очень интересный человек. Другого звали Карл Шиллер (Karl Schiller). Он был единственным, кто знал, о чем говорил — другие же профессора в большей степени просто важничали и вели себя высокомерно.

— Важничать мог и Карл Шиллер, разве нет?

— Да, но он понимал, о чем говорил. У него был Keynes intus. Для всех остальных это было совершенно неведомое понятие.

— Какие политические надежды вы связывали с новым началом в 1945 году?

— Никаких конкретных политических надежд у меня не было.

— Когда же вы включились в процесс политического возрождения?

— Это было дело случая. В 1952 году я уже руководил транспортным ведомством. Начальник Гамбургской портовой и складской компании Эрнст Плате (Ernst Plate) пригласил меня в правление этого предприятия, и я должен был занять его должность после его ухода. Я тоже был заинтересован в этом. Иначе говоря, он представил мне мою потенциальную карьеру, венцом которой мог бы стать пост руководителя гамбургского порта. Однако Карл Шиллер, бывший к тому моменту членом Сената и моим начальником, не отпустил меня. Тогда я в 1953 году шутки ради принял участие в выборах в Бундестаг и вдруг победил. СДПГ предложила мне на выбор три избирательных округа, и я выбрал тот, который находился ближе всех к моему дому.

— Вы вступили в СДПГ из-за Шумахера (Schumacher)?

— Нет. Я вступил в СДПГ из-за одного подполковника, с которым познакомился в плену. Его звали Ганс Боненкамп (Hans Bohnenkamp). Под его влиянием я уже в 1945 году в Нойграбене пришел к социалистам, а в начале 1946-го вступил в ряды партии. В том году мы впервые участвовали в выборах бургомистра, изготавливали плакаты.

— Какой из гамбургских политиков производил на вас тогда наибольшее впечатление?

— Макс Брауэр (Max Brauer)! Я был одним из тех, кто тогда выкрикивал в гамбургском парке Плантен ун Бломен (Planten un Blomen): «Макс, оставайся здесь!»

— Потому что он собирался вернуться в Америку?

— Да, он еще был американцем.

— Когда вы познакомились с Гербертом Венером (Herbert Wehner)?

— В 1949-м. Карл Шиллер был тогда гамбургским сенатором по вопросам экономики и приглашал каждый месяц местных депутатов Бундестага (в частности, Венера, Петера Блахштайна (Peter Blachstein), но также и Герда Буцериуса (Herd Bucerius)), и информировал их об экономической ситуации в городе. Так я познакомился с Венером. Он обычно сидел молча. А одним из наиболее живо реагировавших был Герд Буцериус.

— Буцериус был депутатом Бундестага от ХДС, верно?

— Да, и поэтому мы были знакомы с ним.

— Вы сказали, что попали в политику «шутки ради». Когда вы поняли, что это было верное решение?

— Сначала я подумал, что было бы интересно поработать в Бундестаге четыре года, и все. Но потом возникла важная тема, которой я увлекся: перевооружение Германии с помощью союзников. Вместе с Фрицем Эрлером (Fritz Erler) я был одним из тех, кто от имени СДПГ (наряду с коллегами из ХДС, ХСС и СвДП) выступал против возрождения Вермахта.

— Когда вы сейчас, через 70 лет после войны, оглядываетесь назад, вы замечаете какие-нибудь «шрамы», которые так и не заросли?

— Сейчас, глядя из окна своего офиса, я вижу зеленую лужайку. Когда-то рядом со зданием редакции вашей газеты стояло здание гимназии «Иоганнеум». Потом в нем располагалась государственная и университетская библиотека — до тех пор, пока оно не было разрушено бомбежками. На том месте руины лежали даже тогда, когда я пришел работать в газету. Потом тогдашний начальник департамента строительства решил построить на этом месте кубической формы здание из стекла и бетона. Я тогда написал в газете статью против этой инициативы.

— Это своего рода внешний «шрам».

— Мое поколение заберет эти «шрамы» с собой в могилу.

Германия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 12 мая 2015 > № 1378067 Гельмут Шмидт


Германия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 6 декабря 2014 > № 1263336 Гельмут Шмидт

ГЕЛЬМУТ ШМИДТ: Я РАЗДЕЛЯЮ ВАШЕ БЕСПОКОЙСТВО (" DIE ZEIT ", ГЕРМАНИЯ )

Гельмут Шмидт (helmut Schmidt)

Раньше они были политическими соперниками: председатель ХДС Гельмут Коль и канцлер Гельмут Шмидт, 1976 год.

Дорогой г-н Коль!

Поводом для данного письма послужила вышедшая недавно Ваша книга "Из-за беспокойства за Европу". Я разделяю Ваше беспокойство о мире на нашем континенте и поэтому присоединяюсь к Вашему призыву.

Я согласен с Вами: для стабильной европейской системы безопасности необходимо вовлечение России. Поскольку Россия всегда была крупнейшим соседом и останется таковым в ХХI веке. Хорошие отношения между Россией и Европейским Союзом, а также НАТО - в наших интересах.

Невероятно возросшее количество членов Европейского Союза после подписания Маастрихтского договора пока не привело к образованию единого голоса в области внешней политики и безопасности. Европейский Союз передал НАТО решение вопросов европейской безопасности членов ЕС. До сих пор Европа не использовала шанс по строительству "общего европейского дома". Украинский конфликт показал нам, что наш мир хрупок. Европейский Союз, Украина и Российская Федерация - все стороны допустили серьезные ошибки.

Россия никогда не будет рассматривать Украину так же, как другие страны. Причиной этого является российская история: Украина имеет для России особое значение. Поэтому нельзя ставить Украину перед выбором - Россия или Запад. Более того, для Украины должна существовать возможность сближения с Европой и одновременного поддержания связей с Россией. Вместе с тем, Финляндия, три балтийские республики, Польша должны иметь такую же возможность положиться на НАТО, как и остальные страны-члены НАТО, включая Германию. Однако Украина не является членом НАТО, а НАТО не может гарантировать безопасность Украины.

Я согласен с Вами: необходимо спасти сохранившиеся дипломатические каналы и восстановить утраченные. Везде доминируют нервозные настроения, особенно в СМИ. По этому поводу 25 сентября этого года в статье для издания Die Zeit я выразил мнение, сходное с Вашим. Конечно, Вы правы: "Запад не может молчать в отношении действий России и ситуации на Украине. Но и Запад мог бы вести себя умнее... В результате Запад, а также Россия и Украина должны теперь следить за тем, чтобы не потерять все, что было однажды достигнуто".

Положительные намерения данного письма не будут реализованы, если мое письмо останется неопубликованным. Поэтому я опубликую его через некоторое время. Вместе с тем, пользуясь возможностью, я хотел бы пожелать Вам всего самого хорошего, в особенности терпимости к недостаткам нашего почтенного возраста.

Германия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 6 декабря 2014 > № 1263336 Гельмут Шмидт


Германия. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 15 декабря 2011 > № 738722 Гельмут Шмидт

Гельмут Шмидт: "Путин правит в русле столетних российских традиций"

Гельмут Шмидт

Резюме: Немцы находятся перед выбором – либо продолжать то, что мы делали на протяжении последней тысячи лет, а именно – вторгаться на периферию, когда мы сильны, и оказываться отброшенными назад, когда мы слабы, либо становиться частью европейского сообщества.

Первый ход за Шмидтом: «Принцип прав человека... стал инструментом, своего рода плавками, скрывающими, что следует скрывать – натиск экспансии западной державы». Ответ Штайнбрюка: «Я не мыслю совсем уж цинично. Что бы значило для мира в целом, если когда-нибудь сильнейшая экономика мира оказалась бы недемократичной?» Шмидт: «Для мира это, скорее всего, вообще не будет иметь значения. Не переоценивайте значение демократии. Ее нельзя и чрезмерно идеализировать». Зато собеседники согласны по поводу Европы, которая видится обоим как «континент на обвисшем суку, если европейцы не поймут, наконец, что ЕС – это их единственный шанс сохранить место за столом великих». Европейцам нужен новый миф, убеждены Шмидт и Штайнбрюк, для которых таковым является мир, утвердившийся в Европе вместе с интеграцией. Впрочем, вопросов о будущем Европы у обоих собеседников больше, чем ответов. «Россия в глобальной политике» публикует отрывок из раздела «Глобальные сдвиги», где речь идет о падении роли Европы и новых шансах европейской интеграции, месте России в Европе будущего и необходимости их более глубокого партнерства, а также взаимоотношениям между Германией, Россией и Польшей. Публикацию подготовил Юрий Шпаков.

Штайнбрюк: Давайте поговорим о конкуренции моделей. Меня волнует, способна ли Европа представлять для других стран интерес в качестве модели? Не покидает мысль, что по мере роста уровня материального благосостояния, демографического омоложения, эмансипации женщин и сомнений в патриархальных системах давление на диктатуры и деспотические системы становится настолько сильным, что оно само по себе каким-то образом деформирует стимулы к соблюдению прав человека и свободы передвижения. Данный вопрос особенно важен в связи с событиями, свидетелями которых мы стали в зоне Магриба и на Ближнем Востоке. Не думаю, что страны этого региона заинтересованы в копировании демократической системы Запада. Однако само по себе требование обуздания коррупции и создания независимых судов, в которые позволительно подавать иски против государства, демонстрирует, насколько глубоки происходящие перемены. Поэтому не хотел бы исключать, что Европа, столь высоко ценящая право индивидуума, все же в состоянии стать неким образцом для подражания. Правда, нечто подобное могло бы быть реализовано тем успешнее, чем менее откровенной оказалась бы при этом наша собственная миссионерская роль. Вы правы, что за последние двести лет миссионерством многократно злоупотребляли, и некоторым странам это чаще наносило вред. Но там, где политические условия меняются в сторону прогресса, нельзя исключить появление интереса и политической воли к тому, чтобы применить ценности и правовые нормы Европы.

Шмидт: Пожилые люди, как я, всегда мыслят долговременными категориями, во всяком случае, более длительными, чем прежде, в 30- или 50-летнем возрасте. В связи с тем, о чем вы говорите, Пеер, я мысленно переношусь в конец XXI века. Европа, возможно, и генерирует модели для подражания. Однако европейцам для начала следует помнить, что на исходе XIX века они составляли четверть мирового населения, а вот к концу нынешнего эта цифра составит всего лишь 5%, и то если включить все население России вплоть до Камчатки. Только пять процентов! И, вероятно, уже к середине столетия на Европу будет приходиться лишь 11–12% добавленной стоимости в мировой экономике, иными словами, глобального ВВП. Всего лишь одиннадцать процентов! Ровно шестьдесят лет назад, в 1950 г., доля европейцев, включая тогдашний Советский Союз, составляла свыше 30% от мирового производства добавленной стоимости. Оба этих показателя – удельный вес в мировом населении и удельный вес в производстве глобального ВВП – неуклонно и резко падают. А почему? Потому что быстро растет мировое население, но не население Европы. Население Европы убывает и старится. Старению сопутствует спад в инновациях, ведь старые люди не изобретают новые электронные приборы. Это делают молодые, но молодежи у нас не хватает.

Штайнбрюк: Мне нечего возразить, сказанное вами неопровержимо.

Шмидт: В таком случае продолжу. Старению европейского общества при его одновременном численном сокращении противостоит демографический взрыв в других частях мира. Когда мой отец еще ходил в школу, это было в 1900 г., в мире жили 1,6 млрд человек. Сегодня нас около семи миллиардов. За ХХ век численность населения увеличилась в четыре раза. Ничего подобного не было в истории человечества. На фоне демографического взрыва , разразившегося исключительно в Азии, Африке и Латинской Америке, мы наблюдаем два феномена, которые очень медленно входят в наше сознание. Первый из них – ускорение научного и технического прогресса. Другой – глобализация, ставшая возможной благодаря этому ускорению, превращение планеты в огромную единую рыночную площадку. Если в таком контексте еще раз вспомнить вашу изначальную постановку вопроса – может ли Европа служить примером для подражания, то ответ мой окажется очень осторожным.

Штайнбрюк: То, о чем вы говорите, представляет собой отчетливо различимую тенденцию к совершенно новому перераспределению не только мирового политического веса, но и благосостояния. Европейские общества едва ли к этому готовы. Вопрос, что будет происходить с нашей производительностью, как сохранить у стареющего общества способность к инновациям, а также тягу к новизне и креативность, является одним из центральных вопросов жизнеспособности немцев в будущем. Но то, что вы утверждаете, Гельмут, на мой взгляд, все же несколько отдает фатальным детерминизмом. Ведь у вас получается, что падение экономического веса и политического влияния Европы неизбежно. Я в этом не уверен. Вот, скажем, почему бы европейским странам не договориться и совместно не сделать предложение, экономически привлекательное для стран Магриба, благодаря которому у местной молодежи появились бы профессиональные перспективы в собственной стране.

Шмидт: Против вашего упрека в детерминизме, прозвучавшего в мой адрес, мне придется защищаться. Но хотелось бы добавить несколько слов к вопросу об ускорении технологического прогресса, кульминацией которого в настоящее время является микроэлектроника. Так называемая арабская весна стала возможной благодаря микроэлектронике. Во-первых, «Аль-Джазира», телеканал, который смотрят миллионы людей и в Алжире, и в Марокко, и в Йемене, и в Сирии; он вещает на обоих важнейших для региона языках – арабском и английском. И, во-вторых, хотя взбунтовавшиеся молодые люди в массе своей безработные, у многих из них есть мобильные телефоны и доступ к интернету. Без интернета и «Аль-Джазиры» было бы невозможно распространить восстание по меньшей мере на шесть, а то и семь государств региона, нивелировав национальные различия. Не было ведь нужды посылать гонцов из Туниса в Бенгази, Рабат или Каир – средствами организации восставших масс стали Facebook и Twitter.

Штайнбрюк: Это возвращает нас к вопросу, не является ли интернет также наибольшей угрозой для Китая и государств, подобных ему по общественному устройству. Сколь долго автократические системы смогут контролировать доступ к интернету? Возможности Сети в сфере коммуникаций со временем могут оборачиваться весомой угрозой для закрытых обществ. И это еще одна причина моей уверенности в том, что судьба Европы еще не предрешена. Разумеется, есть опасность, что экономически мы окажемся в невыгодном положении и утратим политическое влияние; в таком случае лет через десять или пятнадцать для нас станет очевидным, что мы больше не играем в Лиге чемпионов. Но я не могу мысленно допустить, что подобное развитие неотвратимо и безальтернативно.

Шмидт: Свой прогноз о позиционировании Европы в мире к концу XXI века я считаю не стопроцентным, но весьма вероятным. Я убежденный приверженец европейской интеграции с 1948 г. – не из идеалистических побуждений, а преимущественно исходя из немецких национально-эгоистических мотивов. Наша германская нация живет в центре Европы в окружении бОльшего числа соседей, чем другие европейцы. И почти со всеми из них мы воевали. Так вот, немцы находятся перед выбором – либо продолжать то, что мы делали на протяжении последней тысячи лет, а именно – вторгаться на периферию, когда мы сильны, а когда мы слабы, оказываться отброшенными назад, либо становиться частью европейского сообщества. Поэтому я был и остаюсь сторонником европейской интеграции. Но эта интеграция спотыкается вот уже двадцать лет.

Штайнбрюк: К такой опасности надо относиться серьезно, в особенности учитывая то очевидное обстоятельство, что влияние Европы начинает снижаться. Я наблюдаю в Китае тенденции, указывающие, что он вместе с США стремится поделить мир и в итоге создать подобие «Большой двойки». Это особенно бросилось в глаза на Конференции ООН по изменению климата в Копенгагене (декабрь 2009 г.), когда американский президент и один даже не самый высокопоставленный китайский министр в двустороннем формате предприняли попытку определить ход этой международной встречи. С другой стороны, приходится наблюдать стремление Китая осуществлять с другими развивающимися государствами совместные акции, дабы сформировать противовес США и Европе. Пекин особенно активно обхаживает Бразилию, Россию, Индию, а теперь еще и Южную Африку. Незадолго перед вторым саммитом «Большой двадцатки» в Лондоне в апреле 2009 г. глава Народного банка Китая опубликовал статью, в которой поднял вопрос о том, не следует ли перестроить мировую валютную систему и ввести валютную корзину вместо доллара. Эта тема сегодня, как и прежде, актуальна для развивающихся стран, то есть финансовый кризис стал своего рода катализатором тренда к многополярности.

Шмидт: Ответ на вопрос, какие структуры образуются до середины нынешнего века, в значительной мере зависит от того, продолжится ли процесс европейской интеграции. Если нет, мы станем свидетелями тенденции к поляризации или разделу мира между США и Китаем. Однако если бы интеграция продолжилась, а Европейский союз стал по-настоящему дееспособным, возросла бы роль не только Европы, но и, например, Латинской Америки, в особенности Бразилии. И Китай не был бы монопольным представителем Азии. В середине века в Индии будет столько же жителей, сколько к тому времени в Китае – полтора миллиарда человек. Все это сложно прогнозировать. Тем не менее, по моим предположениям, до середины XXI столетия мы будем переживать мощную тенденцию к укреплению многополярности – с несколькими крупными игроками. Однако условие этого – продолжение европейской интеграции. Все остальное было бы для европейцев трагедией, в особенности для нас, немцев.

Штайнбрюк: Примечательно, Гельмут, что при рассмотрении вопроса о распределении глобального влияния стран в будущем Россия до сих пор упоминалась лишь мимоходом. Было бы интересно услышать ваше мнение. Какая роль уготована России в будущем, что станет с европейско-российскими отношениями? Когда речь заходит о Европе, то говорим ли мы в среднесрочной перспективе о пространстве, которое сегодня называем Европейским союзом, иными словами, о Европе с ее границами до Беларуси, или, быть может, мы имеем в виду и вовлечение России? И увеличит ли интеграция России вес Европы в мире? Пока в отношении Москвы я вижу лишь безразличие со стороны и германской внешней политики, и европейской политики.

Шмидт: В течение полувека мы были околдованы впечатляющей военной мощью СССР. Советский Союз развалился в результате давления извне, военная мощь уменьшенной России после распада, как и прежде, велика, но теперь она никоим образом не вызывает у нас страха, и вследствие этого Россия в восприятии СМИ и общественного сознания Европы едва ли играет заметную роль. Ее роль, как и прежде, очень значительна в сознании политического класса Соединенных Штатов. Сегодня они соизмеряют свои вооружения и военный потенциал с Китаем, но все еще сравнивают свой военный потенциал и с русскими.

Штайнбрюк: Однако это лишь военный потенциал. В качестве политической и экономической величины американцы, похоже, воспринимают русских не слишком серьезно.

Шмидт: Да, но достаточно, что всерьез – и даже очень – они относятся к военному потенциалу, почти как прежде. Что же до влияния европейской цивилизации на развитие российского общества, то оно, к сожалению, на удивление незначительно. Все еще отсутствуют истинные зачатки российского среднего класса. В стране что-то модернизируется, но деревня остается такой же, как сорок или пятьдесят лет назад. Говоря о России, я прежде всего хотел бы сделать одно важное признание: я очень счастлив, что ни в российском, ни в немецком народе не сохранилось ненависти по отношению друг к другу – а ведь после той страшной войны подобного едва ли можно было бы ожидать, но в действительности это великолепно.

Штайнбрюк: Прошло 70 лет после того, как немцы напали на русских, и наши сегодняшние отношения мне тоже представляются почти чудом после миллионов понесенных жертв, после тех зверств и разрушений, которые пережила Россия, и которые затем в ответ обрушились на Германию. Но мы недооцениваем Россию в политическом смысле. Думается, есть три фактора, которые должны играть существенно более заметную роль в европейском восприятии России. Во-первых, удивительное противоречие: фантастическое богатство сырьевыми ресурсами и технологическое отставание – за редкими исключениями страна плетется в хвосте. Во-вторых, тот факт, что Россия, которая граничит со странами, где доминирует ислам, и обладает немалой долей мусульманского населения на собственной территории, может оказаться вовлеченной в конфликты, впоследствии опасные и для Европы. И, в-третьих, пустеющие с точки зрения демографии пространства Сибири, вокруг которых, в зависимости от сценария и китайских интересов, вполне может возникнуть напряженность. Мне недостает европейской стратегии относительно того, как на фоне всего этого обращаться с Россией.

Шмидт: – Хотелось бы добавить еще и четвертый пункт. Русские собственными силами, особенно во время Второй мировой войны, разработали технологии, которые были среди лучших в мире. Но их достижения почти без исключения концентрировались в военной области. И когда вопрос о военной мощи утратил остроту, они попросту не поставили новые задачи перед специалистами, которые были причастны к этим выдающимся достижениям, в том числе к созданию первых искусственных спутников Земли. Ресурс разбазарили безо всякой пользы, часть специалистов удалось удержать в оборонной отрасли, часть разбрелась по свету. Тем не менее, все еще сохраняется естественно-научный и технический потенциал, который сегодня, однако, не служит благу россиян.

Штайнбрюк: Займись мы глубже Россией и ее проблемами, наши связи стали бы более тесными. В годы правления коалиции социал-демократов и «зеленых» выдвигался тезис о стратегическом альянсе с Россией. Не знаю, возможно, это было преувеличено, однако я считал бы мудрым и правильным, если бы мы вернулись к такому подходу в нынешней европейской (и германской) внешней политике и политике безопасности. На мой взгляд, шрёдеровское вовлечение России во внешнеполитическую концепцию, которую он, кстати, рассматривал не в качестве альтернативы атлантическому и европейскому партнерству, а как дополнение к ним, явно недооценено. Кое-кто выносил оценки, глядя сквозь игольное ушко личного отношения к России. Это в любом случае близорукий взгляд.

Шмидт: Вполне мог бы с вами согласиться, что Россия заслуживает к себе большего внимания. Но существует еще одна проблема, которая представляет серьезное препятствие. Все еще сохраняющееся глубокое недоверие между Россией и Польшей, которое, понятное дело, с польской стороны намного сильнее, чем с российской. И здесь для нас, немцев, возникает трудность. Мы хотели бы в равной мере сотрудничать и с теми и с другими, но наше масштабное взаимодействие с русскими вызывает страх у поляков, а уровень кооперации с поляками пугает людей в Кремле. От политического класса в Берлине требуется очень тонкое чутье. И как раз его сегодня недостает.

Штайнбрюк: И все же госпожа Меркель зримо повысила уровень германо-польских отношений, вплоть до совместных заседаний правительств двух стран с участием польского премьер-министра. Качество германо-польских отношений заметно отличается в лучшую сторону по сравнению с прежними временами. Страницы европейской истории глубоко запечатлелись в сознании не только поляков. Другие центральноевропейские страны также испытали на себе тиски, в которые они были зажаты между мощной прусской Германией, с одной стороны, а с другой – в царские и коммунистические времена экспансионистской, если не сказать агрессивной, политикой России.

Шмидт: Согласен с вашими положительными оценками политики Меркель в отношении Польши. Но в то же время она очень холодно относится к Москве, постоянно выражает претензии в адрес Путина по поводу недостаточного соблюдения прав человека в России.

Штайнбрюк: Ну да, но разве это не так?

Шмидт: Так или нет – это один вопрос; а вот следует ли германскому канцлеру так говорить, это другой. И на последний вопрос я бы ответил негативно.

Штайнбрюк: То есть Путина следует называть демократом чистой воды (характеристика, которую дал ему в свое время Герхард Шрёдер. – Ред.)?

Шмидт: Нет, конечно. Путин правит в русле столетних российских традиций, но на основе демократической конституции.

Штайнбрюк: – Мне, между прочим, хотелось, чтобы и в Берлине прошло мероприятие в связи с 70-летием нападения на Советский Союз. Такого мероприятия не было, и я считаю это досадной ошибкой. В Москве тысячи людей в четыре часа утра стояли на Красной площади. Однако мне показалось достойным, что немецкие СМИ надлежащим образом напомнили об этой годовщине в особенности молодому поколению. В то время как в медийной среде присутствовали адекватные оценки произошедшего, на политическом уровне ощущалось определенное игнорирование этой даты.

Шмидт: Пеер, сколько должно пройти времени, чтобы наши соседи окончательно оставили в прошлом германское нападение и оккупацию?

Штайнбрюк: Это в значительной степени зависит от нас самих, от немцев. Мы должны всегда стремиться к соблюдению баланса европейских и германских интересов. Это останется задачей для будущих поколений.

Гельмут Шмидт, канцлер Германии в 1974–1982 гг., является у себя на родине непререкаемым политическим авторитетом и в свои 93 года остается активным комментатором как внутренней, так и внешней политики ФРГ, а также глобальных проблем. Осенью в гамбургском издательстве Hoffmann und Campe вышла книга его диалогов с одним из руководителей Социал-демократической партии Германии Пеером Штайнбрюком (оба собеседника – страстные шахматисты, и беседы велись за шахматной доской, поэтому сборник называется «Ход за ходом»). Согласно социологическим опросам, Штайнбрюк – наиболее перспективный соперник канцлера Ангелы Меркель на выборах 2013 года. И хотя внутри СДПГ он не пользуется однозначной поддержкой, Шмидт выбор уже сделал. Первая беседа посвящена тектоническим сдвигам в мировой политике – снижению роли США и восхождению Китая, «экономического гиганта под кнутом однопартийной системы». Игроки размышляют о жизнеспособности и возможном конце западной модели демократии и прав человека.

Германия. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 15 декабря 2011 > № 738722 Гельмут Шмидт


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter