Всего новостей: 2529575, выбрано 4 за 0.773 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Лошак Марина в отраслях: СМИ, ИТвсе
Лошак Марина в отраслях: СМИ, ИТвсе
Япония. Испания. РФ > СМИ, ИТ > ria.ru, 28 сентября 2016 > № 1911220 Марина Лошак

Государственный музей изобразительных искусств (ГМИИ) имени Пушкина известен своими громкими выставками – за последние годы он познакомил москвичей и туристов с произведениями династии Кранахов, Льва Бакста, Караваджо и Рембрандта. Более того, недавно в музее открылись выставки Рафаэля Санти и Джованни Пиранези. Однако ГМИИ не собирается останавливаться на достигнутом и продолжит удивлять и просвещать своих посетителей – в интервью с корреспондентом РИА Новости Тамарой Ходовой генеральный директор музея Марина Лошак рассказала о готовящихся выставках в Японии и музее Прадо в Испании, строительстве музейного городка и реконструкции главного здания ГМИИ.

- Две недели назад прошла закладка камня депозитария музейного городка. Запланировано, что в центр переедут около 700 тысяч музейных предметов. Я так понимаю, сейчас эти предметы скрыты от глаз публики и их наконец-то можно будет увидеть в этом депозитарии?

— С созданием нового хранилища мы будем делать все, чтобы у посетителей была дополнительная возможность увидеть как можно больше экспонатов нашего музея. Естественно, у нас есть вещи, которые мы не можем сразу показать публике, например большая коллекция графики, но после постройки этого здания мы сможем экспонировать гораздо больше произведений искусства. Это будет специализированное пространство, соединенное с реставрационным блоком, в котором будут организованы публичные зоны с выставками, связанными с реставрацией и разного рода лекциями. Рядом с ним будет располагаться новое экспозиционное пространство. От этих больших комплексов будут идти подземные коридоры, соединяющие их с главным зданием. Эти коридоры тоже будут работать как открытое хранение.

- Реконструкция главного здания музея будет проходить в 2019-2022 годах, как музей будет работать в течение этого времени?

— Мы планируем, что к моменту закрытия на реставрацию и реконструкцию нашего главного здания, сердца нашего музейного квартала, будут уже работать все остальные пространства: и Галерея старых мастеров, и Усадьба Голицыных, где будет новое здание импрессионистов, и Музей личных коллекций в новом качестве, и Дом Стулова, который станет домом текста, где будет много связано с книгой как таковой, и новое выставочное пространство, и открытый депозитарий. У нас будет огромное количество возможностей работать с нашими посетителями, которым таким образом будет проще расстаться со стенами нашего прославленного музея. А вслед за этим откроется уже отреставрированное главное здание, которое станет окончательной точкой в этом пути построения нового музея.

- А возможно будет каким-то образом посмотреть в этот период экспозицию главного здания?

— Экспозиция будет находиться во временном хранении, мы будем делать выставки, работать с ней, как во всех музеях это происходит. Такая технология мне кажется самой щадящей, потому что в основном музеи, которые становятся на реконструкцию, просто закрываются на 10-15 лет. Наше здание уже физически изношено, поэтому его реконструкция – это абсолютная необходимость.

- Недавно остро стоял вопрос по поводу охраны музеев, так как МВД сняло полицейские посты с большинства охраняемых объектов, в том числе музеев. Как этот вопрос будет решаться в новых зданиях ГМИИ?

— Вопрос будет решаться так, как он решается во всем мире, не нужно изобретать велосипед, нужно строго следовать музейной традиции. В новом здании будет установлена самая новая система охраны, новые способы усиления этой охраны, централизованный пульт. Эта технология уже отработана, просто ей надо следовать.

- Недавно ваш музей подписал рамочное соглашение с Галереями Уффици, они, в частности, предоставили несколько произведений для выставки Рафаэля, которая недавно у вас открылась. А вы, в свою очередь, собираетесь что-то везти в Италию?

— Дело в том, что мы очень много работ отдаем в итальянские музеи, да и не только в Италию, а повсюду. Это происходит каждый раз, много раз в год. Мне кажется, интересно было бы обсудить с Галереями Уффици наши общие предложения по совместным кураторским проектам. Это очень интересный путь, у нас уже есть идеи, надеюсь, что и у Уффици тоже. Наши общие возможности огромны. Я имею в виду прежде всего даже не столько коллекции, сколько интеллектуальный состав музеев, поскольку мы можем быть проводниками для самого разного искусства, которое находится на нашей территории. Главное – создать проект и сделать его вместе.

- А как обстоят дела с вашими выставками в других странах?

— В этом году, безусловно, событие года не только для нас, но и для всего мира – выставка Щукина в фонде Louis Vuitton. Также в 2018 году у нас запланированы две масштабные выставки в Японии, а в начале 2019 года мы открываем нашей выставкой 200-летие музея Прадо. Это самые значимые проекты.

- Вы устроите выставку произведений Гойи из коллекции музея Прадо, а потом выставку произведений ГМИИ в Прадо. Уже известно, какие работы будут представлены на этих двух выставках?

— Вещи, которые мы везем в Прадо, очень хорошо знакомы всем. Это было именно желание Прадо, чтобы мы открывали эту выставку, и мы, нежно любя этот музей, с которым у нас свои пути сотрудничества, с готовностью на это согласились и сейчас завершаем списки произведений, которые там представим. Более того, мы планируем в марте 2018 года открыть выставку Гойи из Прадо. Списки уже уточняются, это большая выставка на всю главную ось музея.

- А какие выставки вы устроите в Японии?

— Япония – это наш традиционный партнер. Раз в пять лет мы совершаем гастроли, нас там очень любят, нас там знают, и эти отношения отнюдь не односторонние. В Москве, не могу сказать, что в России, отклик зрителей на японское искусство совершенно исключителен, и наши японские коллеги высоко это ценят. Например, наша выставка раку, которая была в прошлом году, собрала 120 тысяч посетителей, что немыслимо для такого рода искусства, которое требует серьезной подготовки, определенного состояния души и совсем не поверхностных знаний. Она сопровождалась большим количеством лекций, образовательных программ, на которые хотело прийти гораздо больше людей, чем мы могли принять. Я надеюсь, что в 2018 году у нас будет очередная выставка из Японии, которую мы сейчас пытаемся создать вместе. Она будет абсолютным хитом 2018 года. Вообще, 2018 год у нас очень сильный, разнообразный, мы ждем Гойю, делаем совместно с Эрмитажем большую выставку Йорданса, а потом еще и выставку японского искусства. Мы, как мировой музей, даем возможность нашему зрителю увидеть разные образцы совершенного искусства.

- На этот год у музея достаточно насыщенная программа по выставкам. И тем не менее хотелось бы узнать, что ждет посетителей в следующем году?

— Будущий год начнется совершенно другого типа выставкой, которая произойдет на главной выставочной оси. Это будет выставка, которая посвящена очень важному периоду в европейской истории ХХ века и которая, мне кажется, чрезвычайно актуальна сейчас. Она посвящена временному промежутку между 1945 и 1968 годом, когда европейское интеллектуальное общество, художественный мир Европы пытался отрефлексировать и выразить в искусстве все то, что произошло до этого, найти новые пути. Это очень сложный проект, который мы делаем уже три года вместе с нашими партнерами, я имею в виду музей Бозар. Там эта выставка уже открылась, в октябре она открывается в Касселе, и второго марта она открывается у нас. Это очень серьезный проект, эмоционально сильный, где мы показываем огромное количество вещей из разных музеев. При этом русское искусство органично включено в ткань этих размышлений. Можно будет увидеть много работ волнующих, поражающих и уязвляющих человеческую душу. Это тяжелое, но очень важное испытание.

Также очень важный проект пройдет в конце этого года, он посвящен Андре Мальро. Это кураторский проект, который откроет Ирина Александровна Антонова вместе с сотрудниками музея. Мы в течение долгого времени пытались из огромного количества знаменитых европейских музеев — Прадо, Лувр, Центр Помпиду, Клюни, Бранли — отобрать вещи для этой выставки, чтобы сложить тот образ воображаемого музея, который вслед за Цветаевым создал Андре Мальро. Он был человеком ХХ века в полном смысле этого слова и вместе с ХХ веком испытал все, что произошло в это время. И вокруг этой выставки мы создадим дискуссии, круглые столы, куда пригласим очень серьезных европейских мыслителей, философов, поэтов, писателей, которые смогут рассуждать вместе с нами о судьбах Европы, о значении происходящего в мире.

- Недавно ГМИИ представил проект виртуального музея. Вы будете развиваться как-то в этом направлении?

— Мы очень много работаем в разных направлениях и стараемся идти в ногу со временем. Новый визуальный язык, который мы используем, — это часть нашего движения. Например, на выставке Рафаэля будет звуковая инсталляция, подготовленная современными художниками, работающими со звуком, которая введет нас таким образом в атмосферу мастерской Рафаэля – там будет звук кисточки, бьющей по холсту, звуки, изображающие растирание краски. Также сейчас проходит организация нового отдела кино и визуальных искусств в Доме Впечатлений, будет выставка "Путешествие трубадур". Более того, в этом году у нас будет проект Ирины Наховой, который покажет, как зритель видит картины из нашего музея, обращая внимание на те или иные точки в произведении, а также выставка в 2018 году Билла Виолы. Мы обращаем внимание на самых разных художников, которые живут сегодня вместе с нами.

Япония. Испания. РФ > СМИ, ИТ > ria.ru, 28 сентября 2016 > № 1911220 Марина Лошак


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 10 ноября 2015 > № 1546922 Марина Лошак

Марина Лошак: «Меня пугает неумение людей быть активными»

Анна Монгайт, журналист, телеканал «Дождь»

Как музею оставаться классикой и не забронзоветь, директор Пушкинского рассказала в интервью собственной дочери — для Forbes Woman

Скажи, ты чувствуешь свой социальный долг перед первым музеем, в котором ты работала, перед одесским литературным? Он ведь сейчас в незавидной ситуации на Украине. Ведь это музей русской литературы, да еще и в существенно обедневшей стране.

Марина Лошак: Я ощущаю его, конечно. Не знаю, что с этим можно сделать. Помогать очень трудно. Музеи в Одессе в катастрофическом состоянии. Например, целы ли вообще все вещи в некогда знаменитом Музее западного и восточного искусства, неизвестно. Об этом ходят разнообразные разговоры.

Ты, будучи директором музея изобразительных искусств, являешься не дипломированным искусствоведом, а филологом. Это мешает?

М. Л.: Наверное, это мешает кому-то, безусловно. Но на самом деле то, чем я занимаюсь в музее и чем должна заниматься, к дипломированности искусствоведческой не имеет отношения, потому что сегодня директор музея должен заниматься не теми вещами, которыми занимался директор музея в тот момент, когда сюда пришла Ирина Александровна Антонова. Сейчас у директора просто другие задачи, и нехватка каких-то знаний у меня присутствует. Нужно иметь психологическое образование, нужно иметь юридическое образование, безусловно. Это чрезвычайно полезно, может быть, полезнее любого другого. Но, конечно, надо быть человеком с большим общекультурным багажом.

Нужно быть человеком финансово грамотным. Мне этого тоже недостает, этому нужно учиться.

Нужно в моей ситуации очень многое знать о строительстве, о том, как все это устроено, и очень подробно. Единственное, что у меня есть, если, так сказать, трезво оценивать мои возможности, — понимание того, что должно быть в результате. Очень важно представить себе, что будет через 10 лет вообще со всеми нами и с теми людьми, которые будут к нам приходить.

Что тебя ужасает больше всего: строительство, нехватка юридической, финансовой компетенции?

М. Л.: Меня пугает неумение людей быть активными, принимать решения и брать на себя ответственность. У нас нет специалистов по музейному строительству. Успокаивает, что недавно их не было и в Европе. Но главное, когда музей только придумывался и делался, было все то же самое, что и сейчас. Если взять дневники и переписку Цветаева, то он был в системе точно таких же проблем.

У него тоже не было достаточного количества денег? Тоже была сложная ситуация в стране?

М. Л.: У него не было денег. Государство не давало деньги, в отличие от нашей ситуации. Все делалось на деньги меценатов. Деньги он точно так же искал. Носился по всему свету, не понимал, что будет, вещи, пожар в музее, потом стройка останавливалась. Ничего не меняется, вообще ничего не меняется. Я смотрю оптимистически на ситуацию, потому что понимаю, что все, что делается, — это конкретная воля конкретных людей. Чем больше это понимаешь, тем больше ответственности на тебя ложится.

В девяностых ты собирала корпоративную коллекцию банка «СБС-­Агро» — это был невероятно оптимистический момент, и казалось, что и люди появились, которые готовы спонсировать искусство, собирать его... Появились ли за 20 лет новые корпоративные коллекции, появилось ли осознанное коллекционирование?

М. Л.: Получилось все не очень плохо на самом деле. Появились большие коллекционеры, очень серьезные, о которых и мечтать было невозможно. Попечительские советы существуют в каждом крупном музее. Это люди, которые даже в нынешней кризисной ситуации, финансово сложной, дают очень большие деньги и готовы давать эти деньги. Несмотря ни на что, появляются частные музеи и готовятся к открытию частные музеи, которые требуют гигантских средств и большого осознания, мотивации. Михельсон строит музей, открывается музей импрессионизма, открылся Институт реалистического искусства. И это не все. Существует фонд «Екатерина», существует фонд Стеллы Кесаевой. Это все системообразующие вещи на самом деле. И это люди, которые тратят собственные деньги, которые не освобождаются от налогов. Это требует огромных вложений, огромных сил и большого желания что-то делать, поэтому я не вижу никакого упадка. Мы как находили спонсоров на наши выставки, так их и находим.

Помню, мы сидели здесь, на даче, ты советовалась с нами, принимала это решение. И я очень переживала, когда ты решила стать директором Пушкинского. У тебя было за эти два года желание отмотать все назад?

М. Л.: Ни разу. Оценивая себя и осознавая сильные и слабые стороны, а в общем, и тех и других достаточно много, я все-таки понимаю, что я кризисный директор.

Двери высоких кабинетов лучше открываются теперь?

М. Л.: Я не во все двери бьюсь, во-первых. И не могу сказать, что я была такая серая мышка до музея, что прям мне трудно было какие-то двери открывать. Поэтому не чувствую особых изменений, правда, не чувствую. Так же, кстати, как и не вижу их в Зельфире Трегуловой, после того как она стала директором Третьяковской галереи.

Ты ощущаешь профессиональную конкуренцию внутри узкого круга директоров музеев? Она же всегда была.

М. Л.: Конкуренции не может быть, честно говоря. Не в чем конкурировать. Если так проанализировать ситуацию, в Петербурге — Эрмитаж и Русский, в Москве — Пушкинский и Третьяковка. Просто два музея мирового искусства и два музея отечественного искусства. Но это не конкурентные площадки совершенно. Всем хватит места. Конечно, у нас особые отношения с Эрмитажем, поскольку Эрмитаж — это Эрмитаж.

Эрмитаж — старший брат?

М. Л.: Старший брат, я считаю, все-таки, хотя мы абсолютно уникальны, и своеобразны, и непохожи, но Эрмитаж — это Лувр. И что бы ни говорилось, это фантастическая институция с фантастической коллекцией, самодостаточная, ну что говорить. Просто наша роль абсолютно не похожа ни на один из этих музеев, и поэтому тут нельзя чувствовать ни зависти, ни конкуренции, ни каких-то комплексов. Просто совершенно особый музей.

Сейчас страна в добровольной изоляции. Ваши работы продолжают путешествовать по зарубежным выставкам?

М. Л.: Пока много. Всегда тревожно, что их не выпустят из России. Если отсюда не выпустят, значит завязан какой-то узелочек, появилась какая-то спайка в организме, которая вызовет тревогу уже со стороны наших партнеров. Ты даешь вещи, они находятся в некоем культурном обороте. Потом ты просишь вещь на свою выставку, и тебе ее тоже дают в ответ. Это такие сосуды, кровоток, и если образуется спайка, остается ощущение зыбкости. Зачем просить в этом музее, подумают наши коллеги. В следующий раз вещь лучше в каком-то другом взять, где нет проблем с вывозом. И происходит привыкание, как в ситуации, которая возникла в какой-то момент в связи с библиотекой Шнеерсона и Америкой. Все переживают, все очень хотят продолжения отношений. Но за три года как бы немножко привыкли.

То есть никакого обмена искусством с Америкой уже три года нет?

М. Л.: Да, даже больше. Вот в Метрополитен идет выставка, посвященная мадам Сезанн. Все серьезные вещи, без которых невозможно было бы представить себе эту выставку, находятся у нас и в Эрмитаже, но их нет на этой выставке. И она существует без них, и это несправедливо. Тем не менее нет значит нет. И если можно любой узел разрубить, любой шаг сделать, надо его делать. Вот мы сейчас собираемся инициировать обмен друзьями музея. Это мы можем себе позволить.

А как это — обмен друзьями?

М. Л.: К нам приезжают из Лувра друзья музея, просят определенные экскурсии, мы это организуем. Теперь мы можем своих друзей музея отправлять в Лувр. Мы можем меняться и с Метрополитеном, мы свободны в этом смысле. То, что раньше называлось «народная дипломатия», теперь это культурный обмен.

Я, кстати, тебя никогда не спрашивала, а ты хотела быть директором музея? Мечтала об этом до того, как тебе это предложили?

М. Л.: Никогда. Но мне всегда было важно делать что-то такое, что называется словом «миссия». Для меня всегда деньги были неважны. Но какое-то миссионерство своего рода во всех движениях, которые я совершала, я для себя формулировала... За исключением работы в Одесском литературном музее, когда я была совсем молодым человеком, юной девушкой, вообще ни о чем не думала, а просто делала с удовольствием то, что я делала.

К слову, мне кажется, получать удовольствие от того, что ты делаешь, — это тоже очень важная часть моей жизни.

Ты сейчас получаешь удовольствие?

М. Л.: Это такое удовольствие, смешанное с разными другими неудовольствиями, скажем так.

Как ты понимаешь, что проект получился? Должны стоять очереди у входа?

М. Л.: Я очень люблю, когда у нас очереди.

Любишь прямо?

М. Л.: Люблю. Я считаю, что это прекрасно, когда стоят очереди. В любой музей даже с самой чудесной логистикой и с самой совершенной системой приема стоят очереди, когда там хорошие выставки. Более того, я хочу сказать, что люди любят стоять в очередях.

Почему ты так решила?

М. Л.: Потому что этот момент преодоления очереди говорит о том, что они пришли в место, куда хочет попасть большое количество людей. И это преодоление — их личное завоевание. Они получили, они этого хотят. Вообще это общность некоторая. И я прекрасно помню, например, как года два назад с твоим папой и с Михаилом Ефимовичем Швыдким мы были в Париже и стояли полтора часа в очереди в Люксембургский музей, чтобы посмотреть Арчимбольдо. С удовольствием стояли.

Почему вы не могли воспользоваться связями?

М. Л.: А вот мы постояли. Мы постояли в очереди, это нормально совершенно. И даже когда ты идешь в Гран-Пале, там много разных очередей: одна очередь для прессы, другая очередь для людей с определенными пропусками, третья очередь — просто очередь. Там тоже стоять надо, даже если у тебя есть приоритеты. Для друзей в музей отдельная очередь. Нужно делать выставки, на которые стоят очереди, это очень тяжело.

Скажи мне, то, что я работаю на телеканале «Дождь», может тебе повредить?

М. Л.: Может.

Вопросы задавали по этому поводу?

М. Л.: Никогда не задавали, но я-то понимаю, что, безусловно, может.

Музей — это такая хрупкая структура. Должен ли директор думать о том, с чем будут работать его наследники?

М. Л.: Пока я делаю, я стараюсь все делать так, чтобы было правильно. И более того, я чувствую ответственность перед тем, кто будет дальше, потому что для меня очень важно, чтобы человек, который придет потом, смог какие-то шаги, которые мы уже сделали, продолжить. Это очень важно.

Так думают все люди, которые занимают очень высокие посты. Скажи, например, у вас с Ириной Александровной Антоновой как произошло? У вас же была операция «Преемник» при смене власти в музее?

М. Л.: Да.

Ты говоришь, что у тебя есть ответственность перед преемником. Вообще как в идеале должна происходить смена власти в культуре?

М. Л.: Дело в том, что так, как надо, почти нигде не происходит. Я считаю, что гениальная конструкция получилась в Эрмитаже, когда отца-директора сменил сын.

Хотя удивительно, что это случилось. В 1992-то году.

М. Л.: Удивительно, что это случилось, но это потрясающая по эффективности конструкция передачи управления получилась.

Мама, я не пойду директором, я тебе сразу хочу сказать.

М. Л.: Не переживай, тебя это не касается.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 10 ноября 2015 > № 1546922 Марина Лошак


Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > itogi.ru, 18 ноября 2013 > № 942669 Марина Лошак

Кто на новенькую?

Директор Пушкинского музея Марина Лошак: «У меня нет личных амбиций, не стремлюсь к тому, чтобы заговорили: «Вот пришла Марина, и все изменилось»

Более полувека возглавлявшая ГМИИ имени А. С. Пушкина Ирина Антонова 1 июля 2013-го уступила пост Марине Лошак, которая до того работала арт-директором музейно-выставочного объединения «Манеж». Ирина Александровна получила не вполне внятный статус президента Пушкинского музея, Марина Девовна назвала предшественницу местным домовым и… заняла ее бывший кабинет. А как иначе? Все должны понимать, кто в доме хозяйка.

— Где же теперь обитает ваш домовой?

— За стеной, по соседству. Чтобы всегда быть рядом.

— Неужели и дверь между кабинетами открыта?

— Заперта. Вход к Антоновой с другой стороны. Но это не мешает нашему постоянному общению и сотрудничеству. Объем работы невероятный, ее с лихвой хватает на всех. И каждый у нас — домовой... Да, проблем много. Носимся как заведенные, параллельно занимаемся текущими делами и думаем о будущем музея. Ответственность нечеловеческая, важно не ошибаться, принимать правильные решения.

— Как вы разделили обязанности с Антоновой?

— Специального распределения не было, все сложилось естественным путем. Некоторые темы Ирина Александровна ведет исторически. Например, «Декабрьские вечера». Часть спонсоров, меценатов музея завязаны непосредственно на нее. Антонова ездит в зарубежные командировки, встречается с иностранными партнерами… Словом, идет нормальная, не конфронтационная работа.

— Но двоевластие — штука опасная, обоюдоострая.

— Мне это не мешает. Вот совсем! Абсолютно нет времени, чтобы заниматься самоанализом, рефлексировать. Надо решать гораздо более сложные вопросы.

— Говорите так, словно перед вами авгиевы конюшни.

— Мы имеем дело с очень старым музеем, у которого много обременений самого разного свойства.

— Сто лет — разве возраст для подобного рода заведений?

— Здание не реконструировалось все это время. Когда его строили, никто не рассчитывал на то количество посетителей, которое оно принимает сегодня. Но ведь не только театр начинается с вешалки. У нас нет ни нормального гардероба, ни, пардон, туалета… Пушкинский — сложное технологическое пространство, его надо грамотно организовать.

— И как уместиться в прокрустовом ложе?

— Выход один: провести полномасштабную реконструкцию.

— Очередную.

— Нет. Первую.

— А что же было раньше? Мне казалось, Ирина Антонова с Норманом Фостером одну уже затевали…

— По ряду причин предыдущая попытка оказалась неудачной, лишив нас права на ошибку. Мы должны делать точные, выверенные шаги. Это усложняет задачу. Отсюда повышенное напряжение и нервозность. Тем не менее порядок действий уже определен. Приглашенные нами профессионалы сейчас заняты осмыслением архитектурной концепции. В логике развития музейного квартала надо учесть множество параметров — маркетинговые, транспортные, градостроительные, социальные…

— Кто эти эксперты?

— Мы выбирали из четырех крупных консалтинговых компаний, в итоге остановились на авторитетной французской фирме, которая называлась Lordculture, а теперь переименована в Avesta. Ее специалисты, к слову, консультировали и Фостера на проекте с Пушкинским музеем.

— Вы проводили конкурс?

— Это отняло бы много времени. Но выбор был сделан абсолютно осмысленно. Учитывалось, что французы уже знакомы с ГМИИ, провели здесь большой объем предварительных работ и глубокий анализ.

— Сожалеете, что Фостер вышел из проекта?

— Безусловно. Однако жить только мыслью об упущенном шансе непродуктивно, хотя это и в русском характере. Надо двигаться дальше, вырабатывать в себе позитивные эмоции. Мы с оптимизмом смотрим в завтра.

— Новый архитектор тоже будет иностранцем?

— Нет, россиянином. Но, разумеется, он сможет пригласить к сотрудничеству тех зарубежных коллег, в чьих услугах возникнет необходимость. Обязательное условие — высокий профессионализм и достаточный практический опыт. Хорошо бы позвать молодых и талантливых архитекторов, но, повторяю, мы лишены возможности экспериментировать. Выбор должен быть безошибочным. Надо максимально застраховаться от любых неожиданностей и сюрпризов. Тем более что многие процессы уже запущены, часть из них находится на финальной стадии. В марте 2014 года завершится двухлетняя работа по прокладке подземных коллекторов на глубине двадцати шести метров. Они опояшут главное здание по периметру, соединятся с другими коммуникациями, в итоге возникнет мощная инженерная конструкция, позволяющая нормально функционировать музейному кварталу. Следом начнем наводить порядок в усадьбе Вяземских — Долгоруких в Малом Знаменском переулке. Это огромное пространство, спроектированное еще при помощи Фостера. Там двадцать шесть тысяч квадратных метров, четыре подземных этажа. Таким богатством надо распорядиться с умом. В здании разместятся хранилище и большая экспозиция — от Византии до начала девятнадцатого века, предусмотрены музейные магазины, образовательные аудитории, рестораны, кафе… Работа займет три-четыре года. Одновременно подаем на экспертизу проект реставрации дома Стуловых, где еще восемь тысяч «квадратов». В этом памятнике архитектуры прекрасно сохранились интерьеры, витражи, потолки, расписанные Нивинским… Ждем, пока подыщут новое помещение для Института философии РАН, который должен освободить находящееся на балансе ГМИИ здание. Оно важно как временное хранилище экспонатов и место, где расположатся сотрудники музея, пока не будут построены два, может, самых важных для нас сооружения — современный депозитарий и новый выставочный корпус. После чего главный дом на Волхонке закроется на реконструкцию. Это случится в последнюю очередь. Но готовиться к предстоящему событию начинаем уже сейчас. Надеюсь, теперь понимаете, почему я говорила, что предстоит невероятный, нечеловеческий объем работ…

— Когда планируется закрытие основного здания музея?

— Еще нескоро. Думаю, лет пять у нас есть. Но реконструкция жизненно необходима. Сегодня тут крайне неудобно посетителям. Прекрасно это вижу, искренне жалею людей, приходящих к нам. Вместо атмосферы расслабленности и комфорта, которая должна царить в музее, часто возникает обратное — напряжение и раздражение.

— Соглашаясь на работу в Пушкинском, догадывались, с каким валом проблем столкнетесь, Марина Девовна?

— Представляла все весьма приблизительно, в подробности вникла позже.

— Ужас-ужас?

— Ну конечно! Но и драйв-драйв. Так ведь обычно бывает: глаза боятся, а руки делают. Сначала страх, а потом решимость. Хотя, признаюсь, это не мой способ получения удовольствия. Вот и друзьям говорю, что оказалась в несвойственной для себя ситуации. Есть люди, которым нужен постоянный впрыск адреналина в кровь. Они лезут в горы, погружаются на дно океана, вступают в схватку с дикими хищниками, преодолевают прочие немыслимые трудности. Я совершенно другой человек, но так сложились обстоятельства. Утешаюсь мыслью, что однажды найду прелесть и в нынешнем состоянии. Но для этого нужно, чтобы процесс пошел, набрал ход, появился заметный прогресс. Тогда, возможно, начну думать: «Все движется, как хорошо!» И… получу удовольствие.

— Ваш обычный путь каков?

— Когда все по любви, люди чувствуют себя одной командой, семьей, стремятся к общей цели, никого не ненавидят… Для меня важен внутренний комфорт, тогда любые трудности преодолеть легче. Вот и стараюсь выстроить сейчас такую систему.

— Наталкиваетесь на сопротивление?

— Дело даже не в этом. Люди ведь все разные, и их очень много…

— Прежде вам какими по штатному расписанию коллективами руководить приходилось?

— Когда пришла в Манеж, там работали 269 человек, потом мы сократили до ста пятидесяти… На самом деле чем меньше народу, тем выше производительность и результат. Абсолютно в этом убеждена. Сотрудников легче контролировать, каждый из них тотально погружен в работу. Тогда и человек ощущает свою нужность, востребованность. А иначе все бессмысленно.

— В ГМИИ тоже будете резать?

— Постараюсь выстроить более жизнеспособную структуру. Та, что есть, пока немного буксует… Может, я еще в чем-то не разобралась. Всегда сначала ищу проблему в себе.

— Раньше вы наверняка часто захаживали в Пушкинский?

— И многих сотрудников знала до назначения директором. Мы регулярно сотрудничали с музеем, выставки здесь проводили…

— А первый визит помните?

— В детстве. Мне лет десять было. Приехала в Москву из Одессы на каникулы. Родители специально привезли, чтобы поводить по музеям. В Пушкинский сходили дважды… Я ведь выросла в городе, который лишь формально можно считать провинцией. Скажем, в Одесском музее западного и восточного искусства хранится третья коллекция картин после Эрмитажа и Пушкинского. Или возьмите археологический музей Одессы, который я любила больше всего. Там чудеснейшее собрание экспонатов! Да и люди, определявшие в то время культурный облик моего родного города, до сих пор являются для меня образцами во всем.

— Вы ведь окончили Одесский университет по специальности «классическая филология»?

— Изучала латынь, древнегреческий язык, античное искусство… Все как положено. Иван Владимирович Цветаев, создатель и первый директор Пушкинского музея, по образованию тоже был филологом-классиком… Но это так, к слову.

— Языки знаете?

— Английский. Хотя хотела бы лучше. Меня спрашивают: до какой степени? Отвечаю: так, чтобы спокойно шутить, как по-русски. На мой взгляд, способность не только ощутить чужой юмор, но и точно воспроизвести собственный, это хай-класс применительно к языку. Пока уровня органики я не достигла. Беру уроки у преподавателя и каждый день читаю классическую, не адаптированную литературу на английском. Голсуорси, Диккенса… Это мои любимые писатели, но все равно, честно говоря, неохота. С большим удовольствием взяла бы в руки книгу на русском, но для этого остается мало времени…

— Смотрел программу выставок в ГМИИ, пытался обнаружить ваши следы.

— Пока рано. План до весны 2014 года выстраивался до моего назначения.

— Намерены и здесь что-то менять?

— Уточнять. Глобальных противоречий нет, каких-либо революций не ждите… Пушкинский всегда функционировал как универсальный музей, формирующий культурный облик человека. Нужно укреплять блистательный бэкграунд и славные традиции ГМИИ. На это и будем ориентироваться. Главная для меня проблема — необходимость одновременно заниматься таким количеством разных вопросов. Это крайне сложно. Чем глубже ухожу в работу, тем явственнее ощущаю, какая все же адова должность — директор Пушкинского музея. Ирине Антоновой нужно низко поклониться за то, что тянула махину более полувека. Критиковать со стороны легко, сделать самому что-либо — очень трудно. Я полностью пересмотрела свои прежние взгляды на искусство давать советы другим. До недавнего времени тоже могла публично ругать директора одного музея или другого, недоумевать: почему он так поступает, а не иначе? Теперь подобных вопросов уже не задаю, ратую за толерантность и снисходительность… Очень много узких коридоров, по которым ты вынужден ходить, не имея возможности сделать шаг в сторону!

— Ваше назначение в профессиональном сообществе встретили вполне благосклонно, лишь один упрек звучал: музейщик и галерейщик — все-таки разные истории.

— Ну-у-у, это далеко не самое страшное обвинение! Тем более что я действительно долго работала в галереях. Правда, в нон-профитных, некоммерческих. Словом, здесь нет ничего криминального. В любом случае ни один художественный музей не может сегодня существовать без галерей, поскольку те напрямую сотрудничают с коллекционерами. Это очень важная составляющая. По сути, галерея — тот же музей, но в виде лабораторной площадки, свободной от догм и открытой для экспериментов. Чем менее зашорен взгляд, тем лучше для дела. Нынешние директора крупных западных музеев почти все с опытом галерейщиков.

— Еще говорят, что увлекаетесь коллекционированием, а это не есть «гуд» для руководителя структуры вроде той, которой вас поставили руководить.

— Люблю наивное искусство русского Севера, но не собираю эти предметы, а живу в них. Сижу на самодельных стульях, сплю на таких же кроватях, ем из посуды, что-то ношу в качестве bijou… Никогда не считала себя коллекционером, даже смешно рассуждать об этом. К тому же как у человека служащего у меня в жизни не было денег на покупку дорогих вещей, которые хотела бы приобрести.

— Но вы, кажется, владели бутиком винтажной одежды…

— Полгода являлась соучредителем магазина в Гостином Дворе, потом вышла из проекта, и на этом все. Я и прежде не занималась бизнесом, а сейчас и подавно не могу думать ни о чем, кроме ГМИИ. Сложность, повторяю, лишь в том, что надо одновременно бежать в разные стороны, не удается выделить какое-то ключевое направление и на нем сосредоточиться.

— Наверное, все-таки сегодня главное — предстоящая реконструкция?

— Приоритетов нет. Все важно. И строительство, и повседневное функционирование. Ищу баланс…

— Когда найдете?

— Сама жду. Определенные результаты уже есть, может, они пока не слишком заметны, надо набраться терпения. У меня нет личных амбиций, не стремлюсь к тому, чтобы заговорили: «Вот пришла Марина, и все изменилось». Ничего не навязываю волюнтаристскими методами, все ключевые решения у нас принимаются коллегиально. Люди много спорят, часто соглашаюсь с их мнением. Главное, чтобы любой шаг приносил пользу музею…

Андрей Ванденко

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > itogi.ru, 18 ноября 2013 > № 942669 Марина Лошак


Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 18 сентября 2012 > № 645520 Марина Лошак

Марина Лошак: «Мы неожиданно оказались душителями традиционного искусства»

В «Манеже» на смену меду и шубам придут Бэнкси и медиатека

 Алена Солнцева 

Шесть московских выставочных площадок объединят под брендом «Манеж», для которого уже разработана новая концепция. Например, в самом «Манеже» выставки современного искусства придут на смену коммерческим ярмаркам, а под «Рабочим и колхозницей» устроят кинозал с лентами из архива «Мосфильма». О том, каких художников и какую публику ждут на этих площадках, «МН» рассказала арт-директор обновленного «Манежа» Марина Лошак. 

— Вы взяли Москву? Десять тысяч квадратных метров рядом с Кремлем и полный карт-бланш на выставочную деятельность делают вас лидером художественной жизни столицы, ну и наверное даже России.

— Все проще, я — арт-директор музейно-выставочного объединения, которое раньше называлось «Столица», а теперь «Манеж», как наша главная площадка.

— А всего площадок три?

— Три крупные, а так – шесть (Домик Чехова, Музей Вадима Сидура и Мастерская Налбандяна). И до каждой нужно добраться и освоить. Когда мы приступили к осмыслению этого огромного разнородного пространства, то поняли, что нужно их четко профилировать, чтобы было понятно —где что. И главное —все, что происходит на наших площадках, должно быть очень высокого качества. У нас разные форматы, но мы не можем позволить себе опускаться ниже намеченного уровня. Мы должны показывать даже не среднее – только лучшее.

За последние годы ЦВЗ «Манеж» приобрел дурную репутацию, там много лет показывали коммерческие выставки разных товаров и промышленные ярмарки (хотя, я уверена, даже коммерческие выставки могут быть очень интересными)... Туда мог попасть любой, если он позвонит кому-то, заплатит деньги, или заручится чьей-то поддержкой... Контекст был ужасный, любая, даже самая хорошая выставка в нем тонула... Помню, как Ольга Свиблова, у которой тогда не было еще своего помещения, на нижнем этаже делала роскошные проекты. Но все это происходило одновременно с выставками шуб и ярмаркой меда. И я прекрасно помню, как приехали директора западных музеев на выставку Родченко и недоумевали —что происходит?

Когда я думала о логике освоения — а это именно освоение, как Антарктиды —пространства ЦВЗ «Манеж» я, прежде всего, мечтала заполнить его разным, но очень хорошим искусством. При всей моей любви к современному искусству, я не могу себе позволить показывать только то, что нравится мне, я должна работать для различных социальных групп. Мне бы очень хотелось видеть здесь и детей, и молодых людей, и тех, кто любит традиционное искусство, чтобы показать им что-то новое. Хочется, чтобы они путешествовали по Манежу, чтобы у них была возможность увидеть то, что они не ожидали найти, и они были бы захвачены новыми впечатлениями. Чтобы наши экспозиции заставляли людей расширять свои представления, вкусы.

Марина Лошак, арт-директор музейно-выставочного объединения «Манеж»

— Должно ли это общее пространство выражать культурную политику города Москвы?

— Именно. Мы живем в стране с огромным зазором между реальностью и амбициями... Даже на самом простом, обывательском уровне у наших граждан есть ощущение, что мы живем в великой стране. И мне бы тоже хотелось это ощущать. Но эти амбиции нужно чем-то подпитывать. И не только Олимпиадой, футболом, но и культурой. И не одними известными музеями — нужны и современные выставки на уровне мировых столиц, если уж мы являемся мировой столицей.

— При Лужкове у большинства культурных акций, проходивших под грифом московского правительства, была не слишком хорошая репутация — доминировало такое парадно-матрешечное направление, тогда модернизация шла на федеральном уровне.

— Московская политика резко изменилась, и если все пойдет хорошо и те, кто это затеял, просидят на своих местах хотя бы законные четыре года. Ведь пришли совершенно другие люди, современные, креативные, адекватные.

— Как проходит эта смена? В сфере культуры в Москве работает много людей, всех не поменяешь.

— Ну вы же видите — в Департаменте культуры предпринимают серьезные усилия. И этот тяжелый, по-настоящему революционный путь чреват скандалами, недовольствами, жалобами. Вот поставили яркого режиссера Серебренникова главным режиссером такого унылого в общем театра, как театр Гоголя. Плохо ли? И все эти шаги, на мой взгляд, страшно позитивны. Но они встречают сопротивление.

— А вы уже с этим столкнулись?

— Мы тоже оказались душителями традиционного искусства, неожиданно для себя. Как в случае с Арт-Манежем (осенняя художественная ярмарка, много лет проходившая в Манеже – «МН») Организаторы ярмарок спросили, будут ли проводиться АРТ-Манеж и ХУДГРАФ, мы сказали, что нет. Я не против ярмарок, в городе есть для этого разные места, но на наших площадках все проекты должны быть иного качества. Если бы организаторы были готовы трансформировать ярмарку, то мы вполне могли бы сотрудничать. Думаю, что ярмарки прекрасно смогут существовать в ЦДХ, и в ArtPlay, и на Красном Октябре — эти места будут точнее соответствовать формату. Мы же пытаемся делать проекты иного масштаба — такие, какие проходят в крупнейших выставочных центрах — парижском Гран Пале, франкфуртском Ширне или берлинском Мартин-Гропиус-Бау.

Нам бы хотелось начать с Даниэля Бюрена, это классик французского современного искусства.

— Вы хотите привлечь широкую публику. Но практически в Москве сегодня публики хватает только на музейные выставки в Пушкинском и Третьяковке.

— И в Третьяковке ходят только на Шагала.

— И на Коровина, и на Левитана...

— Есть отдельные имена, на которые выстраиваются очереди. И это тоже хотелось бы изменить, честно говоря.

— Как вы хотите простого зрителя, который современного искусства боится и не любит, а чтит лишь классику, заставить к вам прийти?

— В ЦВЗ «Манеж» будет происходить много разного. Первый и главный этаж мы оставляем для крупных инсталляций современных западных и российских художников и для больших кураторских проектов. Раз в два года здесь и в «Новом Манеже» будет проходить московская биеннале современного искусства. В те года, когда биеннале не будет, но тоже в сентябре и октябре (важно, чтобы люди привыкли к этой временной линейке) кто-то из главных мировых кураторов здесь будет делать большой проект, на предложенную нами тему. На 2014 год мы планируем проект, подготовленный Мартеном (Жан-Юбер Мартен, известный французский куратор, делавший Третью Московскую Биеналле, а также знаменитый проект «Москва-Париж» 1979 года — «МН»), которого я считаю лучшим, тончайшим, умнейшим куратором. Вот такого уровня у нас будут события. В другое время мы планируем показывать выставки важных современных художников, которые проходили в крупнейших музеях мира, но до нас не добрались... Нам бы хотелось начать с Даниэля Бюрена, это классик французского современного искусства, чья недавняя выставка «Excentrique(s)» в Grand Palais произвела ошеломляющее впечатление.

Очень хочется, чтобы были такие проекты, на которые зритель реагирует громким АХ! Вот чего я хочу. Масштабные инсталляции современных художников дают такие возможности.

И у нас для этого есть уникальное пространство. Магия его такова, что обращаясь с предложениями к тем выдающимся художникам, которых мы мечтали бы здесь видеть, мы не получили ни одного отказа... Все готовы и хотят с нами сотрудничать. И мне бы хотелось, чтобы в этих проектах были использованы историко-культурные впечатления от страны, от этого пространства, мы очень постараемся, чтобы это было так. В будущем году мы попытаемся привезти сюда выставку Бэнкси (всемирно известный уличный художник, скрывающийся под псевдонимом Banksy, настоящего его имени никто не знает – «МН»), чтобы вписать его в пространство городских улиц.

— Вам выставочных пространств мало, вы хотите и в город выйти?

— Я бы очень хотела, чтобы люди увидели, как это бывает, что в контексте города можно видеть произведения не только Бурганова и Церетели. Чтобы в Москве, в Тригорском, в Рязани, в Вышнем Волочке на улицах стояли скульптуры Стефана Балкенхола или Жауме Пленсы... Сейчас есть ощущение, что мы живем в феодальном, отрезанном от остального мира пространстве. Хочется ощущать себя нормальной частью мира.

— Вы хотите вписать в русское пространство западное искусство. Но у нас ведь даже проект Марата Гельмана по включению современного российского искусства в провинциальное пространство Перми кончился неудачно.

— А я не считаю, что неудачно. Выросло поколение, которое стало мыслить иначе. Расширило представления о том, что хорошо и что плохо. Гельман изменил город — кто-то был доволен, кто-то нет, но все самые интересные деятели современной культуры непременно приезжали в Пермь, выступали, общались. Это все в пустую? На них были полные залы. Это политика нового пермского руководства быстро закончилась, но, может быть, еще осознание произойдет. Тем более музей остался, он не закрывается. Выставки там будут проходить, хотя может быть не так широко, как прежде.

Мы хотим хорошего искусства, а оно не только современное.

— У вас нет ощущения, что в Перми как раз обнажился конфликт между меньшей, креативной частью населения, которая хочет перемен, и большей частью общества — консервативной, желающей только стабильности и даже реваншизма.

— Нет, мне кажется это не так. Та часть, что перемен не хочет, это не зрители, это заинтересованные художники, которые не могут переступить через стереотипы. Есть люди, которые консервативно, традиционно мыслят, и нельзя их в этом обвинять, и за это презирать. Надо быть добрее, вступать с ними в переговоры, в уважительный диалог. Мы, несмотря на зрелый уже возраст, все остаемся максималистами, хотим, что было все и сразу. Сразу не получается. Нас тоже будут ругать, и мы к этому готовы.

— А вы готовы к тому, чтобы включить художников реалистической, академической школы в свое пространство?

— Ну, естественно готовы. Мы очень этого хотим. Мы хотим хорошего искусства, а оно не только современное. Мир полон хорошего искусства, и оно разное, и люди должны его видеть. Например, в Манеже на нижнем этаже на площади 3,7 тысячи метров, будут расположены экспозиции разных институций. Там будет музей «Книга художника», где первая выставка «Воллар и его художники» представит произведения Пикассо, Шагала, Боннара, рядом будет «Московский Музей дизайна», «Музей экранной культуры» и «Мультимедиа Арт Музей/Московский дом фотографии». На третьем этаже планируем большую медиатеку, где молодежь сможет обучаться всему, что связано с визуальной культурой. На первом этаже открываем, в сущности, первый в стране музейный магазин.

Новый Манеж мы открываем 20 сентября выставкой Сергея Параджанова «Дом, в котором я живу». Мне хотелось начать выставочную деятельность именно этим проектам, так как я считаю Параджанова выдающимся художником-гуманистом ХХ века. Его искусство вне моды, вне национальных границ и вне времени... Следующий проект «Советский неореализм» подготовлен Российской академией художеств Санкт-Петербурга.. Также мы планируем работать с Музеем истории Санкт-Петербурга, и одна из грядущих выставок, моя любимая — История художественной вывески в России. Это феноменальная история, с которой мы планируем выйти на улицы, заказав молодым художникам ребрендинг сетевых магазинов... А еще я очень хочу, чтобы осуществилось привести выставку портрета из Центра Помпиду, рисунки Ренуара. Мы, действительно, готовы привезти самое лучшее, интересное...

Пространство под статуей «Рабочий и колхозница» предположительно открываем 20 ноября знаменитой выставкой из Государственного Русского музея «Венера Советская». Еще там будет кинозал, где планируется показывать лучшее из коллекции Мосфильма. Все пространства должны быть наполнены жизнью. Хотим, чтобы музей «РИК» работал круглосуточно. ЦВЗ «Манеж» и «Новый Манеж» — до десяти вечера.

—То есть вы готовите настоящую революцию?

— Нам хочется, чтобы все было достойно действительно высокого столичного статуса нашего города Москва — одной из столиц мира, я так ее ощущаю, по энергетике, по возможностям.

Проще всего показывать залепуху, и будут стоять толпы.

— Да, но московская публика в массе не знает этих имен, не привыкла к европейским репутациям. Как вы собираетесь ее привлекать, чем заманивать?

— В Москве есть хороший зритель. Нельзя сказать, что у нас совсем неискушенная публика. Проекты должны осуществляться на том же уровне, как и в других европейских городах.

— Те, кто привозит в Москву хороший современный театр, жалуются на неподготовленность зрителя, те, кто покупает фильмы-призеры главных фестивалей, прокатывают их несколькими копиями, и все говорят, что качественных зрителей в стране не хватает. Тиражи приличных книг не превышают пяти-десяти тысяч. Вы выходите в пространство большой Москвы, и вместо шуб и Глазунова хотите предложить европейских кураторов и художников... Вы на сколько людей рассчитываете?

— Ну, думаю, должно быть две-три тысячи в день.

— Это много. Что для этого нужно делать? Мне-то кажется, что проблема есть.

— Конечно, есть. Проще всего показывать залепуху, и будут стоять толпы. Но я считаю, что в любом искусстве нужно поднимать зрителя до какого-то уровня.

— Как?

— Разными способами. Реклама, телевидение, интернет, нужно заручиться поддержкой общества. Это не просто. Пусть сначала будет меньше людей. Пусть работает сарафанное радио. Мне кажется, все получится. У нас есть более насущные задачи — нас все время будут хотеть потеснить всякими конференциями.

Дело не в жанре, дело в языке. Собственно актуальное искусство отличается только языком.

— Все-таки выставки медицинского оборудования?

— Нет, оборудования не будет, но государственные проекты будут, никуда от этого не деться.

— А, например, выставку Глазунова можно ввести в пространство современного искусства каким-то еще неизвестным науке способом?

— Все можно. Но зачем? Знаете, у Глазунова в Москве есть целый музей —напротив Пушкинского музея. Я не вижу там очередей.

— А может ли считаться современным искусством пейзаж или натюрморт?

— Почему нет. Есть, например, Питер Дойг, современный британский художник, пишущий пейзажи, чьи вещи выставляют крупнейшие музеи современного искусства, и продаются его работы по 8-10 млн долл. Дело не в жанре, дело в языке. Собственно актуальное искусство отличается только языком. Кто-то уже говорит на современном языке, а кто-то странным образом все еще на старославянском.

— Просто люди привыкли к нему. В школьном учебнике все видели Шишкина и Поленова, а не Кандинского, например.

— Сейчас уже есть и Кандинский, хотя и он уже не современный художник.

— Просто мы отстаем на сто лет. У нас и Пикассо — современный.

— Это вы обобщаете.

— По-моему, я слишком оптимистична. Даже люди, экспериментирующие в своем виде искусства, имеют довольно консервативные вкусы в другом. Вы собираетесь заниматься образованием?

— Самым активным образом. У нас все сопровождается массой образовательных программ. Понимаете, если мы говорим о среднем зрителе, то он и Караваджо не знает. Надо вести очень большую работу, объемную, и не только мне, человеку, сидящему на трех площадках. Это дело всего общества. Надо сотрудничать с прессой, с учебными институтами, у нас напротив — МГУ. В один день это не произойдет, но если ставить такую задачу, то постепенно происходит накопление. Я в это верю.

— А чего вы боитесь?

— Чего боюсь? Да ничего не боюсь, но я волнуюсь. Для того, чтобы все это осуществить, нужна умная поддержка всех. И нужно много денег.

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 18 сентября 2012 > № 645520 Марина Лошак


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter