Всего новостей: 2525533, выбрано 7 за 0.018 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Рубцов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТАвиапром, автопромОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207817 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России. Занавесить зеркало

Александр Рубцов

философ

О блокировке рефлексии в манипуляциях историей. Легенда о 28 панфиловцах и «третий фронт» битвы за Великую Отечественную

Возможность осознать свою ошибку является привилегией мысли как сознательного процесса.

С. Л. Рубинштейн

Глупцы и эгоисты верны себе, поскольку их защищает самодовольство и неспособность к самокритике.

Рафаэль Сабатини

Предыдущие статьи данного цикла были посвящены нарциссическому переживанию времени, прежде всего прошлого. Величественное движение истории — идеальный фон самолюбования ушибленных синдромом грандиозности и всемогущественности. Силу держав и славу героев нарцисс, как вампир, отсасывает из титанической ретроспективы. Одновременно это и самоутверждение ничтожеств во власти над беззащитным преданием, которое они «хранят» от посягательств до полной дискредитации легенды.

Идеальный предмет нарциссического присвоения — война с её героикой и трагизмом. Недавно открытый «третий фронт» великой битвы за Отечественную и её мифы уже представлен целым корпусом текстов с характерными симптомами блокировки рефлексии: субъект просто «перестаёт себя редактировать». Особенно заметно, когда авторские версии сочинений публикуют нетронутыми — из уважения к чину или ехидства. Рядовая графомания имеет свойство перерождаться в анозогнозию — в неспособность видеть собственные срывы на грани изменения личности.

Перехват правды

В прошлой статье уже упоминался проект «пантеона», представленный в «Известиях» Владимиром Мединским. Идея экземплифицирована опытом «улучшения» легенд — фактами и домыслами. Поскольку «Гастелло летал не на истребителе, а на бомбардировщике, на борту было как минимум три человека, соответственно решение идти на таран было общим. Все трое были коммунистами и пожертвовать своей жизнью во имя победы решили вместе. То есть у поступка героев появляется совершенно другой привкус».

Из статьи Кривицкого о 28 панфиловцах здесь заимствован сам приём: сочиняет, как очевидец. Имитация живой хроники обнаруживает те же ляпы: там герой идёт на немецкий пулемёт «скрестив руки на груди», — здесь решение «погибнуть во имя» обсуждается коммунистами в горящем самолёте. Но если в имитации Кривицким взгляда «из соседнего окопа» есть хотя бы намёк на реализм, то имитация авторского репортажа из самолёта, идущего на «огненный таран», выглядит просто нелепо.

Далее намечается характерное раздвоение если не личности, то установки. Сначала утверждается, что те, кто «пытается «под лупой» разыскать какие-то неточности, например, сколько точно было панфиловцев 28 или 38, в действительности не сильно отличаются от того полицая, который сдал Космодемьянскую фашистам». Но тут же автор идеи сам пытается «под лупой» разыскать какие-то неточности, например, сколько точно было членов героического экипажа в падающем самолёте. Пугает резкий конфликт с начальной установкой: «Такова легенда. Было их 28, 30, 38, даже, может быть, 48, мы не знаем... И это не имеет смысла узнавать». «...Даже, если бы эта история была выдумана от начала и до конца, даже, если бы не было Панфилова, даже, если бы не было ничего – это святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться».

Вопрос о границе между ошибкой и девиацией весьма деликатен: дело в остроте и повторяемости подобных казусов. Но гораздо важнее личностных оценок диагностика бессубъектных структур сознания, когда сама система в отрыве от реальности начинает вести себя как пациент с деструктивными отклонениями. В связи с проблемой критичности это нередко воспроизводит характерный для дебила феномен Де-Греефе: повышенная самооценка с задержкой развития и провалами критического отношения к себе вблизи «барьера адекватности». Так, при чтении статьи «Особенности эмоционально–волевой сферы у подростков с умственной отсталостью», иногда кажется, что это написано не про маленьких детей, а про большую политику.

Пропаганда как институциональный нарцисс

Версия «Красной звезды», работая во время войны на духоподъемную мобилизацию, неизбежно отодвигала подвиг остальных, и в мирное время нет никакого идейного и морального смысла это скрывать. В отличие от застрявшего в окопе пропагандиста, для историка кощунственно само это профессиональное подмигивание: «Конечно, любой пропагандист знает, насколько выигрышны в этом деле цифры и яркие образы». «Выигрышные цифры» в деле о «святом» так же уместны, как «совершенно другой привкус» у подвига. Дурной стиль скрывает дефективный этос.

Над яркими, устоявшимися образами самопровозглашенные идеологи войны работают широким фронтом. «В народной памяти закрепилось лишь два имени бойцов, водружавших Знамя Победы над Рейхстагом, — Михаил Егоров и Мелитон Кантария. Но ведь был еще и третий — лейтенант Алексей Берест, командир этих бойцов». С точки зрения знака находка сомнительная: любому пропагандисту ясно, что краткое, как дуплет, «Егоров и Кантария» звучит рубленным символом и уже давно кристаллизовалось в «имени собственном» популярного факта. Продвижение новой версии каждый раз будет требовать длинных дополнительных пояснений: почему лейтенант Берест до сих пор был в забвении, руководил ли он установкой знамени лично как старший по званию, держался ли за древко или просто присутствовал рядом? От этих подробностей решающим образом зависит масштаб восстановления исторической правды и справедливости, не говоря об осмысленности модернизации легенды.

Налёт профессионального нарциссизма – известный, генетический недуг пропаганды. «Хочу пояснить для наших юных читателей, которые не знакомы с особенностями репортёрской профессии, некоторые очевидные факты. Осенью-зимой 41-го советским фронтовым корреспондентам приходилось работать не в модных опен-спейсах с чашечкой капучино и интернетом, а в гуще кровавого месива...». Можно простить мастеру слова ещё и «гущу месива», но информацию корреспондент Коротеев добывал все же не на линии огня: «Примерно 23-24 ноября 1941г. я вместе с военным корреспондентом газеты «Комсомольская Правда» ЧЕРНЫШЕВЫМ был в штабе 16 армии... При выходе из штаба мы встретили комиссара 8-ой панфиловской дивизии ЕГОРОВА, который [...] сообщил, что наши люди геройски дерутся на всех участках. В частности, ЕГОРОВ привел пример геройского боя одной роты с немецкими танками [...] ЕГОРОВ сам не был участником боя, а рассказывал со слов комиссара полка, который также не участвовал в бою с немецкими танками...».

Из этого свидетельства понятно, почему о великом подвиге тут же не написала ещё и «Комсомолка». Главный автор легенды, литературный секретарь «Красной звезды» Кривицкий, и вовсе сочинял свои записи «очевидца» в московском тылу и на пайке, что в то время стоило больше любых опен-спейсов и капучино.

Контрнаступление контрпропаганды

Раздвоение подхода вызвано попыткой перехвата темы: корректируя героические эпизоды, Мединский невольно становится в позу ученика и последователя Мироненко. В этике античного эпоса это назвали бы «нравопеременой», но психоаналитик увидит здесь скорее «присвоение чужой самости», завистливое в духе «Кляйнианского подхода» Герберта Розенфельда. В той же публикации находим ещё и новую апологию князя Скопина-Шуйского и воеводы Шеина, оттеснённых Мининым и Пожарским, подобно лейтенанту Бересту в апологии Егорова и Кантарии. Поскольку для науки и школы это не открытие, остаётся ждать пластически зримого пополнения пантеона: памятник перед Василием Блаженным с четырьмя фигурами стал бы идейно весомее и богаче силуэтом.

Переписывание истории захватывает и у саму деревню Дубосеково: «Скажу так: в том конкретном бою Добробабин (до этого «свидетельства» считавшийся предателем – АР) тоже воевал как герой». Тот же метод (будто пишущий был рядом и сам видел), но с важным отличием. Кривицкий не скрывает приём, а с ним и условность эпического повествования: «Уже четырнадцать танков недвижно застыли на поле боя. Уже убит сержант Добробабин, убит боец Шемякин... Воспаленными глазами Клочков посмотрел на товарищей...». У Мединского же – безусловное утверждение, хотя и с использованием мусорного штампа: «Скажу так». Типичная прокладка, бессознательное алиби неуверенности или вранья, подобное неприлично расхожим «будем говорить», «назовем это так» и пр. Эпидемия этих непроизвольных, автоматических оговорок в речи политиков и функционеров свидетельствует о правдивости режима в целом.

Уклонение от прямой речи в этом дискурсе становится системой: «А ради т.н. «исторической правды» продлим историю дальше — потом он сбежал от немцев, снова вступил в ряды Красной армии, был награжден...». Ещё одно «скажу так». Если это истинная правда, то почему надо считать её «так называемой» и брать это слово в кавычки?

Ради исторической правды: согласно расследованию, Добробабин из немецкого плена «бежал или бы отпущен как украинец». «Материалами следствия установлено, что, будучи на фронте, ДОБРОБАБИН добровольно сдался в плен немцам и весной 1942 года поступил к ним на службу. Служил начальником полиции временно оккупированного немцами с. Перекоп [...] В марте 1943 года, при освобождении этого района от немцев, ДОБРОБАБИН, как изменник, был арестован советскими органами, но из-под стражи бежал, вновь перешел к немцам и опять устроился на работу в немецкой полиции, продолжая активную предательскую деятельность, аресты советских граждан и непосредственное осуществление принудительной отправки молодежи на каторжные работы в Германию».

После таких свидетельств защитникам мифа приходится дискредитировать сам документ – легко и мимоходом. «Эти документы, при всей их предвзятости...». Заодно это и обвинение оппонентам: «С чего бы это — в данном конкретном случае — наши ниспровергатели всего советского вдруг безоговорочно верят версии «сталинской прокуратуры»? 20 лет она, по их мнению, только и делала, что осуждала невинных, а тут — в «деле панфиловцев» — резко проявила чудеса объективности?». Сам Мединский видит резкие «чудеса объективности» в комментариях Жданова и академика Куманева.

Критика источников и базисное доверие

Отсутствие рефлексии в злокачественных формах разрушает жизнь: нарцисс отважен и всесилен лишь в созданной его воображением фантомной реальности.

Типичная для нарцисса «сицилианская защита» (нападением) призывает в союзники документы, окончательно разрушающие её же собственные позиции. На ресурсе «Красная звезда» читаем: «Только вот никому из читателей авторы статей, в той или иной степени отрицающие подвиг 28 панфиловцев, не показали вывода прокуратуры и даже не привели ни одной дословной выдержки из материала дела. Это говорит о том, что с материалами прокуратуры они не ознакомились, а полностью доверились комментариям С. Мироненко». Только в нарциссическом трансе можно самому взывать к цитированию источника, в котором дословно сказано следующее: «Материалами произведенной проверки, а также личными об'яснениями Коротеева, Кривицкого и редактора «Красной звезды» Ортенберга установлено, что подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев, освещенный в печати, является вымыслом корреспондента Коротеева, Ортенберга и в особенности Кривицкого». Из той же справки: «Бывший командир 1075 стрелкового полка КАПРОВ Илья Васильевич [...] показал: «...Никакого боя 28 панфиловцев с немецкими танками у разъезда Дубосеково 15 ноября 1941 не было — это сплошной вымысел. В этот день у разъезда Дубосеково, в составе 2-го батальона с немецкими танками дралась 4-я рота и действительно дралась геройски. Из роты погибло свыше 100 человек, а не 28, как об этом писали в газетах. Никто из корреспондентов ко мне не обращался в этот период; я никому никогда не говорил о бое 28 панфиловцев, да и не мог говорить, т.к. такого боя не было. Никакого политдонесения по этому поводу я не писал. Я не знаю, на основании каких материалов писали в газетах, в частности, в «Красной Звезде» о бое 28 гвардейцев из дивизии им.Панфилова. В конце декабря 1941 г., когда дивизия была отведена на формирование, ко мне в полк приехал корреспондент «Красной Звезды» Кривицкий вместе с представителями политотдела ГОЛУШКО и ЕГОРОВЫМ. Тут я впервые услыхал о 28 гвардейцах-панфиловцах. В разговоре со мной КРИВИЦКИЙ заявил, что нужно, чтобы было 28 гвардейцев-панфиловцев, которые вели бой с немецкими танками. Я ему заявил, что с немецкими танками дрался весь полк и в особенности 4-я рота 2-го батальона, но о бое 28 гвардейцев мне ничего не известно...».

Позднее сам Кривицкий уверял, что признался в вымысле под угрозой репрессиий. Но остаётся непонятным, почему о таком же давлении особистов не сообщили и все прочие опрошенные, начиная с комполка и заканчивая жителями деревни, нашедшими и похоронившими лишь 6 убитых.

В экспертных оценках такого рода материалов важно также интуитивное доверие к тексту, вызываемое его качеством, в том числе литературным. Или недоверие. Из статьи Кривицкого: «Прямо под дуло вражеского пулемета идет, скрестив на груди руки, Кужебергенов и падает замертво». Н.Тихонов в «Слове о 28 гвардейцах» пишет: «Стоит на страже под Москвою / Кужебергенов Даниил, / Клянусь своею головою, / Сражаться до последних сил!..». Позднее выяснилось, что и этот человек жив, в бою не участвовал; чтобы заткнуть брешь в строю вместо него пытались наградить однофамильца Аскара.... По качеству текста и образа эти фрагменты – готовый материал для исследований Б. В. Зейгарник, считавшей критичность фактором личностной сохранности. Она специально анализировала ситуации, в которых «небрежность, беззаботность, безответственность» являются следствием глубоких личностных изменений.

Топорная апология мифов подрывает сами основы легенды. Разрушительные конфликты с реальностью, с собственными установками, целями и мотивациями вынуждают подозревать переход нарциссического комплекса в деструктивную фазу. Раскручивая скандал с собственными грандиозными персонами в центре, защитники «святого» и «неприкосновенного» добиваются прямо противоположного: лавинообразно расширяется аудитория, с неподдельным интересом, как острейший детектив, читающаяся Справку-доклад от 1948 г. Без Мединского и др. эту публикацию вообще вряд ли бы кто заметил, кроме специалистов.

Зато фильм «28 панфиловцев», снятый в жанре исторической правды, посмотрели сразу два президента – Владимир Путин и Нурсултан Назарбаев. Плечом к плечу, до самого конца.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207817 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 мая 2017 > № 2174267 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: победа и агрессия

Александр Рубцов

философ

Линия войны извлекается властями из прошлого в пропагандистских целях, поскольку все мирное и гражданское автоматически строит весьма невыгодные параллели с убогим настоящим

Предыдущий текст из цикла о патологиях самовлюблённости в политике заканчивался переходом к проблеме «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости», роли агрессии в психопатологии нарциссизма. Восхищаться собой – личное дело каждого, но самообожание нарцисса окрашено крайне обидчивой, злобной подозрительностью во всем, что касается его обесценивания в глазах других. Результат – ураганная реакция на критику, на дефицит экзальтации и увиливание от восторга.

Острая тема пришлась на пик кампаний, связанных с Днём Победы, и тут теория гнева и ярость жизни попали в резонанс. СМИ и сети уже были заведены на проблеме воинственности и милитаризма во всем, что связано с памятью о войне и с переживанием Победы, включая ритуалы ликования и скорби. Полемика быстро перешла в режим самовозбуждения. В замкнутом контуре ненависти и агрессии ответ на критику «постановок памяти» быстро превзошёл воинственность самих празднеств. Вопрос в том, чем этот конфликт индуцирован, в какой мере он является злокачественным и поддаётся ли терапии.

Комплексы воинственности

Воинственность (или агрессия) имеет множество проявлений, поэтому речь идёт о комплексе, весьма сложном и разнообразном. Нарциссический гнев может быть вызван самоутверждением за счёт других, ударной реакцией на недооценку, ответом на вскрытие и крушение нарциссических иллюзий и пр. Он бывает направлен на других и на себя и реализуется в спектре от затаенной обиды до прямого насилия. Но о «комплексе воинственности» можно говорить и в том смысле, какой в быту связывают с «закомлексованностью». Повышенная агрессивность вообще связана с нарушениями, в том числе с недостаточностью психических защит. Таким образом, «комплекс» в данном случае это одновременно и сборка системы, структура – и конкретное отклонение, например, невроз.

В симптоматике нарциссизма неизменно отмечают холодное безразличие к другим, «естественное» на фоне увлечённости собой. «В эмоциональном плане человек-нарцисс мертв по отношению к окружающему миру» (с). Его не волнуют чужие эмоции и интересы, эмпатия на нуле; доминирует отношение к людям как к материалу, средству и инструменту. Нарцисс всегда видит в других зеркало собственной грандиозности, пластичную массу заведомо триумфального испытания своей всемогущественности.

В этом уже есть «затакт агрессии». В человеческом сообществе в качестве агрессивного знака воспринимается даже не обязательно явный выпад, но уже сама недостаточность проявления хотя бы внешней, ритуальной формы участия. Не случайно обычную вежливость теория отношений рассматривает как средство «предотвращения агрессии». Не соблюсти простейший ритуал приветствия, ответа или благодарности — это уже если не нападение, то вызов – не «ноль», а «фаза», причём резко отрицательная. Нарцисс это делает легко – иногда просто из чрезмерной занятости собой.

Подобной эмпирии в политике достаточно. Причиной сгущающегося вакуума вокруг России являются не только практические действия, которые формально оцениваются другими как акты агрессии. Хуже того, причины радикального отчуждения не сводятся уже и к сигналам устрашения, призванным являть непревзойденную крутизну нашей всесокрушающей обороноспособности. В мире понимают, что этот брутализм стилизован прежде всего для внутреннего пользования – для накачки рейтингов в эстетике «мачизм в сортире». Но в этом нашем евразийском чучхе воспитанный внешний мир нервирует уже сама редукция языка формальной солидарности и приличий. «Пластмассовые» улыбки все же лучше, чем оскал, который то ли не могут скрыть, то ли просто считают адекватным выражением лица в этом глобальном окружении, недостойном наших совершенств.

В итоге незаметно переключается триггер, и в этой атмосфере бестактности, резкости и обычной грубости внешние контрагенты вовсе перестают реагировать на заявления о желании сотрудничать. Такие призывы в любом их оформлении далее воспринимаются как овечья шкура, из-под которой нечто озлобленное блеет про добрые намеренья.

Конечно, не надо переоценивать чистоты сигналов солидарности в мировой дипломатии и недооценивать геополитического эгоизма всех. Но наш нарциссизм все чаще выпадает из более или менее принятого формата взаимоотношений. Президент Молдовы на праздновании Дня Победы в этом году – яркое, хотя и единственное исключение в этой атмосфере ритуальной изоляции.

Это неудивительно. С некоторых пор у нас с упоением повторяют Александра III: «У России есть только два союзника: её армия и флот». Когда метафора из афоризма воспринимается буквально и воспроизводится в realpolitik как цель и результат, это неотвратимо заводит в тупик. С таким «союзом» в современном мире невозможно даже воевать, а потому остается гибнуть, бесславно и совсем не героически. Голая агрессия себя истощает.

Жертвы обиды

Ранее уже не раз подчеркивалась роль обесценивания и отсутствия защит в «младенчестве» постсоветского общества. Этот провал в начальной нарциссической гармонии касался прежде всего внутренних отношений. Но поскольку наша Война и наша Победа в больше степени связаны с внешней политикой, в нарциссическом прочтении этих символов важнее эпизоды внешнего и глобального обесценивания, а также связанные с ними травмы.

В обычном психоанализе нарциссическая ярость рассматривается как реакция на травму, представляющую по мнению нарцисса угрозу его самооценке. (Понятия «нарциссическая травма» и «нарциссический шрам» использовалось Фрейдом ещё в 1920-е годы; термин «нарциссический гнев» был введен Хайнцем Кохутом в 1972 году). Трудно отделаться от впечатления, что эти теории вырабатывались на хрониках новейшей российской внешней политики. Самое простое здесь можно отнести к известному перелому во взаимоотношениях российской политики с Западом. Если вспомнить раннюю стадию этих взаимоотношений начала 2000-х, то она без большой натяжки напомнит конфетно-букетный период, о чем у нас теперь стараются забыть и старательно вытесняют. Говорилось в том числе о перспективах присоединения к НАТО, чего не могли позволить себе Горбачев и Ельцин. Задор общения «на равных» с мировой элитой в начале 2000-х невозможно было скрыть; все это превосходило даже эйфорию президента СССР периода разрядки, воссоединения Германии и пр.

Но затем, в ходе консолидации новой версии режима, «приличное семейство» вдруг обозначило дистанцию, прежде всего из-за неприятия ряда внутриполитических акций и общей тенденции «свертывания свобод», «наступления на права» и силового перераспределения мегаактивов. Можно считать, что мы пережили удар сдержанно и с достоинством, а можно подозревать в этой обиде травму, способную быть источником даже не очень скрытой нарциссической агрессии. Эту травму и соответствующие симптомы трудно спрятать в оформлении внешней политики, во многих деталях и в общем тоне её идейного оснащения, но это же совершенно открыто прет из пропаганды, рассчитанной на массового потребителя, в телевизионных ток-шоу и в специально обученных интернет-ресурсах. Система работает более не на промывание мозгов, а на их переливание. Здесь уже на уровне совершенно отвязанных и крайне агрессивных заголовков строится законченный образ свихнувшегося на своей грандиозности и всемогущественности нарцисса, утверждающего себя исключительно за счёт унижения и прямого оскорбления оппонентов. Весь мир – не более чем материал для сугубо символического самоутверждения этой гордыни.

Помимо обиды обесценивания травма может возникать, когда нарцисс чувствует, что его скрытое истинное Я обнаружено. Такое бывает, когда его постигает очевидная неудача, или его значимость ставится под сомнение. Следствием оказывается стресс, а затем и девиантное поведение, которое, собственно, и квалифицируется как нарциссический гнев или нарциссическая ярость. Реакция возможна в диапазоне от демонстративного равнодушия и легкого раздражения или досады до эпизодов реальной агрессии, вплоть до физических атак и даже убийств. Может сопровождаться расстройством личности и, более того, проявляться в форме кататонического синдрома (возбуждения или ступора), параноидального бреда или эпизодов глухой депрессии.

Принято считать, что нарциссический гнев связан со стремлением нарцисса к полному контролю окружения, включая «необходимость отмщения, исправления несправедливости и нейтрализации вреда любыми средствами» (Хайнц Кохут). Это также попытка избавиться от ощущения пассивной виктимности (роли жертвы) и перехватить активную роль причинением боли другим. Цель – восстановить высокую самооценку, хотя и ложную. Гнев служит для нарцисса средством самозащиты и поддержания ощущения силы и могущества символическим уничтожением всего, что этому ощущению угрожает.

Победные компенсации и схемы заимствования

Государственными деятелями становятся в зрелом возрасте и со сложившейся (казалось бы) психикой. Однако переживая стремительные, тем более неожиданные взлеты, люди политически «заново рождаются», экстерном проходя все положенные фазы становления. Резкие подъемы чреваты «кессонной болезнью» со всеми рисками и деструкциями, вызываемыми нарушением нормальных схем развития и отношений.

Фрейд писал: «Утрата любви и другие неудачи наносят неисправимый ущерб самооценке в виде нарциссического шрама». Этот ущерб отражает «степень презрения, которое пришлось испытать ребёнку». Эта же формула «алгебраически» воспроизводится в раннем политическом становлении, по необходимости совпадающем с регулярной практикой. Поэтому обычные в быту объяснения характеров во власти через унижения детства, отрочества, юности (например, через травмы воспитания или двора) могут отступать на второй план, если не менее глубокие нарциссические шрамы появляются уже в зрелом возрасте, но у пациентов с не вполне зрелой психикой. Такие раны могут возникать, начиная с политического «младенчества» и заканчивая ещё не совсем взрослыми обидами. «Маленький человек в большой политике» всегда подвержен риску унижения (часто субъективно преувеличенного) и воздействию травмы, всегда подлинной в своей субъективной глубине и боли.

Травма рождает нарцисса, будь то лидер, режим или массовидная сборка. Но прибегать к таким объяснениям необходимо, только когда иных толкований недостаточно.

Заметные преувеличения собственной значимости в культе Победы и победоносности как таковой во многом объясняются банальным отсутствием других ресурсов самоутешения в чужом, заимствованном величии. Если есть тяга к мегаломании, но нечем сразить мир из достижений своей гражданской жизни, образы величия заимствуют из истории – и именно из истории военных триумфов. В этом прошлом извлекается линия войны, поскольку все мирное и гражданское автоматически строит весьма невыгодные параллели с убогим настоящим. Например, мы более не можем с прежним звоном гордиться русской и советской наукой, поскольку это создаёт крайне невыгодный фон для всей новейшей политики в этой области, начиная с обрушения РАН и заканчивая построением «экономики незнания» на фундаменте клерикализации.

Однако в нашем случае все более проявляется собственно нарциссическое начало, в котором симптомы самолюбования на фоне торжества и скорби становятся откровенно вызывающими. В показе и изложении мемориальных мероприятий сквозит не столько искреннее соучастие в акциях скорби, сколько любование их удачной формой и массовостью. И это без потерь передаётся зрителю. Зацикленному на себе нарциссу свойственно с холодным утилитаризмом использовать все и всех. Новая «политика памяти» также все чаще ловится на идеологической и пропагандистской утилизации самых, казалось бы, приватных, даже интимных актов мемориального характера. Иногда кажется, что для этой пропаганды и «Бессмертный полк» нужен прежде всего как повод противопоставить его врагам режима, внешним или внутренним. Это схватывается невооруженным взглядом, не говоря об простейшем контент-анализе.

Приходится заново прорабатывать историю Дня Победы. В самом начале её даже не назовёшь историей празднования: изначально праздника в нынешнем его понимании не было. В этом была своя большая (верховная) политика, но и созвучие настроениям фронтовиков, для которых это был день окончания чудовищных бедствий, окрашенных отнюдь не только героикой. Сейчас все это постепенно уходит, и каждая новая годовщина окончания страшной войны в официальных постановках все более походит на празднование победы сборной в каком-нибудь очередном чемпионате. Об этом же напоминают массовые мероприятия и представления, в которых «сделайте нам красиво» дополняется массированным, техничным и в этом смысле циничным «сделайте нам скорбно». Трудно избавиться от ощущения все того же зеркала, в которое с видимым удовольствием смотрится система, приватизировавшая и победу, и триумф, и само горе.

Особенно тяжело, когда в этих постановках в качестве солистов и статистов используют детей. Дети в этих картинах часто напоминают... автомашины, на которые взрослые деловито вяжут георгиевские ленточки. Для одних карапузы в пилотках и гимнастёрках с муляжами автоматов — это прикольно и патриотично, для других это проявление ползучей милитаризации, в том числе реализующей агрессию травмы с установкой на внутренний раскол и гражданское противостояние. Действительно, иногда кажется, что АКМ в руках девочки с бантами всерьёз целит в тебя как в субъекта недостаточно восторженного и лояльного.

В наших условиях это уже не мания преследования.

Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 мая 2017 > № 2174267 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117188 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: уличная психотерапия

Александр Рубцов

философ

В обозримом будущем нам придется наблюдать развитие конфликта между массовым самолюбованием в зеркале великой истории и резко критическим, трезвым отношением к происходящему. Уличная психотерапия иногда остается последним средством работы с расстроенным сознанием

Предыдущая статья цикла о политических нарциссах выявила сильный эффект: болезненное обожание себя и себя-в-других распространяется не только на непомерно раздутую Самость или на другое «важное близкое» из социального пространства – на идеализируемые личности, группы, этносы, общности, институты и пр., но и на восторженное переживание самого времени: великого прошлого, блестящего настоящего и ослепительно светлого будущего. Это тоже переносы, но особого рода; в них даже безнадежно закомплексованные ничтожества ощущают себя героями грандиозной истории, всемогущественной современности и умопомрачительных планов, ведущих к новым победам и свершениям. Чем ненадежнее самооценка и рискованнее честный взгляд на свои мелкие достоинства, тем с большим воодушевлением нарциссически инвестированная личность видит себя победительницей во всех отечественных войнах, соучастницей былых, текущих и грядущих завоеваний страны, «хранительницей ея неизбывной Славы и Веры». Но в большой политике это вопрос меры. События 26 марта показали, что эта эпидемия имеет куда более ограниченный ареал, чем казалось еще вчера.

У всех нас было детство

Это упоение присвоенным чужим великолепием владеет всей полнотой длящегося времени, однако именно прошлое обычно играет здесь доминирующую роль. Особенно это заметно в рецидивах нашей традиции почитания былого. Здесь даже самый мелкотравчатый нарцисс способен на реконструкцию себя в роли последнего оплота отечественной Истории – например, защитника защитников Отечества от архивных крыс и конченых мразей, коим во веки веков гореть в аду в котле с иностранными агентами за покушение на святые мифы в особо извращенной (документарной) форме.

Теории психопатологии и психоанализа склонны видеть истоки нарциссических расстройств в истории детства; при этом конкурируют два подхода: либо взрослеющий нарцисс пытается удержать утрачиваемое детское нарциссическое блаженство – либо же он, наоборот, компенсирует взрослым нарциссизмом детские травмы, связанные с обесцениванием, дефицитом признания и защиты на ранних (доэдиповых) стадиях развития. Понятно, что в реальности возможны оба случая, однако в теории остается полемика о пропорциях и приоритетах: чего больше и что важнее – удержать утраченный рай или же компенсировать пережитый ад?

Ранее мы показали, что становление (политическое детство) постсоветского человека, социума и режима проходило в ситуации крайнего обесценивания и беззащитности – в атмосфере идеологических и политических издевательств, разрушительной критики и самоуничижения (см. статью «Трудное детство»). Так, в частности, прошла почти вся, как выражался выдающийся философ и социолог Борис Грушин, «эпоха Ельцина». Решившись на болезненные операции, власть не озадачилась ни анестезией, ни самотерапией и терапией для общества, в то время как практически все наблюдатели и претенденты буквально рвали режим на части, растравляли раны и сыпали на них соль толстыми пачками. Уже одно это готовило идеальную почву для нарциссических расстройств в психике ненавидимых «элит» и затравленной, опущенной толпы. Что потом и сошлось в резонансе ущемленной гордыни якобы воспрянувшей нации, слившейся в восторге вставания с колен в близких контактах вождя с вершителями судеб мира.

Однако для политической психиатрии, теории идеологии, пропаганды и пр. не менее значимым может быть и нечто прямо противоположное: ни с чем не соразмерная и совершенно беспардонная идеализация прошлого – не этого близкого и травмирующего, но другого – большого, славного и величественного.

Если воспользоваться вышеописанным приемом наблюдения живой фактуры через теоретическую психопатологию и психоанализ, то окажется, что для понимания нашей ситуации в теории уже существуют готовые, отлитые формулы – достаточно точные, хотя и сложноватые для чтения «с листа». Не так давно кто-то проницательный заметил, что режим (в том числе вождь) и масса занимаются у нас взаимной, встречной терапией: работая психотерапевтами друг для друга, они обмениваются симметричной компенсацией комплексов.

В сознание инфантильного обывателя методично внедряют миф о якобы существовавшем тотальном совершенстве бытия в гармонической связи с «родительским» началом власти (патриархальной политикой и историей), которое оказалось нарушено, что, собственно, и вызывает болезненное чувство утраченного рая – объекта архаической идеализации. Таким образом, взрослых людей всеми средствами обработки сознания вынуждают впасть в детство и даже младенчество, а затем внушают искусственно сконструированные «воспоминания» о вековом счастье защищённости под крылом единокровного, заботливого государства. Идеализированное родительское «лоно истории» рядом нехитрых приёмов отождествляется в сознании инфантильного нарцисса с ныне действующим политическим руководством, в котором теперь сосредоточены все нарциссическое блаженство и виртуальная сила. Потенциально разделённый с этим идеализированным объектом отеческой (материнской) власти, политический ребёнок «чувствует себя опустошенным и беспомощным, а потому пытается сохранить с ним неразрывное единство». Отсюда все эти безумные проценты от 84 до 146, вплоть до «не будет Путина, не будет и России» – карикатуры на прощание с отцом народов весной 1953 года под вой стукачей, партийцев, клаксонов и гудков.

Архаическая идеализация как финальная зачистка истории

Нарциссический перенос на прошлое сейчас в России особенно выражен. Система резко идеологизируется, приближаясь к пусть теневой и гибридной, но все же идеократии. Идеология, в свою очередь, не менее стремительно «историзируется». Итак: страна живёт идеологией, а идеология питается историей. Именно история вкупе с героическими мифами, традиционными ценностями, духовными скрепами, культурными кодами и запросами на идентичность становится ядром идеологического (подробнее об этом см. в докладе «Какое прошлое нужно будущему России», подготовленном для Вольного историческим обществом при поддержке Комитета гражданских инициатив).

Как отмечалось выше, в этой схеме нарцисс отрабатывает переживания неполноценности за счёт идеализации былого как своего рода виртуального предка (родительское имаго). В какой-то момент эта идеализация становится навязчивой, агрессивной, беспринципной и вовсе бессовестной. В соединении с концепцией ресентимента, мы и получаем одно из опаснейших явлений из области политических расстройств – «нарциссизм рессентиментальный». Виктимность и нарциссизм связаны. Чем униженнее жертва, особенно в латентный (доэдипов) период нового развития, тем естественнее для неё в дальнейшем агрессивное самолюбование и фантомное самоутверждение за счёт грубого унижения других. Формула проста: я совершенен в той мере, в какой другие порочны и ничтожны. Отсюда Хохляндия, Пиндостан, Гейропа и либерасты... Михаил Задорнов на этом играет самым бесстыдным образом – и неизменно выигрывает в среде вдруг ни с того, ни с сего возгордившихся собой великороссов! Счастье злого, забитого ребёнка, терзающего котёнка.

Если нарциссизм неполноценности ищет и находит выход в идеализации истории, как в идеализации родительского начала в архаических, доэдиповых организациях психики, свойственных ребёнку примерно до полугода, то этот «возрастной ценз» применительно к политике надо воспринимать буквально и со всей серьезностью: именно на таком крайне примитивном и архаическом этапе развития находится психика нашей крайне инфантильной пропаганды и заведённой ею массы. Плюс работа идеологии уровня дошкольного и детского возраста, адаптированная для взрослых и взрослым населением со вкусом употребляемая.

Этот культ прошлого в полуразрушенной, несущейся под откос стране по-своему понятен: приходится гордиться историей, если в таком объёме и качестве больше гордиться нечем. В целом нечем безоговорочно гордиться в настоящем, все же существенно амбивалентном даже для почитателей гения нацлидера, и тем более нечем гордиться в будущем, лишенном хоть какой-то внятной идеи самоизменения и обустройства страны в новом мире.

Нарциссическая обработка истории как условного образца – объекта детской идеализации не допускает тёмных и белых пятен, а тем более критики, не говоря о разоблачениях. Даже для взрослых такая критика не просто оскорбление, а разрушение защиты, не только кощунство в отношении чего-то сверхценного, а обрушение идеального мира самого нарцисса. Отсюда вся мощнейшая энергетика многократно описанных в психиатрии истерических всплесков «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости» (о чем специально и подробнее у следующих текстах).

Здесь же важно подчеркнуть, что это нарцисс, вопреки известной театральной модели, любящий не историю в себе, а себя в истории, причём даже не в истории как таковой, а в её безжалостно идеализированном макете. Мы сейчас не обсуждаем циничное использование этих состояний недобросовестными политиками – здесь важно, что реконструировать обратный перенос идеализации на себя можно и в поведении вполне искреннего, честно отклоняющегося от условной нормы нарцисса. Этот нюанс важен как для терапии, так и для прогноза. Здесь любовь к собственному Я сильнее и глубже любви к объекту переноса. Не случайно нарциссизм с переносом на историю так органично сочетается с пошлой графоманией: убогие функционеры вдруг открывают в себе якобы одарённых публицистов и начинают пугать читателей откровенно непрофессиональными, малограмотными, запрещёнными буквализмами (в которых панфиловцы... «доходят до Берлина», «берут Рейхстаг» и пр.).

Отсюда же скрытая перспектива измены и предательства – или подозрительно лёгкого, безболезненного «излечения» режима и его тягловых идеологов от прежней нарциссического зависимости. При заметной перемене ветра дальновидные бойцы нынешнего идеологического фронта тут же перейдут в стан критиков мрачных и особо бесперспективных отечественных традиций и прежде всего тех из них, которые, собственно, и породили сейчас в России рецидив путинизма. Как ни парадоксально, эти «расстройства» в политике даже в тяжёлых фазах нередко лучше лечатся не терапевтической эмпатией, а душем Шарко в версии для вытрезвителей.

Отдельная порода – нарциссически заряженные «патриоты», которым, строго говоря, плевать на Родину, и которые, если завтра в поход, первыми оставят Отечество в опасности. Такие обычно отсиживаются в тыловых спецотделах и подразделениях пропаганды. Поэтому часто не разобрать, что именно защищают борцы с «переписыванием истории»: легендарных солдат или же ушлого корреспондента «Красной звезды» и право его нынешних преемников на вольное легендирование исторической реальности «в интересах России». Когда «борьба с фальсификациями» на деле оборачивается защитой своих, полезных фальсификаций, становится понятным, что дело здесь даже не только в борьбе за контроль над прошлым, но и «защита защиты» – политическая защита защиты психологической, построенной на удержании неприкосновенного запаса грандиозной Самости.

Эта оборона «совершенства» должна быть тотальной и круговой. Любая брешь в ней – сродни тому, что называется «взять в аренду один километр государственной границы». Поэтому восстанавливаются последние пробелы в пантеоне, тем более скандальные, что речь идёт об идеализации не просто отдельных фигур княжеского и царского рода, но всех составляющих объемлющего героического мифа, какие бы зверства и потворствования за такими деятелями ни числились. И наоборот, любая пробоина в этой стене самозащиты, усиленной «панцирем характера», воспринимается как вражеский прорыв, как удар в самое живое и болезненное.

Дополнительные сложности создает здесь усиливающая инверсия: если нечем гордиться, кроме идеализированной истории, то сама идеализация истории заполняет идеологию, пропаганду и сознание, вытесняя реальные проблемы настоящего и будущего. Зацикленный на идеальном «родительском» имаго, нарциссический субъект впадает в ещё больший инфантилизм и в итоге, попросту говоря, «не может без мамы». Это состояние полезно в интересах рейтингов и голосований, но катастрофично с точки зрения реального производства материальных и духовных ценностей, а значит и будущего страны. Ещё один аспект сопряжённой со злокачественным нарциссизмом тяги к смерти.

Но сейчас, в частности в событиях 26 марта, происшедших во многих городах страны, приходится наблюдать двойственный процесс. С одной стороны, мы видим выход первого по-настоящему непоротого поколения, свободного от ряда комплексов, а тем самым и от парализующей привязки к «родительскому имаго» власти. С другой стороны, в ближайшее время у болельщиков, наблюдателей и аналитиков будет возможность выяснить, в какой мере этот застарелый, болезненный нарциссизм власти не даст ей скорректировать курс «под давлением», учитывая неизжитые комплексы и дворовые понты пацанской грандиозности. Приходится оторваться от спасительной истории и вновь разбираться с неприятным настоящим. Ситуация складывается во многом новая, и это достойно отдельного анализа.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117188 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 15 июня 2016 > № 1793729 Александр Рубцов

Политические галсы: в чем смысл колебаний в ужесточении и смягчении режима

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Если изучать последовательность изменений политического климата, нетрудно обнаружить здесь циклические колебания. Периоды брутальности и непреклонной суровости сменяются отскоками к некоторому подобию терпимости с внешними знаками «хорошего поведения». Такие моменты обычно отмечены серийными сигналами о готовности к снижению уровня агрессии и противостояний вплоть до временной сдачи позиций, символических и не только. Начинаются якобы неожиданные, но явно приуроченные к нужному моменту помилования, обмены пленными, выдворение осужденных, которым только что безоговорочно прочили полную отсидку, отчаянное лоббирование отмены или хотя бы смягчения санкций...

Сдают своих же бойцов, либо прямо сорганизованных, либо заведенных истеричной пропагандой. Политическое руководство через официально говорящие головы вдруг начинает одергивать своих же чиновников за некорректные выступления, еще вчера казавшиеся повторением высокого стиля, включая стиль самый высокий. Приглашения и визиты, намеки на торговлю в вопросах, только что считавшиеся необсуждаемыми, — все это постепенно собирается в более или менее целостную картину, украшенную возвышением знаковых либералов.

Если смотреть на процесс со стороны, создается впечатление, что режим буквально закладывает галсы — как парусник, идущий против ветра. И в этом образе есть глубокий смысл. Такой курс, как говорят на море — бейдевинд, резко отличается от политического поведения в условиях фордевинд — прямого попутного ветра с относительно спокойным и последовательным движением. Здесь же, преодолевая почти фронтальное сопротивление, приходится периодически менять направление и совершать сложные повороты со сменой мгновенного курса, требующие от команды быстроты и слаженности.

В политике такие повороты идеальными не бывают, а чаще и вовсе выглядят как бардак на палубе — слишком сложна система, многочисленна и пестра команда с разным качеством мозгов и скоростью реакции.

Не говоря о состоянии каналов передачи приказов.

Делать что-либо против ветра, в том числе перемещаясь по воде либо в политике, не самая разумная стратегия. Сразу возникает вопрос, в ту ли сторону ты вообще сориентирован и куда этот курс в итоге ведет. Однако и прямой ветер в корму, как ни странно, не является в яхтинге оптимальным с точки зрения движения на скорость. Правильный угол — залог победы. Но все же не задом наперед. Как говорят ихтиологи, рыбка назад не плавает.

На этом фоне обретают прагматический смысл многие предыдущие действия и поступки, кажущиеся диковатыми и даже вредными. Для того чтобы в нужный момент иметь возможность подавать сигналы о смягчении курса и готовности разговаривать, нужен специальный материал — задел. Здесь мало что говорится прямо, а знаковые действия предполагают наличие ресурса смягчения: чтобы в нужный момент нарисовать картину «исправления», необходимо заранее «испортиться», причем так, чтобы потом хватило. Это непросто, особенно если учесть, что детали исправления должны быть прежде всего знаковыми, символическими, затрагивающими реальные расклады по минимуму.

Иногда начинает казаться, что дешевые символические кредиты такого рода близки к исчерпанию. Все кидаются обсуждать пресс-секретаря президента России Дмитрия Пескова в связи с его публичным несогласием с заявлениями представителя Следственного комитета России Владимира Маркина и вице-спикера Госдумы Игоря Лебедева. «Я являюсь пресс-секретарем президента Российской Федерации, и я не могу согласиться с этими заявлениями моих коллег. И в любом случае они не могут никоим образом отражать официальной точки зрения — вот на это я прошу ориентироваться», — сообщил Песков журналистам в ответ на просьбу прокомментировать высказывания Маркина и Лебедева о поведении российских футбольных болельщиков.

Трудно сказать, насколько пресс-секретарь президента уполномочен так комментировать слова вице-спикера, какими бы они ни были, полностью и от себя дезавуируя их в качестве «официальной точки зрения». Все же это не его подчиненный, хотя Дума и не спешит сама осудить подобное заявление. С другой стороны, за внешнюю политику в целом у нас отвечает президент, и в этом смысле реакция понятна.

Но интереснее комментарий по поводу высказывания Маркина. Если вчитаться, там, формально говоря, ничего особенно криминального почти нет. Французы заявили, что со стороны России это были хорошо подготовленные бойцы. Маркин сказал, что по нашим меркам это всего лишь «нормальные мужики», а Европе они кажутся накачанными «спецами», поскольку там привыкли видеть мужчин на гей-парадах. Оставим в стороне качество этого юмора и идеализацию физического состояния российских мужиков на фоне сытых европейцев с их медициной, но, строго говоря, здесь нет даже прямого поощрения действий этих «бойцов» — всего лишь рассуждения о комплекции отряда. Можно долго говорить о том, насколько это сейчас согласуется с ускоренной реакцией со стороны Владимира Путина в связи с расстрелом гей-клуба в Орландо: соболезнования были посланы подчеркнуто оперативно. Можно говорить о том, что в таких делах комплиментарные рассуждения о комплекции реально являются косвенной поддержкой, а воспринимаются при этом как поддержка прямая.

Но с формальной точки зрения здесь явно не хватает статуса и политического криминала, чтобы опровергать на высшем уровне фразу, мимоходом брошенную чиновником далеко не первого ряда.

Скорее, наоборот: повод прилично отреагировать подоспел вовремя — и технично встроился в общий маневр смены галса.

Далее начинают обсуждаться причины этой пока еще только обозначенной «смены ветра». Первое, что многим приходит на ум, — преддверие питерского экономического форума. Скорее всего, подобные мотив и повод присутствуют, но статус события не тянет на такой масштаб расходования запасов символического материала. Вряд ли имело смысл вдруг расстрелять едва ли не все символические патроны ради форума, который в любом случае быстро отшумит, если только не окажется поворотным шарниром в выстраивании внешней, да и внутренней политики.

Если же такое произойдет или хотя бы обозначится, причины подобных маневров придется искать гораздо глубже подготовки регулярных мероприятий любого масштаба и статуса. Бывает, когда плыть прямо против ветра уже невмоготу. Когда кончаются деньги, чего ждать от полупиратской команды? «Пятнадцать человек на сундук мертвеца; пей, и дьявол тебя доведет до конца» – про такое уже давно все написано. Вот и вся «Эспаньола» с родной гаванью.

Далее в игру вступает экономика в ее прогностической ипостаси. Не озонируют атмосферы и упражнения в области стратегического планирования. Вариантов два — и оба не самые комфортные. Либо попытаться накачать подобие рывка — и тут же получить ответную реакцию в виде усугубления кризиса; либо начать работать на системное исправление ситуации, заранее зная, что результат будет отложен и придется терпеть. Но любой стратегический выбор не располагает к сохранению конфронтации, тем более к ее усилению. Воевать сразу на два фронта, внешний и внутренний, — чистое безумие (хотя «всемогущественный нарциссизм» и «влечение к смерти» есть комплексы, в психопатологии тесно связанные).

Как бы там ни было и при любом варианте многое здесь будет зависеть от фактора времени. Идея смягчения хотя бы только внешнеполитической риторики вступает в противоречие с электоральными стратегиями ближайшего времени — с парламентскими, а затем и президентскими выборами. Велик соблазн все отложить до 2018 года. Агрессивная крутизна слишком много значит в этой версии консолидации и политической мобилизации массы, а в итоге — и в поддержке харизматической легитимности. Поворот, хотя бы минимальный, от экзальтации и страстей к подобию рациональности — маневр куда более трудный, чем даже симуляция корректировки курса. Это — как реформы, которые обычно поначалу дают ухудшение ситуации и лишь потом выход в плюс. Это сложно для режима, легитимность которого во многом зависит от рейтингов, причем именно запредельных.

Вместе с тем, если вся эта смягчающая символика не окажется всего лишь конъюнктурным эпизодом, такие симптомы будут означать хоть какое-то понимание необходимости выбора долгоиграющей стратегии, без экономического допинга и политических стероидов, но с разумно терпеливым расчетом.

И наконец, главная проблема — приоритеты в запуске изменений. В экспертной среде гуляют две взаимоисключающие версии возникших проблем, уже близких к коллапсу.

Либо мы в 1990-е вошли в рынок, не обеспечив политической инфраструктуры, либо, наоборот, провели «демократизацию», не подняв предварительно экономику и не создав хороших институтов.

Поскольку сейчас так исторически сложилось, что кризис оказался синхронизирован с внешнеполитическим обострением и им же критически усугублен, есть надежда, что приоритеты реформирования будут выбраны не самым худшим образом.

Но и это лишь голая вероятность. Как пелось в песне одного из старых капустников Института истории искусств в Козицком: «Пусть впереди сплошной туман, мы стали более учеными; ведем в открытый океан корабль с открытыми кингстонами».

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 15 июня 2016 > № 1793729 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 17 мая 2016 > № 1761117 Александр Рубцов

Разбить зеркало: что означают атаки на журналистику

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Взаимоотношения власти и прессы устроены сложно и эмоционально, в чем-то даже романтично. Был замечательный анекдот про диалог блондинки за рулем с зеркалом заднего вида: «Свет мой, зеркальце, скажи... Я ль на свете...» – «Смотри на дорогу, дура!».

Погром в руководстве РБК с последующим исходом части команды воспринят читающей публикой и думающим медиасообществом крайне болезненно. В оценках события использованы все превосходные степени, положительные и отрицательные: а) наилучший ресурс в стране б) убит напрочь. В наиболее ярких публикациях все похоже на маленький конец света. Рефреном стал заголовок одного из популярных текстов последнего времени: «День, когда не стало...». По графику и эффекту напоминает неожиданное столкновение населенной планеты с гигантским ледяным астероидом.

Тризна не закончилась, но уже можно чуть спокойнее обсуждать диагноз, историю болезни и, главное, как жить дальше – тем, кто еще не сбежал с койки и кого не прикончили.

В привычном представлении расклад выглядит классически: журналистика добывает информацию и во всеоружии методов критики источников делает ее достоянием общества; власть в свою очередь либо затыкает этот фонтан истины, либо терпит неудобство, мешающее ей кинуться во все тяжкие и окончательно пасть морально. Колорит картины в целом черно-белый. Свобода слова и движения информации либо есть, либо... И вот тут начинается самое интересное.

Между голым конформизмом и героическим служением истине есть градации. На расстоянии примерно понятно, где проходит главный рубеж между вольными стрелками и любителями зализывать выходные отверстия власти. Но и на передовых рубежах не все однозначно. Журналистика делает свое дело производства и распространения информации, но одновременно и тестирует терпение власти, ее готовность держать удар, не срываясь в политические и административные истерики. Красные флажки есть, но где они, не всегда видно. Иногда они больше похожи на замаскированную растяжку с гранатой. Или это компьютерная игра с уровнями, которые приходится последовательно проходить, теряя запасные жизни, иногда все заканчивается – game over.

Как только прошла информация о погроме в РБК, в сети тут же выложили ссылки на все самые острые, наиболее резонансные расследования пострадавшего ресурса. И все это прочли, даже те, кто раньше особенно не интересовался. Конечно, все это очень сильно, но также видно, что плантации устриц в Геленджике и бизнес президентского зятя — это одновременно и прощупывание минного поля.

Это далеко не все, что уже сейчас может пресса из сенсационных разоблачений, но это гипотетические рубежи возможного на начало 2016 года. Как выясняется, в нашем очень персоналистским режиме уже невозможного.

К сожалению, функции производства информации и такого тестирования политически допустимого в журналистике совмещены, по крайней мере у нас. Журналистика не армия, и война здесь особенная. Здесь не получается, как когда-то было принято, бросать на разминирование полей штрафников, а то и собак. Здесь по минам идет гвардия, причем сама, не по приказу. Героически подрываясь, люди и ресурсы часто теряют возможность делать рутинную фронтовую работу. Но кто-то должен идти в первой линии, на всякий случай приведя в порядок личные дела и прочее.

Власть в этой схеме тоже выглядит не так однозначно. Возможно, это только кажется, что она делает все, что хочет и как хочет, а оставшиеся продыхи свободы слова и движения информации – не более чем следы ее остаточной доброй воли. Точно так же, как передовая журналистика, будь ее воля, не оставила бы камня на камне от репутации зарвавшейся власти, точно так же и власть, будь она абсолютно всесильной или хотя бы совсем глупой, уже давно прихлопнула бы все эти анклавы фронды – относительно оппозиционной антиагитации и контрпропаганды. Но часто и здесь все слишком напоминает встречное тестирование. Проверяется реакция и дается время на привыкание. Переворот в форме постепенного, медленного переворачивания не выглядит переворотом, почти не выглядит.

Подавляя независимую журналистику, власть утрачивает обратную связь с реальностью, контакт с самой жизнью, теряет последнюю защиту от разлития внутри себя яда и придури. Наверху это понимают, поскольку там приходится не только воевать с оппозицией, но и как-то удерживать в рамках собственную орду, часть которой так и норовит пойти вразнос. Кроме того, не самое большое удовольствие быть и слыть начальником концлагеря – хочется остатков приличий для сохранения остатков репутации и минимального самоуважения. И никакая власть, какими бы теплыми ни были ее взаимоотношения со спецслужбами, не может доверяться только этим источниками информации, аналитики, экспертизы и политического креатива – хотя бы в интересах самосохранения. Наконец, всегда лучше иметь возможность зондировать ситуацию на предмет выявления того, что «видно» и что при случае может всплыть в самых неожиданных и неприятных контекстах.

И самое тривиальное: клапаны для «спускание пара». Теоретически все это понимают, в том числе во вменяемых слоях власти, но не всегда представляют это себе предметно. Всегда есть желание заварить последние клапаны в расчете на то, что давление останется слишком слабым, чтобы с ним носиться и ради его стравливания терпеть такие неудобства и так портить картинку, в том числе самоотражение. Особенно важны эти клапаны, если учесть, что при грамотной постановке дела их иногда удается заставить работать и в обратную сторону – пропускать через авторитетные в оппозиционных кругах ресурсы полезную власти информацию и конфигурации мнений. Иногда это совершенно необходимо, а официальные и прикормленные ресурсы с точки зрения реализации таких задач – карта заведомо битая.

Если учитывать все эти сложности закадрового взаимодействия и встречного тестирования, ситуация с зажимом прессы выглядит несколько более сложной, чем в схеме «день, когда не стало...». Не стало чего?

Не стало этой редакции и этого ресурса, более того, возможно даже, не стало всего этого уровня, всего пласта вмешательства журналистских расследований в дела власти, в особенности в ее личные дела. Но с точки зрения стратегии длительных взаимодействий в потенциале всего этого не стало уже давно и в близкой перспективе ситуация необратима. Смена собственников («хозяйствующих субъектов»), перед этим – законодательный запрет иностранным компаниям иметь больше 20% акций в российских медиаресурсах... Все это уже тогда изменило ситуацию качественно. Раньше власть могла в любой момент перехватить «краны второго и третьего порядка» – не те, что непосредственно контролируют производимую и выпускаемую информацию, так тех, кто контролирует выпускающих и, более того, тех, кто, владея активами, может контролировать самих контролирующих. Теперь она это сделала. С этой точки зрения возможность в любой момент прихлопнуть любую редакцию значит намного больше, чем тот факт, что этой возможностью, наконец, воспользовались – решительно и демонстративно.

Кто-то ждал чего-то другого? Люди принимали одиозные законы и выкручивали руки участникам навязанных сделок, одновременно покупателям и продавцам изданий и целых издательских домов – и все это так, для чистого удовольствия, чтобы самим выглядеть хранителями беспрецедентной журналистской свободы?

Все было решено, уже когда была принята на вооружение эта стратегия, направленная на подавление остатков реальной, организационной независимости последних относительно независимых СМИ. Еще раз, это не значит полного исключения относительной и даже весьма значимой самостоятельности работы редакций этих СМИ в нормальном режиме. Но самостоятельность работы редакции в определенных пределах и на определенном отрезке и независимость СМИ в строгом смысле слова – разные вещи, хотя и связанные. Теперь всем показали, что даже хоть сколько-нибудь независимых СМИ в России больше нет. В том числе и тем, кто этого не понял раньше.

Это не означает конца относительно самостоятельной журналистики. Максимализм и ригоризм в оценках перспективы – последнее дело. В этой стране работали, бывало, и не в таких условиях. И если власть хочет, чтобы ей об этом напомнили, она это получит. На одном из семинаров недавно описывали классический сюжет: обычно сдержанная газета вдруг осторожно наехала на местного губернатора по резонансной теме, он ее прихлопнул, тема ушла в интернет и в «сарафанное радио», там обросла еще большей скандальностью, «ЕР» на местных выборах сильно просела, губера сняли... За что боролись? И это – как в капле воды.

Но самое неприятное – это внутренние разборки внутри более или менее оппозиционной прессы на предмет святости или, наоборот, продажности собратьев по несчастью и перу. Этот фронт один, и в нем важны все позиции – и для наступления, и для коллективной обороны. Да, что-то кончилось – а что-то еще только начинается.

Надо понимать, что чем лучше у власти дела с подавлением независимой прессы и политики, с ресурсами промывания мозгов населению и с разжиганием массовой ажитации, тем хуже у нее с удержанием реальной ситуации и ощущением перспективы.

Все это делается, причем с такой силой, не просто так, а «на черный день», и этот день, судя по выстраиванию властью эшелонированной обороны от общества, все ближе и все чернее.

И все же это две качественно разные модели: когда власть дает или не дает жить независимой прессе – или когда независимая пресса дает или не дает жить тем или иным системным или персональным конфигурациям во власти. О сравнительной результативности этих моделей можно судить по тому, куда мы стремительно скатываемся. Политическая фортификация – идеальный симптом масштабов будущего кризиса, социального и политического.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 17 мая 2016 > № 1761117 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 марта 2016 > № 1697141 Александр Рубцов

'Государство - это Мы': как архивы становятся жертвой политики

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Министр культуры Владимир Мединский прокомментировал отставку директора Госархива Сергея Мироненко. На прошлой неделе уход Мироненко обсуждали как важное событие – почти как уход из Сирии. Интересен уже сам этот ажиотаж: все увидели в событии нечто большее, чем рядовое кадровое решение.

Видный историк занимал этот пост с 1992 года, со дня основания учреждения. Это почти казус: безупречная во всех смыслах личность на государственной, политической должности. Тон сообщений сразу был нервный: вот сожрали еще одного достойного человека, из последних. Но чуть позже бывший директор объяснил, что ушел по своей воле. Все выдохнули: он остается научным руководителем архива, на его место приходит верный заместитель – и все остается «как при бабушке». Правда, из интервью Мединского следует, что версия «ушли» не отменяется, министр зачем-то прозрачно на это намекает.

Неожиданная отставка вызвала новую волну в прессе о конфликте, раздутом прошлым летом самим же начальником Минкульта. О разоблачении мифа «28 панфиловцев» все написали по второму кругу. И даже если конфликт зажат организационно, он остается в несовместимости подходов к связи истории и пропаганды. Это конфликт разных философий, разных моральных установок в отношении исторической правды и политического мифа. Но прежде чем обсуждать принципы, надо отсеять «бытовую» подоплеку.

С информацией о мифе Мироненко выступил еще весной 2015 года. Однако скандал разразился только летом, с публикацией документа с однозначным выводом о «художественном вымысле». Будто опомнившись, министр на совещании по архивному делу в приподнятом тоне заявил, что руководитель хранилища документов — «это не писатель, не журналист, не борец с историческим фальсификациями», что он должен делать только то, за что ему платят деньги. И прямая угроза: «Если у кого-то есть желание сменить профессию, мы это поймем».

«Государство — это Мы» – нормальная мания.

Директор Государственного архива России назначается решением правительства. Но в «прачечной» решили тоже «помочить в сортире», забыв, что в персоналистских режимах этот стиль – прерогатива вождя, а не всех желающих. В нашей «вертикали» есть болтуны и хамы, но обычно им хватает ума не красоваться этим перед прессой. В аппаратной этике даже выволочки пишутся в тоне грозной вежливости, без фиоритур. Тем более странно, что отвязанные наезды сливаются в СМИ не от газовиков и строителей, а именно из цитадели культуры.

Чему-то уже можно было научиться на попытке порулить другим видным историком – директором Эрмитажа Михаилом Пиотровским. Теперь нам будут рассказывать, что проблема снята и Мироненко может продолжать свои разоблачения, но уже не как «представитель государства». Значит, дело не в исторической правде, а в административных амбициях? Теперь «позиция государства» будет излагаться из другого места, другим государственным служащим. Судя по всему, самим Мединским. С рассказами о том, что популярный образ не сконструирован «Красной звездой», а списан с анналов. Что военная прокуратура 1948 года нам не указ. Но поскольку факты вещь упрямая, поверят не ему, и «государство» в этой позиции будет выглядеть, мягко говоря, вольным сочинителем.

Бывший директор Государственного архива РФ Сергей Мироненко

На деле интрига сложнее. Мало ли у нас идеологически значимых исторических раскрытий. Но общественное иногда неотделимо от личного. Осенью 2015 года должен был выйти фильм «Двадцать восемь панфиловцев», отчасти финансируемый Минкультом при поддержке министра. Поскольку в публичном пространстве дело уже не в подвиге, а в легенде, авторы и их патроны оказались в анекдотическом положении – как заблудившиеся партизаны, которые после войны пускают поезда под откос. Сейчас нелепо повторять подвиг корреспондента «Красной звезды» – автора духоподъемной статьи о панфиловцах. Как после Мироненко будет смотреться кино о газетном вымысле, снятое в формате и образе исторической правды?

Теперь фильм должен выйти в мае 2016 года. Поскольку правда уже вскрыта и с помощью самого Мединского от большого ума сенсационно растиражирована, возникнут законные вопросы к Минкульту: вы там куда деньги бросаете? Нельзя ли осваивать бюджет на патриотизм с более свежими идеями и без лишних проблем, не так скандально? Если же кадровой интригой решили замять дело, то и это умно: отставка подлила масла в огонь и теперь премьера пафосного кино уже точно пройдет под салют самими же раздутого скандала.

Но есть и другая проблема: регламента госслужбы. Принцип «разрешено все, что не запрещено законом» вопреки иллюзиям либералов отнюдь не универсален. Он не распространяется на чиновников, в отношении которых действует противоположный принцип: чиновник может делать только то, что ему законом предписано, остальное – превышение полномочий. Публикуя материалы, архивист следует закону, выполняет свои прямые обязанности. И наоборот, когда на такие публикации реагируют кадровыми угрозами, это уже смахивает на «воспрепятствование» с «использованием» и «превышением». В полномочия сколь угодно культурного министра не входит решение вопросов о том, какие мифы разоблачать, а какие нет.

Ситуация асимметрична по сути. Публикация документа не есть его оценка, тогда как препятствование публикации – акт откровенно оценочный, политически и морально.

Даже если в комментариях к документу содержатся такие слова как «вымысел», «миф» или «фальсификация», эти термины здесь являются строгими определениями – при всей эмоциональной нагруженности такой лексики. Достаточно изучить оцифрованную справку-доклад главного военного прокурора Николая Афанасьева «О 28 панфиловцах» от 10 мая 1948 года по результатам расследования Главной военной прокуратуры, хранящуюся в фонде прокуратуры СССР. Там все сказано прямо и без виляний, симулирующих повышенный патриотизм (хотя сразу после войны это было бы куда понятнее).

Вопрос принципа и совести. Отношение к мифу не делит людей на патриотов и не патриотов; оно скорее отделяет патриотизм настоящий и зрячий от «патриотизма» казенного, накрученного и лживого. Суждения о том, что военные мифы «не надо ворошить», исходят из того, что присутствие вымысла и даже пропагандистской фальсификации умаляет значение события – конкретного подвига и героики страны. Но это «очевидность», неоспоримая только в ситуации привычного вранья и показного почтения. Мне, например, правда, вскрытая Мироненко, никогда не мешала и не мешает понимать логику и пафос военного мифа, гордиться подвигами отцов и переживать старое кино, даже плохое. Такие документы показывают саму механику построения и раскрутки мифа, а это неотъемлемая часть истории и самого события. Это – комплекс, и если уважать, то все.

И наоборот, если кому-то правда мешает и для подогрева эмоций нужна ложь о том, что миф это быль, значит, в этом патриотизме что-то нечисто или есть что-то болезненное, мешающее принимать историю страны во всей ее полноте, без изъятий с потугами на героический миф. Это как любить жену только под макияжем – и при этом истерически пугаться, вдруг увидев ее элементарно умытой.

Отстаивая миф, люди лишний раз показывают, что картинка им важнее подлинной героики, что «государственная версия» им дороже истинного подвига народа.

Чего стоит святость, которую так легко может поколебать старая справка военной прокуратуры?

Плюс этический выбор. Либо мы признаем, что население России – взрослые, вменяемые и самостоятельно мыслящие люди, способные переварить разные оценки, имеющие право знать историческую правду и самостоятельно связывать ее со своим личным отношением к мифологии, политическим и лирическим. Либо мы держим народ за неразумных детей, мыслями и чувствами которых надо руководить. Но тогда два вопроса: «по какому праву?» и «вы кто такие?». В самом деле, почему душу народа должен окормлять средней руки администратор, не по должности и не по квалификации упражняющийся в идеологии – и при этом заваливающий регулярную работу ведомства, за которую ему как раз и платит государство? Если чиновник недоволен публикацией источников, это и есть оценка – субъективная, привязанная к его собственным якобы научным вкусам, к его сугубо личному и весьма дилетантскому пониманию идеологической работы.

Великое благо, когда должность соединяет администратора и исследователя. Сергей Мироненко – ученый с безупречной репутацией. Диссертации Мединского, наоборот, знамениты скандальными заимствованиями, то есть как квалификационные работы содержат элементы фальсификации. Если чиновник увлекается тем, за что государство ему не платит, а именно пропагандирует всякого рода мифы, это не дает ему права в рабочее время и с использованием служебного положения высказываться по документам, подрывающим его собственную мифологию, показывающим его нищету как историка, управленца, кинопродюсера и бойца идеологического фронта. С такими диссертациями и сочинениями само упоминание о «фальсификациях» должно вызывать озноб и приступы ярости.

Одновременно здесь пытаются отстаивать не величие подвига, а банальное право власти на ложь. Но и тогда это крайне бестолково. По уму это надо делать не там и не так, не хватаясь за темы, в отношении которых мифология крайне чувствительна и уязвима.

К тому же патриотизм и деньги – плохое сочетание. Ирония истории в том, что как раз под скандал вокруг патриотических чувств в министерство входит ФСБ по поводу широкозахватного хищения средств, выделенных на сохранение исторического наследия. Это к вопросу о «сменить профессию».

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 марта 2016 > № 1697141 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110106 Александр Рубцов

Культурная политика и «политика культуры»

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Составленный чиновниками список базовых добродетелей обошелся без свободолюбия и уважения к личности

История с «Основами государственной культурной политики» сохраняет интригу. Сперва Минкульт против всей субординации и аппаратной дисциплины (проект ведет рабочая группа администрации президента во главе с Сергеем Ивановым) опубликовал свою заготовку, странности которой («Россия не Европа» и т. п.) вызвали массовую обструкцию. В итоге от этого сочинения открестились даже в АП. Теперь официально вынесен на обсуждение проект рабочей группы. Документ свободен от ряда одиозных находок министерства, но оставляет некоторые сомнения.

Что есть культура?

Все решает вопрос субъектности. Либо культура — это то, чем руководит государство через культурную политику; либо культура может помимо отношений с властью и даже вопреки благим намерениям государства реализовывать свои собственные интенции. И тогда эта «политика культуры» уже сама определяет и культурную жизнь общества, и жизнь страны в целом. Итак: культура как субъект – или как объект, как место приложения идейного контроля и эффективного администрирования? В жизни бывает и то и другое, но в «Основах» первое если и есть, то задвинуто на задний план, хотя именно культуре это противопоказано более всего. 

Проект декларирует выход из ведомственной рамки, ограниченной «театрами, музеями и библиотеками» (и это правильно!), но оставляет культуру в «загоне» государства. Это вопрос даже не объема понятия (хотя до реального понимания культурной составляющей всех сторон жизни — политики, экономики, права и т. п. — тут еще далеко). Это вопрос позиции, места говорящего: со стороны власти или со стороны культуры, причем даже не в политическом смысле, а уже в самой организации взгляда.

Начальная фраза «Россия — государство, создавшее великую культуру» говорит за себя.

Можно при этом риторически возвеличивать роль культуры в истории и жизни, но оптика остается: государство эту культуру «создало» и намерено и впредь ее «создавать» — пусть стараниями специально обученных деятелей, но в рамках основ своей собственной политики — свыше регламентированной и официально утвержденной.

Иной подход к культуре, менее архаичный, но более цивилизованный и культурный, предполагает, что государство создает условия для самореализации культуры и человека и в этом видит смысл «государственной политики». Это может выражаться в самоограничении аппаратных амбиций и в развитии реального самоуправления, в поддержке коммуникаций и инфраструктуры независимых инициатив, в правовом, организационном и финансовом поощрении частной благотворительности и меценатства. Но это и вопрос содержания: тогда никому в голову не придет от лица государства и его отдельных органов рассказывать, а тем более директивно предписывать культуре, какие у нее должны быть «традиционные ценности». Об этом можно говорить и спорить, эти ценности можно воплощать в творчестве и в жизни, можно писать о них монографии и диссертации, но их нельзя спускать сверху закрытым списком, тем более слабоватым даже для курсовой работы или реферата.

«Традиционные ценности»: заплаты и дыры

Беда таких списков не только в безосновательных и незаконных претензиях на государственную идеологию, но уже в том, что они заранее обречены чисто технически. Когда в 1996 году сгоряча заговорили о национальной идее, желающие толпами кинулись составлять подарочные наборы особо правильных слов по шаблону «Православия, самодержавия, народности». Эта постсоветская уваровщина — прямое непопадание в стиль времени. Из всей той комбинаторики выяснилось, что таких помпезных триад может быть сколько угодно – и почти равноценных. Теперь мы имеем отголосок тех же перечислений, нечто среднее между лозунгом и трактатом, но ближе к лозунгу. Что еще хуже. Три слова в лозунге оправданы обычаем и магией числа. Но когда их двенадцать либо пятнадцать (как считать), это смущает даже не по составу, а по количеству.

Почему не десять, не двадцать, не двадцать шесть, как бакинских комиссаров?

Такая случайность, всегда замечаемая даже в исследовании, вовсе не для документа в статусе государственного акта. Тем более, с точки зрения грамотной аксиологии перечислены вовсе не ценности, а добродетели. Следует ли, что базовые добродетели, так или иначе в данный список не попавшие, впредь в России и ее культуре таковыми не считаются? Формально говоря — следует. А зря.

Вот эти добродетели, одобренные свыше на сезон весны — осени 2014 года: «правдивость, законопослушание, любовь к Родине, бескорыстие, неприятие насилия, воровства, клеветы и зависти, семейные ценности, целомудрие, добросердечие и милосердие, верность слову, почитание старших, уважение честного труда». Моральный кодекс такого вида всегда напоминает рваный набор благочестивых банальностей, не нуждающихся в санкционировании сверху.

Скрытые мотивы

Тем не менее такие перечисления важны для понимания установки, особенно если смотреть и на то, что общими усилиями отобрали, и на то, что в список не вошло, что выпало либо вымарано осмысленно или интуитивно, от «идеологического бессознательного». Тут все очень зыбко, но информативно.

Нам не предлагают честно трудиться — достаточно «уважать» честный труд.

Для полукриминальных условий вполне логично. В нашем суровом деловом климате, в институциональной среде, ориентированной на перераспределение, а не на производство, это ценная оговорка.

Гражданам РФ во исполнение заповедей от администрации впредь наказано почитать старших, но не предписано любить детей и нежно о них заботиться. Что тоже не случайно: документ скуповат насчет будущего и более развернут в прошлое. Его не назовешь модернизационным, а традиционалистским — пожалуй.

Если уж цитировать скрижали и заповеди, можно было бы вменить нравственно окормляемому народу и несоздание кумира, напомнить о блаженстве миротворцев (а не разжигателей розни), алчущих правды и за правду изгнанных. Или это: «...Когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры [...], чтобы прославляли их люди». Или о каре за лжесвидетельство, особенно за сребреники, в суде и СМИ. Было бы сильно и по делу.

Среди и наших традиционных, и даже общечеловеческих ценностей (добродетелей) вдруг скандальным образом не оказалось... свободолюбия, способности оставаться личностью, независимости позиции и суждений, инициативы, самостоятельности, деловой смелости и политической отваги, уважения своего и чужого приватного пространства, критичности взгляда и открытости сознания, неприятия покорности и чинопочитания, свободы от внушаемости и стадных инстинктов... Список можно продолжить, как и список, предлагаемый «Основами». Пока он на грани, но если все договаривать и доводить пунктир до логического конца, есть риск в качестве культивируемого получить типаж холопа, хорошо усвоившего прелести кнута и самовластья.

Считать это культурной традицией было бы преувеличением. Здесь есть и совсем иная «политика культуры». «Наше все» не стеснялось клеймить монарха плешивым щеголем, а «зеркало русской революции» вошло в безысходный внутренний и публичный конфликт с церковным официозом. Достоевскому сломали шпагу и отправили на каторгу. Вызовы и трагедии советской культуры – прямое продолжение этой линии поведения. И вот теперь, в год культуры, в России вдруг все самым благопристойным образом наладилось и великая русская культура избавилась от привычного критицизма и позиции фронды. А всенародно обсуждаемые «Основы» это благостно отобразили.

Хотя в нашей традиции есть и эзопова линия, тренд иносказания, культурного троллинга. Предложенный список добродетелей подан просто вызывающе беспроблемно. Хорошо еще, что обойдены политика, пропаганда, коррупция, государственный рэкет, стяжательство во власти и вопиющая антикультурная миссия ТВ. Я далек от мысли подозревать авторов в иронии, но если все эти добродетели не соотнести с нашими общественно-политическими, социально-экономическими и духовно-нравственными реалиями, в предложенном кодексе может проступить что угодно, вплоть до злой пародии на действительность. И это будет вполне в традициях нашей культуры. 

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110106 Александр Рубцов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter