Всего новостей: 2397502, выбрано 2 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Косачев Константин в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 25 февраля 2016 > № 1664482 Константин Косачев

В конце февраля этого года исполняется 20 лет со дня вступления России в Совет Европы. В преддверии этой даты глава международного Комитета Совета Федерации Константин Косачев рассказал в интервью РИА Новости, что нужно сделать ПАСЕ, чтобы вернуть Россию, зачем России Страсбургский суд и почему Москва пока не планирует сокращать свой взнос в Совет Европы. Беседовала заместитель руководителя редакции международной информации Кристина Луна-Родригес.

— Константин Иосифович, в этом году мы отмечаем 20-летие вступления России в Совет Европы. С какими результатами мы подходим к этой дате с учетом разразившегося в последние годы кризиса с его Парламентской ассамблеей?

— Я всегда говорил о том, что являюсь убежденным сторонником российского членства в Совете Европы. Но надо понимать, что само членство — весьма многоплановое и комплексное явление. В этом сотрудничестве есть бесспорные измерения, такие как Конгресс местных и региональных властей,

Конференция неправительственных организаций. Есть довольно сложные, но тем не менее вполне возможные для работы структуры Совета, такие как, например, Комитет министров. Есть и очень спорные измерения сотрудничества, к примеру, суд (ЕСПЧ). Но здесь важно, и я всегда говорил об этом противникам нашего участия в работе суда, что даже те решения, которые суд выносит не в пользу российского государства, он выносит в пользу российских граждан. Европейский суд по правам человека защищает россиян от государства в тех случаях, когда не нашлось должного правосудия внутри России. При этом решения суда, даже если они нам не нравятся, не стоит считать антироссийскими.

Одновременно с этим могу сказать, что в деятельности суда достаточно много брака, много решений, которые носят политизированный характер. Мы недовольны именно этим, а не решениями не в пользу государства в принципе. Мы этот брак видим и никогда не будем с ним соглашаться. Именно с этим связаны и последние новации в российском законодательстве, установившие возможность запроса Конституционного суда в части, касающейся исполнения решений ЕСПЧ на предмет их соответствия Конституции РФ. Еще раз повторю, что все эти разногласия не должны ставить под сомнение сохранение России в сфере юрисдикции Европейского суда по правам человека.

А что касается последней истории с ПАСЕ, естественно, более резонансной, то она наименее значима с точки зрения отношений России с Советом Европы.

Известно, что у Ассамблеи в уставе Совета Европы прописана только одна функция — консультативная. Она может выдавать какие-то рекомендации в адрес комитета министров Совета Европы, но они не являются обязательными к исполнению. Все остальное ПАСЕ придумала для себя сама. Ей хотелось повысить свою роль, свою значимость, свою востребованность. Именно поэтому появилось огромное количество дополнительных функций, полномочий, которые в уставе организации не прописаны, включая процедуру мониторинга, осуществляемую ПАСЕ. Есть процедура мониторинга, прописанная в уставе Совета Европы, но это то, чем занимается комитет министров, а все остальное это такие "надстройки над бытием".

На мой взгляд, сейчас просто не нужно драматизировать то, что происходит. Нас провоцируют на конфликт, на то, чтобы мы приезжали и получали раз за разом какие-то пощечины или плевки в лицо. Но это кризис Ассамблеи, а не российского участия в ПАСЕ. К примеру, конгресс США является членом, но не участвует в заседании парламентского форума АТР, и никто не делает из этого драмы. В данном случае мы воспользовались нашим суверенным правом в части, касающейся только одного звена в деятельности Совета Европы. Как бы события ни развивались дальше, это не будет наносить ущерб всем другим нашим параметрам взаимодействия с Советом Европы.

— Вы работали главой нашей делегации в ПАСЕ в течение восьми лет. Как вам работалось, что было хорошего, а что сложного в этой работе?

— К хорошему отнесу то, что нам действительно удалось наладить профессиональный, политический и чисто человеческий контакт с очень многими влиятельными членами ПАСЕ. В качестве примера назову мои личные взаимоотношения с многолетним председателем ПАСЕ голландцем Рене ван дер Линденом. Господин ван дер Линден начинал свою деятельность в Ассамблее с того, что выступал против принятия России в Совет Европы 20 лет назад.

Он активно боролся за то, чтобы лишить российскую делегацию полномочий в ПАСЕ по "чеченскому сюжету". Была проведена длительная кропотливая работа, чтобы выйти на содержательный разговор и в ходе этого разговора побудить человека к тому, чтобы он не то чтобы пересмотрел свои позиции, но стал активно выступать в пользу диалога. Считаю, что это было очень большим достижением российской делегации. То же самое касалось нашего взаимодействия с докладчиками по мониторингу выполнения Россией обязательств перед Советом Европы. Это были разные люди, не со всеми удавалось находить взаимоприемлемые точки соприкосновения, но с каждым из них мы разговаривали по существу и часто добивались модификации тех позиций, которые докладчики изначально закладывали. В этом смысле это был совершенно уникальный опыт для российской делегации.

К отрицательным моментам я отнесу то, что нам не удалось справиться с позицией так называемого серого большинства в Ассамблее. Мы включили в диалог примерно 50 человек из 318 членов ПАСЕ. Это наиболее активные, наиболее значимые члены ПАСЕ. Это дорогого стоит, но их — уже не Россию, а этих людей — в зале очень часто, так сказать, "переголосовывали". Давили массой.

Здесь вспоминается история с обсуждением ситуации вокруг Южной Осетии в 2008 году. В первый раз была подготовлена достаточно жесткая и громкая резолюция. Во второй раз мы с докладчиками сделали ее взаимоприемлемой до такой степени, что я как глава российской делегации уже рекомендовал нашим парламентариям за нее голосовать. Хотя в ней и было очень много спорных вещей, резолюция была сбалансированной и давала какой-то ход вперед. Но мы приходим в зал — и из каких-то пыльных мешков достаются все наиболее радикальные поправки. Они возвращаются в текст против воли докладчиков, и в тупую зал голосует, не разбираясь в ситуации, за возвращение этих поправок, делая текст резолюции неприемлемым. Конечно же, это было наше общее поражение. При этом не могу сказать, что был какой-то брак в работе. Достать этих людей практически невозможно, они не бывают на содержательных обсуждениях, они появляются только в зале и голосуют скопом, без особого обсуждения. Это специфика Ассамблеи: люди не избираются в ПАСЕ, они назначаются парламентами. Их собственная политическая карьера не зависит от того, как они работают в Ассамблее. Для них часто это всего лишь возможность пропиариться. Они могут что-то громкое заявить, произвести какое-то действие в ПАСЕ, потом вернуться домой и сказать: вот я молодец, не дал спуску тем, кто посягает на наши общие ценности и принципы.

Сейчас российская делегация не работает в ПАСЕ. Соответственно, ПАСЕ не имеет возможности вести поиск решений по украинскому кризису, за что ни один из членов ПАСЕ, голосовавших "за" или "против" наших полномочий, не отвечает своей политической карьерой. И это огромная проблема, огромный изъян в деятельности ПАСЕ. Либо она не должна браться за эти вопросы, сохранив за собой функцию некоего консультативного органа, либо, если она берется за эти вопросы, должен меняться порядок формирования Ассамблеи. Возможно, это должен быть такой же порядок, как, скажем, в Европарламенте, избираемом прямыми выборами.

— Не боимся ли мы, что с учетом нового основного плательщика в Совете Европы — Турции — ПАСЕ, когда мы вернемся, будет другой организацией с иной повесткой дня?

— Тут есть несколько моментов. Первый касается статуса основного плательщика, дающего определенные дополнительные возможности, связанные, в частности, с устным переводом. В части, касающейся письменного перевода, в Ассамблее два рабочих языка: английский и французский.

Только на эти два языка в обязательном порядке переводятся все документы. На русский язык, который является языком общения, переводятся далеко не все документы, а только те, которые касаются Российской Федерации. Я думаю, что Турции большего сделать не удастся. Все остальное касается определенных мест в секретариате, на которые можно претендовать. И здесь масса сложностей. Права есть, но реально их реализовать нам, например, не удалось. Не знаю, удастся ли туркам.

Что касается постановки в повестку дня каких-либо вопросов, то это право никак не связано с полномочиями основного плательщика. Да, это 18 голосов для Турции, но в масштабах всей Ассамблеи это ничего не меняет. Да, у них будет автоматом статус вице-президента ПАСЕ, место в бюро, дополнительные позиции в комитетах, но, еще раз скажу, это кардинально не меняет ситуацию.

Ситуацию меняет активность делегации, и она не связана со статусом основного плательщика. То, что турецкая делегация активная, мы это видим. Думаю, по нынешним временам, и об этом, наверное, можно лишь сожалеть, — с учетом явно не пророссийского вектора этой активности. Но, повторю, это не проблема российской делегации в ПАСЕ, это проблема самой Ассамблеи. Если ПАСЕ дорожит своей репутацией и своей дееспособностью, там должны включаться некие внутренние защитные механизмы. Защиты не России или еще кого-то — защиты самой Ассамблеи, ее целостности и функциональности.

Я не драматизирую ситуацию. ПАСЕ никогда не была для нас легкой площадкой. Если мы туда вернемся, то вернемся в те же самые сложные боевые условия. Но мы к этому готовы, если условия будут честными и равноправными.

— Похоже, что у ПАСЕ и у России разные толкования правил возращения российской делегации в Ассамблею. Мы говорим о том, что можем предоставить свои полномочия на любой сессии, экс-глава ПАСЕ Анн Брассер считает, что, не предоставив документы в январе, делегация до конца года не может принимать участие в работе организации. Какова ваша позиция на эту беспрецедентную ситуацию?

— Мы провели тщательный юридический анализ. Данная ситуация не прописана в процедурах ПАСЕ, и никто не предполагал, что она возникнет, поэтому появилось большое пространство для интерпретаций. Если у ПАСЕ есть заинтересованность в том, чтобы убедить российскую делегацию вернуться, то она, наоборот, должна трактовать эти правила процедуры в нашу пользу.

Однако в Ассамблее в постоянном режиме работают секретариаты, а не политики. Политики же, как правило, не читают документов, выпускаемых секретариатами. В мое время, к примеру, секретариат комиссии по регламенту был очень жестко политизированным, как, впрочем, и секретариаты других комиссий. Поэтому получается, что люди, которые нам твердили: "Возвращайтесь как можно скорее" — моментально говорят, что у вас, мол, такой возможности не будет. Все это мне кажется плохой миной при плохой игре.

Самое главное, мы не говорим о том, что хотим вернуться в апреле, июне или октябре. Мы хотим оставить это окно возможностей для того, чтобы Ассамблея им воспользовалась и создала плацдарм, площадку, на которую мы сможем вернуться. Для этого они должны собраться, положить, с одной стороны, свои же решения и резолюции в отношении России, а с другой стороны — план действий в условиях, когда они эти резолюции не могут отменить.

Их первый вариант действий: мы не будем восстанавливать полномочия российской делегации, пока не будут исполнены наши требования. Второй вариант, который всем позволяет сохранить лицо: они говорят, мы не отменяем наших требований, но считаем, что период конфронтации должен остаться в прошлом. Этот период не ведет к поиску решений. Отсутствие российской делегации уже состоявшаяся история, мы эту тему закрываем. При этом мы говорим о том, что не будем ограничивать возможности российской делегации: она может смело приезжать, мы подтвердим ее полномочия и начнем спорить по основополагающим моментам, но на равных условиях.

У них есть такая возможность, и они либо используют ее, либо нет. Если они ею воспользуются, у нас есть предмет для обсуждения и на апрельской, и на июньской сессии. Если они этой возможностью не воспользуются, мы не будем запрашивать никаких полномочий вне зависимости от того, что говорит регламент, что делают сотрудники секретариатов в ПАСЕ. Мы будем пропускать сессии до тех пор, пока не убедимся в том, что нас там готовы принимать на равных.

— То есть российская сторона ждет некого сигнала со стороны ПАСЕ?

— Да.

— А кто из ПАСЕ должен подать этот сигнал? К примеру, новый глава ПАСЕ Педро Аграмунт в интервью РИА Новости заявил о готовности продолжать диалог с Москвой. Это для нашей стороны является сигналом или нам нужно нечто большее?

— Нет. Я излагаю свою личную позицию. С моей точки зрения, должна состояться внутренняя дискуссия в ПАСЕ о том, как они относятся к ситуации, при которой были выдвинуты неисполнимые требования в адрес Москвы. Здесь два варианта: либо они не видят Россию полномочным участником ПАСЕ. В таком случае это должно быть внятно сказано. Либо они видят Россию полномочным участником ПАСЕ и при этом выступают за диалог без ограничений. Сама Ассамблея должна определиться. Сейчас она не знает, какая у нее на этот счет позиция. ПАСЕ не знает, что произойдет при голосовании по нашим полномочиям, и при этом делает вид, что для полного понимания ситуации ей непременно нужно получить наш формальный запрос (на полномочия делегации — ред.). Но чтобы это понять, наш формальный запрос не нужен. Для этого нужно организовать дискуссию, даже без нас, организовать голосование о том, как в случае запроса России мы, то есть Ассамблея, на него отреагируем. Покажите нам открыто свои карты и свои намерения.

И я считаю, что в отношении зимней сессии мы приняли самое оптимальное решение. Если упрощать, мы просто не предоставили возможности дать нам пощечину.

— Не могу не спросить по поводу взноса России в Совет Европы. Насколько я знаю, мы первый раз применили подобную процедуру по рассрочке его выплат?

— Совершенно верно. При этом она предусмотрена регламентом Совета Европы. В нем установлен крайний срок (середина года), к которому взнос нужно выплатить полностью. Деление его на одну треть или две трети позволительно, и никаких проблем здесь нет. Они возникают, если мы, к примеру, решили две трети не выплачивать, тогда действует система штрафов, пени, начисляются проценты.

Важно, что не наступает никаких карательных действий с точки зрения ограничения возможности участия в программах, конвенциях. Эти действия наступают только на следующий год. Сейчас мы находимся абсолютно в правовом формате. Что будет происходить в середине года, вам сейчас никто не скажет.

— А мы не боимся, что ПАСЕ и Совет Европы воспримет историю с рассрочкой выплат в бюджет как шантаж?

— Именно поэтому мы и не говорим, что сокращаем свой взнос. Мы остаемся основными плательщиками. Вопрос о переходе в обычные плательщики — это вопрос, требующий изменения в наше законодательство. Именно такой сигнал мы постоянно посылаем в ПАСЕ. Сигнал, что мы не увязываем эти темы друг с другом. Никакого шантажа здесь нет в помине.

— Константин Иосифович, а почему вы, столько лет хранивший молчание по теме ПАСЕ, вдруг вновь обратились к этой проблематике?

— Весь предыдущий год у нас функционировала делегация. Да, она не участвовала в работе сессий, но она была. И я не входил в ее состав. Я не считал для себя позволительным и этически, и политически комментировать действия своих коллег, это не входило в сферу моей компетенции. Сейчас у нас ситуация, когда делегации нет в принципе, она не сформирована, нет ни руководителей, ни заместителей. Как сенатор, как просто политик и человек с немалым опытом работы в ПАСЕ я считаю для себя возможным и даже необходимым высказывать и свою позицию на эту тему.

Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 25 февраля 2016 > № 1664482 Константин Косачев


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 февраля 2011 > № 739761 Константин Косачев

За тремя зайцами?

О несостоявшемся походе России в НАТО

Резюме: Дискуссия о перспективе членства России в НАТО, хоть и не получила развития, в очередной раз прощупала позиции, зафиксировала определенные изменения в сознании все большего числа политиков, прежде всего в Европе, и побудила обозначить эту тему с предметной точки зрения. Если нет – то почему?

Последние год-полтора были отмечены интересной дискуссией, начавшейся с подачи некоторых западных политиков и ученых. Ее участники спорили о возможности (целесообразности, реальности, желательности и т. п.) присоединения России к Североатлантическому альянсу. На сегодняшний день эту тему можно считать если не закрытой, то уж точно не стоящей на повестке дня. Впрочем, обсуждение изначально носило умозрительный характер. Оно не предполагало практических выводов и не ставило целью выработать «дорожную карту», хотя иногда тональность высказываний и создавала впечатление, будто бы Москва уже подала заявку в НАТО и смиренно ждет своей участи.

И все же просто так в политике не происходит ничего. Иногда какой-то вопрос поднимают только ради того, чтобы он вообще прозвучал, как-то закрепился в умах. Как не вспомнить известное изречение Эрнста Резерфорда о трех стадиях признания научной истины: «первая – “это абсурд”, вторая – “в этом что-то есть”, третья – “это общеизвестно”».

Зачем спорят о членстве в НАТО?

С чем же связан всплеск интереса к этой, казалось бы, непрактичной теме? Резонно предположить, что ее активизация во внутринатовских дискуссиях связана с поиском альянсом собственного места в мире, который формируется сегодня. Для НАТО вопрос об отношениях с Россией – это вопрос самоопределения не в меньшей степени, чем для Москвы, ведь прием России – это не добавление «еще одного» участника, это выбор будущего.

На рубеже столетий западная цивилизация столкнулась с экзистенциальным вызовом – угрозой утраты глобального лидерства на фоне усиления других регионов и наций. В этом контексте Россия, богатая ресурсами, обладающая огромной территорией и одним из двух крупнейших ядерных потенциалов, могла бы очень даже пригодиться. Но тогда нужно прекратить демонизировать Россию во имя сохранения единства собственных рядов и поглощения остальных государств СНГ, и включить ее в собственное геополитическое и цивилизационное пространство. Это значит, помимо прочего, сделать Россию наравне с Западом бенефициаром преимуществ, которыми тот пользуется благодаря своему привилегированному положению контролера мировых ресурсных потоков. Тогда россиянам (причем не только элитам) будет «что терять», встань вопрос о выборе – вместе с Западом или без (тем более против) него.

Для кого-то из евронеофитов наша страна, конечно, по-прежнему является «точкой отсчета», от которой обязательно нужно уйти – иначе ради чего все затевалось? Но для стратегически мыслящих европейцев развитая демократическая Россия – потенциально мощнейший общецивилизационный ресурс будущего, а вовсе не неизбежный конкурент в случае ее дальнейшего усиления.

Однако в Европе считают (и не без оснований), что огромные возможности России не используются в полной мере, прежде всего по сугубо внутренним причинам – ввиду несовершенства экономической и государственной систем. Разумеется, это перекликается с выводами, которое делает и само российское руководство – именно об этом, в частности, говорилось в программной статье Дмитрия Медведева «Россия, вперед!». Разница лишь в том, что в России европейский и демократический выбор считают делом, по сути, решенным, а создание модернизационных альянсов с ведущими западными державами – необходимым рычагом для экономического и социального прорыва. В то время как на самом Западе в этом, по-видимому, пока не очень уверены и хотели бы получить более убедительные доказательства интеграционных намерений Москвы. Иначе до альянсов дело не дойдет. Максимум – отдельные прорывы в отношениях с дружески настроенными европейскими державами, но лишь постольку, поскольку это не наносит ущерба их евро-атлантическим обязательствам и связям.

Однако преждевременно говорить и о презумпции безусловного желания России полноценно интегрироваться в западный мир. То, что еще лет 20 назад для многих было естественным и само собой разумеющимся, как и, скажем, для всех восточноевропейцев, сегодня не столь очевидно. Речь не о принадлежности России к европейской цивилизации – выбор в пользу Европы по-прежнему актуален, хотя глобальное усиление Азии и открывающиеся в связи с этим возможности делают разумным отказ от безоглядной ориентации на Запад. Но России пришлось бы «вступать в Запад» – если бы вопрос встал в практическом смысле – на его нисходящей фазе. Вполне возможны конфликты западных стран с остальным миром, причем исход не гарантирован. Насколько цивилизационные резоны (принадлежность к общей евро-атлантической культуре) перевешивают для России риски возможных столкновений с другими мировыми силами, от отношений с которыми благополучие и спокойствие в нашей стране зависят не меньше (Китай, исламский мир)?

Мы должны трезво оценивать ситуацию как в глобальном масштабе (тенденции в развитии самого Запада), так и в плане собственных перспектив: подразумевает ли культурная и цивилизационная самоидентификация российского народа обязательное институциональное оформление в виде членства в существующих западных структурах? Если россиян тестируют на «европригодность» и «еврозрелость», то и они, в свою очередь, хотят понять вектор эволюции евро-атлантических институтов. В том виде, как они существуют сегодня, России там точно делать нечего, поскольку тень НАТО по-прежнему возникает везде, где зреет какой-то конфликт с Москвой (Косово, Грузия, Украина, Молдавия, энергопоставки в Европу, Арктика и т. п.). Природу этих конфликтных ситуаций в самой НАТО предпочитают видеть в реликтовых антизападных настроениях Москвы, однако невозможно отрицать и собственную, отнюдь не спровоцированную Кремлем активность натовцев.

Возможно, для кого-то инициатива с приглашением России в Североатлантический блок – отвлекающий маневр, который должен сковать активность Москвы по поводу новой архитектуры безопасности и расширения альянса. России делают предложение, отказ от которого подтвердит ее репутацию неинтегрируемой и «вообще подозрительной» (и тем самым дающей основания для дальнейшего существования, расширения и укрепления НАТО). Принципиальное же согласие открывало бы бесконечную перспективу выставления Москве условий и контроля их исполнения. Разумеется, всегда будет к чему придраться.

Как бы то ни было, самым важным является то обстоятельство, что вопрос вообще поднимался столь громко и основательно. Это случилось не впервые, но, пожалуй, в первый раз настолько серьезно, что дело дошло до обсуждения реальности-нереальности, практических последствий и оценки существующих препятствий.

В Европе есть политики, которые не видят особых проблем в том, чтобы существовать в одном военном союзе с Россией. Но немало и тех, для кого это категорически неприемлемо: само вступление в НАТО было для них частью – и глубоко символичной – геополитического ухода от восточного соседа. Дело даже не в том, что России боятся (в рамках единой военной организации, по идее, страхи должны отпадать быстрее, чем в случае продолжения «холодного» конфликта). Суть, скорее, именно в символах: НАТО как пространство «подлинного Запада», куда бывшей метрополии «восточного блока» путь заказан по определению.

Настроения в пользу открытой дискуссии имеются и в России, несмотря на широко распространенное недоверие к альянсу. Часть экспертов и комментаторов искренне видят больше рисков в существовании вне НАТО, нежели внутри организации. Есть и те, кто готов рассматривать более тесные отношения с альянсом сквозь призму следующего вопроса: «Можно ли защититься от НАТО, вступив в нее?».

Как бы то ни было, сегодня мы имеем некую еще не пограничную, но уже не совсем неподвижную ситуацию, когда в исходной диспозиции («вступление России невозможно») возникла некоторая динамика. Процесс направлен пока не столько на поиск конкретных путей сближения, сколько на осмысление самой диспозиции в меняющихся условиях нового века. «Да, невозможно, но почему?».

Раньше ответ на это обусловливался теми или иными качествами визави. Россия представляется на Западе недостаточно демократической и мало интегрированной (либо вовсе неинтегрируемой) в западное сообщество. У нас НАТО во многом по-прежнему воспринимается как блок, «заточенный» исключительно на противостояние с Россией, не распустившийся с окончанием холодной войны и поддерживающий практически «все, что шевелится», если оно «шевелится» против Москвы.

Аргументы в чем-то обоснованные, но имеющие одну слабость: они построены, что называется, от противного. Дескать, пока другая сторона не исправится, вопрос не актуален. Однако чтобы понять, объективные или субъективные причины препятствуют практической интеграции России в Евро-Атлантику (или, напротив, делают ее неизбежной на каком-то этапе?), нужно представлять себе ситуацию во всей полноте. Ибо, как уже говорилось, речь идет о выборе, который определил бы судьбы России и Европы на десятилетия, а то и столетия. И значит, дело не в одном лишь наборе критериев, которым нужно соответствовать.

Источники и составные части отношений

У проблемы отношений России и НАТО есть несколько аспектов.

Во-первых, собственно военно-технический, и его значение нельзя ни недооценивать, ни преувеличивать. Проблема несовместимости есть, но она не станет фатальной при наличии обоюдной воли к сближению.

Во-вторых, ценностный аспект, упор на который обычно делают в странах НАТО. Несогласие, например, Москвы с планами расширения альянса на Украину, Грузию или с навязыванием определенных политических форм Молдавии представляются именно как нестыковка на идеологическом уровне («неприятие Россией ценностей Запада»), хотя очевидно, что речь идет о сугубо геополитических противоречиях.

На самом же деле ценности, исповедуемые Западом, не разделяют нас. Разногласия касаются способов и методов продвижения этих ценностей, которые почему-то на поверку нередко оказываются продвижением военной инфраструктуры НАТО или лояльных Западу политических сил, которые – по странному совпадению – часто весьма отрицательно настроены к России и к сотрудничеству с ней. «Самоопределение» Украины и Грузии (как ранее Балтии, а в перспективе Белоруссии) в виде присоединения к евро-атлантическим структурам предполагается только как эмансипация от Москвы, а значит, тема «ценностного конфликта» и «авторитарной России» будет жить.

Кремль для многих его оппонентов – «комфортный враг», поскольку на деле он никаким врагом быть не собирается и всячески стремится это доказать. Такого «оппонента поневоле» можно заставлять доказывать невраждебность до бесконечности, и все равно находить поводы для подозрений и новые аргументы в пользу различных шагов в сфере вооружений, расширения НАТО, поддержки тех или иных сил в странах СНГ и т. п.

В-третьих, самый существенный – геополитический аспект. С учетом сохраняющихся трений по линии «Восток – Запад» он пока еще активно препятствует реальной интеграции участников главного противостояния «первого» и «второго» миров ХХ века. Но по мере нарастания противоречий Запада с прочими глобальными силами (Азией, мусульманским миром) геополитика может оказаться столь же существенным аргументом уже в пользу сближения с Россией.

Вопрос в том, будет ли по-прежнему приоритетной для Запада линия на «вовлечение через окружение», через создание ситуации геополитического одиночества России, которое должно вынудить ее не столько интегрироваться, сколько капитулировать. Либо, не дожидаясь этого желанного триумфа, начать договариваться (естественно, на иных условиях) уже сейчас, когда Москва имеет влияние на другие страны Евразии.

Не будем забывать, что НАТО – инструмент не столько коллективный, сколько ориентированный на одну ведущую державу (модель ХХ века). Россия не является потребителем услуг Соединенных Штатов в сфере безопасности, зато имеет с Америкой равноправные договоры (что еще раз продемонстрировало заключение нового ДСНВ). Но почему бы тогда России не обсуждать вопросы безопасности с теми, для кого они действительно важны, – с США, а в перспективе и с Китаем, в том числе в трехстороннем формате? С европейцами же говорить на иные темы, имеющие большее отношение не к Евро-Атлантике, а к Европе («четыре пространства» и т. п.)?

В-четвертых, актуально-политический (тактический) аспект отношений с НАТО. С одной стороны, он отягощен проблемами новейшей истории – расширение вопреки договоренностям с последним советским руководством, действия против Югославии вплоть до военных атак и отделения Косово, «перетягивание» Украины, кавказский конфликт августа 2008 г. и проблема «непризнания признания» новых республик. С другой стороны, появился ряд тем, где Россия и НАТО начинают успешно взаимодействовать и дорожат этим позитивным опытом (достаточно вспомнить совместную разработку систем дистанционного обнаружения взрывчатки под одеждой террористов). Потенциал для сближения открывается весьма значительный, однако он постоянно будет упираться в «негативное досье» существующих разногласий. Но можно рассматривать ситуацию как тупик или шлагбаум, а можно – как пока неизбежные тактические разногласия, которые, скорее, родом из прошлого, чем из будущего.

Наконец, не менее важен аспект перспективный (стратегический) – куда дрейфует альянс, сохранит ли он свою однородность, региональную атлантическую привязку? Как он предполагает строить отношения с другими державами – Китаем, Ираном, развивающимися странами? Сведется ли его миссия в будущем преимущественно к защите привычного для западного человека уровня потребления и выгодного Западу глобального распределения ресурсов (хоть и под демократическими лозунгами), что неминуемо приведет к возникновению ситуации «НАТО против остального мира»? Останется ли сам Запад единым в среднесрочной перспективе – во что выльется активное взаимодействие Соединенных Штатов с КНР, устоит ли Евросоюз перед волнами кризисов, не попадут ли азиатские союзники НАТО в геополитическую «воронку» китайской мощи?

Возможны, разумеется, и другие нюансы при рассмотрении всего комплекса взаимоотношений России с альянсом и Западом в целом (экономический, психологический и проч.). Но, как представляется, именно вышеперечисленные вопросы требуют внимательного осмысления, ибо они существенно повлияют на позиции России относительно НАТО настоящего и будущего.

В диалоге с европейцами Москва зачастую исходит из того, что для них темы безопасности (к тому же в их российском понимании) столь же приоритетны, как и для нас. Имеется в виду безопасность европейских государств как самостоятельных субъектов международной политики, которые не хотят выглядеть исключительно потребителями чужих (читай – американских) военных услуг и программ. Поэтому стремление к диалогу с Россией по Договору о европейской безопасности (ДЕБ) или любым иным моделям, по идее, у них должно возникнуть неизбежно.

Но на самом деле нынешняя модель (США тратятся, союзники – демонстрируют лояльность в обмен на экономию военных расходов) ее участников устраивает. Да, в последнее время под нажимом Вашингтона европейцам приходится активнее участвовать в зарубежных операциях, но это лишь минимальная плата за глобальный «зонтик безопасности», который Соединенные Штаты создают, по сути, в одиночку. Тревоги России (как и многих других незападных государств) по поводу того, что одна держава получит опасное превосходство над всеми остальными, для союзников по НАТО актуальны лишь постольку, поскольку они заставляют нервничать и принимать меры остальных внешних партнеров, ту же Москву. Но их самих эта ситуация нисколько не тревожит. Поэтому будь то вопросы национальной ПРО США или космического оружия – проблема здесь для европейцев (или японцев) не в этих планах как таковых, а в возможной реакции на них остального мира, он же видится непредсказуемым, неуправляемым и готовым в любой момент бросить вызов, для ответов на который нет альтернативы НАТО.

Члены организации сознательно поступились своим суверенитетом в пользу альянса (а фактически в пользу главного игрока в нем), по сути, закрыв для себя тему обеспечения собственной безопасности. Для России понятия «суверенитет» и «безопасность» традиционно (и не без причин) находятся в равно приоритетной плоскости, и другой подход европейских стран не всегда понятен и привычен. России трудно принять, что безусловные для нее «священные коровы» – суверенитет и безопасность – для кого-то вторичны по сравнению с некими другими вопросами: экономическими, ценностными, социальными и т. п., и решаются они постольку, поскольку решены именно те самые другие вопросы.

Где-то в соотношении этих величин: «суверенитет», «национальная безопасность», «европейская безопасность», «НАТО», «интересы России» и находится решение для Европы и всей Евро-Атлантики. А оно необходимо, поскольку пока одни считают существующее положение вещей вполне комфортным и не требующим корректировки, а другие – неприемлемым и не решающим проблемы безопасности, сохраняется питательная среда для тех, кому нужны конфликты.

Если не в НАТО, то – как?

Однако если говорить о России и ее интересах, то основное затруднение состоит в том, что, к сожалению, констатацией «Россия в НАТО не идет» проблемы ее безопасности не решаются. Конечно, с точки зрения формальной логики самым простым и быстрым решением было бы вступить в альянс и снять, наконец, самые фундаментальные озабоченности нашего государства в сфере безопасности, которые во многом стали катализатором крупнейшей геополитической катастрофы – крушения СССР, не выдержавшего гонки вооружений.

Но если в силу вышеизложенного этот простой путь для нас закрыт, остаются решения более сложные, которые, что особенно важно подчеркнуть, нужны именно нам, поскольку, как уже говорилось, других существующая ситуация устраивает. Если Россия не может войти в НАТО, значит и альянс, и Россию нужно интегрировать – без обоюдных потерь в эффективности и безопасности – в нечто общее и работающее, что сняло бы существующие противоречия между сторонами.

Мы верим, что само участие в единых надежных механизмах постепенно устранит наши разногласия и приведет к гармоничному решению актуальных проблем, затрагивающих и Россию, и НАТО. Другой взгляд заключается в том, что сначала сторонам нужно перестать конфликтовать, и только тогда можно будет говорить о какой-то интеграции. Иначе перенесение конфликтного потенциала в некие единые структуры сделает сами эти институты либо изначально невозможными, либо формальными и неэффективными, какой на определенном этапе стала ОБСЕ.

Любые международные проблемы, которые Россия решает сегодня, имеют два измерения. Тактическое, которое пока сводится к реагированию на то, что делают Соединенные Штаты, НАТО, Евросоюз: они расширяются, строят ПРО – Москва пытается противодействовать. Но – и это существенный прогресс – теперь она не просто говорит «нет», а предлагает практические и даже смелые выходы. Так, недавние предложения России по созданию ЕвроПРО многим в НАТО показались намного масштабнее ожиданий альянса по этому вопросу. Второе измерение – стратегическое, которое должно предполагать некую цель на горизонте, придающую общий смысл нашим действиям.

Российская инициатива о ДЕБ – одна из очевидных попыток проявить стратегический подход. Мы стараемся убедить наших визави на Западе, что их, как и нас, не должна устраивать сложившаяся ситуация, потому что нынешние системы не работают (вспомним Косово, газово-транзитные конфликты и, разумеется, события на Кавказе в августе 2008 года). Однако нам трудно достучаться, потому что механизмы не работают только вне НАТО и ЕС, зато работают внутри. Разменивать то, что работает, на то, что пока неизвестно, партнеры не спешат. Подспудно сохраняется убеждение, что когда альянс объединит всех, кого можно (за единичными, пусть и значимыми исключениями), то проблемы безопасности решатся именно по причине силы организации: с ней просто никто не рискнет спорить и тем более воевать, и все остающиеся вопросы и конфликтные темы отпадут сами по себе.

Мы не решим проблем безопасности и не продвинем инициативу по ДЕБ, не добившись от членов НАТО понимания того, что их комфортное существование в рамках мощного блока также может оказаться под угрозой, причем не по субъективным («злонамеренность» России), а именно по объективным (неработающие механизмы предотвращения конфликтов) причинам.

За тремя зайцами

Суверенность довоенных держав – Германии и Советского Союза, Великобритании, Франции и Польши в отсутствие коллективных систем безопасности стала одним из факторов, которые привели ко Второй мировой войне. Сфера безопасности в послевоенной Европе была и остается областью коллективных решений. Первые 50 лет прошли под флагом оформления коллективов на основе осознания угроз и интересов. Изначально у каждой страны, идущей в коллективную систему, был выбор.

Подчинить свой суверенитет коллективным интересам: Германия – пример реципиента, «пользователя» выгодами коллективной системы, решения задач национального характера через коллективный механизм (для ФРГ – воссоединение с ГДР, то же видит для себя сегодня и Грузия, для стран Центральной и Восточной Европы и Украины – эмансипация от России, а для кого-то даже реванш за «оккупацию» и иные обиды прошлого).

Сохранить суверенитет с иным «качественным» вкладом в «копилку». Например, Швейцария, которая выбрала роль этой самой «копилки» в прямом смысле этого слова, сохранив свой нейтральный статус, или Финляндия, имевшая свои выгоды от особых отношений с «восточным соседом».

Обрести особый статус, как США – они не растворились в системе, но стали ее неотъемлемой частью и опорой, выступив в роли донора безопасности. Соединенные Штаты спонсируют Европу экономически (во всяком случае, на протяжении долгого времени это было так), идеологически, культурно и в военном отношении. Взамен американцы отстояли право на привилегии в сфере безопасности (использование общей инфраструктуры для достижения собственных целей) и в гуманитарной сфере (смертная казнь, пытки террористов) без ущерба для партнерства с европейцами, а главное – они выступают на мировой арене от имени самой преуспевающей и развитой части человечества, укрепляя тем самым свой статус.

«Постсоветский» этап насчитывает уже два десятилетия, но остается переходным. Как уже говорилось, европейские страны чувствуют себя вполне комфортно в старых конструкциях, настаивают (хотя и все менее убедительно) на том, что они вполне пригодны для ответов на новые вызовы, короче говоря, Европа совершенно не мотивирована к реформам. Россия, которой, в отличие от Германии, США, Швейцарии или Китая, некомфортно в нынешней ситуации, ставит задачу переформатировать коллективную систему безопасности.

Если смотреть в предложенной системе координат «суверенитет/вклад», вероятны три сценария:

Нынешний формат «Россия vs остальная Европа». Он основан на отношениях принципиального равенства и мало чем отличается от формата Китай – Европа (те же механизмы сотрудничества с ЕС и то же неучастие в программах – на грани отрицания – НАТО; членство в ОБСЕ мало что привносит на практике). Условно такой вариант можно назвать «китайским».

Роль реципиента, вхождение в европейскую систему без претензий на особый статус («германский» или «украинский» вариант).

Роль донора («американский» вариант) – размен партнерства на некую добавленную стоимость с нашей стороны.

Все три варианта: стать равновеликим партнером, одним из многих равных участников или интегрированным донором – в принципе приемлемы и имеют свои преимущества. Это, еще раз, вопрос нашего политического выбора. То есть того, на что есть смысл направить свои политические усилия в первую очередь, не пытаясь бежать «за тремя зайцами» одновременно.

Главным недостатком статус-кво является системная и генетическая конфронтационность, запрограммированность на восприятие друг друга как минимум в качестве соперников, как максимум – в качестве угрозы. У нас принято говорить, что конфронтационная составляющая заложена в основу НАТО как реликта холодной войны. Но воспроизводство противостояния – это «совместное предприятие». Неинтегрируемость России в Североатлантический альянс (или убежденность в этом Москвы) сама по себе является конфликтообразующим фактором. «Она не может быть в НАТО, значит – вполне может быть против НАТО»: это подозрение сохранится в умах западного политика или обывателя до тех пор, пока мы все вместе не окажемся в каком-нибудь общем «лагере».

«Равное» участие предполагает, что мы будем приняты без изъятий в «евроатлантический клуб» и станем реально влиять на принимаемые решения. Взамен, естественно, придется повысить прозрачность своего военного планирования, отказаться от угрозы применения силы в любом ее варианте в отношениях с партнерами, войти не на словах, а на деле в общую систему демократических ценностей и решений.

«Донорство» означает, что мы добьемся согласия Европы на «особый путь» (также как США обладают стратегической независимостью), но будем (опять же, как и Соединенные Штаты) вносить определяющий вклад в решение проблем, актуальных для «коллективной» Европы.

Эти проблемы сводятся на нынешнем этапе к следующему:

внешние военные угрозы,

внутренние военные угрозы, т. е. та же угроза применения силы в своем регионе (постъюгославские и постсоветские конфликты),

международный терроризм,

религиозный экстремизм, внутренние этно- и религиозные конфликты;

внутриполитический авторитаризм и его распространение; в качестве факторов и источников риска рассматриваются Белоруссия, Центральная Азия,

энергетическая нестабильность,

экономическая нестабильность, торговые войны,

экология, изменение климата.

Россия имеет «донорский» потенциал по каждому из этих направлений. Правда, нам предстоит модифицировать подходы по некоторым щепетильным для нас темам – Ирану, Северной Корее, Белоруссии (и это уже происходит), отказаться от концепции защиты соотечественников за рубежом с помощью военной силы, выйти на качественно новые основы сотрудничества в энергетике и в торговле. В ответ мы будем иметь полное право требовать уважения собственных интересов в соседних странах, нужд российского бизнеса, географически и климатически обусловленных реалий России. Т. е. наши партнеры должны, к примеру, ясно видеть, что в России никто не собирается оторвать от Украины Крым, но забота о статусе русского языка там или в странах Балтии имеет естественно-национальные, как и у любого государства Запада, а не имперские основания.

Одна из трудностей продвижения инициативы России по ДЕБ – мы предлагаем выстроить новую «коллективную» модель безопасности только в военной сфере и только применительно к Европе, где НАТО и так решает существующие проблемы и где европейцы специфичных угроз и так не ощущают. При этом мы хотели бы сохранить «особые» условия и изъятия для России в других областях, беспокоящих европейские страны (см. выше весь перечень проблем).

Наша задача – решить, какой вариант для нас предпочтительнее – «германский», «китайский» или «американский». Ибо пока мы пытаемся двигаться сразу тремя путями одновременно, желаемого результата не удастся достичь ни на одном. То есть нас не берут в «клуб» (в «свои»), как Германию, не делают исключений, как для США, и даже не уважают, как Китай. Как долго удастся идти по собственному четвертому пути (то есть по всем трем сразу) – вопрос и объективных (обострение конфликтов), и субъективных обстоятельств – нашей воли и готовности Запада идти ей навстречу, отказавшись от сценария «добить».

Чтобы сделать экзистенциальный стратегический выбор, необходимо самим составить реестр угроз и целей в сфере безопасности и обозначить стратегические акценты в зависимости от расстановки приоритетов. Например: закрыть тему противостояния с Западом вообще или достигнуть/поддерживать с ним паритет с возможностью избежать диктата; любой ценой строить собственные структуры и удерживать в них соседей, или видеть решение проблем (непризнанные республики и проч.) в общих структурах и т.п.

Последнее слово еще не сказано. Дискуссия о перспективе членства России в НАТО, хоть и не получила развития, в очередной раз дала возможность прощупать позиции, зафиксировать определенные изменения в сознании все большего числа политиков, прежде всего в Европе, и побудила обозначить эту тему с предметной точки зрения. Если нет – то почему? Наличие различных ответов на этот вопрос внушает оптимизм – не столько по поводу натовских перспектив России, тут торопиться некуда, сколько относительно возможностей найти общий язык с нашими визави на Западе. Россия в НАТО – тема действительно умозрительная, но вот конфликты пока возникают вполне реальные. И решать их без достижения рабочего согласия между Москвой и Брюсселем невозможно. Как невозможно без этого реализовать существенные инициативы в области безопасности, которые сегодня предлагает Евро-Атлантике Россия. Перезагрузка отношений Россия – НАТО еще впереди.

К.И. Косачев – руководитель Федерального агентства по делам СНГ, соотечественников, проживающих за рубежом, и по международному гуманитарному сотрудничеству (Россотрудничество), специальный представитель президента Российской Федерации по связям с государствами – участниками СНГ. Член редакционного совета журнала «Россия в глобальной политике».

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 февраля 2011 > № 739761 Константин Косачев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter