Всего новостей: 2525533, выбрано 5 за 1.613 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Белоусов Сергей в отраслях: Приватизация, инвестицииСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Белоусов Сергей в отраслях: Приватизация, инвестицииСМИ, ИТОбразование, наукавсе
США > СМИ, ИТ > forbes.ru, 2 августа 2016 > № 1853077 Сергей Белоусов

Основатель Acronis Сергей Белоусов: «Про Крым, по-моему, все уже забыли»

Анастасия Дагаева

колумнист

Сергей Белоусов не стесняется носить униформу: на все интервью он приходит в темно-синей рубашке с вышивкой «Acronis». Логотип компании Белоусов разместил на аватарках в соцсетях, на яхте и даже — в виде тату у себя на плече. Недавно Acronis появился на болиде Toro Rosso, команды Formula.

Acronis — лишь одна из компаний Белоусова, но в настоящее время самая главная: по словам предпринимателя, он тратит на нее 85% времени. Белоусов и партнеры основали Acronis в 2003 году. Осенью 2013-го Белоусов вернулся к ее оперативному управлению. В планах — увеличить оборот компании в 100 раз: со $100 млн на момент прихода Белоусова — до $10 млрд. Сейчас оборот — $200 млн. Клиенты Acronis — пять миллионов частных пользователей и 500 000 компаний в 145 странах мира. Две трети выручки Acronis приносят Америка и Европа, 25% приходится на Азию и остальной мир, включая примерно 2,5% от России.

«В мире количество данных растет от 40% до 125% в год, поэтому и все производители современных систем управления данными тоже растут», — отмечает Белоусов, собираясь сделать Acronis лидером в сегменте резервного копирования (backup) и аварийного восстановления и защиты данных.

Белоусов родом из Ленинграда, выпускник Московского физико-технического института, гражданин Сингапура (по этой причине Белоусов не входит в российский рейтинг Forbes, в отличие от партнера Ильи Зубарева). Говорит, что в 1999 году с точки зрения бюрократических процедур ему проще оказалось получить сингапурский паспорт, чем российский заграничный.

Впервые в Сингапур Белоусов приехал в 94-м, когда занялся производством компьютеров и телевизоров: основные поставщики комплектующих были в Азии. «Мне в Сингапуре понравилось, я открыл офис. Сейчас уже осознанно могу сформулировать: я не хочу быть членом какой-то великой империи, как позиционируют себя Россия, Китай, США. А Сингапур – это небольшая, нейтральная, очень богатая, политически независимая страна», — рассуждает Белоусов.

Зато в России находится крупнейший офис Acronis — в нем работает 400 из 750 сотрудников компании; именно здесь центр разработки (Research and Development, R&D). Белоусов не часто бывает в России, хотя и вовлечен во многие деловые и научные проекты (и даже попал в рейтинг РБК российских бизнесменов, создающих будущее). Избегает политики, но значимые события для IT-отрасли комментирует. Например, критически отозвался о «пакете Яровой»: польза от этого закона для борьбы с террором очень сомнительна, а отрицательный эффект для экономики России очевиден.

У Белоусова большие виды на Азию. В 2014 году он перенес штаб-квартиру Acronis из Бостона в Сингапур, в 2016-м открыл центр разработки на 120 программистов (второй после российского). До конца года по партнерскому соглашению начнет работать офис Acronis в Индии. Офис в Японии существует с 2008 года; есть представительство и в Южной Корее.

Находясь в Сингапуре, нам удалось договориться о встрече с Белоусовым день в день. Но нас предупредили: на встречу будет отведено немного времени, потому что у Белоусова лекция перед студентами компьютерной школы Национального университета Сингапура (NUS School of Computing), а потом — рейс в Бостон. Кстати, лекции — один из способов найти светлые головы для сингапурского R&D.

В офисе Acronis на 30-м этаже в одной из башен Suntec City прохладно (в отличие от погоды снаружи), на входе — картонный макет фигуры Белоусова с рекламным слоганом. Дальше — кухня с русским самоваром, кофе и закусками. В центре офиса — настольный футбол. В офисе работает 50 человек. Мы расположились в переговорной с панорамным видом на небоскребы.

— В интервью пару лет назад вы говорили, что в будущем существенная часть мировой экономики сконцентрируется в Азии. В чем сила этого региона?

— В Азии живет половина населения Земли и стабильная политическая ситуация. Да, без демократии, но для бизнеса главное — стабильность.

В Азии самый большой стабилизатор — Китай. Он не агрессивен во внешней политике, и не позволяет разжигать конфликты вокруг себя. Поэтому в Азии все растет, и рост — быстрый или менее быстрый — сохранится в ближайшие несколько десятилетий.

— Компания работает в Китае?

— Acronis — по мировым меркам IT-компания среднего размера. У нас продажи в 150 странах мира. Естественно, мы продаем и в Китай, и в Тайвань – наши продукты используются везде.

— Что скажете про снижение темпов роста экономики Китая? Отдельные инвесторы считают это чуть ли не катастрофой.

— Насколько я понимаю, есть кризис развития капитала, который предсказывал Карл Маркс. Мировая экономика развивается циклами: перепроизводство, недопроизводство, перепроизводство, недопроизводство… Все замедляется, потом ускоряется — логичная история. Любой человек иногда болеет. Так и с экономикой. Ничего трагичного не вижу.

— Россия получается, наоборот, нестабильна — с Крымом, санкциями…

— Про Крым, по-моему, все уже забыли.

— Но санкции-то остались. Они влияют на вашу компанию?

— Санкции не влияют на IT-бизнес в России напрямую. Дальше — мы отличаемся от других бизнесов с корнями в России. Acronis основан не в России, я не гражданин России. Наконец, наш фокус — на частных клиентах, малом и среднем бизнесе. Санкции обычно касаются больших стратегических корпораций.

— Способствуют ли санкции импортозамещению? Известно, что ваша другая компания Paralles заявляла о проекте «Росплатформа» — облачной платформе взамен технологий Microsoft и Amazon.

— Для вашего интервью я скажу так: пока мы видим отрицательные результаты. Разговоры про импортозамещение занимают много времени. Но никакого импортозамещения не происходит, никто ничего не покупает.

— У вас много проектов в России, связанных как с бизнесом, так и с наукой, образованием. Зачем тратите время и силы?

— Я родился в России. Россия дала мне прекрасное образование, и у меня там много друзей, знакомых. Это моя любимая страна. Я, конечно, не россиянин, но… Люди имеют склонность делать что-то, где они могут обеспечить добавленную стоимость. Мне сложно сделать нечто полезное в Индонезии, например. Там много индонезийцев, и там я не очень нужен. В России я могу быть полезен. Это с одной стороны. С другой, самое лучшее, что можно сделать, в целом, для общества — помогать с наукой и образованием.

Наука, образование, технологии – это то, что может делать мир лучше. С помощью знаний можно решить огромное количество человеческих проблем — смерти, болезней. Или — неэффективной плохой коммуникации между людьми, из-за которой случаются войны и убийства.

— Как помогаете?

— Сложный вопрос, я не знаю, как на него быстро ответить. Я занимаюсь, в основном, бизнесом: 85% времени трачу на Acronis, 10% — на разные портфельные компании, в частности, венчурного фонда Runa Capital. Оставшееся время уходит на научно-образовательные проекты. Я — председатель наблюдательного совета Новосибирского госуниверситета (НГУ), член набсовета университета «Иннополис» в Казани, председатель попечительского совета Российского квантового центра. Участвую в жизни Физтеха, потому что я его закончил.

— Хватает 5% времени на общественную деятельность?

— Это серийная активность, связанная между собой и с моим бизнесом, — все про технологии. Поэтому как-то специально время выделять не надо. Человек в моем возрасте, который активно работает, может занимать от 7 до 30 позиций в различных советах. Семь — это легко, а 30 — тяжело, но тоже возможно. Каждый совет занимает сколько-то времени в квартал, например, НГУ — один день. Еще есть электронные письма — я посылаю приблизительно 150 писем в день. И — около 100 звонков в неделю. Функции, если коротко, выглядят так: меняем систему менеджмента, нанимаем людей, даем деньги, ищем деньги.

— Есть мнение, что в российской науке все насколько плохо, что просто давать деньги уже не помогает. Нужны более серьезные действия.

— Расстрелы что ли? Везде и всегда нужно одно: люди, управление, деньги. У российских университетов есть выпускники и публикации. Они не находятся на ключевых позициях в мировых рейтингах, как, допустим, университеты Сингапура, но в 500 лучших входят. Это – не ноль.

— Если взять выпускника Физтеха 1995 года, когда вы окончили, и нынешнего. Кто круче?

— Сложно сравнивать, потому что роль науки и технологий за 20 лет очень сильно изменилась. Наверное, выпускник Физтеха в 1995 году — это мировая элита, а сейчас — не совсем мировая элита, но все равно очень качественный кадр. Исторически многие самые крутые технические таланты имеют российское происхождение, а самая большая их концентрация, конечно, в Москве. Не случайно и центр разработок Acronis тоже здесь.

— А с учетом девальвации эти таланты еще и дешевые.

— Стоимость кадров — вещь относительная. Если бы разработчики Apple сидели в Москве и стоили в четыре раза дешевле, то, наверное, это дало бы компании несколько процентов прибыли. Но себестоимость разработки — не самое главное. У Apple главное — эффективность. Нет, даже так — продвинутость. А она круче, чем эффективность. Можно быть очень эффективным в разработке — клепать одну за другой технологии, которые будут хорошими, но не будут лучшими.

Сейчас в Москве кадры намного дешевле — это удобно с точки зрения конкурентоспособности. Но, скажем, в 2007 году было очень дорого. И ничего страшного не происходило, правда же?

— Почти три года назад вы вернулись к оперативному управлению Acronis. Что изменилось?

— Мы начали выпускать новые продукты. На момент моего возвращения компания занималась программным обеспечением для резервного копирования. А сейчас Acronis производит платформу для управления данными, включая резервное копирование, аварийное восстановление, хранение, безопасное разделение, синхронизацию, архивирование, поиск.

Компания переместила фокус с решения одной конкретной задачи на решение общей проблемы, связанной с данными. Мы даем возможность не терять данные, всегда иметь их под рукой, передавать кому угодно, контролировать, держать в безопасности и т.д.

— Насколько глубоко вы разбираетесь именно в технической части бизнеса? Код написать можете?

— Я могу написать код, но я не пишу коды. Разбираюсь основательно.

— То есть вас не проведешь?

— Нет. У меня PhD в Computer Science. Вообще, лидеры успешных технологических компаний бывают очень сильны или в маркетинге, или в технологиям. Стив Джобс, допустим, больше относился к первой категории. Я имею экспертизу в обоих направлениях.

— Кто конкуренты Acronis?

— С одной стороны, в области данных работает много разных компаний. С другой, прямых конкурентов нет — с таким же набором функций.

— Например, Microsoft для вас конкурент?

— Microsoft – это компания, которая производит платформу для приложений. А мы производим платформу для данных. В области компьютеров есть три направления — приложения/вычисления, данные и сеть. Microsoft – это приложения и вычисления, Cisco — сеть. А в области данных нет такого лидера. Я считаю, что Acronis может им стать.

— Усиливаете ли вы бизнес за счет покупок?

— Мы купили три компании за последние три года, и собираемся дальше покупать. Может, это займет месяц, может, полгода. Мы постоянно рассматриваем активы для покупки.

— Средства свои или заемные?

— Мы покупаем за свои деньги, за свои акции. Если нужно, то привлекаем внешние деньги.

— Про IPO не думаете?

— Еще нет.

— Когда уйдете с оперативного управления?

— Никогда!

— А при каких условиях продадите Acronis?

— Если предложат хорошую цену.

— Это какую?

— А никто не знает. У нас амбициозные планы и темпы развития очень хорошие. И то, что сегодня считается хорошей ценой, завтра будет не очень.

США > СМИ, ИТ > forbes.ru, 2 августа 2016 > № 1853077 Сергей Белоусов


Россия. Сингапур > Образование, наука. СМИ, ИТ > snob.ru, 18 июля 2016 > № 1834378 Сергей Белоусов

Венчурный инвестор Сергей Белоусов: Поменять среду быстро нельзя

Ксения Собчак поговорила с основателем компании Acronis об утечке мозгов, «законе Яровой» и о том, что в России умеют делать не хуже, чем у других

Многие еще помнят времена, когда слова «инновации», «высокотехнологичные стартапы» и «IT-сектор» регулярно мелькали в новостях, создавая для любознательного журналиста множество информационных поводов. Те времена ушли, и случаев поговорить с умными людьми, разбирающимися в этих занимательных предметах, стало меньше. В этом смысле приятным сюрпризом стал очередной законопроект об ужесточении, запрете и недопустимости действий, известный как «пакет Яровой».

Среди всевозможных причудливых статей была в законе и норма, обязывающая хранить информацию о телефонных звонках и электронную переписку в течение полугода. Представители IT-сектора и телекоммуникаций сразу же сказали, что этот закон убьет их бизнес, а некий отставной генерал возразил им, что у государства всегда припасен для бизнесменов паяльник и утюг, так что пусть помалкивают. Все это вместе и создало прекрасный повод поговорить с Сергеем Белоусовым — венчурным инвестором, создателем компаний Rolsen и Parallels, основателем и генеральным директором компании Acronis, старшим партнером венчурного фонда Runa Capital... Наверное, целой страницы не хватит, чтобы перечислить все инновационные проекты, к которым Сергей приложил руку.

Особенно мне хотелось вспомнить вместе с Сергеем Белоусовым те недавние времена, когда высокие технологии в стране были в большом фаворе и он сам вместе с Владиславом Сурковым корпел над планами Сколковской новосиликоновой долины. Что изменилось в его отрасли с тех пор? И что нам всем теперь с этим делать?

О молоке и корове

Сноб: Может быть, на последнем Петербургском экономическом форуме вы видели выступление профессора Массачусетского технологического института (MIT) Лорена Грэма, который буквально за пять минут объяснил, почему в России в принципе невозможна инновационная экономика: «Вы все время просите молоко, а я говорю, что молоко не продается без коровы. Создайте демократические институты, конкуренцию, охрану авторских прав — и появится Сколково».

На форуме я не был, но этого человека знаю. Он же не разбирается, как он может разбираться? Лорен Грэм — профессор Массачусетского университета, специалист по истории науки, талантливый и высококвалифицированный научный чиновник. Но он не настолько глубоко разбирается в экономике, особенно в российской. Россия — страна со сложной культурой, а культура больше, чем политика, имеет отношение к науке и технологиям. Теперь смотрите: в России по определению не может быть большой экономики, потому что в мире живет 7 миллиардов человек, из них в России только 2%.

Сноб: Вы — человек с сингапурским паспортом, создали глобальную компанию. Вам не кажется, что вы сегодня не очень нужны здесь, среди этих двух процентов?

Простите, не понял: я им не нужен или они мне не нужны?

Сноб: Такие люди, как вы, здесь не нужны. В России, очевидно, не инновационная экономика.

Во-первых, это не совсем так, а во-вторых, в России до сих пор производят математиков, физиков, программистов мирового уровня. Всего в России их примерно 500 тысяч, из них 5 тысяч — мирового уровня, 50 тысяч — очень хороших. Мне важно набрать эти пять тысяч людей мирового уровня. Лучшие мозги идут ко мне.

Вы понимаете, инновационная экономика — это какое-то общее понятие. Мы делаем компанию, мы надеемся, что она будет такого же размера, как, например, Google. Чтобы стать компанией с капитализацией, подобной Google, нам нужно будет, к примеру, иметь 10 тысяч инженеров — это не очень много. Можем их найти в России? Можем. Будут ли лучшие инженеры в России работать у нас? Будут. Будут ли лучшие инженеры Индии работать у нас? Нет. Почему? Да кто мы такие в Индии?!

Сноб: Сейчас ваши продажи в России составляют 2%, два года назад эта цифра было около 3%. Это в районе статистической погрешности по сравнению с продажами в США — 35%, или в Европе — 40%. Зачем вам вообще продвигать бренд в России?

Здесь у нас половина сотрудников. Мы хотим нанимать здесь больше людей, и поэтому в России продвигаем бренд. В основном все-таки мы в России гораздо больше тратим денег, чем зарабатываем.

Сноб: Зачем вам это?

Я родился в России и учился в Физтехе. В России я разбираюсь в том, что хорошо и что плохо.

Сноб: Так называемый «пакет Яровой» — это хорошо или плохо? Как он повлияет на ваш бизнес?

Мы стараемся стоять как можно дальше от того, чтобы на нас могли влиять законы. Как-то мы говорили об этом с Аркадием Воложем. Тогда его партнер Илья Сегалович стал ходить на митинги на Болотной, а Волож ругался, потому что это политика.

Сноб: Но вы с гордостью говорите, что ваша система хранения подпадает под российский ГОСТ, и, собственно, этот закон должен привести к увеличению ваших продаж.

Я пока детально не вникал в этот закон. У нас, как вы сказали, продажи в России составляют только 2%. Поэтому «закон Яровой» так уж сильно не повлияет на наш бизнес. В принципе, конечно, информацию нужно защищать, каким-то правильным образом хранить, информация должна оставаться на территории страны, в огромном количестве стран так и сделано.

Сноб: Но вы понимаете, почему в России эта тема вызывает такое возбуждение определенной части общества?

Конечно, понимаю. Я также понимаю, что Россия вообще такая страна, в которой очень часто даже с виду безопасные инициативы превращаются в перегибы. Вы второй человек, который мне задает вопрос об этом законе, но я специально про него ничего не читал, чтобы не отвечать подробно. Если хотите, ради вас я прочитаю и пришлю вам свои мысли в течение 48 часов.

Мысли Белоусова (присланы через 14 часов после интервью)

1. Выполнение этого закона буквально сводится к хранению всеми операторами связи всего транзитного трафика за 6 месяцев. Это очень дорого и технически плохо реализуемо. Требуемый для этого объем носителей по порядку близок к мировому объему их производства. Россия такие носители не производит, придется импортировать все. Понадобятся новые дата-центры, в разы превышающие по мощности существующие. Эти дата-центры будут потреблять сотни мегаватт электроэнергии — как Брянская область, например. Вероятно, практическая реализация затронет гораздо меньшие объемы или просто будет провалена.

2. Обратите внимание на пункт 41 подписанного закона, который требует предоставить государству ключи шифрования. Это очень вредное требование. Чтобы предоставлять государству ключи, их необходимо, во-первых, знать, во-вторых, где-то хранить и, в-третьих, иметь способы передачи. Все это противоречит интересам безопасности. Неизвестно, понадобятся ли эти ключи государству, но злоумышленники разного рода будут очень рады открывшимся возможностям. Реализация закона на практике отбросит интернет-отрасль в каменный век и изолирует российский сегмент интернета от мира лучше, чем китайский файрволл.

На граждан, использующих end-to-end-шифрование для частных нужд, закон не распространяется: они не подпадают под определение организатора распространения информации и свои ключи отдавать не должны. А вот операторы сети или сервис-провайдеры должны, а поскольку этих ключей у них попросту нет, они попадают на штрафы.

3. Самое любопытное, что эта ненужная информация будет храниться в куче копий — по всем транзитным узлам. Существующие оптоволоконные сети сильно децентрализованы, для съема трафика придется или менять топологию, или собирать и сохранять информацию во множестве точек. Дедупликация в таких объемах и на распределенной сети очень затратна и не имеет экономического смысла. Ну а с шифрованием еще и невозможна в принципе, по крайней мере при текущих стандартах.

Таким образом, если за два года до практического вступления закона в силу правительство не переформулирует требования более разумно, Россия будет нести огромные расходы на хранение никому не нужной зашифрованной информации без возможности ее как-то использовать. Интернет-отрасль потеряет конкурентоспособность из-за вероятного отказа от мировых стандартов и изоляции внутри страны, а террористы и прочие злоумышленники совершенно не заметят никаких неудобств и будут продолжать пользоваться end-to-end-шифрованием или другими методами для обхода этого закона.

В любом случае, польза этого закона для борьбы с террором очень сомнительна, а отрицательный эффект для экономики России очевиден с точки зрения стоимости реализации, падения конкурентоспособности, недополученной прибыли и недоплаченных налогов. Заработают разве что строители дата-центров и систем хранения данных, собранных из импортных компонентов.

Как потерять двадцать миллиардов

Сноб: Вам не кажется, что попытка создания инновационной экономики через какое-нибудь Сколково — абсолютно искусственная история?

Почему искусственная? Там есть конкретные программы. Результаты Сколково известны — они профинансировали 1432 проекта на приблизительно 10 миллиардов рублей.

Сноб: Не это называется результатом. Есть Силиконовая долина, есть Instagram с капитализацией в миллиарды долларов, есть Apple, есть Google, есть Facebook — компании, которые меняли мир.

Я не могу на этот вопрос отвечать абстрактно. Силиконовая долина действительно есть, но 100 лет назад ее не было. Я не хочу ни демонизировать, ни романтизировать Сколково. Есть хороший способ потерять 20 миллиардов долларов: надо начать проект, для которого нужно 50 миллиардов долларов, тогда двадцати не хватит, и они потеряются. Сколково — проект, который в некоторый момент перестал быть политически важным, и его финансирование, хоть и большое, все равно в 3–5 раз меньше, чем нужно.

Сколково можно условно разбить на три части. Во-первых, недвижимость. Это офисные здания, они неплохо построены, подходят для научно-технологических проектов, и ничего в них ни ужасного, ни прекрасного нет — офисные здания во всем мире строят. На них, наверное, никто не потеряет деньги, а кто-то, возможно, заработает. Во-вторых, университет Сколтех. Я отношусь к нему достаточно презрительно. Мне вообще никогда было не понятно, зачем нужно поддерживать Сколтех, а не Физтех или МГУ, НГУ, СПбГУ. Зачем создавать университет, в котором каждый студент, каждый профессор, каждая статья обходятся бесконечно дорого? При этом все равно там есть какие-то студенты, какие-то ученые, они пишут какие-то статьи. Я надеюсь, что когда-нибудь Сколтех объединят с Физтехом или с МГУ, и он хотя бы не полностью исчезнет.

А третья часть — это грантовая программа. Она, безусловно, не идеально организована, но она неплохая. За время своего существования Сколково раздало несколько тысяч грантов различным проектам. Эти проекты-стартапы — многие из них мирового уровня — создали более 18 000 рабочих мест, их суммарная выручка более 80 миллиардов рублей. Это хороший результат. Там есть минимум сотня качественных проектов, у которых есть технологии, есть продукты, они продаются во всем мире. В России никакой другой фонд не поддерживает предкоммерческую стадию. Однако, несмотря на разработку технологий мирового уровня, отсутствует реальная связь и взаимодействие с индустрией. Например, среди резидентов Сколково есть компания ComfortWay, которая недавно закрыла первый раунд инвестиций в размере 6 миллионов евро от европейских телеком-компаний и частных инвесторов в проект универсальной виртуальной SIM-карты, работающей по местным тарифам операторов по всему миру. Другой резидент, WayRay занимается созданием устройства, которое способно расширить рамки привычных представлений о вождении, делая его более безопасным и эффективным. WayRay проецирует изображение на лобовое стекло в формате дополненной реальности. Кстати, она тоже привлекла частные инвестиции на 6 миллионов долларов.

Одним словом, вкладывать деньги в Сколково в некотором смысле лучше, чем спонсировать российскую женскую сборную по волейболу, например.

Сноб: Это совпадение, что самые крупные гранты от Сколково получили компании, которые принадлежат вам? Компания Parallels, которую тогда уже сложно было назвать стартапом, компания Jelastic, Российский квантовый центр...

Самый большой грант — это, наверное, был Российский квантовый центр. Это научный центр, который занимается фундаментальной наукой с большим и краткосрочным прикладным потенциалом, он функционирует, пишет очень много статей в мировые научные журналы. И, кроме того, этот центр дал начало уже более чем 12 коммерческим проектам, из которых не меньше трех уже превратилось в отдельные компании. Но это все равно очень маленький процент всех денег. У нас просто были хорошие проекты, которые подходили под их грантовую политику.

Сноб: Российский квантовый центр, который, как известно, создан по инициативе Владислава Суркова, получил крупнейший грант от Сколково, а именно 1,33 миллиарда рублей. Это как-то связано с вашей с Сурковым дружбой? Насколько я знаю, в 2011 году в кабинете Суркова были большие переговоры, в которых участвовал Вексельберг и нобелевский лауреат Вольфганг Кеттерле.

Центр получил грант с одобрения Владислава Суркова и при его поддержке, но не по его инициативе. Инициатива была моя, Миши Лукина и Евгения Демлера. При участии Вольфганга Кеттерле и Джон Дойла.

Сноб: При этом на встречу пригласили блогеров Илью Варламова и Кристину Потупчик. Вам кажется, это адекватное восприятие реальности: сажать рядом нобелевских лауреатов, бизнесменов и Кристину Потупчик?

Давайте попытаемся съесть слона по частям. Первая часть слона: Российский квантовый центр никогда не получал 1,33 миллиарда рублей. Он должен был их получить, но...

Сноб: ...Сурков оказался в опале...

...и Российский квантовый центр получил от Сколково, я думаю, около 400 миллионов рублей, то есть намного меньше. Квантовых центров очень много в мире: есть в Сингапуре, есть в Барселоне. Бюджет хорошего квантового центра 30 миллионов долларов в год, плохого — 10, но меньше десяти никак нельзя. Современный бюджет РКЦ — порядка восьми миллионов долларов, и он, конечно, хуже, чем мог бы быть.

Вторая часть: почему этот проект был принесен в Сколково. Я искренне верю в то, что квантовые технологии — хорошая вещь. Мои однокурсники — профессора Гарварда Женя Демлер и Миша Лукин. Миша Лукин — самый цитируемый в мире физик. Они говорят: «Есть такая тема: можно сделать квантовые центры, которые будут заниматься наукой и технологиями в области квантовой метрологии, квантовой криптографии, квантовых компьютеров. Один центр — это 10, 20, 30 групп, у них такой-то бюджет, они так-то должны выглядеть».

В тот момент, когда мы пошли на встречу к Владиславу Юрьевичу, нам уже объяснили, что никаких 30 миллионов долларов не будет, забудьте. Сурков пытался нас убедить, что все-таки, может быть, мы начнем с трех групп, а мы пытались объяснить, что с трех групп никак не получится, это бессмысленно, потому что критическая масса существенно выше. В конечном итоге мы создали 10 групп, вы можете приехать туда и посмотреть, как они работают.

Сноб: То есть вы считаете, что РКЦ — успешный проект?

Он удивительно успешный в отсутствие денег. Я член совета Сингапурского квантового центра, там бюджет как раз в три раза больше. Тем не менее у нас статьи лучше, но самое главное — у нас уже есть коммерческие проекты, хотя мы еще и на три года моложе!

Квантовый центр к концу года переезжает в МИСиС, в нем есть 10 лабораторий, это реально функционирующий проект, живой, который показывает пример другим университетам. Вообще-то говоря, к сожалению, этот квантовый центр сейчас не имеет отношения к Сколково, потому что Сколково перестало им давать деньги. И это как раз пример того, почему Сколково — хороший проект. Сколково профинансировало много проектов, которые во что-то выросли.

О лидерах и стартаперах

Сноб: С Квантовым центром понятно. Теперь скажите, как случилось, что ваша компания Parallels, не будучи ни в каком смысле стартапом, тоже получила сколковский грант?

В некоторый момент люди из Сколково пришли к нам и сказали, что хотят профинансировать конкретные проекты существующих компаний.

Мы сказали им: да, у нас есть идея сделать облачное хранение данных, но сейчас на это денег нет. Если вы профинансируете 1/3, то мы найдем 2/3, сделаем это хранение, и оно будет продаваться. В Сколково сказали: «Отлично». Потом, правда, они подали в суд на компанию Parallels за то, что было потрачено 80 тысяч рублей на покупку пряников для программистов. 80 тысяч рублей, представляете? После гранта на 160 миллионов рублей компания Parallels судилась за эти пряники.

Сноб: Месть?

Да нет, просто бюрократия. У них действительно по грантовому соглашению нельзя тратить деньги ни на что, кроме самого проекта. Я думаю, что люди в Parallels не знали, что нельзя тратить на пряники. У нас в офисе всегда лежит колбаса, хлеб для программистов, чтобы они больше работали.

Сноб: Но разве не логично, чтобы Сколково поддерживало настоящие стартапы, а не компании, давно утвердившиеся на рынке?

Я часто слышал такое рассуждение: зачем помогать сильным компаниям, они сами разберутся, давайте помогать слабым. Это категорически неправильно: разумно помогать лидерам. Например, американское государство делает много грантовых программ с компаниями IBM, Microsoft, Google. Это происходит точно так же, как происходило со Сколково. Компания IBM сама по себе может сделать проект Х, а государство считает, что надо сделать проект Y. Компания IBM говорит государству: «Извините, мы не будем делать». Государство объявляет грантовую программу по Y, компания IBM подает на эту программу, получает грант и делает то, что государству хотелось. Гораздо эффективнее помогать компании IBM, чем стартапам, потому что вероятность того, что из стартапа что-то получится, очень маленькая.

Как устроена технологическая индустрия? Есть 10 тысяч компаний, из них 99% денег зарабатывает топ-10 компаний. Остальные в основном исчезают: либо их кто-то покупает, либо они банкротятся. Поэтому вкладывать нужно в лидеров. Если деньги имеют ограничения — только в рублях, только через российский фонд, только фиксированная доля, — то лидеры их не возьмут, им есть из чего выбирать. Сколково сумело создать такую систему, в которой оно давало деньги лидерам и лидеры их брали. Иногда это действительно выглядит странно: зачем надо было давать деньги Parallels? Ответ: давать нужно было, потому что в Parallels работал Cloud Storage, который активно продается. Parallels за это время заплатил гигантский объем налогов в России, создал огромное число дополнительных рабочих мест.

Тем не менее Сколково поддерживает много совершенно обычных проектов. Например, лучший проект портфеля Runa Capital — это компания Nginx. Ее использует Facebook, LinkedIn, она, наверное, будет стоить 10 миллиардов долларов. Сколково дало ей статус резидента, и она пользуется налоговыми льготами, которые позволяют им существенно экономить расходы на программистов, работающих в России.

Сноб: В чем, на ваш взгляд, главная проблема стартапов в России?

В моей вселенной нет «стартапов в России», есть «стартапы в мире», потому что они во всем мире продают свои продукты. Сейчас ситуация для стартапов из России скорее хорошая, чем плохая. Стартапы питаются человеческими мозгами, а человеческие мозги сейчас стали более дешевыми, более трудолюбивыми, но их не стало заметно меньше.

Сноб: Почему же тогда в России настолько меньше технологических стартапов, чем в Америке?

Во-первых, Россия как экономика во много раз меньше и в 10 раз моложе. Так что и проектов пока должно быть на порядок или несколько порядков меньше. Главное — динамика, важно, что будет через 25 или 50 лет. Во-вторых, до 90-х годов в России был коммунизм и стартапов просто не было. В-третьих, в России сейчас больше технологических стартапов, чем в Индии. Намного больше, чем в Сингапуре.

В России есть частные технологические компании: Mail.ru, «Яндекс», Parallels, Acronis, Acumatica, Nginx, Veeam, «Касперский», 1С, ABBYY. Многие из этих компаний являются мировыми лидерами. То есть ситуация совсем не плохая.

Я думаю, что основная проблема проблема у стартапов в России — отсутствие достаточных инвестиций в науку. К сожалению, наука — это вообще не опциональная вещь. В будущем машины будут ездить сами, самолеты летать сами, роботы будут брать интервью и отвечать на вопросы другим роботам, а вот без науки обойтись не получится. А в России больше внимания к другим, совершенно дурацким вещам — например, к спорту.

О текучести мозгов

Сноб: Сейчас среди моих знакомых много разговоров о том, что большинство молодых перспективных специалистов уезжает из России по самым разным причинам.

К сожалению, нет. Я был бы рад, если бы всех так легко можно было увозить. Но люди очень странные создания: они имеют тенденцию заводить любовниц, жен, детей, иметь мам и пап. Тут можно посмотреть на статистику: из тех людей, которых мы наняли на работу, уезжает, может быть, 10%.

Сноб: Это не маленькая цифра.

Не маленькая, но и не 100%. Ведущий инженер у нас зарабатывает 100–200 тысяч долларов в год. Это достаточно большие деньги, в Москве можно на это жить неплохо. В Силиконовой долине — не очень хорошо, там дорого, большая конкуренция. У инженеров большое эго, они любят заниматься интересными проектами, они хотят быть лучшими. Все не уедут. Но, конечно же, проблема есть.

Сноб: Как ее можно решить?

Я считаю, что есть два способа решения этой проблемы. Первый способ: надо просто создавать больше мозгов, инвестировать в науку и образование. Пусть мозги утекают, потом некоторые притекут обратно. Есть и второй способ: нужно, чтобы в России было много таких проектов, как Иннополис, и на них обращалось внимание на высоком уровне. Чтобы работать ученым или инженером было престижно, уважаемо, интересно. Но при этом все равно люди будут уезжать.

Сноб: Ваша идея оторвана от реальности. В Советском Союзе система образования и науки была очень сильной, но как только железный занавес убрали, все сразу уехали. Здесь то же самое: какой толк создавать бесконечные институты, Иннополисы и Сколково, если люди, получив хорошее образование, не захотят жить в этой среде.

Они же не все не захотят. Я думаю, не больше 20%. Это большой процент, но это просто означает, что себестоимость человека, который остается, увеличивается на 20%.

Сноб: А не легче поменять среду?

Ну, конечно, лучше бы еще и поменять среду.

Сноб: А почему вы об этом никогда не говорите?

Я говорю о том, что можно сделать. Поменять среду быстро нельзя.

Сноб: Отличный ответ. Как в старом советском анекдоте: скорее марсиане прилетят, чем с Брежневым что-то случится.

Я, к сожалению, не проживу 100 лет. Но как раз такие проекты, как Иннополис, можно сделать быстро. Часть людей будет уезжать, но они уезжают отовсюду, не только из России. Из Германии, из Франции, из Англии в Силиконовую долину уезжает гораздо больше людей, чем из России. Да, нужно, чтобы здесь стало лучше, но лучше быстро невозможно сделать.

О любви к Отечеству

Сноб: Вы — бизнесмен достаточно либеральных взглядов, и ваш отказ комментировать политическую жизнь России никого не удивляет.

Я просто в этом не разбираюсь.

Сноб: Нет, я думаю, это единственно умная позиция для крупного бизнесмена в стране, в которой мы живем. Вопрос в другом: мне кажется, что иногда вы говорите вещи, в которые на самом деле не можете верить. В одном из интервью вы говорили о том, что люди должны покупать вещи российского производства не только потому, что они лучше, красивее, качественнее, а еще и потому, что потребителях должна быть ответственность и патриотизм. Вам не кажется, что это противоречит законам жизни? Человек покупает кофе, потому что он вкусный, а не потому, что он итальянский или он крымский. Если научимся делать кофе лучше, чем в Италии — будем покупать российский.

Я не спорю, но есть разница между тем, как относятся к французским продуктам французы и как относятся к русским продуктам русские. Французы хотят покупать французские продукты, даже если они такие же, как импортные или немного хуже. В России сам факт, что продукт русский, — это скорее минус, чем плюс.

Сноб: Потому что государству нет доверия. Мы опять возвращаемся к защите данных.

Я считаю, что не очень хорошо, когда российская компания «Газпром» охотнее купит софт американской компании Veritas, чем софт компании Acronis, который производится в России. Доверие к российскому здесь очень сильно подорвано. Но оно было подорвано задолго до этого режима.

Сноб: Оно подорвано тем производством, которое у нас было, и это очень сложно преодолевать.

Я думаю, что это как раз 100 лет и займет.

Сноб: Что можно придумать, кроме госрегулирования налогами или запретами, чтобы заставить человека купить русские духи, а не французские?

Русские духи — это нереально, а вот русский софт часто бывает лучше.

Сноб: Хорошо: «Ладу Калину», а не Honda?

Нет, опять плохой пример. Некоторые вещи в России делаются лучше, чем в мире.

Сноб: Что мы делаем лучше, чем в мире, кроме софта Acronis?

Или «Касперского», или «Яндекса», или квантовой криптографии. Почему мы их делаем лучше? Потому что мы их научились делать тогда же, когда научились все остальные. Когда я говорю о побуждающих мерах, я говорю о фильмах про физиков, математиков, налоговых льготах, инвестициях в образование или в науку или таких проектах, как Иннополис. Помните, как в Советском Союзе? Должно быть внимание первых лиц к науке и технологиям, потому что мы — один образованный процент населения — скептически относимся к государству, а 99% не так плохо к нему относятся. Если первые лица начинают на что-то обращать внимание, население тоже обращает внимание. Во Франции это так, в Сингапуре это так, в Израиле это так, в Италии это так.

Сноб: Вы часто говорите о Сингапуре. Там тоже жесткое регулирование, есть законы о блогерах. Почему вы предпочитаете жить именно там?

Я живу между Москвой и Сингапуром, Бостоном и Лондоном. Я живу там, где нужно бизнесу в данный момент.

Сноб: Что в России не так, что вы решили отказаться от такого удобного с точки зрения налогов паспорта?

У меня был советский паспорт, потом я поехал в Сингапур, и в Сингапуре паспорт кончился. Я пошел в посольство, и мне сказали, что нужно поехать в Питер, записаться на прием, пойти в военкомат, пойти в налоговую, подать на паспорт, подождать три месяца. Это был 1999 год. У меня просто не было времени на все это, и я получил сингапурский паспорт.

Сноб: Как вам это удалось?

У меня была хорошая компания, и министр связи Сингапура написал письмо, что я хороший, крутой и что я буду хорошим гражданином. Мне достаточно быстро дали паспорт. С ним пускают в 178 стран мира без визы.

Сноб: Вы сейчас можете получить второе, российское гражданство?

В Сингапуре это запрещено, посадят в тюрьму на 6 лет.

Сноб: А если здесь начнут с вами воевать? Компания у вас большая, жирная, Сурков вас уже не защитит. Перекроют вам въезд в Россию, назовут сингапурским шпионом, не поставят визы — как вы будете сюда ездить?

Понимаете, тут нужно оценивать риски. Есть такой риск, а есть риск, что меня собьет автобус. Мне кажется, то, что вы описали, — это не очень большой риск, хотя, конечно, он существует. В Сингапуре непросто найти настолько талантливых программистов. А в России я могу нанимать самых лучших, самых профессиональных.

Надеюсь, что меня здесь не объявят сингапурским шпионом.

Сноб: Вы, как бизнесмен, постоянно сталкиваетесь здесь с государством?

Вчера сталкивался. Я летал на наблюдательный совет Новосибирского университета, и там был замминистра образования и науки Александр Повалко, и я с ним сталкивался. Понимаете, область науки всегда была менее политизированная. Даже в Советском Союзе было понятно, что ученых и технологов лучше сильно не трогать, а иначе просто перестанут летать самолеты и нельзя будет выиграть никакие войны. Государство вроде бы пока никак не мешает работать, и это уже хорошо. Но политический и юридический риск при работе в России, конечно же, выше, чем, например, в Германии.

Сноб: А с какой страной он сравним? С Венесуэлой?

С Китаем. Там есть коррупция, и там так же могут перекрыть выезд или въезд, объявить шпионом. Понимаете, риск в России нельзя сравнить с Венесуэлой. В мире осталось три страны с имперскими возможностями: Китай, Америка и немного Россия.

Сноб: Вы всерьез считаете, что в России остались имперские возможности?

С точки зрения размера военного бюджета, состояния и возможностей технологий, в частности военного значения, и размера армии Россия входит в тройку. Она все-таки уже не на том же уровне, что Китай и Америка, но это единственная другая страна в мире, которая может претендовать на то, чтобы стучать ботинком по подиуму Объединенных Наций.

Сноб: Пока стучим только мы. Мне кажется, это самая большая ловушка для нашей страны: если бы страшненькой девочке с детства сказали, что она страшненькая, она бы не претендовала на титул Мисс мира. Проблема как раз в ощущении, что мы великая империя, притом что давно уже ей не являемся.

Я согласен, что скорее не являемся. Но нам приходится ездить по миру, шифровать, приватизировать, анонимизировать, и наши партнеры всегда с нами обсуждают, кто кого может прослушивать. Люди считают, что всех слушают китайцы, американцы, и потом, немножко подумав, все-таки вспоминают русских.

Сноб: Как вы оцениваете государственный поисковик «Спутник»?

Бред. Пример того, как не надо делать. Что надо было сделать государству? Пойти и договориться с «Яндексом», дать деньги, сделать совместный проект. Вместо этого государство затеяло какой-то стартап.

Сноб: Вы обсуждали это с людьми, которые реально принимают решения? Вы общаетесь с Никифоровым, наверняка вы с ним об этом говорили?

Конечно, говорил.

Сноб: Они это понимают?

Ну, в какой-то степени.

Сноб: Никифоров производит очень положительное впечатление: молодой человек нашего поколения с хорошим бэкграундом.

Во-первых, у них все-таки ограниченные возможности. Во-вторых, у людей очень развито эго. Много глупых решений люди принимают, потому что им хочется сделать что-то самим.

Сноб: А «Спутник» сделать самим невозможно?

Невозможно, потому что есть очень небольшое число людей, способных написать хороший софт в этой области. Их нельзя нанять с улицы. В «Яндексе» человек, который пишет поисковик, — бывший сотрудник Parallels Александр Авдонкин. Но он же один пишет индексатор «Яндекса». Если его нет в «Спутнике» — нельзя ничего сделать, хоть пятьсот сотрудников нанимай. Пока люди этого не понимают.

Блиц

Сноб: Назовите трех самых талантливых бизнесменов России.

Я думаю, что среди них, наверное, есть мои конкуренты: например, Ратмир Тимашев, компания Veeam. Я просто не очень хорошо знаю бизнесменов из других областей.

Сноб: Вы не знаете Алишера Усманова, или Фридмана, или Галицкого, владельца «Магнита»?

Алишера Усманова я не очень хорошо знаю. Юрий Мильнер гранты ученым раздает. Дуров, Андрей Андреев (begun.ru, mambu.ru, badoo.com). Саша Абрамов, который занимается компанией Evraz, и его команда — достаточно позитивные и продвинутые люди. Этих людей я достаточно хорошо знаю. Безусловно, Фридман талантливый бизнесмен.

Сноб: Это я вам подсказала.

Нет, Фридмана я сам хотел назвать, мы по нескольким проектам пересекались с его зарубежными бизнесами. Но я не очень хорошо его знаю — я никогда с ним не разговаривал, не встречался, не обменивался почтой.

Сноб: Если бы у вас был один миллион долларов, в какой бы новый бизнес вы его вложили? Представьте себе, что никаких других денег нет, все остальное Володин у вас отжал через госструктуры.

Ужас какой! Я считаю, что если занимаетесь креативной деятельностью, нужно начать что-то делать, и потом вы придумаете, как это профинансировать. Есть некоторые вещи, которые я бы хотел сделать сам. Например, мне кажется, что было бы разумно решить проблему коммуникаций, чтобы мы могли с вами разговаривать в виртуальном мире, чтобы не надо было ехать на встречу и стоять в пробках.

СЕсть скайп.

Скайп — это не то. Хочется войти в особую комнату, надеть очки, и вы бы сидели передо мной, я бы сидел перед вами, и это было бы настолько же реально, насколько мы сейчас разговариваем. В принципе сейчас это можно сделать. Просто пока не дошли руки.

Сноб: А если бы было всего сто тысяч долларов?

На самом деле не очень важно, какая сумма. Потому что вообще в таких проектах есть многоуровневая система финансирования: вы вкладываете сто тысяч, потом идете и получаете миллион, потом получаете 10 миллионов.

Сноб: У вас есть волшебная палочка, дающая возможность изменить три любых закона в российском законодательстве. Какие бы это были три закона?

Я плохо в этом разбираюсь. Сейчас, например, меня раздражает, в какую сторону двигаются законы по импортозамещению. С моей точки зрения, тут очень все несложно. Есть страны типа Китая, которые последние 30 лет занимаются импортозамещением очень успешно. Основное правило заключается в том, что гайки надо закручивать медленно и по плану, сейчас на столько, а через 30 лет — на столько.

Сноб: То есть вы бы остановили сумбурное импортозамещение?

Да, мне кажется, оно принесет вред.

Сноб: Система налогообложения? Цензура? «Пакет Яровой»? Что вам лично мешает?

Я бы увеличил бюджет на науку. И сфокусировал бы этот бюджет вокруг приоритетных областей. Сейчас бюджет на науку абсолютно размазан.

Сноб: Понятно. Третье?

Я бы, наверное, пытался сделать так, чтобы Россия децентрализовалась, чтобы было гораздо проще и удобнее делать бизнес, не имея центрального офиса в Москве. В Советском Союзе все-таки было много искусственно разбросанных центров. Россия все собрала в Москву. В Москве ужасные пробки, все очень дорого, но люди хотят жить и работать в Москве. То, что страна в такой степени централизовалась, совершенно неразумно. Даже в Англии Лондон все-таки не единственное место, где люди ведут бизнес. В России сложно представить себе бизнес, который может не иметь большого офиса в Москве.

Сноб: Если бы у вас была возможность убить любой бренд вашего конкурента, что бы это было?

Понимаете, у нас такая область, в которой мы все время стараемся дифференцироваться, то есть быть разными. Тем не менее у нас есть два главных конкурента. Это компания Veritas и компания Veeam. Ратмир Тимашев, которого я назвал, основатель компании Veeam, а Veritas — старая американская компания.

Сноб:  А без какой из них вам было бы легче жить?

Без Veritas. Она просто намного больше.

Сноб: Честный ответ, спасибо большое.

Россия. Сингапур > Образование, наука. СМИ, ИТ > snob.ru, 18 июля 2016 > № 1834378 Сергей Белоусов


США. Азия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 мая 2015 > № 1382679 Сергей Белоусов

Будущее: кто совершит новый прорыв на рынке технологий

Сергей Белоусов

Чтобы понять, где случится следующая технологическая революция, следует последить за Facebook, Google и Microsoft. Там толковые люди с большими средствами

Технологическая революция, скорее всего, уже начинается. Это как соцсети в 2006 году. Они уже были революцией, но большинство этого еще не видело, а кто-то понимал и инвестировал в Facebook. Сейчас все говорят про «большие данные», «интернет вещей», 3D-принтеры, роботов и «носимые технологии», но нет четкого видения, где будет следующий взрыв.

США или Азия?

Люди, которые говорят, что все инновации создают американцы, забывают, что есть корейская Samsung, китайская Huawei, японцы. И что в Samsung сотрудников больше, чем в IBM, HP и Dell вместе взятых, и втрое больше, чем в Apple.

Сместится ли центр инноваций в Азию? Надо посмотреть на весь цикл создания технологий. Инновации начинаются с науки и образования, и как раз в этой области в Азии гигантский прогресс. Два сингапурских университета входят в международный рейтинг ТОП-100 университетов, в Гонконге тоже такие есть, и в Корее, и в Японии. И это дает свой эффект. В Азии сейчас разрабатывается достаточно много новых компонентов: дисплеев, топливных элементов, сенсоров и т. д. Например, сингапурская компания Horizon Fuel Cell Technologies — мировой лидер по производству топливных элементов.

Однако в области софта разрыв между США и Азией пока остается огромным.

Сейчас нет ни одной успешной азиатской платформы.

У Samsung есть платформа Tizen, но ею, в отличие от их «железа», никто не пользуется даже в Азии (предпочитая Google Android). Сегодня все начинают понимать, что разработка собственных платформ — стратегический вопрос. И американцы, конечно, будут защищать свои достижения.

Искусство войны

Есть три инновационные модели. Одна — ее очень хорошо использовали в Microsoft — предполагает, что компания не создает инноваций, но внимательно следит за рынком и сразу «бежит» туда, где появилось что-то интересное. Эта модель себя исчерпала, и Microsoft уже давно пытается найти другой путь. Поэтому они, например, создали принципиально новое устройство Kinect. Вторая — модель Стива Джобса и Apple. Очень продвинутые, сфокусированные улучшения, выпуск лучших девайсов на уже существующих рынках, умелое использование бренда. И наконец, третья — модель Google. Поначалу в Кремниевой долине над ней смеялись: рассказывали истории про то, что у Google одновременно десятки тысяч исследовательских проектов и тысячи людей, которые докладывают одному менеджеру. Но сейчас понятно, что эта модель вполне оправданна, компания производит большое количество полезных вещей, пусть при этом коэффициент выбывания новых проектов очень большой (думаю, 7 из 10 умирают).

На глобальном рынке конкуренции стало больше. В 1990-е годы было три-четыре мощных игрока, которые фактически монополизировали рынок. В итоге их заставили демонополизироваться. Но после этого для небольших игроков ситуация лишь ухудшилась, потому что если раньше они конкурировали с принципиально по-другому функционирующими организмами, то теперь имели дело с большим количеством компаний, причем почти во всех сегментах. Правда, пока это утверждение не касается сферы интернет-поиска и многих интернет-сервисов, где лидирует Google, которая искусно лавирует между разными законами в Америке и Европе. Я не знаю, кто сможет потеснить ее.

Крупный игрок может либо хорошо делать что-то одно, как Facebook, либо сразу все, как Microsoft, чтобы конкуренты вынуждены были догонять, не имея при этом сопоставимых ресурсов.

Это такая стратегия: если у вас большая армия, вы нападаете широким фронтом, потому что так не смогут защищаться ваши враги.

Если армия маленькая, то нападаете узким фронтом. Но если ваш конкурент хорошо сфокусирован, наступление широким фронтом бесполезно.

Не все это понимают. Взять, скажем, компанию BlackBerry. Вместо фокуса на свои сильные стороны она стала конкурировать с айфоном, с продуктами Samsung. У Nokia была похожая ситуация. Компания производила доступные качественные телефоны, с них было удобно и просто звонить, но попыталась конкурировать со всеми.

Думаю, что сейчас самый интересный краткосрочный тренд, за которым стоит следить, — это эволюция Facebook. Год назад казалось, что компания должна измениться, расширить возможности использования сети — но ничего пока не произошло. Поиск по фотографиям так и не заработал. Но я думаю, что Марк Цукерберг — сильный лидер и они что-нибудь придумают.

Пока, по моим ощущениям, основные игроки беспокоятся по их поводу, потому что не понимают, куда движется Facebook. А вот куда идет Google, всем понятно. Я считаю, что ее ждет демонополизация, этим уже начали заниматься. Впрочем, компания умная, поэтому процесс будет долгим. Другая корпорация, которая должна беспокоить всех, — это Microsoft. Вроде бы она теряет свои позиции на всех направлениях (операционные системы, офисные приложения, интернет), но, опять-таки, там толковые люди и с большими средствами, так что они должны начать делать что-то интересное. Без боя не сдадутся.

Полезная революция

Не уверен, что новинки, которые все обсуждают, такие как Google Glass или Apple Watch, действительно грозят нам революцией. Люди надевают некий гаджет, он выдает им графики, они на них смотрят — и ничего не делают. Революция произойдет, когда от устройства появится ощутимая польза.

На самом деле многие изменения приходят незаметно. Я очень долго не пользовался наушниками bluetooth, а недавно купил их и обнаружил, как продвинулась технология. Теперь наушник «знает», он на ухе или нет, далеко от телефона или близко, подсказывает что-то, сообщает уровень зарядки батареи. Это удобно, позволяет улучшить качество звука и экономнее использовать аккумулятор.

В свое время я много думал, почему люди часто не замечают важные тренды заранее — например, появления Facebook или Twitter? Мы обсуждали это с известным венчурным инвестором Джереми Левайном (партнер фонда Bessemer Venture Partners. — Forbes) и пришли к выводу, что секрет таких продуктов в том, что они удовлетворяют какую-то базовую потребность, которая пока плохо удовлетворена. Например, люди хотят, чтобы их слушали, и хотят быть частью группы. И это два разных инстинкта. Для удовлетворения первого создан Twitter, второго — Facebook. Поэтому они и стали популярными. Мы с Джереми даже пытались нанять психолога, чтобы он сделал список этих инстинктов. Кстати, Левайн таким образом проинвестировал в Pinterest. К нему пришла команда из восьми человек, сказала, что хочет сделать сеть для коллекционеров. Он сообразил, что у части людей есть базовый инстинкт «коллекционирование», а у гораздо большего их числа есть инстинкт «просмотр». В итоге в последнем раунде привлечения инвестиций Pinterest оценили в $11 млрд.

Вопрос в том, какой базовый инстинкт выстрелит следующим?

Например, неудобство коммуникаций — острая проблема. Можно писать в Facebook, Twitter, Теlegram, а еще есть телефон, sms, у кого-то скайп. Да еще и несколько адресов электронной почты у каждого. И их становится все больше. Людям удобна интеграция и общение лицом к лицу. Может, Facebook примет этот вызов, может, кто-то другой.

Роботы тоже помогают удовлетворять инстинкты. Это ведь история про человеческую лень — есть много вещей, которые роботы могут делать уже сейчас. А вот какие базовые инстинкты могут удовлетворять такие сложные штуки, как 3D-принтеры, «интернет вещей», «большие данные», сейчас непонятно.

Есть области, которые в принципе не могут меняться быстро. Например, то, что касается денег. Здесь играет роль и регулирование, которое сложно поменять, и психология. Это будет тормозить развитие таких сервисов, как Apple Pay. Ведь кредитные карточки появились достаточно давно, но люди продолжают пользоваться бумажными деньгами.

В этой сфере, на мой взгляд, есть три проблемы. Первая — это неудобство: деньгами и карточками неудобно пользоваться. Зачем я, выходя из машины, должен брать с собой телефон и кошелек? Карточки — это вообще какая-то древняя технология: в один телефон можно запихать транзисторов, наверно, на многие миллионы карточек.

Вторая проблема — приватность. Наличные объективно надежнее в плане сохранения. Кроме того, люди привыкли иметь дело с банками, считая, что государство гарантирует их надежность. А вот чего ждать в данном случае от Apple, непонятно. И в перспективы Bitcoin я пока не верю. Я не понимаю, какую проблему эта валюта решает. Допустим, вы не доверяете банкам, а готовы доверять алгоритму Bitcoin. Но, на мой взгляд, это на самом деле не очень мудро, потому что алгоритм можно взломать, а кроме того, его могли специально сделать таким, чтобы он взламывался. В случае с Bitcoin непонятно, кто гарантирует, что это не так, а в случае банка — понятно.

Наконец, третья проблема — цена денег. Если бы тому, кто пользуется Apple Pay, давали в кредит $1000 под 0%, то все бы захотели его получить. Революция может произойти, когда банки действительно научатся пользоваться «большими данными». Ведь банк очень много знает про вас, но пользу извлекать из этого не может. А если бы он научился, то смог бы, например, заплатить вам, чтобы вы использовали какой-то новый сервис. Здесь должны появиться свои бизнес-модели. Пока их не видно, но очень много стартапов сейчас работают над решением проблемы.

США. Азия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 мая 2015 > № 1382679 Сергей Белоусов


Сингапур. США. РФ > СМИ, ИТ > itogi.ru, 25 марта 2013 > № 791764 Сергей Белоусов

Параллельный мир

«Итоги» начинают новый проект под названием Startup, где самые успешные и харизматичные предприниматели страны расскажут в подробностях о том, как создавали свой бизнес с нуля. Итак, знакомьтесь: основатель компании Parallels Сергей Белоусов, который воспарил над облаками

Сергей Белоусов — персонаж уникальный. Он один из немногих российских предпринимателей, кто смог основать бизнес за рубежом, а большую часть персонала держать в России. В 90-е Белоусов покорил Силиконовую долину и финансовый центр в Сингапуре, а потом вернулся на родину — помогать отечественным стартапам вставать на ноги. О том, как все начиналось, Сергей рассказал «Итогам».

— Сергей, у вас могла бы быть хорошая карьера ученого. Когда появилась мысль, что можно работать на себя?

— У меня и имелось четкое понимание, что надо заниматься наукой. Но в СССР была специфическая ситуация. Скажем, начальник буровой вышки зарабатывал существенно больше, чем профессор ЛГУ. И если нужны деньги, то их надо добывать в буквальном смысле своими руками. Строительством домов, ремонтом крыш и дверей, установкой телефонных станций, покраской швов, мойкой окон. Это я перечисляю только те вещи, которые делал сам.

— И много зарабатывали?

— Стипендия в Физтехе была 55 рублей. Повышенная — 101 рубль. В основном именно ее я и получал. За лето бесперебойной работы можно было заработать две-три тысячи. Для сравнения: профессор в вузе получал 400 рублей. Помню, мы ездили с соседом по общаге на стройку в Монино. Вставали в пять утра, ехали из Долгопрудного на электричке до Савеловского вокзала, оттуда на автобусе до Новослободской, потом на метро до Комсомольской и снова на электричке до Монина. Работа начиналась в семь утра, а заканчивалась где-то в девять вечера. Домой возвращались к полуночи.

Я понял, что занимаюсь бизнесом, существенно позже того, как начал им заниматься. Например, надо было однажды отремонтировать потолок и вставить решетки на первом этаже общаги, ребята собирались там сделать кофейню. Я нахожу двух человек, мы вместе покупаем где-то решетки, договариваемся, монтируем. Попутно изучаем, как это делается. Считалось, что студенты Физтеха могут все. Когда переходил в бизнес, то вышло, что я, оказывается, бизнесом уже занимаюсь.

На четвертом курсе я зачем-то первый раз женился. Было это в феврале 1992 года. После этого я решил, что раз я женился, то мне нужно срочно ехать за границу. Среди физтеховцев это было очень популярно тогда поехать в какой-нибудь хороший университет, там доучиться, подработать, стать профессором и так далее. Я резко стал учиться. Написал диплом, поступил в группу Ландау — самое крутое из возможных мест на факультете. Сдал кучу спецкурсов. И бах — наступило лето.

В общем, я нашел для себя приработок. Создал с другом Борисом компанию «Физтех-колледж», которая готовила абитуриентов к поступлению в МФТИ, МГУ, МИСиС, Бауманку. Арендовали 14 школ в Москве, наняли преподавателей. Заработали тогда примерно пять тысяч долларов на двоих. Правда, это был мой первый, скажем так, негативный опыт. Борис, который меня попросил все организовать, но сам ничего не делал, отдал мне только 500 долларов...

Потом пришлось искать что-то новое. У моих друзей была фирма под названием «Торнадо», которая занималась продажей всего и вся. Они нанимали коммивояжеров, которые должны были все это реализовать. Кинули жребий — мне досталось Кемерово и партия кроссовок. Помимо них я взял еще прайс-лист какой-то компьютерной фирмы. И до кучи решил еще распространить российский генеральный регистр — отечественная версия Yellow Pages. На регистре я заработал порядка тысячи долларов, от ребят получил еще пятьсот. И продал несколько дохлых и убитых компьютеров.

После этой поездки появилось много контактов. Подрабатывал в компьютерной фирме: поменять процессор, уменьшить количество памяти, вынуть лишние дисководы. Все это нужно было делать быстро. Я для этого нанимал людей — ходил по коридору общежития и кричал: «Кто пойдет? Даю 100 рублей!» Тогда всем нужны были деньги. Шел 1992 год. Все было несбалансированно. Например, однокомнатную квартиру в Москве умудрялись за 1000 долларов купить. А «Жигули» — за 10 тысяч долларов. Ходили разные курсы рубля. Можно было поменять деньги по 60 копеек за доллар, а где-то — за 3,6 или 20 рублей.

К октябрю я понял, что пора принимать решение. Пришел к человеку, которому оказывал помощь с компьютерами, и говорю, что уезжаю в Турин или США. Он говорит: «Подожди. Давай ты мне поможешь организовать сборку». Я опешил. Какую сборку? Я этого никогда не делал. Он говорит: «Все просто. 3500 долларов в месяц зарплата. Плюс 3,5 процента от оборота. Это еще пять тысяч долларов. Ты работаешь октябрь, ноябрь и декабрь. Зарабатываешь себе 15—20 тысяч долларов и уезжаешь за границу, как король». Согласился.

Прихожу в подвал, смотрю, там какие-то люди бегают. Многие, кстати, продолжают у нас в Parallels работать. Как мне ими руководить? Думаю, переставлю-ка столы. Вижу, что они на склад ходят через этот мебельный лабиринт, а надо их заставить ходить по прямой. Это было первое менеджерское решение. Дальше стали покупать комплектующие в Москве у разных людей и собирать компьютеры. И к концу декабря я понял, что заработал 15 тысяч долларов. Что делать? Надо уезжать. Но, с другой стороны, глупо. Дай-ка, думаю, открою такую же небольшую компьютерную фирму.

В 1991-м персональных компьютеров практически не было. На рынке —только советские аналоги и куча не совместимой с западными технологиями ерунды. А уже в 1993 году их продавался миллион. Гигантский рост! Мы удачно попали в это окно. В общем, решили открыть с другом фирму в Питере. Пришел к своему партнеру и говорю, что ухожу, собираюсь открыть фирму в Питере. На что Сергей говорит: «Знаешь что, хочу пригласить тебя быть акционером. Давай у тебя будет 22 процента бизнеса. И вот тебе 42 тысячи долларов, которые являются частью твоего заработка». У нас тогда было шесть акционеров. Мы понятия не имели, что такое акционеры и что такое корпоративное право. Деньги делились согласно трудовому коэффициенту. Первый год собирались и обсуждали, какие проценты кому дать. Кого-то могли исключить. Примерно в такой форме: «Ты больше не акционер».

Начиная с этого момента я не испытывал нехватки кэша. Хотя еще продолжал жить в общежитии в комнате с четырьмя людьми. Не было ванной и туалета — один на этаж. Но тогда «квартирный вопрос» на меня не давил. К концу 1994 года, когда я стал уходить из компьютерной фирмы, у нее был оборот уже 100 миллионов долларов. Когда продал свою долю, на руках оказалось 2,5 миллиона долларов.

— Значит, первого миллиона у вас не было? Сразу два с половиной?

— Получается, что так. Мне было тогда 23 года.

— Все потратили?

— Что-то, конечно, потратил на себя, но мало. Самые большие деньги, которые я тратил, — это финансирование Parallels и Acronics.

— Даже машину не купили?

— Когда я еще работал в первом бизнесе, у нас с другом пополам был «Москвич». Потом купил себе «четверку». Потом купил «шестерку», а следом уже первую иномарку — Saab 9000. Ехал на ней однажды в Питер по трассе со скоростью 239 километров в час. У гаишников даже радар не смог показать, на сколько я нарушил. Потом была Mitsubishi Pajero, которую угнали и пытались угрожать: в салоне были важные документы и много денег. Но с бандитами быстро разобралась наша служба безопасности, и документы вернули.

— О, была своя крыша?

— Мы организовали свое охранное агентство. Помогли отставному полковнику милиции открыть офис, оборудовать оружейную комнату. У него были связи. Это агентство, кстати, до сих пор нас охраняет. Всем ясно, что в нормальной стране мелкой компьютерной фирме не нужно иметь охрану, но в начале 90-х это было необходимо. Теперь — нет.

— Как вы стали заниматься сборкой телевизоров?

— Еще до этого мы с моим партнером Ильей Зубаревым пытались заниматься сотовой связью и создали компанию «Вестком», которая должна была оказывать услуги пейджерной и мобильной связи в Тольятти. Потом появилась уже собственная компьютерная компания «Фалькон», которая на пике имела выручку 40 миллионов долларов в год. Она всегда была прибыльная, и после того, как заработали на ней деньги, мы ее продали.

После этого появилась Rolsen. Опять-таки никакого специального плана собирать телевизоры у меня не было. В первой компьютерной компании мы наладили хорошие отношения с корейскими поставщиками, в частности с LG. А точнее, с одним из ее менеджеров, который потом стал соучредителем Rolsen. Он меня убедил, что это очень перспективное занятие — покупать разобранные телевизоры за рубежом и собирать их здесь, в Москве. Это на самом деле было абсолютно неперспективно: компьютерная фирма не может продавать телевизоры, так как у нее совершенно другие каналы продаж. Потом в 1994-м, когда я уходил из фирмы, телевизоры мы забрали и начали потихонечку собирать другие модели — Hitachi, Samsung, Toshiba, Funai. А в 1999—2001 годах уже появилась марка Rolsen.

— Где собирали, завод строили?

— Самую первую партию уже не помню, где собрали. Потом делали это в Зеленограде, а еще чуть позже — во Фрязине. Процессом руководили ребята из Физтеха. В нормальном мире это делается так: просто покупается готовый завод за 100 миллионов долларов. В мире, в котором существовали мы, не было возможности достать 100 миллионов долларов. Поэтому мы покупали всякий мусор и налаживали производственный процесс так, как мы его видели в Китае или Корее.

— Чертежи где брали?

— Они были доступны, люди их давали мне во время поездок по Азии. У нас там были фабрики, даже собственные. Это стоило не очень дорого — купить фабрику в Китае. И вот мы в 1995 году с моим партнером решили, что будем попеременно проводить время в России. Либо он, либо я. Тогда еще всякие были проблемы — бандиты, наезды и прочее. Мы думали, что так вероятность потерять бизнес меньше. Если на него наедут, то я буду за границей и приеду его спасать.

— Помогло?

— Получилось так, что я уехал в Сингапур и потом оттуда редко приезжал. Болтался между Сингапуром и Сан-Франциско и иногда приезжал в Москву. Покупал комплектующие, искал заводы, чертежи, автоматы и прочее. А партнер в Москве занимался организацией производства, продаж. Когда мы в 1995 году организовывали Rolsen, я в течение месяца рисовал чертежи — где кто сидит, оргструктуру, писал устав, но будучи за границей.

— То есть вы переехали насовсем?

— Я никогда не переезжал жить в Сингапур. С 1994 по 2001 год я 150 дней в году проводил в Сингапуре, а остальное время ездил между разными местами. В Сингапуре, в Азии, Америке, России, Европе. А начиная с 2001 года я 150 дней провожу в России.

— Как вы думаете, начинать бизнес в 1995 году было сложнее, чем сейчас?

— У меня такой склад ума, что мне не очень понятна природа слова «сложно». Любой бизнес — это командная игра, в которой ваша команда должна выиграть у других. Деньги зарабатываются, только когда есть сложности, а предприниматели и менеджеры занимаются тем, что делают сложные вещи простыми. Действительно, в 1995-м трудно было найти офис. Но, с другой стороны, что значит трудно? Мы его сразу нашли.

— Взятки давали?

— Я стал больше времени проводить в России лишь в 2001 году. Тогда уже появились такие компании, как Parallels и Acronis. И в 90-е существовали другие трудности. Было принято, например, угрожать партнерам или пытаться организовать на них юридические наезды. Но у нас специфический бизнес. Нашим главным активом были люди либо сложные инженерные процессы. И поэтому нас все это в меньшей степени касалось. Практически мы были в перпендикулярной с властью плоскости. Если вы владеете недвижимостью, то у вас есть актив. Тогда понятно, что можно отбирать. А здесь что? Отобрал, рабочие разошлись, перестали покупать у поставщиков, которые находятся в Корее. Корейский завод прекратил производить и собирать платы для наших телевизоров по разработанным нашими инженерами чертежам, и все перестало работать. Если убрать меня, моего партнера и еще трех человек, бизнес резко начнет терять деньги.

— Rolsen сразу вышел на самоокупаемость?

— Практически сразу. Мы гарантированно зарабатывали на сборке. LG давала нам товары, которые мы для нее производили. Мы фактически пользовались тем, что LG в те времена не могла нормальный завод построить в России. Поэтому им нужны были посредники вроде нас.

— Когда перестали заниматься Rolsen?

— Активно — в 2000 году. А совсем — в 2003-м. Сейчас я даже не знаю, где у Rolsen офис. Хотя формально являюсь ее акционером.

— Путь в софтверный бизнес тоже был случайным?

— Еще как. В 1995 году один из моих сотрудников Ивар Мартин жил тогда в Чикаго и работал напротив здания, где был сделан первый в мире интернет-браузер — Mosaic. Потом эти же ребята сделали Netscape. Например, Марка Андриссена, который раскрутил Instagram, он знал лично. Но для меня это был пустой звук, и про Силиконовую долину я ничего не знал. Он мне посоветовал открыть офис в Сан-Франциско, чтоб точно так же, покупая комплектующие в Юго-Восточной Азии продавать уже не только в России, но и в Америке. Сначала офис был виртуальным, потом сняли реальную комнату на 20 квадратных метров. В 1995 году, когда бизнес Фалькона быстро рос, стало понятно, что для его нормального функционирования нужно было связать воедино бухгалтерию, складской учет и продажи и правильно делать финансовое планирование. Мы перевели в офис в Сан-Францизко Олега Мельникова, это один из со-основателей и старший вице-президент Parallels, который и занимался выбором ERP-системы. Я тогда был поражен: как это - софт за деньги (смеется)! Мы взяли разные системы на дистрибутивах, пытались их взломать, но они не взламывались. Кроме того, к ним выходили обновления, и стало понятно, что нелегальную копию ERP-системы использовать не получится. Взломать — это все равно, что переписать заново. Из 16 рассмотренных систем выбор остановили на Solomon Software, которая давала 2 бесплатные копии своей системы своим реселлерам. Но, чтоб стать реселлером надо было сдать экзамены и пройти сертификации. Олег сдал экзамен, прошел сертификации, и мы получили систему и стали перепродавцами этой компании на Россию, заплатив всего лишь 495 долларов. Но чтобы быть официальным ресселером, надо было реально продавать эту систему в России.

После нескольких попыток стало понятно, что продажи не идут. Программное обеспечение Solomon Software для России никак не подходило. Во-первых, оно не было переведено на русский язык, и программа не соответствовала стандартам российской бухгалтерии. Во-вторых, тогда никто не хотел платить большие деньги за программное обеспечение. А статус ресселера надо было как-то поддерживать. И тут я подумал, попробую-ка я ее продать в Сингапуре. В начале 1996 года нанял на работу сингапурца Дина Ханифа (Dean Haniffa), который предложил мне стать эксклюзивным дистрибутером Solomon Software на Азию. Мы связались с компанией, после чего нас перекинули на главу отдела международных продаж Джона Хауэлла - он впоследствии стал со-основателем Acumatica. Джон предложил сначала написать бизнес-план развития нашего дистрибуторского бизнеса, мы написали его за три дня и отправили. Он предложил встретиться, а уже через день я заявился прямо к нему в офис в Финдли, Огайо. Этот факт поражает его до сих пор, потому что лететь и ехать до них часов 30. Я летел рейсом Сингапур-Лондон-Колумбус, после чего еще два часа ехал на машине до города. Там у них была штаб-квартира. Надо сказать, полная дыра. Так, в 1996 году мы все-таки начали успешно продавать их продукт.

— И вошли во вкус?

— Я тогда много времени проводил у своего друга Жени Демлера, который сейчас является профессором Гарварда. Мы с ним еще в Москве жили в одной комнате в общежитии. Он мне рассказывал всякие истории, как университетские ребята ушли писать программы для фондового рынка, заработали кучу денег, а теперь ездят на Ferrari. Или другие парни, решившие заняться написанием антивирусных программ, открыли компанию, продали ее, заработали 200 миллионов долларов. Их выгнали из университета за то, что они себе накупили роскошных домов и автомобилей. Профессора в Америке вообще должны вести пуританский образ жизни. У самого Жени была Toyota Celica1985 года с дырявой крышей, через которую на голову капал дождь. Все это он мне рассказывал не как историю успеха, а как некий позор. Но меня это заинтересовало, и я стал пытаться писать софт.

— Какое первое впечатление от Силиконовой долины?

— Я уехал в Сингапур и мне казалось, что это страна третьего мира. Но там, на удивление, оказалось очень чисто. Приехал в Германию — там тоже очень чисто. Думал, приеду в Калифорнию, буду поражен. Приземляюсь 12 мая 1995 года в аэропорту Сан-Франциско, который, как оказалось, был чуть ли не самым худшим аэропортом среди мегаполисов США. Кругом грязь, ужасная таможня с очередями.

Меня встречает мой друг Женя и везет на своей «тойоте» под дождем по разбитой 101-й дороге. Я потом понял, что это — главная дорога Силиконовой долины, где по одну сторону Oracle, а по другую — Microsoft. Он меня поселил по его меркам в роскошный отель, который на самом деле был мотелем. И говорит: «Пошли на бал».

Приезжаем, а это студенческий бал, где раскрашенные девочки пьют какую-то гадость из тазиков, смешивая вино, водку и прочее вместе. Он меня не смог отвезти домой, и я шел четыре мили пешком под холодным дождем. Был очень злой и на следующий день потребовал Женю отвезти меня в самый лучший отель. Я ведь собирался бизнес открывать в Америке. Ко мне будут ходить юристы и инвесторы.

Приезжаем в отель в Сан-Франциско, я оформляюсь и не глядя подписываю чек. Женя меня дергает за рукав, а там стоит цена — 780 долларов за ночь (в Сингапуре это стоило бы в районе 100 долларов). А зарплата у Жени была около 1800 долларов. Я чуть не поперхнулся, но сделал вид, что это мелочи. У меня были с собой большие деньги. Но тратить крупные суммы наличных я не привык. Я бы и сейчас скорее всего не стал бы останавливаться в отеле, стоимостью 780 долларов за ночь. Потом мне нужна была машина. Говорю Жене, что нельзя ездить на таком корыте. Поехали покупать. Обошли несколько салонов, и нам посоветовали купить только что появившуюся в продаже БМВ 7 серии. Я тогда ходил в рваных кроссовках и зеленых штанах с дырками на коленях. Приезжаю в дилерский центр и выкладываю на стол продавцу наличными 98900 долларов. У него глаза на лоб полезли. Молодые гаражные миллиардеры появились позже — в 1996-1999 годах. Если бы я уже пришел в 1999 году даже голым покупать машину, никто бы не удивился.

— Но начали писать софт в Сингапуре?

— Да, тот офис мы открывали для Rolsen, ну и для связей с Solomon Software. Потом я привез в Сингапур Стаса Протасова, который стал сооснователем Parallels, и мы решили писать программы на Windows NT. Это была очень модная операционная система. Будучи физиком-теоретиком, я плохо разбирался в программировании и не знал, что на Windows нормальные люди не работают. Мы пошли в офис Microsoft в Сингапуре, где встретили сумасшедшего индуса по имени Венки Чар. Нам дали правительственный грант, наняли троих людей, и дело пошло. А в 1997 году в Сингапур с очередным визитом приехал сам Билл Гейтс. Ему решили показать лучшие компании, которые работают на его архитектуре, в том числе нас. Он провел с нами минут двадцать, после чего у нас снесло напрочь крышу, и я решил, что мы самые крутые инженеры. Это была неправда, но мне так казалось. К концу 1997-го выходит пресс-релиз, на котором изображены Билл Гейтс и я. После этого я начал всячески давить на Solomon Software, которая была местечковой компанией с оборотом в 100 миллионов долларов. Эти ребята действительно решили, что мы крутые, и отдали нам 90 процентов своего продукта на аутсорсинг для перевода на новые технологии.

В 1998 году мы сколотили хорошую команду в Сингапуре из 60 человек. В частности, один из них был знакомый, который уехал в Архангельск жить в деревню, так как у него закончились деньги. Когда мы ему позвонили, он как раз готовился к зиме, заготавливал дрова... Так, в 1998—1999 годах мы делали софт для Solomon Software и нескольких других компаний.

— Как вы начали программировать, не имея никакого опыта?

— Ну, необходимую базу знаний я в Физтехе все же получил. А дальше — самообразование. Прочитал пять шкафов книжек, получил сертификацию Cisco, Microsoft и Solomon. Научился сам программировать на C++, Java, Visual Basic. Я всех своих людей тоже пропустил через этот зубодробительный процесс. Помню, как ездил по миру с чемоданом, который весил около 70 килограммов. В него я складывал книжки. Такой вот переходный был этап.

— То есть уже не по наитию начали бизнес делать?

— Серьезным бизнесом я стал заниматься только спустя лет пять. В 1999-м стало ясно, что на интернет-рынке надулся колоссальный пузырь и он скоро лопнет. Первая идея, которая пришла мне в голову, — венчурный инжиниринг. Мне казалось тогда, что это я сам придумал такой термин. Суть была в следующем. Если вы организуете инженерную команду в Силиконовой долине, то платите 10 программистам, скажем, два миллиона долларов в год. Если вы работаете с нашей готовой командой, то платите нам 500 тысяч долларов в год и даете долю. Я познакомился с людьми из Техаса, которым как раз нужна была такая команда для проекта под названием E-economy. Мы ходили по венчурным фондам и в результате нашли дураков, которые дали 1,5 миллиона долларов.

Я помню, что это была фантастически стрессовая работа. И вот сидим мы однажды в конференс-руме, и я чувствую, что-то происходит с животом. Поднимаю майку, и в помещении все аж вскрикнули. На животе выскочила огромная черная язва. Буквально за 5—10 минут. Пришел к врачу, а он прыгает от радости: «Какая удача! Это такой редкий случай!» Оказалось, что это такой опоясывающий лишай, который возникает от сильного стресса...

Потом нам подсказали, что лучше бы нашей замечательной команде заниматься облачными приложениями. Я стал разбираться, что это такое, и понял, что это очень интересная область. Так в начале 2001 года мы стали делать Parallels.

— Компанию с нуля строили?

— Еще в 1999 году мы с Олегом Мельниковым, Юрием Цибровским и Яковом Зубаревым разработали несколько идей софта, который позволял предоставлять приложения из дата-центров провайдеров через Интернет. В современном мире такая модель потребления называется облачной, а в те времена называлась ASP (application service provider). Так была создана компания SWSoft, которая получила известность благодаря программным решениям виртуализации и автоматизации для ASP-провайдеров. В каком-то смысле мы опередили время, рынок был еще не готов, потому что каналы связи и интернет были мало скоростными и очень дорогими, отсутствовали готовые программы для потребления из облака, потребители не были готовы начать использовать программы, работающие в дата-центре провайдера, а не у них в офисе. Сегодня все эти сдерживающие факторы уже преодолены.

В 2005 году SWsoft покупает небольшую компанию Parallels, которая занималась похожими технологиями. Сначала ее развивали как отдельную бизнес-единицу со своим брендом и продуктовой линейкой, а в 2008 мы объединили SWsoft с Parallels и назвали объединенную компанию Parallels в силу разного рода причин, но главным образом потому что бренд Parallels был лучше узнаваем в мире.

— Как рос оборот у Parallels?

— В 2000 году был ноль долларов, в 2001-м — 50 тысяч, в 2002-м — 500 тысяч, в 2003-м — 2,5 миллиона, в 2004-м — 6 миллионов, в 2005-м — 16 миллионов, в 2006-м — 35 миллионов. Дальше — умолчу.

Компания SW Soft была основана в Сингапуре и Америке. Я сидел в офисе в Остине, штат Техас. Олег Мельников и Стас Протасов находились в Сингапуре. И только потом мы перевели этих несчастных инженеров из теплого Сингапура в холодную Россию. Но изначально компания не была российской.

— Почему перевели разработку в Россию?

— Банально не было денег. Здесь люди были дешевле. Сейчас, кстати, уже не намного. Они просто хуже живут. За те же деньги в Сингапуре у них была бы более приятная жизнь.

— Два года назад вы официально ушли с поста гендиректора Parallels. Надоел бизнес?

— Мне нравится создавать новое, и теперь у меня свой венчурный фонд — Runa Capital. Мы вкладываем в очень перспективные стартапы.

— Что значит «перспективные»?

— Нужно работать, ориентируясь на западные рынки.

Артем Никитин

Анкета

Имя Сергей Михайлович Белоусов.

Компания Parallels, Runa Capital.

Вид бизнеса Информационные технологии.

Возраст Родился 2 августа 1971 года.

Место рождения Ленинград.

Образование В 1995 году окончил МФТИ.

Год и возраст вступления в бизнес В 1992 году создал с другом компанию «Физтех-колледж», которая готовила абитуриентов к поступлению в МФТИ, МГУ, МИСиС и Бауманку. Заработали 5 тысяч долларов на двоих.

Когда получили первый миллион Миллиона не было. Было сразу два с половиной. Мне было 23 года — я тогда забрал свою долю в фирме по сборке компьютеров.

Нынешнее состояние Есть оценки Forbes. Если говорить о других людях, то у кого-то Forbes оценивает состояние в 20 раз больше, а у кого-то в 5 раз меньше. Сколько лежит у меня в банке, не скажу. (По оценке Forbes за 2011 год — 400 миллионов долларов. — «Итоги».)

Цель в бизнесе Любопытство.

Место жительства Сингапур, Лондон, Москва, самолет.

Отношение к политике Участвовать не могу, так как являюсь гражданином Сингапура.

Сингапур. США. РФ > СМИ, ИТ > itogi.ru, 25 марта 2013 > № 791764 Сергей Белоусов


Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 21 ноября 2011 > № 437540 Сергей Белоусов

На волне

Для амбициозного стартапа необходимы три вещи: миссия, фокус и команда

Плох тот стартап, который не мечтает стать глобальным брендом. Сергей Белоусов, основатель компании Parallels и руководитель венчурного фонда Runa Capital, постоянно общается с молодыми амбициозными хай-тек-предпринимателями и точно знает, как непросто из интересной задумки создать на практике нечто значимое. В разговоре с «Итогами» он поделился секретами построения успешного глобального бизнеса.

— Сергей Михайлович, как вам роль высокотехнологичного мирового гуру? Не тяготит корона?

— А я себя таковым не считаю. Глядя на начинающие бизнесы со стороны, я понимаю: если бы не совершил ряд ошибок, сегодня наша компания была бы раз в пять прибыльнее. Скажем, еще в 2000 году мы поняли, что будущее за провайдерами приложений (Application Service Provider, ASP) и теми моделями обслуживания потребителей IT-услуг, которые позже назвали облачными сервисами. У нас было главное — понимание собственной миссии: помогать ASP решать свои проблемы. У нынешних стартапов в большинстве случаев есть и хорошая команда, и хорошая идея продукта, но нет миссии, а без нее серьезный успех маловероятен. У нас самих десять с лишним лет назад было скорее интуитивное ощущение своей миссии, и только несколько лет назад мы стали осознанно фокусироваться на собственной цели развития — на том, чем хотели заниматься с самого начала.

— Какая она?

— Создавать не просто инфраструктуру для ASP, а такое программное обеспечение, чтобы провайдеры услуг и приложений могли на нем зарабатывать вместе с нами. Зарабатывать не на провайдерах, а вместе с ними. Вместе — это значит: мы устанавливаем нашу систему автоматизации, они много лет подряд с ее помощью предоставляют сервисы, зарабатывают деньги и делают нам отчисления. Что-то вроде франчайзи, долгосрочного партнерства, в котором деньги зарабатываются не однажды, а в течение многих лет. Наши клиенты — провайдеры сервисов — продают услуги облачных вычислений небольшим компаниям. И чем лучше продают, тем выгоднее нам: провайдер нам ежемесячно или еженедельно платит за каждого активного клиента в зависимости от объема оказанных ему услуг.

— А направление резервного копирования данных или знаменитый продукт Parallels Desktop for Mac, позволяющий запускать на «Макинтошах» одновременно с «родной» операционной системой ОС Windows или другие, — это отклонение от миссии?

— Конечно, мы отступили от выбранного пути развития. Но это не ошибка. Эти направления строились и функционируют как самостоятельные бизнес-единицы. Они зарабатывали деньги, помогая нам развивать наше ключевое ПО для сервис-провайдеров. Вообще для стартапа очень важны первые 10 лет жизни — тогда идут очень большие расходы, которые тратятся на создание интеллектуальной собственности. Ее текущие продажи, конечно, подспорье для растущего бизнеса, но интеллектуальная собственность — это такая вещь, которая будет продаваться еще долго после того, как она была создана, несколько десятков лет. И если разработки не удовлетворяют этому критерию, значит, это отклонение от миссии, зря потраченные ресурсы.

— То есть правильнее было бы вместо этого искать дополнительное финансирование?

— Не все так просто. Наши прямые конкуренты — те, которые встали на тот же путь, что и мы, примерно в то же самое время, все умерли. У большинства из них были огромные инвестиции — сотни миллионов долларов, в десятки раз больше, чем у нас. И они решили заложить в свой продукт все возможности по максимуму. Подобно тому, как если бы они получили деньги на разработку нового автомобиля будущего и заложили в него все, что только можно пожелать: от кофеварки до SPA-бассейна. Деньги потратили, а рынка нет — оказывается, такая навороченная машина никому не нужна не только сегодня, но и в будущем. А нас отсутствие больших денег искусственно сфокусировало, поэтому мы не только выжили, но и завоевали серьезные позиции на рынке, потому что продавали не непонятную супермашинку, а систему ведения бизнеса нашими партнерами.

— А бывают успешные компании, которые изначально работают с четкой миссией?

— Например, компания VMware, сразу сосредоточившая усилия на технологиях виртуализации. Нас нередко считают конкурентами, но это не так: миссия VMware — корпоративная виртуализация для крупных компаний. Они с первых шагов стремились сделать IT-инфраструктуру предприятия независимой от компьютерного «железа». Им это отлично удалось.

Или Facebook. Миссия этой соцсети проста: сделать так, чтобы небольшие группы друзей могли эффективно общаться друг с другом внутри этих самых групп. Обратите внимание: Facebook очень долго вообще не продавал ничего, даже рекламу, только добавлял новые функции, которые позволяли людям еще удобнее общаться с друзьями в своих группах. Facebook задумывался не как общение с коллегами или партнерами и не с посторонними людьми, как в блогах. Поэтому Facebook не станет делать из себя сайт знакомств или еще один Twitter — это не его миссия.

С этих позиций понятно, почему погибает некогда популярная соцсеть MySpace — она ведь тоже про общение с друзьями, но ее создатели быстро забыли, что их главная задача — делать это общение друзей максимально удобным и простым, занявшись зарабатыванием денег. Вот и получился в результате продукт ни то ни се — нечто среднее между самовыражением в блогах, то есть фактически общением с толпой, и общением с друзьями, да еще с рекламными добавками.

Еще один отличный пример четкой миссии — Google: он должен очень быстро находить нужную информацию. Это сейчас вокруг этой базовой миссии накручено множество других продуктов: как и любая большая компания, в какой-то момент она должна была заняться новыми бизнесами, чтобы расти за границы ограниченного исходного рынка. Но это уже совсем другая история: нужно отделять фазу развития «от нуля до миллиарда долларов» от фазы «от миллиарда до 10 миллиардов». Во втором случае это уже никоим образом не стартап, и миссий может быть много. Есть, однако, неприятная статистика, что первую фазу успешно преодолевают очень немногие.

— И креативность не спасает?

— Конечно, люди, которые создают технологические стартапы, должны быть очень креативными и постоянно решать разные проблемы. Но оказывается, что креативность стимулируется в первую очередь наличием миссии. Просто наш мозг так работает. Если ее нет, никакая стимуляция успешным бизнесом или деньгами не заставит людей полностью включать свои мозги. Я сейчас прихожу к выводу, что имеет смысл работать только с теми стартапами, у которых уже есть миссия, в случае чего ее можно поправить. А вот если ее нет изначально, то такие проекты инвестдрессировке вообще не поддаются, просто не слышат тебя.

Сейчас много говорят о значении команды. Но крайне редко команда бывает по-хорошему упряма и агрессивна, если непонятно, за что она бьется.

Фактически у стартапа с большим будущим должно быть три вещи: миссия, фокус и команда. Или часть этих трех параметров. Скажем, у нас в Parallels была неплохая агрессивная команда и нормальная миссия, которую мы, правда, четко не осознавали, потому что у нас не было фокуса. Если бы он был, мы были бы раз в пять более эффективными.

— Но ведь есть еще глобальные конкуренты. Как с ними строили отношения?

— Они все разные, со своими особенностями. Скажем, когда мы написали ПО Parallels Desktop for Mac для «Макинтошей» и оно стало пользоваться спросом у владельцев ПК, мы решили, что нужно попасть в прямой канал продаж Apple. Мы с Колей Добровольским приехали в офис Apple на встречу с двумя менеджерами, непосредственно подчиняющимися Стиву Джобсу. Увлеченно рассказываем им про наш софт, его предназначение, что существует куча приложений, которых нет на «Маках», но они людям очень нужны... Они слушают нас, откровенно скучая. Вдруг открывается дверь, и в комнату заходит человек известной внешности. «Хай! — говорит, присаживаясь на край стола. — Ай эм Стив Джобс. Что у вас?» Отвечаю: «Хай! Узнали вас...» И опять начинаем рассказ сначала. Джобс заинтересованно расспрашивает по существу, затем благодарит: «Спасибо! Это очень интересно!» — и уходит. При этом менеджеров Apple как подменили: они тут же проснулись, стали задавать вопросы. В общем, разговор получился, мы подписали нужные соглашения.

— С Google удалось найти взаимопонимание?

— С ними сложнее. Это такой бизнес, который с самого начала был очень сильно направлен на создание монополии. Думаю, это часть их миссии, только она никогда нигде не была озвучена. Ведь чем хорошие люди отличаются от плохих? У первых внешняя миссия, которую они транслируют вовне, совпадает с внутренней, а у вторых есть внешняя миссия и совсем другая внутренняя. С самого начала Google сделал много шагов, чтобы уничтожить всех возможных партнеров, то есть фактически создать монополию. Это хотя и очень выгодно для его собственного бизнеса, но плохо для потребителей: если конкуренции нет, то монополия быстро перестает заниматься инновациями и развитие сервисов стагнирует.

Сравните с Microsoft: она осуществляет 95—98 процентов продаж через партнеров, в то время как у Google 95 процентов продаж прямые. Помню, году в 2004-м я разговаривал с одним из высокопоставленных сотрудников Google и предлагал ему сотрудничество: у нас хостинг-провайдеры, у вас поиск в Интернете, давайте сделаем так, чтобы наши хостеры перепродавали рекламу на базе вашего поиска, и вы им будете за это отчислять небольшую копеечку. Рынок хостинга ведь бурно растет, денег всем хватит. Знаете, что он мне ответил? В нашем будущем, сказал он, никаких хостеров нет, мы их всех заменим собой. Правда, года три назад они поняли, что такого будущего не будет, и начали потихоньку идти на контакт в плане партнерства. Google, я считаю, будет более открытой компанией, адаптируется к неизбежному.

Мораль сей басни: надо смотреть, куда дует ветер и куда плывут большие корабли, тогда твое движение будет раз в десять быстрее, чем движение галсами.

— Как строили отношения, например, с Microsoft, которая также ориентирована на облака и работу с ASP?

— Мы долго не сотрудничали в достаточной степени. И напрасно. Она ведь как большой корабль, который поднимает большую волну, и небольшое суденышко может использовать для своего движения силу этой волны. Мы же больше думали, как нам стратегию Microsoft прикрутить к своим задачам и, продолжая аналогию, шли галсами против ветра. Могли уже в 2006 или 2007 году написать софт, с помощью которого хостерам было бы проще продавать сервисы Microsoft. Но сделали это только недавно, и сразу попали в число ключевых партнеров Microsoft в сфере облачных технологий.

К нам приходили с предложениями и другие компьютерные гранды: HP, Dell, но наше сотрудничество с ними оказывалось каким-то несфокусированным. Мы пытались повернуть их в свою сторону, а они не могут повернуться — большие очень, они движутся в своем направлении. Хотя я давно и неплохо знаком с Майклом Деллом, но убедить его серьезно развернуть бизнес в сторону хостинга не удалось. Конечно, совместный бизнес у нас есть и с Dell, и с HP, но он был бы на порядок результативнее, если бы мы сразу пристроились к ним в кильватер.

— Какого размера корабль Parallels? Большую волну он создает сейчас сам?

— Небольшую. У нас сейчас есть партнеры со своей большой волной: Microsoft, Apple, Google, Symantec. Есть партнеры — хостеры, сервис-провайдеры, операторы связи, которые делают нам отчисления в зависимости от объема предоставленных услуг. И есть партнеры, которые плывут на той волне, которую создаем мы, — это небольшие технологические компании, которые продают хостерам свой софт, полезный для наших сервисов. Наша волна позволяет им получать выручку на уровне нескольких десятков миллионов долларов. А сами мы предполагаем вырасти до размера нескольких миллиардов долларов. Мне нравится, как об этом говорит мой друг Пол Мориц — сейчас он президент VMware: моя стратегия — построить свой собственный остров, независимый. У какой-то компании может быть стратегия великой империи, скажем, Microsoft — это США, а Google, ну, например, Китай. А у нас стратегия Сингапура или Швейцарии. И как бы Microsoft или Google ни пытались проконтролировать весь мир, поддерживая бизнес и в Европе, и в Юго-Восточной Азии, Сингапур останется небольшой, но богатой и независимой страной.

— Удачна ли аналогия?

— На сто процентов: как и в геополитической сфере, так и в большом бизнесе абсолютно нейтральная страна будет существовать, потому что ее наличие всем удобно. В Швейцарии-то реально ничего особенного нет: немного людей, горы и банки. Банки, которые хороши только тем, что они расположены в нейтральной стране и деньги из них никуда не исчезнут. По большому счету, такие страны, как Швейцария, могут быть поглощены только империями, агрессивно стремящимися к мировому господству. Этот случай применительно к нашей сфере и Google мы уже разобрали. Другое дело, что такие страны, зарабатывающие на своем нейтралитете, не могут быть большими, потому что иначе они станут угрозой для великих империй.

Елена Покатаева

Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 21 ноября 2011 > № 437540 Сергей Белоусов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter