Всего новостей: 2361394, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Хотиненко Владимир в отраслях: СМИ, ИТвсе
Хотиненко Владимир в отраслях: СМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > portal-kultura.ru, 19 января 2017 > № 2056419 Владимир Хотиненко

Владимир Хотиненко: «Во мне до сих пор живут и Чингачгук, и д’Артаньян»

Алексей КОЛЕНСКИЙ

20 января Владимиру Хотиненко исполняется 65 лет. Режиссер 25 фильмов полюбился зрителям вестернами «Один и без оружия», «В стреляющей глуши», прославился фантастическим «Зеркалом для героя». В 90-х состоялся как автор парадоксальных аллегорических лент «Патриотическая комедия» и «Макаров», народных драм «Рой» и «Мусульманин». Снял один из самых успешных кассовых хитов нулевых «72 метра», сериалы «1612», «Достоевский», «Бесы». Накануне юбилея с Владимиром Ивановичем встретился корреспондент «Культуры».

культура: Предлагаю рассматривать нашу беседу в качестве подстрочника к Вашим недавно изданным воспоминаниям «Зеркало для России». Возникает ощущение, что Вы умудрились прожить дюжину жизней — образ двоится, троится, множится, не собирается в фокус... И все-таки, Вы росли книжным ребенком или уличным сорванцом?

Хотиненко: Парадоксально, это и для меня остается загадкой. Прежде всего книгочеем — старшая сестра не верила, что я за несколько вечеров осилил «Трех мушкетеров». Она открывала роман, читала начало фразы, а я продолжал и ни разу не сбился: не ведая, что творю, самостоятельно овладел навыком скоростного «диагонального чтения». Проглотил собрания сочинений Купера, Дойла, Беляева, массу советской фантастики. До седьмого класса перечитал всю местную библиотеку, проник в запасники и переворошил самые потрепанные книжки. Устраивал войны с перьями, боевыми луками, проволочными шпагами. Все соседские мальчишки хотели быть слугами короля, а не кардинала, доходило до смешного: помню, нас, трех гвардейцев, атаковали десятки мушкетеров. Все пропускал через себя, во мне до сих пор живут и Чингачгук, и д’Артаньян... Может быть, этот дикий замес и привел меня в режиссуру, о которой тогда не думал.

Был патологическим отличником (каждая четверка казалась катастрофой) и уличным пацаном, воровавшим отцовские сигареты. За этот «Памир» батя меня выпорол, я перешел на самосад из тополиных листьев. Вырезал из дерева «настоящие» пистолеты, красил их черной краской, пугал прохожих, затевал дворовые олимпийские игры... Как-то в пионерлагере заработал фингал за пересказ несуществующего фильма, меня подловили на выражении «воинское соединение» — не смог его расшифровать.

Однажды организовал политическую забастовку. Классная руководительница собиралась наказать нас за игру в наездников (лошадьми так же служили одноклассники), и я предложил устроить акцию. Дети приветствовали учительницу ледяным молчанием, кто-то пискнул: «У нас забастовка». Трех организаторов на неделю исключили из школы с запретом ходить в кино. Тогда мы сбежали из дома, но потом передумали и вернулись, когда уже вовсю шли поиски... Такова была страшная месть за недопуск в единственный городской кинотеатр, где я бесчисленное количество раз пересматривал американскую сказку «Седьмое путешествие Синдбада» и нашего «Человека-амфибию». Это волшебство стало маяком будущей стези, на которой мне довелось познакомиться с Вертинской, Кореневым и Казаковым.

культура: Как увлеклись изобразительным творчеством?

Хотиненко: Рисовал всегда. Прочитав «Цусиму» Новикова-Прибоя, начал лепить броненосцы, крейсера и эсминцы, оснащенные вырезанными из проволоки пушками. На подоконнике разыгрывались морские сражения. Закончив «Тиля Уленшпигеля», инсценировал аутодафе — загоревшийся пластилин капнул на руку, осталось пятно.

культура: Как родители относились к этим художествам?

Хотиненко: Они были фантастическими людьми, подарившими мне абсолютную свободу. Мама, например, не заглядывала в мой дневник: хорошо учусь, ну и ладно, ваши затеи — ваше дело, живите как нравится. Уже с возрастом стал замечать, что все положительные черты я перенял у нее и бати.

Но жилось нам непросто. Отец строил дом, задерживался на работе, чтобы ковать гвозди и тайком выносить их в карманах. Куда деваться? Все тогда тащили, взять было неоткуда. Когда Валерий Залотуха писал сценарий «Мусульманина», вставил в уста матери героя фразу: «И кровать, на которой я вас родила, тоже из ворованных досок!» Это — наше, родное, неизбывное. В России неприменим закон: раз украл, значит, вор. Все значительно сложнее.

культура: А откуда в Вас амбициозность, желание быть в центре внимания?

Хотиненко: Это казачья материнская линия. Отец был скромнее, когда не выпивал. А мама — с характером, видно, лидерский инстинкт достался от ее донских предков.

культура: Отсюда и первые успехи — звание казахского чемпиона по прыжкам в высоту, стремительная карьера в молодежной организации «Гринабель» и собственная свердловская рок-группа «Машина времени»?

Хотиненко: Ориентируясь на «Роллингов», мы пели на русском языке. Собрали группу одновременно со столичным коллективом, но много лет не знали о существовании тезки. На первом публичном концерте в 71-м дали такого «жесткача», что на сцену выскочил побелевший парторг и вырубил в зале свет. Нас пропесочили, но, поскольку я играл на бас-гитаре в официальном ВИА «Синкопа», все обошлось. «Дедушка уральского рока» Александр Пантыкин пытался отыскать записи концертов нашей «Машины», но увы.

культура: А чем запомнился «Гринабель»?

Хотиненко: С благословения первого секретаря обкома комсомола это движение организовал уникальный павлодарский активист Виталий Еремин — харизматичный, англоговорящий и порой очень жесткий лидер. Себя он назвал президентом «Гринабеля», посвятил меня в капитаны, а затем сделал своей правой рукой, комиссаром в деле перевоспитания трудной молодежи. Я лично ездил по криминальным районам, отбирал новобранцев, порой с риском для здоровья. Потом выезжали на озера в летние лагеря, играли в «зарницу», учились разбирать и собирать АКМ, маршировали, пели песни у костра, учились ориентироваться на местности, ставили спектакли — скажем, «Тимура и его команду». Но нашим знаменем были «Алые паруса» и шпионская романтика: в подвале висели две фотографии — писателя Александра Грина и Рудольфа Абеля (отсюда и название «Гринабель»). Это была настоящая скаутская организация, но просуществовала она недолго — Еремин перебрался в Москву, и все заглохло.

культура: Вы никогда не боялись, бросив все, начинать с нуля. После творческой встречи будущих архитекторов с начинающим режиссером Никитой Михалковым порвали с градостроительством, отслужили в армии и умчались в Москву. Кто срезал при поступлении во ВГИК?

Хотиненко: Не скажу. Вылететь с первого тура было чудовищным унижением моего безграничного самолюбия. Я рисовал, сочинял, знал кино лучше моих нынешних абитуриентов. При этом всегда был убежденным карьеристом — в чем бы ни участвовал, пробивался на самый верх. Но тут вмешались личные, не имеющие ко мне никакого отношения, обстоятельства. Я поступил на Высшие курсы сценаристов и режиссеров к Никите Сергеевичу, там учились всего два года, а не пять.

На курсах нам показывали недоступные рядовым зрителям фильмы Феллини, Антониони, Копполы. Это был эмоционально-эстетический удар. Никто не думал о призах и фестивалях, а только о том, как сделать кино не хуже пантеона, главным режиссером в котором для меня стал Бунюэль (впрочем, ни тогда, ни сейчас своим кумиром его не назову). Мы учились с Ваней Дыховичным — я ходил к нему ночевать, чтобы всю ночь смотреть кино на только-только появившемся видеомагнитофоне. Он посоветовал мне «Бегущего по лезвию», и этот ридли-скоттовский киберпанк меня невероятно впечатлил. Но по-настоящему, изнутри, я прикоснулся к магии кино на съемочной площадке Михалкова. Это была универсальная школа, где главный урок — работа с актерами, от разбора роли до совместного с Адабашьяном придумывания персонажей, характеров, остроумных деталей сюжета.

культура: В начале самостоятельного творческого пути не все складывалось гладко?

Хотиненко: Я был разочарован своими вестернами. «Один и без оружия», «В стреляющей глуши» стали кассовыми лентами, но я не смог передать то, каким вижу свое кино. Такие картины Антониони не покажешь...

культура: И тут Вам встретилась метафизически одаренный драматург Надежда Кожушаная...

Хотиненко: Нет, мы познакомились раньше, вместе делали спектакли в свердловском студенческом театре. Надя всегда была вещью в себе, но мы сдружились на детских воспоминаниях — она даже написала по их мотивам сценарий «Воскресный день», я собирался его снимать. Замечательная, талантливая. На ней была трагическая печать. Мы сильно рассорились на «Зеркале для героя» — она предлагала невозможный мрачный финал: герой закапывал в могилу отца. Но, слава Богу, до ее ухода успели помириться. Перед нашей последней встречей увидел вещий сон, и внезапно он стал явью — случайно встретившись в «Останкино», мы расстались друзьями. И вскоре она умерла от пневмонии.

«Зеркало для героя» — целиком моя, авторская картина, но без Нади она бы не состоялась. Помню, как пришел к ней, она с порога огорошила меня, выпалив два слова: зацикленный день. У меня волосы дыбом встали. Затем этот мотив стырили и использовали в «Дне сурка». Некоторые вещи дважды выдумать нельзя. Сколько раз в кино снимали яблоки или траву, но обессмертил их Тарковский.

культура: Вашим постоянным соавтором стал Валерий Залотуха. Он тоже рано сгорел... Его подкосила неудача с экранизацией «Великого похода за освобождение Индии»?

Хотиненко: Не думаю. Эту историю можно снять когда угодно, она не стареет, но прошлое не терпит сослагательного наклонения. Валера захотел пойти в режиссуру, я его предупреждал: это — не твое. Он сделал несколько неплохих документальных картин, продолжал писать книги, а у меня больше никогда не было такого соавтора.

культура: Снимая «Рой» в 1990-м, Вы решили не ждать милостей от природы и махнули рукой на освещение, необходимое для съемок эпизодов. Обрели новую творческую свободу?

Хотиненко: Да. Если ты профессионал, ты обязан придумать, как выйти из положения — не пойти на компромисс, а использовать настроение природы как подсказку для картины и что-то изобрести. С тех пор в подавляющем большинстве случаев я находил удачные и выигрышные решения.

культура: Если представить Вашу фильмографию как одну ленту и попытаться разглядеть лирического героя, получится противоречивый портрет. Возникает ощущение, что Вы примериваетесь к роковым обстоятельствам, задаетесь вопросом «как бы я поступил, если бы?..»

Хотиненко: Это можно принять как версию. Разумеется, я не делаю с себя слепки — это была бы скука смертная. Каждый новый фильм требует персонажа со сложным характером. Но что является критерием его правдоподобия? Снимая «Гибель империи», я понял: вопрос чести. Что можно потерять в жизни, кроме самой жизни? На самом деле, немного вещей — любовь, честь и достоинство. К сожалению, эти категории исчезают из современного мира даже на уровне лексики. Люди не замечают, как теряют лицо раз и навсегда. Чтобы все разрушить и обессмыслить, достаточно поменять местами добро и зло. В реальности действуют абсолютно нечеловеческие нравственные законы, данные нам свыше. Назовем их природными, зоологическими. Примеров несть числа. Их нельзя рассудочно взвесить, оспорить или отменить, ими можно просто пренебречь.

культура: Борьба добра и зла — вечный сюжет. Есть ощущение, что сейчас она сознательно затаптывается масскультом.

Хотиненко: Да, это «мягкая сила». Для начала внедряется аксиома «все строго относительно и индивидуально», человеку внушается идея уникальности его точки зрения, и он оказывается втянут во вселенский спектакль, приписан к условной, часто выморочной и бессмысленной роли, лишен точки опоры — свободного нравственного выбора, о котором много и глубоко сказано в Священном Писании. Затем человеку поручается уникальная «миссия». Кому-то — разрушать, другому — соблазнять, третьему — подавлять, служить, пресмыкаться... И в конце концов достичь края, где нет ни добра, ни зла. Эта метафизика описана в «Бесах»: гражданин кантона Ури дошел до края и повесился.

культура: Зато не изменил себе. Куда любопытнее диалектическая пара — папа Кармазинов и сынок Верховенский...

Хотиненко: Образ отца — карикатура на Тургенева. Но никто не возьмется сказать, что Иван Сергеевич — плохой писатель или дурной человек. Он ничем не хуже Федора Михайловича, усмотревшего в его образе возможность компромисса с темной стороной вещей.

культура: А в Петруше — персонажа базаровского круга?

Хотиненко: И эти вещи стали очевидны именно в наше странное время. Едва ли угловатый Базаров потянет на современного киногероя, а вот пластичному Верховенскому достаточно подкачать мускулатуру и эффектно представить его публике. Превращение отъявленных ублюдков в супергероев характеризует безысходное состояние современного кинематографа.

культура: Вы верите в глобальный заговор?

Хотиненко: Нет, в законы природы. Человеку дано различать добро и зло — он реализуется через сознательный выбор между «хорошо» и «плохо». Важно сделать это вовремя.

культура: Что режиссеру сериалов по мотивам произведений Федора Михайловича открыл литературный классик?

Хотиненко: В двух словах ответить сложно. Прежде всего научил читать свои книги. Я увидел в них бездну остроумия, никакого угрюмства, ни малейшего напряжения. К сожалению, юмор трудно перенести на экран... Да я вообще против экранизации классики. Есть вещи, которые нужно сберечь для внутреннего представления, оно на порядок богаче самых удачных интерпретаций.

культура: Ваши фильмы часто служили поводом для острых дискуссий. Приходилось ли формулировать: эти претензии принимаю, а те — нахожу бессмысленными?

Хотиненко: Нет. Не читаю о себе, не вступаю в закадровую полемику. Случаются исключения. Например, литературовед Людмила Сараскина не приняла картину «Достоевский». Но, судя по характеру беседы, она не досмотрела фильм до конца — выключила телевизор, когда накануне казни писателю на голову надели мешок. Ну как можно было предположить, что мы с автором сценария Володарским этого не знали? Вопрос не в относительной целесообразности нарушения исторического факта, а в эмоциональном эффекте и законах драматургии. Начинающий писатель перед казнью вспоминал свою короткую жизнь и примерил мешок, который надевали на голову другому человеку. Что здесь нелогичного?

В фильме «1612» не приняли образ единорога. Он завораживал меня с детства и, изучая источники, с удивлением открыл, что он присутствовал в русских сказаниях, служил символом Троицы, был вырезан на троне Ивана Грозного, а потом куда-то пропал и всплыл в контексте кельтских преданий. Я решил вернуть образ на экран. Увы, он не сложился со зрительским восприятием, это печально.

культура: В последние годы много времени Вы отдаете преподавательской работе и заслужили репутацию эффективного, потогонного мастера. Есть ли задание, что предлагаете всем студентам?

Хотиненко: Есть, называется «Предмет». Будущий режиссер должен взять простую вещь — очки, кофеварку, телефон — и, сняв три — пять кадров со звуковым сопровождением, создать зрительный образ, не присущий этому предмету. С помощью крупных планов, освещения, движения создать кино из ничего.

Результаты бывают потрясающие: телефон превращается в небоскреб, тефалевский чайник становится железнодорожной станцией, а бутерброд — космическим кораблем. Как-то мы шли на сдачу работ, а студент в коридоре колдовал над обыкновенной ложкой. Настроились дать ему втык, но он нас покорил, превратив столовый прибор в бесконечную дорогу. А Саша Котт открыл Вселенную в банке с водой.

культура: Большинство режиссеров не любят пересматривать свои фильмы, думают: ах, сегодня я бы снял лучше...

Хотиненко: Мне некогда. К тому же это схоластический перфекционизм. Спрашивают: «А сегодня Вы бы сняли «Мусульманина» иначе?» Разумеется, нет. А когда у меня выпадает свободный день, могу сесть и пересмотреть «Гибель империи». Как-то не надоедает — люблю своих персонажей, воздух и ткань этой картины.

культура: Над чем работаете?

Хотиненко: Готовлюсь к съемкам восьмисерийного телефильма, надеюсь завершить к столетнему юбилею Октябрьской революции — это история вагона, в котором Ленин прибыл на Финляндский вокзал. Кто сыграет вождя, пока не скажу.

культура: Вы очень многое успели и, вероятно, от многого устали. Что продолжает питать азарт, жизнелюбие, романтизм?

Хотиненко: Красивых слов не найду, формулой тут можно убить все. Серафим Саровский считал уныние самым страшным грехом и встречал гостей фразой: «Радость моя, Христос Воскресе!» Это — моя путеводная звезда, хотя, как и всякий творческий человек, ежедневно борюсь с меланхолией.

Россия > СМИ, ИТ > portal-kultura.ru, 19 января 2017 > № 2056419 Владимир Хотиненко


Россия > СМИ, ИТ > ria.ru, 20 января 2012 > № 477661 Владимир Хотиненко

Режиссер и сценарист Владимир Хотиненко, которому сегодня исполняется 60 лет, рассказал в интервью РИА Новости, о том, что праздновать юбилей он будет, слушая "Севильского цирюльника" в Венской опере, а также о планах по экранизации "Бесов" Достоевского, и порассуждал на тему кризиса мирового и российского кино. Беседовала Мария Ганиянц.

- Начну с главного, как планируете отметить 60-летие?

- Спокойно. Мы с женой поедем в Вену. Мне захотелось сходить в Венскую оперу, вот я и сделал такой подарок себе на день рождения - буду слушать там "Севильского цирюльника". Говорят, очень интересная постановка. А потом мы поедем в горы. Если честно, то я не вижу смысла в помпезных мероприятиях, поэтому мы с женой уже лет десять на мой день рожденья ездим в Альпы, где просто гуляем, и среди этой красоты отвечаем на звонки и принимаем поздравления. По возвращении понемножечку отмечаем с разными людьми.

На чужие юбилеи я с удовольствием хожу, а к своим отношусь как к мороке. Мне, конечно, нравится в свой адрес слышать всякие приятственные вещи, но как-то не знаю, как себя вести, остается только кивать и смущенно краснеть. Странным образом мне про себя что-то плохое выслушивать проще: есть предмет для разговора. Я долгое время вообще не праздновал дни рождения, пока мне не объяснили, что день рождения человек должен отмечать для родителей. Мои уже умерли, царствие им небесное, но я стал отмечать для них, чтобы их вспомнить.

- Последней вашей работой стал пятиминутный фильм "Кузнечик", который вы сняли для благотворительного аукциона в помощь больным детям, а сейчас над чем работаете?

- Сейчас закончил первый вариант сценария по "Бесам" Достоевского для телеканала "Россия", хотя я всегда декларировал, что не буду снимать классику. Но, когда мне предложили "Бесов", причем после того, как я уже снял фильм про Федора Михайловича, - согласился. "Бесы" - сложная вещь, плюс это очень большой роман, который нужно уложить в четыре серии. Кроме того, я надеюсь еще большой фильм сделать.

- Как вы принимаете решение, за какой проект браться, а от чего стоит отказаться?

- Интуитивно. Я вообще сторонник интуитивного метода. Когда мне что-то нравится - волосы на левой руке встают дыбом. Для меня это верный признак того, что нужно заняться именно этим. Когда Валерий Залотуха (автор сценария фильма "Мусульманин" - РИА Новости) мне вкратце рассказал сюжет "Мусульманина", у меня немедленно волосы дыбом встали. И когда на предложение снять "Бесов" реакция была той же - я согласился. Хотя я понимаю, что на телевидении денег меньше, чем в кино, и сроки жестче. Но, если уж вступил в воду, то должен плыть и не сетовать на судьбу, а искать способы реализации. Я ведь по образованию архитектор, а архитектура приучает к строгости и стройности, к систематизации. Поэтому я довольно трезво отношусь ко всем трудностям и не говорю: "а подайте-ка мне то или другое".

У меня есть твердое убеждение, что кино - это самый дорогой способ самоудовлетворения. И не надо в нашем деле становиться в позу. Есть замечательная фраза, что кино - искусство потерь. Вот уж на что известный режиссер Питер Гринуэй, но и тот, когда работал над The Pillow book ("Интимный дневник") - снимал нужные ему объекты в Шанхае из окна автомобиля, так как организация натурных съемок требовала больших денег.

- Раз уж зашла речь про кино и деньги, что вы думаете по поводу новой системы госфинансирования кино, при которой значительные суммы распределяются между несколькими избранными кинокомпаниями?

- Пока еще рано говорить, надо посмотреть те несколько десятков фильмов, которые по этой программе будут сделаны. Довольно скоро должен быть отчет, и только тогда можно будет сделать выводы. Одно я знаю твердо: надо было хоть что-то сделать - весь этот механизм, который существовал раньше, прогнил насквозь, потерял и форму и содержание. Для меня также очевидно, что значительная часть проектов должна приносить деньги, иначе кино сдохнет. Причем важно еще при запуске проекта понимать, может он принести деньги или нет.

- Да, в СССР фильмы приносили доход государству и немалый.

- Лично я считаю, что в СССР была замечательная система, "Госкино" было гениальным продюсером, там снимали Панфилов, Тарковский. "Госкино" занимало достойное место в мировом кино, и, когда оно исчезло, то совершенно исчез институт редакторов, исчезла структура отбора, исчез тот конкретный человек, который отвечает за процесс на каждом этапе.

- А какие из ваших фильмов оказались коммерчески успешными?

- Почти все мои первые фильмы, потом "Макаров", "Мусульманин", "72 метра". Думал, что и картина "Поп" будет прокатно-успешной, но не совсем получилось. Хотя предварительные показы указывали на то, что люди хорошо воспринимают фильм. Причин, наверное, несколько, но гадать не буду, не знаю.

- Сейчас очень модно рассуждать про кризис в российском кинематографе, что вы думаете по этому поводу?

- Сейчас, с появлением понятия продюсерского кино, стало выгодно брать непрофессиональных режиссеров, которыми можно управлять. В итоге появилось много непрофессионального продукта, который, как дымовая завеса, закрыл профессионалов. Кроме того, у нас в стране отсутствует драматургия, но это не проблема драматургов, а проблема идей.

- Но это мировая проблема, разве нет?

- Да, но в США любую фигню завернут в профессиональную обертку, и кажется, что за этим что-то есть, а там, на самом деле - пшик. Сейчас настолько важно стало зарабатывать деньги (хотя это было всегда важно, кино - удовольствие дорогое), что это перекрыло все остальные цели. Это ключевая проблема современного мира. На самом деле мы столкнулись с цивилизационным кризисом, а некоторые даже говорят о смерти культуры.

Хотя я считаю, что кинематограф имеет больше шансов развиваться, чем любой другой вид искусства. Так как кино - очень технологичный вид искусства, и , думаю, технические возможности могут спровоцировать идеи в кино, как политические революции провоцировали идеи художественные.

- А что вы думаете по поводу постоянных дрязг в отечественном кино: скандалы вокруг оскаровского комитета, раздел Союза кинематографистов?

- Как бы поделикатнее сформулировать... у меня чувство глубокой печали. Царство, разделившееся в себе, не устоит. Не вижу и очевидных плодов этого разделения, оно не носит объективный характер, и основано на том нравится или нет Михалков. Я не вижу особого смысла принимать в этом участие.

- Вас и хвалят, и отчаянно ругают за каждую картину. Похоже, это стало традицией?

- Единственное, что меня настораживает - это единодушие, но его не было никогда. Мнение публики всегда разделялось. Даже после фильма "Зеркало для героя". Картину очень хорошо принимали, но все равно находились люди, обвинявшие меня в том, что я лью воду на мельницу сталинизма. А что было после выхода "Мусульманина"! За несколько дней до того, как в эфир вышел сериал "Достоевский" я рассказал жене, что будет происходить, и в чем меня обвинят. Мне даже стало скучно - произошло ровно то, что я и предсказал. Но попробуйте еще найти 60-летнего режиссера, которого так бы кусали как меня - значит еще вкусненький!

Россия > СМИ, ИТ > ria.ru, 20 января 2012 > № 477661 Владимир Хотиненко


Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 14 июля 2011 > № 371388 Владимир Хотиненко

Владимир Хотиненко: «Я ввел бы кино в школе как предмет»

Одной из главных проблем, которые сегодня встают перед киносообществом— подготовка профессиональных кадров. Надо ли менять всю систему как устаревшую или можно ограничиться частными изменениями? О том, что происходит во ВГИКе, пора ли реформировать образование и зачем надо возрождать Госкино, обозревателю «МН» Алене Солнцевой рассказал кинорежиссер и педагог Владимир ХОТИНЕНКО.

—Владимир Иванович, сейчас, обсуждая кинообразование, его, скажем так, не хвалят. Вы как-никак заведуете кафедрой режиссуры ВГИКа, ведете режиссерские мастерские во ВГИКе и на Высших курсах. То есть с вас можно спросить. Что не так? Нужна ли альтернативная система?

—Я убежден, что у нас есть академическая система, которая, конечно, нуждается в совершенствовании... Вообще самая болевая проблема, о которой в основном все говорят, это, конечно, сценарная. У нас провал образовался в этом секторе. Режиссеров мы наберем, но нет материала. Во ВГИКе заведует кафедрой Юрий Арабов— не самый последний человек в своей профессии. Мы с ним пытаемся по-новому подойти. Начинаем в начале обучения формировать группы драматургов и режиссеров, чтоб они знали друг друга.

—А как вам кажется, почему наша литературоцентричная страна дошла до того, что некому написать связную историю? Может быть, причина в спросе?

—Ну, с литературой у нас тоже кое-что случилось. Ведь если в стране литературным трудом могут жить человек пять... Писатели— живые люди, они как-то должны зарабатывать? Вот появляется дарование на сценарном отделении, тут же возникает телевидение, впрягает в сериалы— и поехало...

—То есть сложившаяся система убивает литературные таланты?

—Почему убивает, она дает жить человеку.

—Да, человека— обогащает. Убивает талант.

—Талант порой— да. Но есть еще причина. У наших сценаристов как раз была сильна литературная традиция. Я со многими работал, все писали по вдохновению. Никогда это не носило характер производства. А у тех же американцев— столетняя традиция профессионального писания, они могут привлечь специалиста по диалогам, специалиста по гэгам, по сюжетам. Сейчас— жесткое время, и нужны методики, в том числе написания сценария.

—Вы согласны, что нужно кардинально менять методику обучения?

—Да, но это непросто. Потому что ВГИК— это все-таки академическая школа, традиции которой надо беречь. Вот если бы мы сейчас от классического балета отказались бы, все побежали бы в авангард, ничего хорошего не получилось бы. Так и ВГИК. Я не против других проявлений. Унас, знаете, сколько разных школ, факультетов киношных в стране?

—Нет, не знаю.

—Их 51, кроме ВГИКа. Поэтому когда на каком-то совещании говорят, что надо увеличивать число школ, я думаю, а где брать людей, которые будут учить?

—Значит, потребность есть у людей учиться? Это же, как правило, платное образование.

—Да, у нас большой конкурс. Абитуриентов бывает человек по 400. Я же могу набрать на бюджетный около десяти. Да и тех, куда потом девать? С одной стороны, их нужно учить высокому искусству, но мы-то знаем, что большинству достаточно профессиональных навыков, чтобы просто потом нашли работу. И не буду я морочить никому голову. Моя задача не воспитывать безработных.

—На Высшие курсы приходят люди, уже получившие образование, а во ВГИК вы вынуждены брать школьников...

—Вот ключевая проблема. Если ее разрешить, ситуация изменилась бы. На сценарный, на режиссерский сегодня невозможно принять человека, если у него уже есть образование, то есть на бесплатное обучение, а на платное далеко не у всех есть деньги. Вот если бы это преодолеть на законодательном уровне! Вопрос элементарный. Надо сделать исключение для творческих вузов. Мы посчитали, что таких мест— около 150. Неужели в нашей огромной стране, с ее нефтяными вышками, нельзя сделать исключение для 150 человек?

—А почему нельзя? Министерство образования запрещает?

—Нет, нет. Это ж на уровне Думы решаться должно.

—Ивлиев, наверное,— «за».

—Ивлиев— «за», мы с ним беседовали. Но почему-то много лет вопрос, который внешне выглядит пустяковым, не могут решить. И письма пишутся, и делаются невероятные усилия, но ничего не происходит. Раньше немыслимо было, чтоб во ВГИК после школы приняли! По пальцам можно пересчитать, кто попал на режиссуру после школы. А сейчас мы вынуждены набирать тех, кто найдет деньги— довольно приличные. Вот это реальная проблема.

—Сколько лет вы уже преподаете?

—Первый набор у меня был, когда я снимал «Мусульманина». Значит— 15 лет.

—За это время студенты сильно изменились?

—Конечно. Я застал еще остатки образования. Мы все-таки селекцию-то проводим, но если брать массу, то впечатление ужасающее. Деградация безусловная. Потом ЕГЭ— для творческих вузов это катастрофа. Нам приходится бороться с ним, иначе мы наберем тех, кто к нашей профессии не имеет никакого отношения! Человек, может быть, в школе учился не очень, но талантлив в актерской профессии...

—Хорошо, но какие они сегодня, молодые?

—Они, к сожалению, сегодня слишком адекватны времени. У них свободы мало. Я не имею в виду: снимай, что хочешь. Этой свободы у нас выше крыши. Но существуют какие-то предохранители, которые не всегда удается вытащить. Мы им говорим: делайте сейчас все, что хотите! Ошибайтесь! Ошибайтесь! Я повторяю это как заклинание. Но сделайте что-нибудь этакое, не стариковское. Мы готовы вам прощать ошибки, а не банальности.

—Если бы не было этих законов, вы бы других брали? Более взрослых, зрелых?

—Я разных стараюсь брать. Молодых тоже обязательно. Потому что кино— молодое дело. Современное. Требует энергетики. Сейчас и само кино поменялось, и публика. Нужно настоящее молодежное кино. С их ошибками, их идеями.

—А они есть, идеи-то? Что можно вытащить из этих молодых, вялых и необразованных?

—Вы пришли бы ко мне на занятия как-нибудь. Увидели, что они не вялые. Знаете, как самую главную ошибку можно совершить? Взять и найти стрелочника. Вот сейчас занялись образованием. А я в ответ скажу— вы нам в школе подготовьте людей! Или в семье. Но ведь, самое главное, это то, чем мы живем. Сейчас и за рубежом идей мало. Нет общих идей! Есть разные индивидуальные, есть исследования человеческих проявлений. Но совершенно нет идей жизни! Потому что все, в конечном счете сводится к тому, что весь мир— бардак, все люди— б...и. Все, точка! Ичто? Любовь уходит, человек уходит из кино. А ведь человек— прекрасное создание, вот в чем фокус! Если это не держать, то мир исчезнет.

—Вы ведь начинали как режиссер авторского кино. «Зеркало для героя»...

—А что такое авторское?

—На мой взгляд, в таком кино автор ищет форму для выражения собственной картины мира. Жанровое кино ориентируется на то, чтобы быть понятным зрителям. Жанровое кино снято по уже открытым законам. В то время как авторское кино снимается по законам, которых мы еще не знаем.

—Давайте я попробую внести ясность в этот вопрос. Поскольку он в последнее время стал популярным. Кино— это волшебство, которое началось для меня, когда я посмотрел «Человек-амфибия». К кассам невозможно было пробиться. Но у меня брат был взрослый, и он меня буквально забросил туда, и я билетики эти синенькие достал. И вот этот трепет, это волшебство, для меня таким до сих пор и осталось.

—Волшебство, рождающееся в зале, которое ощущает зритель?

—Василий Макарыч, мой любимый режиссер, ходил в зал, смотрел, за публикой, и когда на его фильмах (вот «Печки-лавочки»— потрясающий фильм, потрясающий!) люди уходили из зала, его травмировало жутко. И он снял «Калину красную». Авторское ли это кино? Там главное— сам Шукшин. А больше там и нет ничего— плохое изображение, смешные сцены малины, наивно. Но тем не менее эффект был сногсшибательный. Надо попасть в точку. Нужно, чтобы было что-то, не всегда социально значимое, не всегда связанное с мастерством даже. И происходит чудо соединения.

Я снимал то, что мне всегда хотелось снимать. Это я могу сказать определенно, что бы там ни говорили, ни думали, ни писали. У меня был замечательный, с мой точки зрения, фильм «Рой». Я его снял в 1991 году, когда развалилось все. Его практически никто не увидел. Сложная-сложная работа, с замечательными ролями, с болью, если угодно, даже с пророчеством, что с нами будет, что и произошло все. И его никто не увидел.

Распался Союз, и фильм бухнул в эту пропасть времени. И не только для меня, весь прокат обрушился. Потом у меня был «Мусульманин».

—Это все видели.

—Его, наверное, критики еще относят к авторскому кино.

Все изменилось со «Страстного бульвара», который вдруг, я подчеркиваю слово «вдруг», вызвал такой шквал критики! Почему— понять не могу. Не могу! Не вижу никаких причин. Эта картина была важной для того периода, когда падали, рушились кумиры. Но его обругали безобразно, без попытки анализировать, нелепо. И вот еще прокат обрушившийся. Никому ничего не нужно. Мне показалось интересным поработать с телевидением, все-таки аудиторию получить. «Делай, что хочешь, только чтоб зал не был пустой»— эти слова принадлежат Шукшину. Мне важно, чтобы был диалог. Важно не потерять вот волшебное ощущение от кино. Но вот что важно— режиссер хочет или не хочет, все равно делает всегда свою картину, что бы он ни снимал.

—А как же этому можно научить?

—Научить этому нельзя. 50% успеха приходится на момент вступительных экзаменов. Но сейчас трудно набрать ребят, которые бы интересовались жанровым кино. Потому что все хотят быть Тарковскими. То пренебрежение, которое в последнее время образовалось у критики к жанровому кино, и пестование кино элитарного начинает сказываться на молодых. Они же наивны еще. Я, считайте это красивыми словами, все-таки забочусь о кинопроцессе. Потому что убежден, что если исчезнет киноиндустрия, которая состоит как раз из жанровых, зрительских картин,— не будет вообще никакого кино. Поэтому я набираю разных. А дальше я их практически учу разговаривать.

—То есть вы учите ремеслу в первую очередь.

—Профессии. Потому что слово «ремесло» у нас не в чести. А слово— хорошее.

—Вы со студентами работаете вместе с Владимиром Фенченко? Вы с ним соавторы, можно так сказать?

—Да. Конечно.

—И методика у вас одна?

—Методика видоизменяется потихоньку. Нет жесточайших канонов. Главное, что студенты с первого дня начинают говорить. Наша задача научить их говорить языком кино. Они с первого дня снимают. Маленькие натюрморты. Портреты. Я им показываю фильмы. При малейшей возможности я приглашаю известных режиссеров. То есть у них широкий спектр. От них совершенно не требуется любить мое кино, чтобы учиться на режиссерском. Попадаются, конечно, ребята, которые близки по духу. Но я обязательно беру на курс человека, который меня раздражает. Обязательно! Иначе потеряется картина мира.

—У вас очень эффективное производство, ваших выпускников много на всех фестивалях. Снимают много?

—Три картины студент обязан сделать Первая, еще без диалогов,— на десять минут. Потом курсовая, потом— диплом.

—Как вы успеваете? Ведь вы много снимаете!

—Успеваю, и более того, это часть методики. Потому что они ко мне обязательно приходят на площадку. Площадка— это вообще лучшая школа, что бы и по какой методе мы ни обучали.

—Сейчас большая часть нового поколения режиссеров— Звягинцев, Хлебников, Попогребский, Сигарев— вообще не училась режиссуре нигде!

—Мировое кино знает такие исключения из правил. В частности, французскую новую волну. Но ведь это ничего не решает, если мы говорим о кинопроцессе. О киноиндустрии. Стихийное образование никогда не решит проблему индустрии. Вы все-таки перечисляете людей, которые у нас занимаются, что называется, артхаусом. Самовыражение может быть даже не очень профессиональным. Если человек яркий, ему есть что сказать, техника не имеет значения. Но это не индустрия. Это кино как способ проявления личности. А меня же как преподавателя интересует кинопроцесс. Индустрия должна создаваться профессиональными людьми, только тогда это реально. Да, можно выхватывать любителей, но это будут отдельные успехи. У нас ведь международные успехи есть...

—Слабоватые международные успехи-то.

—Но все равно они есть. А процесса-то нет, кино-то нет! Меня это беспокоит.

—Если бы вы могли, что бы вы изменили? Вот вам сказали, вы— министр, главный в кино, что бы вы изменили?

—Как бы наивно ваша предпосылка ни выглядела, я отнесусь к ней серьезно.

Первое— ввел бы закон, который разрешал бы бесплатно получать второе образование не только в кино, но и в других творческих сферах. Это раз.

Я ввел бы кино в школе как предмет. Потому что мы потеряли зрителя, кино так или иначе все равно развивается, а умеющих его смотреть стало мало. Причем формы могут быть разными— для школ и для интернет-аудитории. Нужна программа для зрителя. Мне кажется, чрезвычайно важно.

Я бы на какой-то период увеличил количество дебютов. У меня есть такая теория, она может быть ошибочна. Потеря интереса в нашем отечественном кино надвигается и идет, как пожар уже. Есть такой способ тушения огня— пустить встречный вал. Надо запустить большое количество— много больше. чем сейчас— дебютов. Чтобы молодые говорили с ровесниками на одном языке. Чтобы они начали общаться. Чтобы вот эта аудитория, интернетная, была вовлечена. И так погасить огонь, пожирающий наш прокат.

Ну и я бы возродил Госкино. Понимаете, сейчас существует такая сложная система, хотя она вроде выглядит объективной. На самом деле она громоздкая и малоконтролируемая.

—То есть Госкино как продюсирующий, финансирующий и контролирующий фактор?

—Да, государственный для того, что финансируется государством! Потому что к Ермашу (председатель Госкино.— «МН») по-разному можно было относиться. Но Ермаш был в тех невероятно сложных условиях продюсером.

—Кто возглавит сегодня Госкино ваше?

—Это мы сразу оказываемся в России.

—Это же проблема! Никто ни с кем не здоровается.

—Часто самые хорошие идеи упираются в невероятно простые, прозаические до безобразия вещи. Но ведь это в одночасье не создается. Даже если я буду министром. Но я бы попробовал.

Я ведь работал с разными продюсерами и понимаю, что с ними могу входить в конфликт. Но в общем и целом, продюсер все это затеял, или принял мою идею, не суть. Без него ничего бы не получилось. Должен быть человек, который за все отвечает. Их может быть два, три. Но нужно, чтобы кто-то этим конкретно занимался.

—Вам кажется, что нужно, чтобы кто-то занимался всей государственной политикой в области кинематографии. Да?

—Да. Но это не один человек, естественно. Это целый аппарат нужен. Редакционный аппарат. Прежде, в советское время, было, может быть, сложно, когда проходили бесконечные фильтры цензурные... Но вфильтрах очищался напиток.

—Вы говорите это не как чиновник, а как действующий режиссер, готовый редактуре подвергаться?

—Абсолютно. Вопросов нет. Потому что я так или иначе все равно работаю с редактором Но нужна система. В Голливуде она есть. Нужно, чтобы кто-то решал: а давайте это, а давайте то! Давайте в этом направлении, давайте в том! А сейчас все размазано и непонятно, кто решает. Непонятно, у кого спросить. Вот поэтому я бы Госкино восстановил. Карен Шахназаров этой же точки зрения придерживается. Я ж и при советской системе работал, и перед и после перестройки, и сейчас снимаю. Есть, с чем сравнивать. Очень сильно не хватает редакционного аппарата!

У меня как у преподавателя кроме моих ощущений еще есть связь с реальностью, которая вот завтра наступит.

И в это, конечно, никто не поверит, но для меня главное— забота о кинопроцессе. Для меня это важнейший пункт во всей этой моей программе. Потому что хочется вокруг себя видеть жизнь. Алена Солнцева

Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 14 июля 2011 > № 371388 Владимир Хотиненко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter