Всего новостей: 2524970, выбрано 2 за 0.214 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Гонконг. Азия > Госбюджет, налоги, цены. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 19 октября 2017 > № 2361598 Владислав Иноземцев

Опыт двадцатилетия. Стоит ли ждать повторения азиатского кризиса в ближайшем будущем

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Кризис начался летом 1997 года с коллапса на рынке недвижимости. Тогда в Бангкоке до 20% недвижимости было не распродано, а девелоперы в 1996 году заложили новых офисов больше, чем было сдано за предшествующие пять лет

Сегодня особое внимание экономистов и политиков привлекают текущие события — каждодневные колебания цен на нефть, новые санкции, крупные корпоративные тяжбы. В такие моменты бывает полезно вспомнить прошлое, особенно если для этого возникает подходящий повод, а такой как раз есть. Прошло ровно 20 лет с пика азиатского финансового кризиса — одного из самых масштабных потрясений, которые пережила глобальная экономика на памяти нашего поколения. Именно в октябре 1997-го достигли минимальных значений курсы корейского вона, индонезийской рупии и филиппинского песо. Именно тогда, 27 октября, Dow Jones зафиксировал самое большое в ХХ веке падение — на 554 пункта, а российский RTS достиг рекорда, с которого начал свое катастрофическое снижение к постдефолтным минимумам.

С тех пор случились новые кризисы, мировая экономика то глобализировалась, то пыталась распасться на защищенные протекционистскими правилами отдельные субъекты; цены на сырье, достигавшие в те годы многолетних минимумов, взлетели почти до небес и снова упали; экономика доткомов, которая казалась переоцененной, достигла уровней, о которых самые смелые футурологи 1990-х не могли и мечтать. Однако, несмотря на все смены трендов, в экономическом развитии за эти годы проявились устойчивые тенденции, а на фоне выдающихся результатов отдельных отраслей и стран сохранились причины для опасений, которым 20 лет назад не придавалось должного значения.

Во-первых, сегодня понятно, что обаяние emerging markets, под которое в 1990-е годы подпало большинство аналитиков, оказалось обманчивым. Летом 1997-го (данные на 1 июля) малайский KLSI находился на отметке 1070 пунктов, гoнконгский Hang Seng — 15 202 пункта, российский RTS — 571 пункт, тайcкий SET — 662 пункта, а китайский Shanghai A Shares — 1372 пунктa. Двадцать лет спустя их значения превышали прежние на 65,1%, 69,2%, 76,0%, в 2,38 и 2,43 раза соответственно. При этом вложения даже в относительно консервативные развитые рынки дали не худшие результаты: французский САС-40 вырос с 2944 до 5195 пунктов (+76,4%), канадский TSI — c 6620 до 12 475 (+88,4%). Я не говорю про американский DJIA (c 7728 до 21 479 пунктов, в 2,78 раза) и германский DAX-30 (c 3867 до 12 475 пунктов, в 3,22 раза). Да, экономики многих развивающихся стран показали масштабный рост: китайская за 20 лет выросла в 7,6–11,6 раза в зависимости от методик подсчета и стала первой в мире по валовому продукту, исчисленному с учетом паритета покупательной способности валют. Но если смотреть глазами инвестора, окажется, что мир не только не изменился, но стал даже более вестернизированным: на 1 января 2017 года 10 из 10 крупнейших по капитализации публичных компаний мира были американскими, тогда как в 1997-м в первой десятке их набиралось всего шесть.

Во-вторых, стало ясно, что технологический сектор закрепил свое лидерство, еще больше оторвавшись от традиционного, чем это имело место в период «революции доткомов». Если в конце 1990-х новые компании выступали скорее суперпопулярными объектами для спекулятивных инвестиций, чем «генераторами» прибылей, сегодня они прочно стоят на ногах: убыток Amazon в $31 млн за 1997 год сменился прибылью в $4,186 млрд в 2016-м, убыток Apple в $1,045 млрд — прибылью в $45,678 млрд, а их капитализация за это время выросла в 625 и 322 раза соответственно. Число корпораций, связанных с производством компьютерной техники, программного обеспечения и деятельностью в интернете, в первой десятке глобальных корпораций выросло с 2 до 5. При этом энергетические гиганты заметно растеряли свою привлекательность: если PetroChina после ее IPO в мае 2007 года стоила более $1 трлн, а в 2008-м «Газпром» оценивался на 27% дороже Microsoft, то сегодня капитализация первой компании отстает от производителя программного обеспечения в 4,96 раза, а второй — в 13,2 раза. Мозг победил ресурсы — и никаких «энергетических сверхдержав» в будущем не появится. Сверхдержавы смогут быть лишь интеллектуальными, и это (а также исключительная возможность ориентированных на инновативность и личные свободы обществ Запада привлекать лучшие креативные силы всей планеты) обеспечит неизменность экономических лидеров на многие десятилетия.

В-третьих, одним из важнейших трендов двадцатилетия стало доминирование интеграционных тенденций (хотя они сталкивались и сталкиваются с огромным сопротивлением). Европейский союз увеличил число своих членов с 15 в 1996 году до 28 в 2017-м — и это наверняка не предел. В мире возникла первая крупная наднациональная валюта, евро. И вопреки чуть ли не консенсусным предсказаниям она не девальвировалась (сейчас имея ровно ту же стоимость по отношению к доллару, как на момент введения), из зоны евро не вышел ни один участник, и сама зона отнюдь не развалилась.

Именно расширение европейской интеграционной системы превратилось в самую большую «головную боль» для России, став проявлением ее привлекательности для большинства постсоветских государств. Как отмечал в начале 2000-х М. Мандельбаум, Европейский cоюз обладает сегодня более значительной «мягкой силой», чем США, что подчеркивается успешностью европейского расширения на фоне неспособности США осуществить «демократизацию» за своими пределами.

На этом фоне Россия особенно радикально провалилась за 20 лет: подписав договор о Союзном государстве с Белоруссией в 1996-м и потратив затем на его поддержание более $100 млрд, Москва не сумела даже существенно укрепить свои связи с другими постсоветскими государствами, не говоря уже о выходе за их пределы. Доктрина «русского мира» окончательно перечеркнула надежды на любые успешные интеграции с участием России.

В-четвертых, за эти годы проявилась вся мощь современных глобальных финансов, контроль за которыми по-прежнему находится в Вашингтоне (и отчасти в Брюсселе). В 1997 году международные финансовые институты санкционировали самые большие пакеты помощи в своей истории (выделенные только одной Южной Корее $55 млрд превосходили предшествующий самый крупный bailout — $48 млрд Мексике в 1994-м). Многие тогда говорили о «глобальной неустойчивости глобальных финансов». Однако эта неустойчивость не подтвердилась: чем дальше, тем больше становились финансовые вливания (в случае c Грецией в 2010–2012 годах они превысили $220 млрд, а два первые месяца финансового кризиса в США в 2008-м потребовали увеличить баланс ФРС на $1,45 трлн), но потрясения в реальном секторе экономики оказывались все менее значительными. Сегодня становится понятно: ведущие державы через механизмы управления эмиссией способны купировать практически любой кризис, если для этого окажется достаточно политической воли. Понятно и то, что развивающиеся страны пока не смогли сами выбраться ни из одного серьезного экономического испытания. Повторись азиатский кризис сегодня, роль Вашингтона в разруливании его последствий была бы схожей — несмотря на весь экономический рост на мировой периферии за эти годы.

Возникает вопрос: может ли этот кризис повториться? Традиционно говорится, что сейчас многое качественно изменилось: азиатские экономики накопили огромные финансовые резервы (их совокупный объем у Китая, Гонконга, Южной Кореи, Малайзии, Индонезии и Филиппин вырос за 20 лет с несколько менее чем $200 млрд до $4,14 трлн по итогам 2016 года), обладают профицитом платежного баланса, стали крупнейшими кредиторами США и т. д. Однако, на мой взгляд, не стоит забывать те факторы, которые стали триггерами азиатского кризиса, потому что многие из них присутствуют в регионе и сегодня, причем даже в больших масштабах.

Кризис начался летом 1997 года с коллапса на рынке недвижимости. Тогда в Бангкоке до 20% недвижимости было не распродано, а девелоперы в 1996 году заложили новых офисов больше, чем было сдано за предшествующие пять лет; цены на двухкомнатную квартиру в Сеуле превышали среднюю стоимость дома в Калифорнии. Сейчас в Китае не находит покупателей порой до четверти жилья, причем стоимость трехкомнатной квартиры в Шанхае составляет более $2 млн (при средней годовой зарплате китайца в $10 100). Обрушение рынка недвижимости в Китае может повлечь за собой суммарные убытки, превышающие $2 трлн, с ними крайне сложно будет совладать. Можно обратить внимание и на валютные проблемы. В канун кризиса, в 1995–1996 годах, цены на большинство товаров в Южной Корее в пересчете на доллары приблизились к американским, итогом кризиса стала девальвация вона более чем в четыре раза. Сегодня в том же Китае цены на промышленные товары повседневного спроса сопоставимы с американскими, а курс юаня остается стабильным. Девальвация китайской валюты неизбежна, если оценивать проблему с точки зрения поддержания конкурентоспособности, но как она отразится на глобальной экономике, сказать сейчас сложно. Наконец, относительно высокие цены на сырье, которые сейчас поддерживают на плаву ресурсные экономики от России и Саудовской Аравии до Нигерии и Венесуэлы, определяются уровнем потребления энергии и металлов в той же Азии и в случае неблагоприятного развития ситуации могут упасть не менее резко, чем в 1997–1998 годах.

Конечно, на каждом витке экономического роста принято полагать, что «ошибок прошлых мы уже не повторим», и это отчасти верно, так как вызовы всякий раз несколько отличаются от предыдущих. Однако, сталкиваясь с массой литературы о фантастическом взлете Китая, о наступившем «тихоокеанском столетии» и необходимости для всей мировой экономики «повернуться на восток», постоянно хочется вернуться и перечитать восторженный доклад Всемирного банка о восточноазиатском экономическом чуде, выпущенный всего за четыре года до того, как это чудо обернулось катастрофой.

Гонконг. Азия > Госбюджет, налоги, цены. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 19 октября 2017 > № 2361598 Владислав Иноземцев


Россия > Недвижимость, строительство > gazeta.ru, 18 мая 2016 > № 1756043 Владислав Иноземцев

Время снижать цены

Владислав Иноземцев о том, почему государству сегодня выгодно заморозить тарифы и отменить сборы на капремонт

25 мая в Кремле состоится заседание экономического совета при президенте России. Насколько известно, на нем будет обсуждаться хозяйственная стратегия страны, а основными дискутантами выступят товарищи из Минэкономики, представители так называемого «Столыпинского клуба» и сотрудники Центра стратегических разработок, ныне возглавляемого Алексеем Кудриным.

Основным вопросом, который будет доминировать на встрече, несомненно, станет вопрос о том, где можно найти деньги для придания толчка стагнирующей отечественной экономике.

Приблизительно понятны и ответы, которые предложат участники дебатов: чиновники правительства выскажутся за ограничение доходов населения и направление растущей прибыли компаний на инвестиции, «столыпинцы» — за наращивание кредитной эмиссии и выделение средств «реальному сектору», сторонники Кудрина — за умеренное снижение налогов и улучшение инвестиционного климата, в том числе и за счет институциональных мер.

Ясна и аргументация: вариант Минэкономики будет называться опасным в предвыборные годы, предложения «столыпинцев» — разгоняющими инфляцию, а инициативы либералов вряд ли могут быть реализованы современной российской властью. Эпохальных результатов, таким образом, совещание не принесет.

Сколь бы критичными я ни был к предложениям «столыпинцев», нельзя не согласиться с мыслью о том, что расширение денежной массы при низкой процентной ставке и контролируемой инфляции было бы благом для экономики. Вопрос лишь в том, как достичь такой ситуации. Рассмотрим вариант, который, на мой взгляд, мог бы удовлетворить все стороны спора.

Кризис, который ныне разворачивается в России, имеет, на мой взгляд, только одну положительную сторону. В условиях сокращения доходов населения, падающих инвестиций, обострения конкуренции на скукоживающемся рынке инфляционные процессы практически невозможны.

Никто не может повышать цены, если продукцию не покупают.

Поэтому (взлет курса доллара и его влияние на импорт мы оставим в стороне) инфляционное давление на экономику сейчас объективно невелико. Однако рост цен продолжается, и причина тому — действия государства.

В 2015 году номинальные зарплаты россиян выросли на 4,6%, пенсии — на 3%.

При этом цены на газ для населения были планово повышены на 8,7%, на электроэнергию — на 8,5%, тарифы железнодорожного транспорта выросли на 10,0%, цены на бензин — на 4,8%, тарифы на услуги ЖКХ — на 8,3%. На дорогах появилась система «Платон», вступили в силу новые (подчас превышающие рыночные) кадастровые оценки недвижимости, были введены новые налоги и сборы.

С одной стороны, это дало государству дополнительные доходы и повысило прибыль госкорпораций (у «Газпрома» она составила 781 млрд руб., у «Роснефти» — 355 млрд руб.), которую правительство пытается сегодня изъять в бюджет. Однако доходы доходами, но растущие тарифы монополий в значительной мере и создают ту инфляцию, с которой власти привычно борются сокращением денежного предложения. Метод этот кажется очевидным, но в то же время он ошибочен, так как в России нет классической монетарной инфляции, а есть спровоцированная политикой правительства спираль роста издержек и цен.

Соответственно, и предложения по выходу из кризиса должны основываться на сокращении этого роста цен и снижении процентной ставки по мере успехов в борьбе за оптимизацию издержек.

Иначе говоря, нужно не повышать тарифы «Газпрома», чтобы потом в борьбе с его оторвавшимся от жизни менеджментом забирать часть его прибыли в бюджет и индексировать из этих средств пенсии и зарплаты бюджетников, а замораживать или снижать тарифы, чтобы, пусть и ценой сокращения прибыли монополий, подавить рост цен (я специально не называю этот процесс инфляцией). Посмотрим на иную картину, которая может сложиться в такой ситуации.

Объем реализации газа «Газпромом» на внутреннем рынке составил в прошлом году 805 млрд руб. Сокращение тарифов на 10–15% высвободит для населения и бизнеса до 100 млрд руб. Две компании, контролируемые государством, «Роснефть» и «Газпромнефть» имеют 18% от общего числа автозаправок в стране. Не «соглашения» нефтяников с правительством, а принудительное снижение цен реализации у основных госкомпаний (скажем, на те же 10%) будет означать фронтальное понижение цен на рынке в целом на 7–8%, что сэкономит стране до 120 млрд руб.

То же касается компаний в сфере ЖКХ и других отраслях, регулируемых государством. Пусть РЖД работает в небольшой убыток вместо прибыли, но будут снижаться издержки, и их снижение в целом позволит снизить инфляцию как минимум на 3–4 процентных пункта.

Параллельно нужно отказаться от нынешней степени монополизма, даже на том же рынке бензина, который контролируется региональными властями. Следует расширить возможности частной торговли, максимально либерализовать деятельность в аграрном секторе, жестко ограничить арендные ставки на муниципальные помещения, используемые мелким и средним бизнесом в сфере обслуживания.

Необходимо немедленно отказаться от всяких платежей и сборов на капремонт.

В ближайшие несколько лет можно обойтись без дополнительного изъятия средств населения (и этим оправдать неповышение зарплат и пенсий). В целом же нужно перестать разглагольствовать о том, что власти не собираются повышать налоги, а отменить все решения о введении новых налогов и сборов, принятые или вступившие в силу после 1 января 2015 года. Когда эти меры обеспечат первичное замедление повышения цен, придет время для переосмысления кредитной политики.

Нынешние руководители Банка России совершенно правы, полагая, что снижение ставки должно следовать за снижением инфляции, но это последнее не может быть достигнуто монетарными средствами, так как причиной роста цен в России является не несовершенство кредитной политики, а потворство власти ей же созданным крупным монополистическим корпорациям, и этого нельзя не замечать при выработке экономической политики.

Следует заметить, что, в случае если снижение тарифов приведет к резкому замедлению инфляции в условиях продолжающегося кризиса, снижение ставки может стать очень действенным инструментом развития экономики. Она нарастит денежную массу (в 2003–2008 годах экономика росла столь успешно не в последнюю очередь потому, что денежная масса за этот период увеличилась в 6,1 раза, тогда как в 2011–2015 годах — всего на 79%), но не разгонит инфляцию, так как конечный спрос будет оставаться подавленным и никаких предпосылок для резкого повышения цен не возникнет.

Следует также заметить, что определенный растущий тренд на рынке нефти может обеспечить дополнительный приток средств в казну в виде экспортных пошлин, что еще раз подчеркивает возможность неувеличения налогового бремени и ограничения аппетитов монополий.

Соответственно, именно в период кризиса в России (при разумной экономической политике властей) может сложиться система, характеризующаяся низкой инфляцией (2–3%) и невысокой (около 4%) базовой ставкой. Активизация конкуренции, которая выступила бы последствием сдерживания всевластия монополий, позволила бы, с одной стороны, и дальше ограничивать потенциал роста цен и, с другой стороны, создавать пул ответственных и надежных заемщиков для банков.

Могу ошибаться, но предложенная схема (безусловно, нуждающаяся в серьезном просчитывании) минимизирует оппозицию проводимым реформам и их возможные негативные последствия.

С одной стороны, против не будут ни либералы, которые давно говорят о необходимости демонополизации и развитии конкуренции, ни «столыпинцы», акцентирующие внимание на идее кредитной накачки экономики. Население также не будет обделено, речь ведь идет не о замораживании зарплат и пенсий «по Улюкаеву» при полном молчании относительно того, как будут расти цены и налоги, а о понижении или по крайней мере стабилизации тарифов на услуги и резком снижении темпов роста цен.

Власти также должны осознать, что некоторое «кровопускание» у монополий намного меньше угрожает системе, чем всякие институциональные реформы.

А улучшение условий хозяйствования в виде снижения инфляции и повышения доступности кредита не только даст новые перспективы стране, но и позволит перекредитовать гигантский долг населения, чем снизит социальную напряженность и базу для протестного движения. Иными словами, недовольных в такой ситуации будет довольно немного.

С другой стороны, предлагаемая стратегия позволит воспользоваться теми немногочисленными преимуществами, которые несет с собой кризис, прежде всего главным из них — низким потенциалом для повышения цен.

В период экономического роста и благоприятной сырьевой конъюнктуры сбить инфляционную волну было бы намного сложнее, чем сегодня. Этим нужно воспользоваться.

Кроме того, снижение тарифов является обязательным условием начала кредитной накачки, в противном случае ее главными бенефициарами явятся практически исключительно государственные монополисты.

Наконец, описанный маневр поможет остановить порочную практику борьбы с административным повышением цен монетарными методами, которая действительно приводит к обескровливанию всей экономики и становится дополнительным фактором развития кризисных явлений. Экономика не разбалансируется, как в случае реализации нынешних предложений «столыпинцев», и не продолжит пребывать в рецессии, где она останется при продолжении нынешнего курса.

В нормальной рыночной экономике низкие ставки и низкий процент возможны благодаря трем группам факторов: во-первых, активной конкуренции, требующей следования рыночной конъюнктуре (если нефть дешевеет, бензин не может дорожать), во-вторых, развитому технологическому сектору, который обеспечивает производство товаров, постоянно дешевеющих с учетом их потребительских свойств, и, в-третьих, массированному импорту дефляции из развивающегося мира вместе с его дешевыми товарами.

В России все три фактора сегодня отсутствуют: вместо них мы видим торжество государственного капитализма, полное отсутствие спроса на новые технологии в производстве и, наконец, торговые войны и пресловутое импортозамещение. Поэтому до западных стандартов нулевого процента и неизменных цен мы не дойдем, но, слегка «подправив» моменты, связанные с монополизацией и искусственным раздуванием издержек, сможем заметно изменить ставшую уже привычной картину высокой инфляции и нулевого роста.

Сможет ли такая стратегия оказаться востребованной? Не думаю: в ней нет основных черт современной отечественной мысли и практики — ни апологии «государственного начала», ни стремления сначала выжать из населения по максимуму налогов и сборов, а потом их «освоить» так, чтобы немного вернуть тому же народу, ни «ручного управления» при распределении эмиссионных денег, ни много чего другого, ради чего и существует нынешняя власть.

Поэтому будем считать предложенное досужими фантазиями...

Россия > Недвижимость, строительство > gazeta.ru, 18 мая 2016 > № 1756043 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter