Всего новостей: 2524377, выбрано 7 за 0.156 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Панюшкин Валерий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полицияМедицинавсе
Бельгия. Россия > Армия, полиция > snob.ru, 29 марта 2016 > № 1704309 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Не спасать Европу

Я установил сам себе запрет на просмотр телевизионных новостей и ток-шоу. Я попытался настроить себе ленты в социальных сетях так, чтобы не видеть всеобщей истерики по поводу бельгийских терактов. Но выкрики про то, как нам защитить Европу от захлестывающей ее волны террористических атак, долетают даже до меня. Рецепты спасения Европы предлагают все на свете от националистов до либералов. И иногда мне кажется, будто я единственный человек, который совершенно не собирается ни от кого защищать Европу.

Для спасения Европы я не собираюсь ничего делать. У меня нет ни одного соображения про то, как надо наладить в Европе жизнь. И не потому, что мне не жалко брюссельцев или парижан. Мне их жалко. Я могу им посочувствовать и даже предложить из вежливости беспомощную свою помощь. Но на самом деле я, будучи россиянином, никак толком не могу европейцам помочь.

Все несчастья, которые обрушились в последнее время на европейцев, обрушивались уже и на меня, и я не сомневаюсь, что обрушатся еще.

У них взорвали аэропорт? Но и у меня тоже взрывали аэропорт, так что нельзя считать мою страну экспертом по безопасности аэропортов. У них взорвали метро? Но ведь и у меня в стране взрывали метро, так что нельзя считать мою страну экспертом по безопасности метрополитенов. У них взорвали концертный зал? Но и у меня в стране захватывали театр…

А еще у меня в стране взорвали школу, несколько самолетов, несколько жилых домов, электричку, рынок… И сумасшедшая фанатичка ходила у меня в стране по улице с отрезанной головой ребенка в руках.

И все это происходило не давно, а продолжает происходить с трагической периодичностью, несмотря на бесконечные запреты всего на свете и несмотря на такие параноидальные меры безопасности, что скоро даже в уборную мы будем ходить сквозь рамку металлоискателя.

Все, буквально все несчастья, которые случились в Европе, случались уже в моей стране. А еще в моей стране случилось множество несчастий, которых в Европе отродясь не было. И я, следовательно, могу посочувствовать бельгийцам, вздохнуть скорбно, что, дескать, я знаю, каково это, когда взрывают метро. Но ни малейшего права я не имею рассуждать об их безопасности, потому что чья бы корова мычала про безопасность, а моей-то корове следует хранить молчание про безопасность еще тысячу лет.

Я всерьез думаю, что до тех пор, пока не попросят, никогда, буквально никогда не следует налаживать жизнь соседей. Будь то в быту или в политике. Соседке по лестничной клетке не следует говорить, что она напрасно позволяет ребенку гулять без шапки в холодную погоду, а если соседка ребенка, наоборот, слишком кутает, то все равно не следует ей про это говорить. И даже если соседкин ребенок простынет оттого, что гулял без шапки, или, наоборот, оттого, что взмок в слишком теплой одежде, все равно никогда не следует произносить никаких фраз, начинающихся со слов «я же говорил…», «а это потому что…», «я давно предлагал…», «теперь-то ты убедилась?..»

Потому что надо заниматься собой. Воспитывать своих детей. Налаживать свою безопасность. Убирать свою грязь. Делать свою работу.

Если все это будет хорошо получаться, если соседям понравятся наши дети, наша безопасность, наша чистота и наша работа, то рано или поздно они сами придут и спросят совета.

Мне даже странно, что я пишу такие банальные вещи. Как бы и меня тоже не поразила эта наша всеобщая болезнь — синдром бревна и соломинки, привычка лезть, когда не просят, с дурацкими поучениями про то, чего сам не умеешь.

Бельгия. Россия > Армия, полиция > snob.ru, 29 марта 2016 > № 1704309 Валерий Панюшкин


Россия. ЦФО > Армия, полиция > snob.ru, 24 ноября 2015 > № 1613542 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: К чорту безопасность!

Деловая встреча была у меня назначена в двух шагах от родного дома. Не от того дома, где я живу сейчас, а от того дома, где прошло мое детство. И как-то не случилось по дороге автомобильных пробок. Я приехал на двадцать минут раньше назначенного времени. И решил посвятить эти неожиданно освободившиеся двадцать минут прогулке по родному двору. Ностальгической прогулке.

По двору, где бордюры были мне по пояс, а стали чуть выше щиколотки. Где деревья были большие, а теперь выросли, но кажутся меньше, чем были. Где на седьмом этаже под пожарной лестницей — кухонное окно, в которое мама кричала мне: «Валера, домой!» или махала мне рукой, когда я первый раз один пошел в школу, побаивался идти один и все оглядывался, смотрит ли на меня мама — она смотрела.

Я прошел мимо модного ресторана, на месте которого в годы моего детства было ателье. Я прошагал мимо булочной, которая за тридцать пять лет нашей с домом разлуки стала продуктовым магазином. Я свернул в арку, услыхал знакомое эхо, непременно повторяющее в этой арке шаги прохожих, и…

Уткнулся в решетку. Арка, ведущая во двор моего детства, перекрыта теперь решеткой. Высокая красивая арка перекрыта шестиметровой решеткой из прутьев толщиною в руку взрослого мужчины.

Чорт! Я расстроился.

Нет, я понимаю, что дом, где сорок лет назад у нас была комната в коммуналке, теперь стал самой что ни на есть элитной недвижимостью в одном из самых престижных районов Москвы. Я понимаю, что владельцам дорогого жилья не хочется видеть под своими окнами случайных прохожих, развалившихся на скамеечке с бутылкой пива. Я понимаю, что не хочется видеть бездомных, греющихся на торчащей посреди двора отдушине метрополитена. Но мир, в котором тебе нельзя прогуляться по двору твоего детства, — это очень неуютный мир.

И вообще эта наша жизнь, сплюснутая заборами, решетками, шлагбаумами, рамками металлоискателей, — это поганая жизнь.

Я все понимаю про безопасность, но я понимаю также, что каждый из нас неизбежно смертен. Так что у мер безопасности должен быть какой-то разумный предел. Полутораметровый штакетник на даче не кажется мне оскорбительным, но шестиметровый забор, на мой взгляд, самый лучший дачный участок превращает в кошмар какой-то.

Пройти в аэропорту сквозь рамку металлоискателя я, пожалуй, готов. Но раздеваться до трусов ради того, чтобы быть допущенным к полету, — это уже слишком, по-моему. По-моему, пусть лучше однажды меня взорвут в штанах, чем ради безопасности каждый раз заставляют снимать штаны…

Так я размышлял, стоя у шестиметровой решетки, перекрывающей теперь вход во двор моего детства.

А потом я подумал, что я ведь местный. Я ведь почти десять лет своей беззаботной мальчишеской жизни провел в этих дворах. Я ведь наверное сто тысяч марафонских дистанций накрутил по этим дворам, играя в казаки-разбойники.

И я правда знаю тут все ходы-выходы.

Пора уже было идти на встречу, но я решил опоздать чуть-чуть и обогнул дом. Свернул за угол, еще раз за угол — ну да! Конечно! Низенькая неприметная арка позади дома была не то что не перекрыта решеткой, но даже не загорожена шлагбаумом. Во двор моего детства, где парадная арка закрыта теперь шестиметровой решеткой, через черную арку можно не только войти, но даже въехать на автомобиле. Жильцы элитного дома, скинувшиеся на целое фортификационное сооружение, перекрывающее парадную арку, про черную арку забыли. Вот чего стоят ваши меры безопасности! Вот и в аэропортах у вас так же. И в Кремль наверняка можно проникнуть какой-нибудь потайной дверцей, если мальчишкой играл в Кремле в казаки-разбойники или прятки.

Я позвонил контрагенту, которых ждал меня на встречу, извинился за опоздание и обогнул дом еще раз. Я с детства помню, что с той стороны, где дом примыкает к небольшому парку, в заборе всегда была дырка.

И да! Дырка в заборе осталась!

Тридцать пять лет прошло. Квартиры все расселены. Окна все заменены современными стеклопакетами. Приняты беспрецедентные меры безопасности. Арка закрыта шестиметровой решеткой. Но дырка в заборе осталась. И останется еще лет сто.

И вы не знаете эту дырку, а я знаю, потому что играл тут мальчишкой в казаки-разбойники.

Россия. ЦФО > Армия, полиция > snob.ru, 24 ноября 2015 > № 1613542 Валерий Панюшкин


Франция > Армия, полиция > snob.ru, 17 ноября 2015 > № 1613541 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Виртуальная скорбь

Не все несчастия одинаково популярны. Степень популярности несчастий, происходящих на Земле, определяется эмпатией, ресурсами и ответственностью.

Когда в Кении расстреливают студентов, мало кто из европейцев обращает внимание на этот террористический акт. И не потому даже, что белые не способны посочувствовать черным (очень даже способны, если речь идет про африканцев, проживающих в Америке), а потому что наше европейское знание о мире не предполагает как-то, что в Кении могут быть студенты. Сафари может быть, полет на монгольфьерах над национальными парками, жаркое из экзотических животных в ресторане «Карнивур». А студенты не предполагаются. Существование кенийских студентов вываливается как-то за границы европейской эмпатии.

Другое дело — теракты в Париже. Их легко принять близко к сердцу. Один из взрывов произошел в десяти минутах ходьбы от дома моей подруги. Заложников захватили в концертном зале, куда полгода назад ходила моя дочь. Стадион — тот самый, куда год назад приятель звал меня, да я не пошел…

К тому же сочувствовать жертвам парижских терактов очень незатратно. Никаких ресурсов не требуется. Как на фильме ужасов — сидишь, боишься, выделяешь всем телом приятные гормоны, но ничем не рискуешь и ничем не жертвуешь.

Покрасил аватарку в фейсбуке — вот, глядишь, уже и хранитель европейских ценностей. Устроил перекличку во френдленте: все ли живы? Беспроигрышный вариант: живые отзовутся, и можно вместе порадоваться, мертвые не побеспокоят. Выпил кофе в любимом кафе на площади Бастилии — вот, глядишь, уже и борец с терроризмом. А можно и в Москве решительно пойти в кафе и смело выпить кофе — нас не запугать! Мы не откажемся от наших европейских ценностей! Фраза «Латте с ореховым сиропом» звучит подобно боевому кличу: «Кто любит меня, за мной!»

Вот с этим боевым настроением особенно приятно следить за тем, как быстро французская полиция разыскивает арендованные террористами автомобили, парковочный талон террористов, младшего брата террористов. Сидишь такой с чашкой кофе и покрашенной аватаркой и вроде как участвуешь в эффективной борьбе французских властей с мировым злом. Это ж не абы кто с мировым злом борется. Это ж народное волеизъявление привело к власти мудрых парней, которые назначили смелых парней, которые, как орехи, расщелкивают всю террористическую конспирацию и в два счета находят террористический парковочный талон.

Сочувствовать жертвам крушения российского самолета над Синайским полуостровом значительно затратнее. Тишина же ведь вокруг этого, молчание. Даже терактом до сих пор не признали. А если бы признали терактом, то пришлось бы ведь реагировать как-то. Тут не отделаешься чашкой кофе и покрашенной аватаркой. Тут никакой эффективной, публичной и быстрой реакции властей нет. Тут надо выходить на улицу и требовать от Путина, чтобы остановил бессмысленную войну в далекой стране, которую мы даже не можем показать на карте. Или, наоборот, требовать, чтобы вводил наземный контингент и решительно давил гадину в логове. А наземный контингент — это гробы, мы еще немножко помним по Афганистану. А пацифистские протесты — это срока, мы ведь помним по «Болотному делу». Да к тому же выпал снег. Лучше сидеть дома и красить аватарку. Потому что останавливать войну или вести войну до победного конца — затратно очень.

Но еще затратнее, если несчастье случается не на Синайском полуострове, а совсем рядом. Сослуживец, родственник или сосед по лестничной клетке разбился на машине или заболел раком. Хороший мужик, раньше в спортивный зал вместе ходили. Но теперь его надо таскать в ходунках до лифта и от лифта во двор, а он сто килограммов весит. Или ему нужна трансплантация костного мозга, а поиск донора стоит миллион. Миллион! Это ж где взять такие деньги?

Проходишь тихо мимо его двери. Бегом в кафе. Нас не запугать! Мы не откажемся от ценностей нашей цивилизации! «Дайте латте с ореховым сиропом!» Но пасаран! Же сви Пари!

Франция > Армия, полиция > snob.ru, 17 ноября 2015 > № 1613541 Валерий Панюшкин


Россия. ПФО > Армия, полиция > snob.ru, 11 августа 2015 > № 1613513 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Повесть о семерых зарезанных

Это жуткое убийство в Нижнем Новгороде стало обсуждаемым событием исключительно потому, что убиты были сразу шестеро детей и беременная женщина. Если где-то на просторах России отец убивает одного ребенка, это не попадает в новости. Если в шести разных городах в разное время шесть отцов убьют шестерых детей по отдельности, мы ничего про это не узнаем.

Между тем разные люди, всерьез занимающиеся в России проблемой домашнего насилия, говорили мне, что, по их подсчетам, в каждой четвертой российской семье бьют (а могут и убить) женщину или ребенка. А люди, всерьез занимающиеся помощью заключенным, говорили мне, что в тюрьмах нередко встретишь заключенную женщину, которая убила мужа, защищая ребенка или себя.

Домашнее насилие существует. Это серьезная беда. И она тем серьезней, что происходит в частных квартирах, за закрытыми дверьми, вне поля зрения кого бы то ни было, кто мог бы вмешаться и помочь.

Государство, которое у нас совсем съехало с глузду и тщится регулировать все на свете, включая моду на женские трусы и степень тонировки автомобильных стекол, спешно теперь пытается решить и проблему домашнего насилия тоже. Вот арестовали в Нижнем троих участковых милиционеров, вот завели уголовное дело против главы Нижегородского управления образования. Вот уже по разным регионам ретивые чиновники принялись изымать детей из неблагополучных семей. И эта попытка сладить с домашним насилием посредством государственной машины — такая же глупая, как в советское время глупой была попытка планировать развитие легкой промышленности.

Государство слишком большое и неповоротливое. Государство может спланировать военпром или захватить сопредельную территорию. Но государство не может уследить за изменчивой модой на женские юбочки и не может остановить каждого хама и пьяницу, который в каждой четвертой квартире бьет жену и ребенка. Помните, даже в советское время женщины, которых бил муж, жаловались ведь не в милицию, а в партком мужу на работу. Даже в насквозь тоталитарном и насквозь вертикальном Советском Союзе понятно было, что проблему домашнего насилия должны решать не государственные организации, а общественные — партия, а не правительство.

И некоторое время назад я знавал множество крохотных общественных организаций, которые в разных городах России пытались домашнее насилие победить. Вот, была, например, женщина, которая в районных отделениях милиции устраивала для личного состава семинары: разъясняла, что такое домашнее насилие, как отличить его от женской блажи, какие меры принять, как предотвратить… Вот бы она пять лет назад провела такой семинар для нижегородских участковых, глядишь, и спасли бы детей. Но нету больше этой женщины, уехала в Америку на ПМЖ.

А еще я знавал женщину, которая устраивала психологические группы для мужчин, неспособных удержаться от рукоприкладства. Что-то вроде групп анонимных алкоголиков, но только для анонимных насильников — говорят, помогало. Но нету больше и этих групп, перегорела активистка, не смогла работать без поддержки общества и государства.

А еще я видел в нескольких городах убежища, куда, если муж разбушевался, женщина может спрятаться и спрятать детей. В большинстве своем убежища эти закрылись, а те, что продолжают работать, перебиваются с хлеба на воду. Государство не помогает им. Государство помогает Залдостанову гонять на мотоцикле и размахивать флагом.

Слышь, государство! Ты с проблемой домашнего насилия не справишься. У тебя для такой тонкой работы слишком толстые пальцы. Чтобы отцы не убивали детей, а женщины не убивали мужей, защищая ребенка, нужны тысячи противостоящих домашнему насилию общественных организаций. В каждом городе, в каждом районе.

Но их и раньше-то было мало, а теперь не стало почти совсем, потому что жили они в основном на зарубежные гранты.

Ты, государство, их извело. Ты зарезало их своими запрещающими законами, как этот нижегородский безумец зарезал своих детей. А теперь в неуклюжем бессилии сажаешь милиционеров, вместо того чтобы учить тонкой работе.

Россия. ПФО > Армия, полиция > snob.ru, 11 августа 2015 > № 1613513 Валерий Панюшкин


Россия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 28 апреля 2015 > № 1613527 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Семья ленинградская

Во время Великой Отечественной войны мой дед был военным врачом под Ленинградом. Служил то на Ленинградском фронте, то на Волховском. Служил во Второй ударной армии и чудом избежал плена вместе с генералом Власовым. Участвовал в прорыве блокады: во время операции «Искра» лично спас 129 раненых — по крайней мере, так написано в приказе о награждении деда орденом Красной Звезды. Память о войне и особенно о блокаде — это в нашей семье важно. Поэтому «Ленинградскую застольную» песню или «Волховскую застольную» я знаю с самого детства. Дед всегда ее пел, когда выпивал. А выпивал он часто.

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, мы, выпьем как водится,

Как на Руси повелось.

Песня эта по-настоящему народная. То есть в основе ее лежит, конечно, текст «Гвардейской застольной» песни или песни «Наш тост», написанный Арсением Тарковским. И журналист газеты «Фронтовая правда» Павел Шубин переделал, конечно, эту песню так, чтобы она была именно про Ленинград. Но песня народная. Народом к ней допридумано множество куплетов, которых не писали ни Тарковский, ни Шубин. А текст Тарковского и Шубина так отшлифован миллионами исполнителей, что слова стали безупречными, как штык. Более того, «Ленинградская застольная» песня стала чем-то вроде Символа веры для фронтовиков, блокадников и их потомков. Достаточно человеку запеть «Ленинградскую застольную», и я понимаю, ленинградец ли он или просто поет песню. Неленинградцы, например, поют: «Вспомним, как русская сила солдатская немца на Запад гнала». Ленинградцы поют: «… за Тихвин гнала». Потому что мы хорошо помним, какое значение для блокадного города имела битва за крохотный город Тихвин.

В песне как минимум пять географических названий (иногда больше), и они подобны кодам. Важно, понимает ли поющий, почему упоминаются те или иные населенные пункты.

Выпьем за тех, кто погиб под Синявино,

Пал, но не сдался живьем,

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Выпьем и снова нальем.

Я, кстати, не знаю, поется ли про Сталина всерьез или с горькой иронией. Мой дед всегда пел именно так, как написано выше. Но фронтовой друг его, военфельдшер сидел рядом с дедом и подтягивал: «Выпьем за Родину и, мать его, Сталина». И дед не возражал против такой трактовки текста. Я тысячу раз это слышал.

И я тысячу раз слышал в исполнении деда куплет:

Здесь рядом с нами семья ленинградская

Молча сидит у стола,

Вспомним, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала.

Тысячу раз слышал эти слова, но только вчера догадался, что они значат. Что это за «семья ленинградская», которая сидит у стола почему-то молча.

Это мертвые. Погибшие в блокаду.

То есть вот мой дед сидел, выпивал с другом своим военфельдшером, пел… А вместе с ними у стола молча сидели восемьсот тысяч мертвых. Или один миллион двести тысяч мертвых. Цифры разнятся. Женщины, старики, дети — сидят у стола. Молча слушают песню.

Так они себе это представляли. А до меня-то, дурака, только вчера дошло.

Россия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 28 апреля 2015 > № 1613527 Валерий Панюшкин


Россия. ЦФО > Армия, полиция > snob.ru, 3 марта 2015 > № 1613509 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Рецепт радости

Сейчас… Сейчас я расскажу. Просто мне трудно говорить. Первые два дня я вообще не мог ни сказать, ни написать ни слова.

Когда я увидел фотографию убитого Бори Немцова на Москворецком мосту, меня обожгло… Как бы это правильно описать? Как будто кто-то раскаленными щипцами выдрал у меня из груди тот орган, которым человек испытывает радость. Наверное, многие испытали подобное чувство, но, понимаете… У него задралась рубашка, когда он падал убитый, и он лежал с голым животом, и в кадре хорошо были видны его остроносые туфли. Это важно.

Всякий раз, когда мы с Борей встречались, он говорил:

— Та-а-ак, Панюшкин, задери рубашку, покажи живот.

В этот момент мне становилось радостно. По роже расползалась улыбка от этакого мальчишества — меряться животами. И я задирал рубашку. Боря придирчиво осматривал мой живот:

— Ну, нет, Панюшкин, так нельзя. Ты что, не занимаешься спортом? — с этими словами Боря тоже задирал майку. — Вот какой у мужчины должен быть живот, видишь?

Подобная сцена могла происходить при совершенно любых обстоятельствах. На прогулке в подмосковном санатории. На Марше несогласных во время задержания («Панюшкин, ты что? Нас в ментовку забирают, а у тебя рыхлый живот. Так нельзя!») Или в кулуарах партийного съезда, когда Боря выдвигался в президенты, задвинул речь про то, что Россией правят грешники, ибо сказано «не убий», а они убивают, сказано «не укради», а они крадут. И мы после съезда ржали, что как-то Боря в обличительной своей речи обошел предусмотрительным молчанием заповедь «не прелюбодействуй».

— Ха-ха-ха! Панюшкин, покажи живот! Ну! Я так и знал, у тебя живот рыхлый, а ты мне про заповеди тут втираешь!

Или во время оранжевой революции в Киеве.

— Панюшкин, ты что! Как можно ехать на революцию с таким животом.

— А как можно ехать на революцию в таких дурацких туфлях? — парировал я.

— Чем тебе не нравятся мои туфли?

— Дурацкие остроносые туфли, как у сутенера.

— Так, Панюшкин, ты когда-нибудь видел живьем хоть одного сутенера?

В ответ на Борины дурацкие шутки про мой живот я всегда отпускал дурацкие шутки про Борины туфли. Как-то нас всякий раз очень веселила эта глупая мальчишеская перепалка. Мы ржали каждый раз как кони от той простой детской радости, что вот у нас есть животы, которые можно накачать кубиками, и ноги, на которые можно надеть туфли. И теперь вы понимаете, почему меня особенно обожгла эта последняя Борина фотография на Москворецком мосту.

Самостоятельно у меня не получалось этак вот беззаветно радоваться самому факту своего существования, а рядом с Борей получалось всегда. Сам я все больше молчал, глядя на мир глазами грустного пса, а с Борей как-то само собой получалось постоянно хохотать и травить веселые байки, даже если решались серьезные политические вопросы, даже если четверо омоновцев тащили нас тем временем в автозак. И Боря, он ведь до последнего мгновения своей жизни радовался — гулял после вкусного ужина по красивому городу с красивой женщиной.

И я однажды даже спросил Борю, как он это делает. Как ему удается постоянно генерировать вокруг себя радость. И Боря сказал:

— Ты, наверное, Панюшкин, неправильно питаешься. Надо есть перепелиные яйца и выпивать, немного, но регулярно. И обязательно делать зарядку.

— Немного выпивать? — переспросил я. — Не ты ли вчера, Боря, при мне выжрал бутылку коньяка в одну харю?

— Ну, — Боря пожал плечами. — Это я вчера неправильно питался.

И мы захохотали счастливо.

И я вот теперь думаю, что с Бориной гибелью — да, наступила новая эпоха. Эти унылые упыри в телевизоре отнимают у нас теперь не только свободу, но и радость. Как дементоры в книжке про Гарри Поттера — высасывают из человека всю радость. И чтобы прогнать дементора — помните? — надо взмахнуть палочкой, произнести заклинание и вспомнить самое, самое, самое счастливое, что когда-либо происходило с вами в жизни.

Я шел в воскресенье по Москворецкому мосту, изо всех сил вспоминал все самое счастливое, что происходило со мной в жизни, а в конце моста встретил школьного друга, с которым не виделся несколько лет. Мы поехали ко мне домой и вспоминали все самое счастливое. И до глубокой ночи неправильно питались. Немного, но регулярно.

Россия. ЦФО > Армия, полиция > snob.ru, 3 марта 2015 > № 1613509 Валерий Панюшкин


Германия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 10 февраля 2015 > № 1613504 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Казнь

Не знаю, почему эта история так беспокоит меня. Вероятно, главное, что беспокоит — дата. 6 января 1946 года. В этот день в Ленинграде казнили через повешение шестерых немецких военнослужащих. Фрагмент кинохроники, запечатлевающей эту казнь, лежит на YouTube. Их казнили публично, при большом стечении народа на площади, которая теперь называется площадью Калинина, а в 46-м году еще не имела названия и звалась просто площадью у кинотеатра «Гигант». Это неподалеку от Финляндского вокзала. Неподалеку от теперешнего метро «Лесная». В 90-е и 2000-е годы в кинотеатре «Гигант» было казино, теперь концертный зал, ресторан, пивоварня, место проведения свадеб. А 70 лет назад здесь была публичная казнь. Шестерых человек подвезли в открытых грузовиках под виселицу, накинули веревки на шеи, и грузовики уехали из-под них. Не знаю, почему меня это беспокоит. Вероятно, потому что моему отцу в день этой казни было семь лет. А моей маме — три года. Дед мог бы взять маму на руки и понести ее показать казнь. Хорошо, что их не было в Ленинграде в тот день. Хорошо, что дед командовал военным госпиталем в Германии и вызвал к себе семью.

Нет, я понимаю, что казненные, вероятнее всего, действительно были мерзавцами, военными преступниками, убивали мирных жителей, заслуживали смерти. Но почему именно эти шестеро из миллионов немецких солдат, убивавших мирных жителей в окруженном Ленинграде? И зачем публично? Какое чувство двигало людьми, пришедшими на площадь смотреть казнь? Я не знаю этого чувства. Вероятно, оно вырабатывается в людях на войне.

Я знаю, что военных преступников принято было казнить через повешение. Я знаю, что тех нацистских преступников, которых осудил Нюрнбергский трибунал, повесили в физкультурном зале мюнхенской тюрьмы. И да, в присутствии репортеров, но все же не публично на площади. Хотя и про физкультурный зал тюрьмы я не понимаю, как на следующий день охранники играли в нем в баскетбол, нимало не заботясь о том, что накануне в штрафной зоне у них стояла виселица.

Что-то происходит с людьми на войне. Что-то, чего я не могу понять.

На этой хронике 46-го года я вглядываюсь в лица людей, пришедших смотреть казнь. Непроницаемые лица военных. Женщина в очках, спешащая выкрикнуть, вероятно, последние проклятья осужденным за мгновение до того, как те будут казнены. Зачем они пришли? Зачем им надо видеть казнь? Зрелище казни подтверждает как-то, что справедливость восторжествовала? Но разве недостаточно фотографий или сообщения в газете о том, что приговор приведен в исполнение? Тогда же принято было верить газетам.

Кинохроника военных лет — да, вызывает сложные чувства. Когда я смотрю, например, салют в день снятия блокады, мне бросается в глаза, что люди, попадающие в кадр, не истощенные. То есть снятию блокады радуются не те люди, на долю которых пришлось смертное время. Те умерли. А эти приехали позже с большой земли. Но я понимаю их радость: блокада снята, война близится к концу, салют, со стен домов смывают надписи про то, что эта сторона улицы во время обстрела наиболее опасна. И все улыбаются. Это я понимаю.

Я не понимаю публичную казнь. Зачем они пришли? Почему руководители государства и города решили, что управляют народом, которому для удовлетворения чувства справедливости и ощущения полноты победы нужно присутствовать на публичной казни врага? И ведь правильно решили. Народ ведь пришел.

Я не понимаю этого. Я думаю только, что из мирной жизни нам кажется, будто войны заканчиваются салютами и парадами победы. В мирной жизни нам кажется, будто война заканчивается тем, что вражеские знамена бросают к ногам полководца-победителя.

Людям, прошедшим войну, так не кажется. Естественным и закономерным завершением войны им представляется не парад победы, а публичная казнь побежденных.

Кажется, я этого никогда не пойму, если только вокруг меня не начнется война.

Германия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 10 февраля 2015 > № 1613504 Валерий Панюшкин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter