Всего новостей: 2459946, выбрано 5 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Акунин Борис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Акунин Борис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 декабря 2017 > № 2433251 Борис Акунин

С «Московией» пора закончить

Борис Акунин, Обозреватель, Украина

Я уже писал, что в качестве одного из экспертов участвовал в подготовке программы Алексея Навального. Как и вы, я отлично понимаю, что этого кандидата к выборам не допустят и возможности осуществить программу прямо в следующем году у него не будет. И все же я рассматриваю публикацию программы как очень важный шаг, как начало общественной дискуссии о будущем страны.

Больше всего меня занимает раздел, который озаглавлен «Будущая прекрасная Россия». В опубликованном «предвыборном» варианте программы он изложен кратко, но мы много об этом говорили между собой и все были согласны, что это самое главное. (По моему личному убеждению, все остальное — не более чем средства для достижения этой цели). Звучало на наших обсуждениях и словосочетание, которого в России принято стесняться: «национальная идея».

О ней и хочу рассказать. Пока тоже коротко, лишь самую суть.

Про национальную идею

Полагаю, что России национальная идея необходима. Страны поменьше и пооднородней, наверное, могут обходиться и без таковой, но у нас вряд ли получится. Неминуемо будет возникать вопрос: а почему все эти разномастные регионы должны жить вместе? Только потому, что иначе в них введут войска? То есть из страха?

В программах демократической оппозиции (во всяком случае, и у Алексея Навального, и у Михаила Ходорковского) содержится пункт о превращении России из номинальной федерации в настоящую, где главные вопросы жизни будут решаться на местах и там же будет оставаться основная часть бюджетных денег.

Это хорошо и правильно. Ресурс тотально-централизованного, «ордынского» управления исторически исчерпан. В 21 веке эта система власти, неминуемо приводящая к авторитаризму, лишь тормозит развитие и плодит коррупцию.

— Да, с «Московией» пора закончить.

— Да, в стране должно быть несколько столиц: административная, финансовая, культурная, научно-инновационная (и еще, наверное, тихоокеанская, поскольку будущий центр мирового развития, видимо, переместится на Дальний Восток).

— Да, человек, родившийся в провинции, не должен чувствовать себя обделенным по сравнению со столичными уроженцами и не должен в поисках успеха обязательно переселяться в центр.

Но верно и то, что настоящая федерализация чревата центробежностью, сепаратизмом и угрозой раздела страны. Вот почему — возвращаюсь к исходному тезису — Российской Федерации понадобится некая объединяющая идея, некий проект, одинаково выгодный, интересный и понятный для всех без исключения регионов и возможный лишь при условии существования большого государства, как общее для всех дело.

Выражусь резче: если такой идеи не появится, Россия будет обречена либо на вечный авторитаризм, либо на распад. И мне кажется ошибочным, даже стыдным, что мы о национальной идее не думаем, не говорим и даже считаем подобные беседы бессмысленными или вредными.

Идея, которой можно увлечь и объединить всю нацию, очевидно, должна соответствовать нескольким условиям.

— Она должна быть для всех привлекательной и понятной.

— Она должна быть осуществимой в течение жизни нынешнего поколения (мало кто увлекается дальними мечтами).

— Она должна быть, извините за архаизм, благой (а, скажем, не агрессивной или имперской, ибо подобные национальные идеи, как мы знаем, тоже отлично способны объединять и мобилизовывать).

Идея, с которой уже много лет ношусь я, вставляя ее за невозможностью практического применения в романы, формулируется так:

СДЕЛАТЬ ГЛАВНЫМ НАЦИОНАЛЬНЫМ ПРОЕКТОМ ОБРАЗОВАНИЕ И ВОСПИТАНИЕ НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ — С ТЕМ, ЧТОБЫ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ РОССИЯ ПРЕВРАТИЛАСЬ В СТРАНУ УСПЕШНЫХ, СОСТОЯВШИХСЯ ЛЮДЕЙ.

Для этого потребуется:

— Обозначить этот приоритет бюджетно, законодательно и даже конституционно как главную стратегическую задачу Российской Федерации: вложиться основными силами государства и общества в собственных детей.

— Кардинально увеличить расходы на педагогику в самом широком смысле; разработать и осуществить федеральную программу реформы всех ступеней образования, от детского сада до магистратуры.

— Разработать принципиально новую педагогическую систему, при которой к каждому ребенку, с раннего детства, будут относиться как к потенциальному сокровищу, будут помогать маленькому человеку найти свою дорогу в жизни и выйти на нее. Целью такой системы должно стать не вколачивание в головы некоего обязательного, стандартного минимума знаний, а фокусирование на индивидуальности ребенка.

— Для этого, разумеется, понадобится очень много хороших педагогов, потому что группы или классы должны быть маленькими, а обучение гибким, приспосабливающимся к склонностям и дарованиям ребенка. Профессия учителя, воспитателя должна стать самой престижной и высокооплачиваемой, чтобы в эту сферу пошли — на конкурентной основе — люди способные и мотивированные.

Речь идет не только о том, чтобы обеспечить страну хорошими профессионалами, занимающимися делом, к которому они имеют природную склонность. Состоявшийся человек — это обычно еще и счастливый человек. И общество, в котором таких людей много, само становится гораздо счастливее.

Сколько будет стоить такая программа? Не дороже, чем поддержание агрессивной внешней и внутренней политики, коррупционные потери и поборы в теневые бюджеты. (О перераспределении денежных потоков и о том, откуда возьмутся средства, в программе Алексея Навального объяснено с конкретными цифрами).

В любом случае это инвестиция, которая окупится сторицей. И я буду поддерживать ту партию и того кандидата, кто возьмется осуществить это большое и красивое дело.

Редакция сайта не несет ответственности за содержание блогов. Мнение редакции может отличаться от авторского.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 декабря 2017 > № 2433251 Борис Акунин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 июня 2017 > № 2205417 Борис Акунин

Самый важный человек в российской истории

Борис Акунин, Обозреватель, Украина

Я задал читателям вопрос про самого важного человека в российской истории. Получил очень много ответов, и все их просмотрел. Вам тоже советую, там в комментах много интересного, а самое интересное — складывающаяся в результате симфония.

Ведущую партию в ней исполняет, почти что солирует — с большим опережением — Петр Первый.

Это было предсказуемо. У меня в предисловии к еще не вышедшему пятому тому «Истории российского государства» (он весь про Петра) феномен необычайной популярности этого монарха объясняется тем, что он импонирует обеим традиционно враждебным российским партиям, только по разным причинам. «Государственникам» он нравится как создатель мощной военной державы, «либералам» — как западник, повернувший страну лицом к Европе.

Но лично я Петра главным персонажем отечественной истории не считаю. Мне кажется, что важность исторической фигуры следует оценивать вот по какому критерию: если бы человека не случилось вовсе, насколько изменилась бы судьба страны?

Личность Петра, конечно, оставила яркий отпечаток на российской исторической ткани. Но предположим, что в 1689 году партия Нарышкиных не пришла бы к власти. Что бы изменилось? Реформы все равно произошли бы, Василий Голицын намеревался сделать примерно то же самое, только менее радикально (что, возможно, было бы и к лучшему). Ну, походили бы русские дворяне еще какое-то время бородатыми, да не построили бы на болоте красивый город, вот и вся разница (хотя Питера, конечно, жалко).

Однако есть человек, без которого Россию в ее нынешнем состоянии представить совершенно невозможно. Ему бы я и отдал первенство. Это Пушкин, которого назвали всего несколько комментаторов. Просто вообразите, что Пушкина никогда не было. Получилась бы какая-то другая Россия, и говорила бы она на каком-то другом русском языке. Все равно что Англия без Шекспира. Кстати говоря, если самым важным человеком в истории страны является поэт, это характеризует страну не самым плохим образом.

Если же говорить о России в более узком, политическом смысле, то тут я согласен с теми, кто назвал самой важной персоной Ивана III. Этот человек создал государство, которое существует до сегодняшнего дня. Все сильные и слабые его стороны восходят ко второй половине XV века. Ремонт производился неоднократно, но фундамент все тот же, заложенный великим князем Иваном Васильевичем.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 июня 2017 > № 2205417 Борис Акунин


Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 12 мая 2017 > № 2171454 Борис Акунин

Во избежание «майдана»

Борис Акунин, Обозреватель, Украина

Уваровская триада «Православие — Самодержавие — Народность», как известно, была выработана в качестве «российского ответа» на триаду Великой Французской революции «Свобода — Равенство — Братство». Николай I был убежден, что русская триединая формула обеспечит стране стабильность, убережет ее от потрясений и смут.

Путинская Россия на наших глазах движется совершенно той же дорогой, что николаевская. Нынешние «скрепы» звучат не глупее, чем тогдашние «столпостены». Речь здесь идет о том же самом — о том, что держит, не дает рассыпаться.

За без малого два века изменились реалии и терминология, но не сущностное содержание.

«Свобода — Равенство — Братство» в сегодняшнем виде — это три сакральные ценности западной цивилизации: свобода мысли и слова + демократия + эмпатия.

Триада «Православие — Самодержавие — Народность» модифицировалась в гораздо меньшей степени, просто в силу сугубой консервативности этой идеологической системы.

Под «православием», в общем, имеется в виду то же самое, что в 1834 году: не вера и не следование христианским заповедям, а единомыслие, за которым строго бдят государство и церковь. Только что, в 2017 году, российский суд признал «отрицание Христа» уголовным преступлением.

«Самодержавие» все так же означает личную власть правителя, не ограниченную институтами.

«Народность» — противопоставление лубочного послушного «народа» непослушным «чаадаевым» — реформатировалась в популизм, противопоставление условного «уралвагонзавода» «пятой колонне». Но методы остались прежними: использование низменных инстинктов массового сознания, предельно вульгаризованная пропагандистская риторика, опасливое отношение к просвещению.

Точно таким же остается и моральное обоснование реакционности: все жертвы приносятся ради стабильности и во избежание «майдана».

Примечательно, что традиционная российская триада не может заменить ни одну из своих составляющих на какой-то компонент из того, другого набора.

Не может быть формулы «Свободомыслие — Самодержавие — Народность» (сразу все начнут кричать, что король голый).

Не может быть формулы «Православие — Демократия — Народность», потому что честные выборы и сменяемость власти немедленно покончат с единомыслием и официозом.

И «Православие — Самодержавие — Братство» тоже не срастается. В государстве, где существует насильственно насаждаемое единомыслие и безраздельно властвует «вертикаль», эмпатии не бывает. Всякое доброе дело разбивается о казенщину, о чиновничье мздоимство, о недоверие к любой неконтролируемой инициативе. Поэтому все, за что ни берется такое государство, выходит бесчеловечным.

Понятно, что долго ультраконсервативная конструкция держаться не способна — потому что тормозит всякое развитие: мысли, общества, образования.

Даже в XIX веке, когда время двигалось много медленнее, уваровской идеологии хватило всего на двадцать лет, и мы помним, чем это закончилось — Крымской катастрофой.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 12 мая 2017 > № 2171454 Борис Акунин


Россия > СМИ, ИТ > bfm.ru, 29 ноября 2013 > № 975764 Борис Акунин

Борис Акунин: «Моя история закончится в 1917-м году»

Эксклюзивное интервью Business FM писателя Бориса Акунина 

Борис Акунин в эксклюзивном интервью Business FM рассказал, почему не будет писать про Сталина, и ответил на критику «Истории российского государства».

С писателем побеседовал главный редактор Business FM Илья Копелевич.

Предваряя презентацию первого тома «Истории российского государства» вы говорили, что волнуетесь как никогда. Почему такое волнение именно в этот раз?

Б. Акунин: Потому что я начинаю новую литературную жизнь, уже третью на моем веку. В первой своей литературной жизни я был переводчиком и литературоведом. Во второй — автором авантюрных романов. Сейчас начинаю новый большой проект, который меня займет лет на десять, под общим названием «История российского государства». Он включает в себя историю — не научную, а то, что называлось в прежние времена научно-популярным жанром, написанным не профессионалом, а дилетантом, популяризатором. Это цикл исторических повестей, которые будут сопровождать документальное повествование. Новизна проекта именно в этом и заключается. Довольно много уже случаев, когда не историк, а литератор пишет историю страны: Айзек Азимов, Питер Акройд в Англии.

Я даже читал «Историю для детей» Диккенса…

Б. Акунин: Это уже из других времен. Это такой жанр, в котором связно рассказывается вольным языком без справочного аппарата, без отсылок и без сносок, история страны для читателей, которые не очень хорошо ее знают. Не для профессиональных историков. Это вещь более или менее обычная. Необычно — это вторая составляющая — повести. К каждому тому моей истории будет выходить том исторических повестей, где я даю волю своей фантазии, оживляю и расцвечиваю красками этот период, даю возможность читателю в него проникнуть.

Как давно вы начали?

Б. Акунин: Идея эта появилась у меня несколько лет назад. Я ее долго обдумывал. Здесь главное — стратегия, выбор стиля, методология, что самое трудное. Как вы понимаете, сюжет здесь придумывать не надо, он известен. Работа сама по себе в общем простая и приятная. Ты читаешь то, про что тебе интересно, делаешь из этого выписки, потом выстраиваешь в некую систему. И дальше просто стараешься не нарушать правила жанра. Это не должно быть слишком подробно, слишком сухо и наукообразно. В то же время нельзя впадать в развязность и легковесность. Надо найти правильную форму, правильно расположить иллюстрации, правильно организовать массив географических карт. Смысл затеи в том, чтобы как можно больше людей в нашей стране начали интересоваться историей.

Сейчас интерес к истории вдруг пробудился, в том числе на официальном уровне. Темы истории стали очень востребованными, по поводу них полемизируют. Тогда, когда у Вас появился этот план, это был просто личный интерес или Вы чувствовали некий общественный запрос?

Б. Акунин: Нет, это был личный интерес. Я люблю историю и считаю ее главной из наук. Я давно хотел разобраться в истории нашего государства, понять, что в ней хорошего, а что плохого, почему она такая уже много веков. Почему она так мало меняется. Я решил, что мне нужно отмотать эту историю с самого начала. Я не то, чтобы что-то объясняю читателям, я разбираюсь в этом сам и попутно рассказываю про это тем, кто готов меня читать. А то, что сейчас устраивает наш официоз, превращая историю в идеологию, у меня такое ощущение, что они просто работают у меня на разогреве. Спасибо им.

Вы написали в преамбуле, что это история без личной концепции. В таком случае, зачем она нужна вообще или нужна она про те времена, про которые истории без личных концепций были написаны не раз (Карамзин и Соловьев, Костомаров, Ключевский)?

Б. Акунин: О, как вы ошибаетесь. Все эти авторы, каждый отстаивает свою концепцию. Иловайский, Платонов, Вернадский, я уже не говорю про Нечволодова, каждый из них садится на своего конька, пришпоривает его и с большим или меньшим талантом скачет на этом коньке вперед, отсекая те факты, которые не вписываются в его концепцию. Я хочу написать принципиально иную историю. У этой истории заранее нет ответа, что такое хорошо и что такое плохо. У меня как у Григория Чхартишвили представление о том, что такое хорошо и плохо для страны и для государства, есть. А вот Борис Акунин, который сел писать, он решил, что у него их не будет. Он попробует восстановить эту картину объективно, нравится это или нет Григорию Чхартишвили. На 100% это невозможно, но я очень стараюсь.

Не боитесь обмануть ожидание публики?

Б. Акунин: Публика такая разная….

Борис Акунин пишет для массовой публики…

Б. Акунин: Конечно, да. На этот раз издатели и книготорговцы опасались весьма, потому что это не самый рыночный жанр. В значительной степени я присоединил беллетристическую линию еще и поэтому. Я рассчитываю на то, что моя обычная аудитория будет покупать приключенческие романы и захочет узнать, как было на самом деле и тогда прочтет мой исторический том. В этом состоит стратегия.

Я прочитал, и мне кажется, вы концепцию — история без концепции — выполнили. Но, тем не менее, трудно было бы даже ожидать, чтобы история, написанная Акуниным, не вызвала хоть какого-нибудь обвинения в русофобстве. Вы их уже читали?

Б. Акунин: Да, конечно. Весь Интернет залит этой самой истерикой, которую устроили националисты. Мне эти рецензии присылают. Я их просматриваю в надежде найти какие-то ляпы, которые я смогу исправить во втором издании. Ничего такого там не обнаруживается. Это все риторика, передергивание, выдернутая из контекста цитата или откровенное вранье. Но при всем при том, я этим несимпатичным людям очень благодарен — они, по сути, выступают в качестве бесплатных рекламных агентов. Из-за того, что они устроили такую истерику, неожиданно для меня и для издателей первый том уже стал бестселлером. Склад опустел, срочно пришлось заказывать допечатку.

Вся линия критики, где есть аргументация, касается вопроса, про который спорили с самого того момента, когда у России появилась современная история. С Татищева, с начала 18 века — были ли варяги? Вашим критикам кажется, что вы отдаете предпочтение этой варяжской теории. Вы могли бы на это ответить?

Б. Акунин: Когда я углубился в эту тему, был открыт всем предложениям. Я посмотрел все существующие аргументы, и мне показалось, что уязвимость нормандской теории заключается в том, что непонятно, был ли Рюрик, кто он был такой.

Так у вас и сказано — мифическая фигура. И не у вас первого.

Б. Акунин: У меня вообще ничего нового вы не обнаружите. Я не первооткрыватель, я — популяризатор. Я беру существующие точки зрения и пытаюсь понять, какая из них наиболее правдоподобная. Я согласен с теми исследователями, которые считали, что варяги — это скандинавы, норманны. Я согласен с тем, что толчок к образованию российской государственности пошел с севера из новгородской земли. Вместе с тем категорических утверждений у меня нет. Я призываю с большим недоверием относиться к любому историку, который об этом периоде Древней Руси будет писать что-то категоричное. Такому историку не доверяйте сразу, он обязательно окажется человеком пассионарным, увлеченным, верующим, а не знающим.

Вроде бы времена Вещего Олега — настолько отдаленные времена, которые в современной тональности и не звучат, тем не менее, какую-то бурю эмоций у людей, верующих во что-то, они вызвали. Какие, как вам кажется, эпизоды уже более близкой к нам истории, которые Вы будете писать дальше, окажутся наиболее спорными и будут вызывать наибольшую агрессию в ваш адрес?

Б. Акунин: Я думаю, что все. Чем ближе мы будем подходить к современности, тем более актуально и злободневно будет звучать история, тем труднее будет угодить всем, а я не собираюсь этого делать. У меня нет необходимости кому-то нравиться, моя аудитория — это люди, которые плохо знают российскую историю и, более того, мало ею интересуются. Я хочу, чтобы они ею заинтересовались, потому что основной частью моего проекта «История российского государства» будут даже не мои собственные сочинения, а библиотека ИРГ («История российского государства»). Я буду отбирать лучшие произведения художественной и нехудожественной литературы по каждому периоду, буду их публиковать в том же примерно оформлении. И те, кто захочет углубиться в период и узнать мнение других исследователей, почитать других авторов, у них будет такая возможность.

Не кажется ли вам, что история, лишенная личных оценок, может просто не найти того массового спроса, на который вы рассчитываете? Что ждут все-таки другого? Где тогда суд истории, в чем он?

Б. Акунин: Я не судья, чтобы судить эту историю. У меня с самомнением все в порядке, но такого большого самомнения у меня нет. В первом томе я свои собственные выводы собрал в самой последней главе, она занимает три с половиной страницы. Читатель, читая мое мнение, обладает уже той же суммой знаний, которой обладаю я, и уже, очень вероятно, читая это, тоже пришел к каким-то своим собственным выводам. Он может сравнить их с моими выводами, может с ними согласиться, может с ними не согласиться, может вообще не читать эту главу.

Последние строки в первом томе говорят о том, что с началом монгольского нашествия закончился тот период истории, который можно назвать «Частью Европы». Начинается следующий, который называется «Часть Азии». Дальше есть очень важная фраза, которую было интересно прочитать от Вас, где, забегая вперед, вы говорите, что азиатская сущность этого евразийского пространства, которую вы выражаете общинным сознанием, способностью приносить в жертву индивидуальность в пользу общества, именно благодаря этой азиатской сущности, возможно, Россия и выжила как государство, пройдя сквозь испытания, которые Европа в свое время не выдержала. Не нападают ли на Вас за это? Потому что есть огромное количество людей, для которых азиатская сторона нашей сущности кажется придуманной, навязанной, от которой поскорее бы избавиться.

Б. Акунин: Пока еще нет, но наверняка это будет тоже. Я встречал критику с либеральной, демократической стороны в том, что я совершенно не подчеркнул демократические традиции русского исторического общества. Когда стараешься держаться центра, понятно совершенно, что навлекаешь на себя огонь с обеих сторон. Это нормально, я к этому готов. Что касается европейской и азиатской составляющей, я не могу считать Азию чем-то плохим, потому что я по образованию японист, востоковед. Для меня Азия — это многоцветное, интересное и позитивное начало. Когда я пишу про азиатскую составляющую российского государства, я не имею в виду ничего скверного. Я сейчас готовлюсь к написанию второго тома, читаю про Монгольское государство. Я вижу очень много примет российской государственности, которые оттуда исходят. И это вовсе не обязательно что-то скверное. Россия — страна, соединяющая в себе европейский и азиатский компоненты. Проблема в том, что мы в своей истории очень часто брали из обоих компонентов не лучшее, а худшее. У меня есть пример другого европейско-азиатского конгломерата — это Япония. Японцы, у которых нам много чему можно было бы поучиться, во всяком случае, на протяжении истории последних десятилетий, постарались сохранить все лучшее, что у них есть азиатское, и взять все лучшее западное. Это, опять-таки, мое предварительное представление о правильном сочетании азиатского и европейского.

Я понимаю, что буду сейчас забегать далеко вперед, но не могу об этом не спросить. Через несколько лет, наверное, в последних томах вы дойдете до личности Сталина. Наверняка, вы уже задумывались о том, как выстроить хронику этого времени, оторвавшись от каких-то личных симпатий, антипатий, взглядов на эту личность…

Б. Акунин: Я пришел к выводу, что моя история закончится в 1917-м году. Историю XX века я писать не собираюсь, потому что я думаю, что мне не удастся сохранить объективность и беспристрастность, рассказывая про события последнего века — это все слишком кровоточащее, слишком недавнее.

Раз так, согласны ли Вы с популярным утверждением о том, что Россия — страна с непредсказуемым прошлым? Или вся эта непредсказуемость — это как раз вопрос ближайшей, самой последней истории, которая только вырабатывается у нас на глазах?

Б. Акунин: Шутка про непредсказуемость прошлого объясняется тем, что история России всегда была идеологизирована. И в зависимости от того, как сменялась власть, какие «дули ветры», наше прошлое все время подавалось то в одном цвете, то в другом, и никогда нельзя было с точностью быть уверенным, что то, что ты доказываешь сегодня, завтра не окажется преступлением.

А так ли это было свойственно временам до 1917-го года? Все-таки там, как мне кажется, книги историков довольно последовательно развивали друг друга, каких-то принципиальных сломов я не знаю. Может быть, я, конечно, не прав.

Б. Акунин: Все зависело от царствования. Если брать царствование Николая Первого, там особенно не разгуляешься. Там Чаадаеву, который попробовал взглянуть на дело иначе, это дорого обошлось. Начиная со времен Александра Второго, конечно…

...а это расцвет нашего исторического писательства.

Б. Акунин: Да. Я, например, согласен с теми, кто считает лучшим историком Ключевского. Он наиболее спокойный, взвешенный. У него, безусловно, есть своя система взглядов, но не могу сказать, чтобы он сильно нам ее навязывал. Если же мы возьмем историографию советского периода, во-первых, она становится невыносимо скучной. Кроме того, мне, как автору массовой литературы, понятно, что, для того, чтобы история была интересной для чтения, надо рассказывать ее, идя по личностям, по живым людям, по живым судьбам. А меня в школе учили про производительные силы и производственные отношения и про смену социально-экономических формаций, это была такая тоска, от которой дети просто «дохли» на уроках и дружно ненавидели историю, потом плохо ее знали.

Возвращаюсь к тезису о том, что российская история — это пример непредсказуемого прошлого. Может быть, это все-таки относится только к тем периодам, про которые и Вы сейчас писать пока еще не хотите?

Б. Акунин: Нет, я думаю, что мы сейчас получим единый учебник истории, хотел бы ошибиться, где нам в основном будут рассказывать про великие победы в древней истории и про то, какие мы всегда были великие. Считается почему-то, что это полезно для воспитания в детях патриотизма. На самом деле, патриотизм — это не когда балаболят про любовь к Родине и хвастаются ее победами. Патриотизм — это когда для Родины что-то делают. А для того, чтобы что-то делать, надо знать, что делать. А для того чтобы знать, что делать, надо знать, что раньше было сделано не так, и не повторять ошибок. Это не значит, что нужно все время говорить по поражения и неудачи. Из истории все время нужно извлекать уроки, понимая что и когда было сделано правильно, а где были допущены ошибки. С прагматической точи зрения, история страны – это инструкция по ее применению.

Так из чего же складываются выводы и суд истории? «Повесть временных лет» судит: одних называет героями, других жертвами, третьих палачами. «Повесть временных лет» в основном опирается на суждения современников. А, скажем, Сталин в нашей стране самим обществом не осужден. Означает ли это, что именно так это и войдет в историю на будущее? Из чего складывается этот суд, эти оценки, этот опыт?

Б. Акунин: Про Сталина, да и про Ленина объективно писать историю, по-моему, еще рано. Я бы не осмелился это делать, потому что слишком высокий градус эмоционального отношения к этой теме. Написать объективную историю Сталина и его периода будет возможно, когда наша страна и наше общество не на словах, а на деле изживет сталинизм. Он не изжит, он продолжает витать в воздухе.

Давайте вернемся тогда чуть подальше. Например, Николай Первый — со знаком плюс или со знаком минус?

Б. Акунин: У меня есть о нем суждения на основании моих общеисторических представлений, я этим периодом довольно много занимался. Совершенно не уверен, что мое представление останется прежним после того, как я систематизирую свои знания об этом периоде. С моей точки зрения, Николай Первый — это фигура негативная для российской истории, потому что это человек, которому от старшего брата досталась великая военная держава после победы над Наполеоном. Было две империи: великая сухопутная империя Россия и великая морская империя Британия. Это начало царствия Николая Первого. Конец царствия Николая Первого — это поражения в Крымской войне, это переход России из статуса великих держав в статус полувеликих, из которого потом Александру Второму пришлось с большим трудом выкарабкиваться. И, в общем, статус великой державы Россия себе до конца монархии так уже и не восстановила, потому что Николай, испугавшись декабристского восстания, затормозил развитие общества, в связи с этим затормозилось развитие техники, коммерции, общественных институтов и так далее.

То есть Вы здесь опираетесь на результат. Оценку выносят результаты?

Б. Акунин: Да, естественно. Я могу оценить царствование Николая с нравственно-этической точки зрения, тогда получится еще хуже.

Нравственно-этическая оценка, на ваш взгляд, основывается на вашем представлении как потомка, или все-таки сформирована общественным мнением того же времени? Что ложится в основу?

Б. Акунин: Естественно, на моем сегодняшнем ощущении. Более того, у меня есть собственная концепция, собственный критерий, по которому я оцениваю, что такое хорошо и что такое плохо применительно к историческому развитию, к стране, к обществу.

Тогда, если оценивать по результатам, по достижениям государства, Сталин получает огромное количество плюсов, а Ельцин — огромное количество минусов. Я понимаю, что Вы не будете об этом писать в истории, я просто сейчас говорю о критериях, на которых складывается конечное отношение к тем или иным историческим персонам…

Б. Акунин: Я сейчас говорю совсем по-любительски, по-дилетантски. Что сделал Иосиф Сталин? Иосиф Сталин вместо идеи мировой революции, которую отстаивали Ленин и Троцкий, перешел на другую концепцию — создание национальной империи. Он перестал устраивать революцию во всем мире, он, в конце концов, закрыл Коминтерн, сконцентрировался на возрождении Российской Империи, сделал ее великой державой, превратил страну в единый военный лагерь, завод. Я не буду сейчас говорить про то, какой ценой это все обошлось, я буду говорить только, до какой степени прочной и эффективной оказалась построенная им жесткая система. Она довольно быстро после него развалилась, потому что оказалось, что либеральная и гибкая система капиталистической экономики более эффективна, более жизнеспособна. Советский Союз как проект провалился, и даже не под воздействием внешнего давления или не в результате войны, а развалился сам, потому что этот сталинский тип построения империи оказался крайне непрочным, гнилым.

Знаки плюс и минус я расставляю по другому критерию, гораздо более тонкому и эфемерному, нежели экономическая или военная мощь государства. Качество общества, страны, системы определяется по градусу чувства собственного достоинства, которое существует в данном обществе. Если правитель или система этот градус понижают, это плохой правитель и плохое общество. Если градус растет, если люди начинают больше уважать себя и окружающих, значит, это правильное время и правильный правитель. С этой точки зрения Николай Первый — это плохой правитель, Александр Второй — это хороший правитель.

Кто из героев русской истории для Вас наиболее привлекателен, и наоборот — кто абсолютный антигерой? Это уже не как к автору книги, которая без личных концепций, где выводы занимают три строки в конце тома, а лично к Вам…

Б. Акунин: В Древней Руси у меня есть теперь два фаворита. Мне очень нравится Владимир Мономах и мне нравится Всеволод Большое Гнездо. Первый — потому, что он совершил очень редкую в истории вещь — сумел на время остановить неумолимую историю и задержать распад Руси исключительно своими личными усилиями, мудростью, выдержкой, терпением. Второй — Всеволод Большое гнездо — нравится мне своим нетипичным для средних веков, для этой жестокой эпохи, милосердием.

Если говорить о людях из более поздних времен, легко хорошо относиться к деятелям культуры. Если говорить о государственных деятелях, я очень не люблю Ивана Грозного, я отношусь с симпатией к непопулярному Василию Голицыну, незадачливому фавориту Софьи. К Петру у меня отношение весьма скептическое и сложное. Я хорошо отношусь к развратной Екатерине Великой. Это очень интересный персонаж, в том смысле, когда властитель не столько навязывает всем свою волю, но умеет собирать вокруг себя талантливых людей и извлекать из них пользу. Это, может быть, самое ценное качество, которое вообще бывает у властителей...

Даже из Вольтера смогла извлечь пользу, который находился за тысячи верст.

Б. Акунин: Изо всех. Мне нравится, в общем, Александр Первый и Александр Второй, Александр Третий — не герой моего романа. Дальше все довольно предсказуемо, если учитывать общую либеральную систему моих взглядов.

И последнее. С Эрастом Фандориным все?

Б. Акунин: Я с самого начала говорил, что в этой серии будет 16 книжек. Я опубликовал 14. Остаются еще две, надеюсь, выйдут.

Мы ждем. Спасибо. Держитесь курса!

Россия > СМИ, ИТ > bfm.ru, 29 ноября 2013 > № 975764 Борис Акунин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 января 2012 > № 476264 Борис Акунин

БОРИС АКУНИН: ВРЕМЯ ПУТИНА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ( RADIO FREE EUROPE / RADIO LIBERTY , США )

Премьер-министр Владимир Путин на встрече с руководителями СМИ заявил, что готов к контактам с представителями оппозиции, в частности, с писателем Борисом Акуниным (Григорием Чхартишвили). В интервью Радио Свобода Акунин о подобной перспективе высказался скептически.

- Я очень сомневаюсь, что эта встреча вообще возможна на данном этапе. Я думаю, что Владимир Путин сказал это просто так, в качестве фигуры речи. Зачем ему устраивать публичную встречу с людьми, которые будут говорить ему всякие неприятные вещи? Если же все-таки эта встреча состоится, у меня есть ощущение, что он пока не созрел для серьезного разговора. По-моему, он пока еще до конца не осознал ситуацию, в которой он оказался. Но если я ошибаюсь и если такая встреча произойдет, мы обсудим ее предварительно на Лиге избирателей, членами которой мы с Дмитрием Быковым являемся. И скажем Владимиру Путину все, что Лига сочтет необходимым.

- Владимир Путин не производит впечатления человека, которого можно заставить изменить точку зрения. Вы думаете, можно убедить его в чем-то? В том, например, что выборы были сфальсифицированы?

- Я думаю, что Владимир Путин это знает лучше всех, так что убеждать его в этом бессмысленно. Такая встреча, если она состоится, имеет смысл лишь в том случае, если она будет абсолютно открытой, если каждое слово, произнесенное на этой встрече, станет известно обществу, и это уже само по себе станет важным информационным событием. А уж какие Путин сделает для себя выводы из этого, мы не узнаем.

- У премьер-министра есть такая способность - говорить о людях из оппозиции, даже тех, чьи таланты он признает, в несколько уничижительном тоне. Вы, похоже, после его вчерашней реплики встали в один ряд с музыкантом Шевчуком. Путин приплел ваше этническое происхождение к вашей политической позиции...

- Я, честно говоря, к этому серьезно не отношусь. Ну, его так учили в его спецшколе, это такой нормальный прием очернения оппонента. Ничего очерняющего для себя я в этом не вижу. Ну да, я грузин, и что такого? Это ведь сказано было с намеком, что вот раз я этнический грузин, то, стало быть, я вроде как и враг России. Никто, я думаю, из нормальных людей к этому всерьез не отнесся. Просто Владимир Путин лишний раз продемонстрировал всем, что он за человек и какой у него уровень мышления.

- Владимир Путин провел уже много встреч с деятелями культуры, с общественными деятелями, с журналистами. Никогда из этих встреч ничего хорошего не получалось. Как правило, Путину удавалось использовать их в своих интересах. Нет ощущения, что сейчас такое повторится?

- Я совершенно этого не боюсь. Кроме того, у меня сейчас такое ощущение, что все, что сделает Путин, идет ему исключительно во вред. Эта система деградировала до такой степени, что пилит и пилит сук, на котором сидит, и сама не понимает, чем занимается. Ей богу, у меня твердое ощущение, что историческое время Владимира Путина заканчивается.

- Вы не боитесь в глаза сказать премьер-министру России и будущему, вероятнее всего, президенту России, что о нем думаете? Он злопамятный человек...

- Я бы с большим удовольствием это сделал, можете мне поверить.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 января 2012 > № 476264 Борис Акунин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter