Всего новостей: 2524428, выбрано 4 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Гаазе Константин в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 декабря 2017 > № 2426261 Константин Гаазе

Что означает приговор Улюкаеву

Константин Гаазе

Проиграй Сечин в суде, его позиции не были бы полностью уничтожены, но стало бы понятно, что Путин готов отказаться от своей «левой руки», что возможность избивать бюрократию, обеспечиваемая Сечиным, не нужна или скоро станет не нужна. Это была бы пресловутая exit strategy – внятное указание, что Путин думает о том, чем будет Россия и государство после него. Но президент об этом не думает. Ночное государство нужно президенту, а значит, оно не совершает ошибок

Все, что имеет начало, имеет и конец. Дело Улюкаева завершено – бывший министр экономического развития осужден на восемь лет строгого режима за получение взятки. Понятно, что приговор будет обжалован защитой, кажется, есть надежда, что в тюрьме Улюкаев проведет меньше, чем написано в приговоре, в конце концов, он действительно немолод и не очень здоров.

Обвинитель – не прокурор, а реальный обвинитель Улюкаева, глава «Роснефти» Игорь Сечин – может откупоривать шампанское. Задача этого текста: в который раз реконструировать архитектуру дела и его политический контекст, а также разъяснить, почему Улюкаев признан виновным и осужден, хотя приговор невыгоден для президента Путина (с рациональной точки зрения) и чрезвычайно опасен для всей российской элиты с точки зрения политической.

Дело

Чтобы понять, откуда вообще взялось дело Улюкаева, нужно изучать не обстоятельства его карьеры в качестве зампреда ЦБ и министра экономического развития, а обстоятельства жизненного пути Игоря Сечина. В 2016 году Сечин, уже четыре года работавший главой «Роснефти», стал сдавать: его позиции уже не казались такими неприступными, компания – такой уж успешной, а сам он – таким уж всесильным. Причины – нарочитая публичность Сечина, неприемлемая для куртье двора президента Путина, запредельное количество конфликтов с другими представителями элиты и двора, сомнения в его менеджерской эффективности.

Сравним две сделки, которые «вел» Сечин: сделку по приватизации «Башнефти» в 2016 году и сделку по поглощению ТНК-BP и обмену акциями между «Роснефтью» и BP в 2012-м.

Последняя проходила на пике влияния и могущества Сечина: президент сразу после инаугурации подписал указ, изымающий нефтянку как стратегическую отрасль из ведения правительства, и создал в Кремле Комиссию по ТЭК, секретарем которой стал Сечин. Сечин, уже не будучи чиновником, все равно придумал себе нечто вроде служебного бланка и не без удовольствия слал указания и инструкции вице-премьерам и министрам на этом бланке.

Пакет документов по сделке с BP в правительстве впервые увидели уже с резолюцией президента Путина на письме Сечина на его имя: «Медведеву Д.А. Прошу поддержать и оформить необходимые директивы». К письму были приложены проекты документов, которые правительству оставалось только оформить надлежащим образом. Функция государственной бюрократии в той сделке была сведена к копированию и заверению бумаг, которые уже написали в «Роснефти» и утвердили у президента. Ваше дело – оформлять документацию, как бы намекал премьеру глава новоиспеченной президентской комиссии.

Но время беспощадно даже к всесильным путинским сановникам. С осени 2012 по осень 2016 года случилось много чего – и не все шло так, как хотел бы Сечин. Конфликт вокруг участков на шельфе, конфликт с «Газпромом», конфликты поменьше. Да и самооценка президента после событий 2014 года значительно выросла: если до Крыма Сечин мог без всяких колебаний считать себя тем самым «равным», первым среди которых является президент, то после состав «равных» изменился, как и мнение президента относительно собственного места в истории.

«Башнефть», приватизацию которой наметели на 2016 год, была для Сечина чем-то вроде законного приза. Сама по себе история компании – отдельный сюжет (лицензии на месторождения Требса и Титова «Башнефть», приобретенная АФК «Система», получила при значительном содействии президента Медведева и несмотря на значительное противодействие вице-премьера Сечина; премьер Путин устранился), но важно в данном случае не это. Принято считать, что именно Сечин способствовал и возбуждению дела против владельца «Системы» Владимира Евтушенкова, и возвращению «Башнефти» в собственность государства.

Однако весной и летом 2016 года стало понятно, что сделать все по сценарию 2012 года – документы по приватизации «Башнефти» пишут в «Роснефти», затем президент ставит резолюцию, и правительство их просто заверяет – не выйдет. То ли президент Путин снова решил побыть «пластилиновым» (так якобы, со слов банкира Пугачева, своего старшего товарища в начале 2000-х, характеризовал президента сам Сечин), то ли Сечин вышел из фавора. Правительство капризничало и намекало, что продавать одну госкомпанию другой не самая хорошая идея. Даже если Сечин якобы «содействовал» возвращению «Башнефти».

На кону была и другая сделка – приватизация 19% акций самой «Роснефти», которая должна была завершиться до конца 2016 года. Обсуждавшийся тогда в правительстве самовыкуп акций «Роснефти» за деньги самой компании или деньги «Роснефтегаза» чиновники рассматривали как поражение Сечина: не сумел организовать сделку, не сумел привлечь инвестора. И не стеснялись говорить об этом президенту.

Дай Сечин осенью 2016 года слабину, кто знает, как дальше сложилась бы его судьба. Поэтому он дожал сделку по «Башнефти» – «да» Сечину президент Путин сказал в сентябре, за месяц до поездки в Гоа, где Улюкаев якобы вымогал у Сечина взятку за содействие этой сделке. А затем предварил сделку по «Роснефти» арестом Улюкаева. Пока чиновники приходили в себя, банкир из Санкт-Петербурга Евгений Елин, назначенный врио министра экономического развития сразу после ареста Улюкаева, сделал все необходимое, чтобы эта сделка прошла гладко. Летом 2017 года Елин покинул министерство, где он работает сегодня – публике неизвестно.

Эффект от ареста Улюкаева был столь значителен, что Сечину удалось частично повторить сценарий 2012 года. Седьмого декабря президент Путин принял Сечина и поздравил с успешной сделкой по продаже 19% акций «Роснефти», хотя формально она еще и не была полностью закрыта в тот момент. И, строго говоря, закрылась только год спустя, когда китайская компания CEFC заявила, что на кредит ВТБ готова купить 14,2% акций компании. Это второй раз, когда ВТБ участвует в выкупе одного и того же пакета акций «Роснефти»: в конце 2016 года банк на несколько недель ссудил Glencore, одному из покупателей, 10 млрд евро.

Обвинитель

«Что в голове у Сечина?» – вопрос, который после приговора Улюкаеву становится чуть ли не более важным, чем вопрос «что в голове у Путина?», по крайней мере с точки зрения российской элиты. Карьера Сечина не состояла из одних побед, были и поражения, но в данном случае важна не история его взлетов и падений, а реконструкция его мотивов в деле Улюкаева. Чтобы сузить вопрос о мотивах, его следует переформулировать следующим образом: чем министр так мешал Сечину?

Вероятно, после сделки по «Башнефти», в которой Улюкаева, возражавшего летом 2016 года против продажи этой компании «Роснефти», «дожали», как принято говорить у чиновников, он был не очень доволен. Дальше версии разнятся: следствие и суд говорят, что недовольный Улюкаев пошел просить у Сечина премию, намекая, что может помешать большой продаже акций самой «Роснефти». Но доказательств этому нет. Он мог решить помешать этой сделке просто так, из вредности и не вымогая у Сечина деньги.

На столе у премьера и президента тогда лежал один-единственный реалистичный сценарий сделки: деньги «Роснефти» зачисляются в бюджет, акции передаются от «Роснефтегаза» самой компании. Споры шли лишь о том, может ли «Роснефть» одолжить деньги у «Роснефтегаза» на покупку.

Усложнение архитектуры сделки – появление консорциума катарских инвесторов и трейдеров из Glencore, включение банка Intesa в качестве кредитора консорциума с последующей синдикацией кредита (создание пула банков, делящих риски по кредиту) и, наконец, появление ВТБ как временного кредитора – предполагало, что «второго мнения» быть не должно. Деньги от продажи должны были поступить в бюджет в декабре, от этого зависело кассовое исполнение (зарплаты и так далее) в первом квартале 2017 года.

Высказывая сомнения в целесообразности этих схем, Улюкаев мог довести ситуацию до такого состояния, когда времени на сложные корпоративные процедуры просто не останется. Причем высказывать эти сомнения Улюкаев мог и как министр, и как глава Набсовета ВТБ. Устроив шоу с арестом Улюкаева у себя в офисе, Сечин избавился от этой головной боли и гарантировал, что сложная сделка пройдет так, как нужно. А заодно – в очередной раз – показал всем, в том числе и Кремлю, кто здесь власть.

Говоря совсем просто, в сухом осадке от той декабрьской сделки сегодня, после появления китайцев и второго пришествия ВТБ, остается всего два элемента. Крайне выгодный для Glencore контракт с «Роснефтью» на поставку 55 млн тонн нефти и номинальная доля в «Роснефти», доставшаяся, видимо по политическим мотивам, катарским инвесторам. Почему «Роснефть» не могла занять деньги у ВТБ и просто купить свои акции в 2016 году, ведь правительство это официально не запрещало? Зачем здесь Glencore?

Эти вопросы, задай их Улюкаев в конце ноября 2016 года, могли сорвать сделку в том виде, в котором ее придумали в «Роснефти». Но Улюкаев оказался под арестом. А врио Елин и «нефтяной» вице-премьер Дворкович этих вопросов задавать не стали. Дальше – вопрос веры, веры Улюкаеву или следствию.

Следствие не смогло доказать, да и не старалось, что Улюкаев вымогал у Сечина деньги за содействие сделке по «Роснефти». Улюкаев в последнем слове намекнул, что его посадили именно за это, но ничего конкретного не сказал, что по-человечески более чем понятно. Сечин же просто убрал с доски неудобную фигуры, используя те средства, что у него были. Убрал, понимая, что «либералы» в правительстве сдадут Улюкаева: отчасти из страха, отчасти потому, что «своим» министр для Медведева, Шувалова и прочих стать не успел.

Из сострадания

Игорь Сечин – руководитель российского «ночного государства»? Ответ на этот вопрос не так прост, как кажется спустя несколько часов после приговора. Президенту Путину – ни в ноябре 2016 года, ни сейчас – посадка Улюкаева не нужна. Качество бюрократии страдает, либералы уходят (минимум два ключевых вице-премьера, по словам источников в правительстве, не намерены продолжать там карьеру после мая 2018 года), молодые технократы неопытны, но не слепы. Даже при условии, что Медведев останется премьером, кто помешает «всесильному» Сечину, который с одним свидетелем посадил целого федерального министра, подчинить правительство себе?

Если президент Путин вообще собирается чем-то управлять в России после 2018 года, фигура такой силы, как Сечин, опасна прежде всего для него самого. Можно, конечно, назначить Сечина премьером, превратив его из «ночного» руководителя в дневного соправителя, но к этому пока все же не идет.

Так почему все закончилось так, как закончилось? Объяснение будет выглядеть примерно так. В дневном государстве несогласие и дискуссии – нормальная процедура. Чиновники спорят друг с другом в переписке, адвокаты и прокуроры – в рамках судебных процессов. Политики – на дебатах. Для дневного государства несогласия, споры, разные позиции – ресурс развития и воспроизводства. В конце концов, легитимное, публичное, процедурное дневное государство имеет право на ошибку. И право ее исправить.

Но никаких несогласий в ночном государстве быть не может: несогласия подрывают веру жертв во всесильность тех, кто их загоняет. И веру самих загонщиков в собственную безнаказанность. Проиграй Сечин в суде, его позиции не были бы полностью уничтожены, но стало бы понятно, что Путин готов отказаться от своей «левой руки», что возможность избивать бюрократию, обеспечиваемая Сечиным, не нужна или скоро станет не нужна. Это была бы пресловутая exit strategy – внятное указание на то, что Путин думает о том, чем будет Россия и государство после него.

Но президент об этом не думает. Ночное государство нужно президенту, а значит, оно не совершает ошибок. Сечин превысил свои полномочия, президенту, увлеченному выборами в США и Сирией, было просто не до Сечина и Улюкаева. Но действия Сечина, действия ночного государства все равно должны были получить высочайшее одобрение. И тогда – в виде мгновенной отставки министра в связи с «утратой доверия», и сейчас – в виде абсурдного приговора, зачитывая который судья искажала факты: не Улюкаев звонил Сечину договориться о встрече в «Роснефти», все было наоборот.

В католическом праве есть принцип, на который обращает внимание философ Джорджо Агамбен: принцип ex dispensatione misericordia. Он означает, что даже если было совершено преступление, например, если епископом стал человек, который не мог им стать, церковь при определенных обстоятельствах может и должна по соображениям защиты благочестия и исходя из высшей необходимости оставить все как есть. Этот принцип – ключевой для понимания того, как работает ночное государство в России.

У Сечина, как и у других его представителей, всегда уже есть в кармане подписанное президентом письмо, в котором указано, что все сделанное этим человеком, даже если он совершает преступление, сделано во имя и во благо государства. Малейшее сомнение в этом просто уничтожит ту систему управления, которая, как стало ясно после завершения процесса над Улюкаевым, не может быть демонтирована раньше, чем закончится правление Владимира Путина.

Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 декабря 2017 > № 2426261 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 20 августа 2017 > № 2338662 Константин Гаазе

Придворный рикошет. Кто будет главным проигравшим на процессе Сечин vs Улюкаев

Константин Гаазе, Carnegie Moscow Center, Россия

До 16 августа 2017 года дело экс-министра Улюкаева выглядело как еще одна глава из бесконечной истории успеха Игоря Сечина. Не самая важная, потому что блок на приватизацию в 2011 году или история китайских долгов «Роснефти» — сюжеты значительно большего масштаба, но по-своему интересная, с перчиком и авантюрой.

Казалось также, что судьба Улюкаева в общем решена. В лучшем случае дело о взятке развалится, останется злоупотребление полномочиями, в итоге — условный срок. В худшем — дело о взятке не развалится, но будет переквалифицировано таким образом, что Улюкаев станет, скажем, мошенником, а не взяточником: деньги, да, вымогал, но помочь или помешать «Роснефти» в реальности не мог. Тот же условный срок, но с чуть большим ущербом для репутации. В конце концов, для получения нужного воспитательного эффекта — на всякий случай, если кто забыл, следует напомнить, что связываться с Сечиным не стоит ни при каких обстоятельствах, — достаточно тихого процесса и условного срока.

Представить, что процесс станет ордалией для самого Сечина, было очень сложно, чтобы не сказать невозможно. Но именно такое ощущение возникает после первого судебного заседания.

Во-первых, Улюкаев не производит впечатление человека, с которым кто-то о чем-то договорился, — например, об отсутствии громких заявлений и разумном поведении. Скорее он похож на человека, который то ли пошел ва-банк, то ли получил твердые гарантии, что дело будет разобрано судом по существу. Улюкаев прямым текстом обвиняет Сечина (самого Сечина!) и генерала ФСБ Феоктистова в совершении уголовного преступления по статье 304 Уголовного кодекса, в провокации взятки.

Во-вторых, позиция обвинения изменилась драматически. Вместо истории коррумпированного чиновника под колпаком у ФСБ суд теперь имеет дело с ситуацией «слово против слова»: показания Сечина против показаний Улюкаева. Что произошло? Есть ли шанс, что Улюкаев выиграет этот процесс, а Сечин, соответственно, проиграет?

Тяжкий груз

Два миллиона долларов стодолларовыми купюрами — это 20 кг груза. Если верить обвинению, 10 кг в одной сумке (по другой версии — в кейсе) экс-министр Улюкаев донес до парковки «Роснефти» сам, а другие 10 кг (в другой сумке или в другом кейсе) до парковки донес глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Десять килограммов, а уж тем более двадцать — довольно большой груз для важного российского чиновника. Министры и главы госкорпораций не носят свои чемоданы и багаж, не перетаскивают пакеты со снедью и пятилитровые бутыли с водой от кассы супермаркета до багажника автомобиля. Костюмы, личные вещи, покупки за ними обычно носит свита: помощники, денщики, ординарцы и так далее.

Представить себе министра и главу «Роснефти», выходящих из приемной последнего с двумя тяжелыми чемоданами, полными денег, очень сложно. Все находившиеся там люди — от генерала ФСБ Феоктистова до секретарей — бросились бы на помощь и почли за честь донести поклажу. Получается, что сначала Сечину пришлось буквально отпихивать помощников и настаивать, что сумки он понесет сам, а потом в лифте или где-то еще, утирая пот со лба, просить о помощи Улюкаева?

С самого начала дела Улюкаева ни одно из его обстоятельств не проходило тест на достоверность. С точки зрения этикета и принятых правил поведения Улюкаев и Сечин просто не могли оказаться вдвоем в лифте «Роснефти» с двумя тяжеленными сумками. Они не рыбачили и не охотились вместе, не ходили вместе в баню — между ними попросту не было доверительных отношений, допускающих просьбу «помоги донести до тачки сумку с рыболовными крючками».

Если Улюкаев и хотел получить взятку, то почему взятка была дана наличными, почему он поехал за ней сам, почему в офис «Роснефти»? До 16 августа эти нестыковки объяснялись так. Разработка министра силами ФСБ началась как минимум за год до ареста, то есть в 2015 году. Улюкаев давно вел себя подозрительно. Между Сечиным и Улюкаевым был посредник — глава банка ВТБ Костин, с которым у Улюкаева доверительные отношения как раз были: министр возглавлял наблюдательный совет банка, история знакомства Костина с Улюкаевым насчитывает минимум 15 лет. Улюкаев через Костина якобы просил Сечина, так сказать, «подкормить» коллектив министерства денежным поощрением: сил на подготовку сделки по покупке «Башнефти» ушло много, и работали в Минэкономразвития от души, а не за зарплату. Костин якобы поговорил с Сечиным, Сечин — с кураторами «Роснефти» в ФСБ. Там решили брать коррупционера с поличным.

Костин якобы организовал встречу в офисе «Роснефти», куда и приехал Улюкаев. Получив деньги то ли от Сечина, то ли от Феоктистова, Улюкаев вместе с кем-то из них (большинство источников настаивали, что с Феоктистовым) пошел к машине, держа в руках одну из сумок, потом обе сумки оказались в багажнике, потом, вероятно, Феоктистов произнес сакраментальное «вы арестованы». Улюкаев поскучал в машине, сделал несколько звонков, но все же вышел и пошел арестовываться.

История авантюрная, но, учитывая наличие посредника (Костина) и разработку Улюкаева ФСБ, хоть как-то похожая на то, как вообще бывает в жизни. Понятно, что ключевые фигуры такого сюжета — это Костин и оперативный сотрудник ФСБ генерал Феоктистов, прикомандированный к «Роснефти» с необходимыми полномочиями. Понятно также, что без показаний обоих ни о каком судебном разбирательстве разговор идти не может: о взятке Улюкаев говорил с Костиным, разработку Улюкаева вел Феоктистов, Сечин появился только в финале истории.

Новая версия

Однако теперь, после начала процесса, картина получается совсем другая. Из материалов обвинения исчез глава ВТБ Костин: о взятке Улюкаев просил вовсе не его, а самого Сечина во время их совместной командировки на Гоа.

Изменились и доказательства преступления. Речь о материалах оперативной разработки Улюкаева больше не идет. Есть показания Сечина о разговоре на Гоа. Есть материалы, отправленные Улюкаевым в правительство в августе, в них Улюкаев пишет, что поглощение «Башнефти» «Роснефтью» нежелательно: приватизация — это не перекладывание денег из одного государственного кармана в другой. Есть отпечатки пальцев Улюкаева на сумке (кейсе?) с деньгами, которую он якобы нес от кабинета Сечина до машины. Это довольно слабый набор доказательств.

Командировка в Гоа была в октябре, сделка по приватизации «Башнефти» к этому моменту была закрыта, возражения против участия в ней «Роснефти» Улюкаев снял еще в сентябре, после окрика президента. Чем Улюкаев мог угрожать Сечину? Блокированием сделки, которая уже совершена? Он просил вознаградить сотрудников министерства за уже сделанную работу?

Нельзя отрицать очевидного: кое-где в России еще сохраняются практики поощрения госслужащих выплатами в конвертах, хотя в целом они сошли на нет еще в начале 2010-х годов. Однако здесь в качестве аргумента «против» появляется фактор репутации Сечина. Чтобы вымогать (просить, требовать, намекать) у него деньги, нужно быть сумасшедшим, как однажды сказал глава РСПП Шохин.

Возможно, речь вообще идет о другой сделке, о сделке по приватизации самой «Роснефти»? С технической точки зрения это была очень сложная сделка: собрать пул инвесторов, аккумулировать на счетах значительные рублевые средства для мгновенной выплаты в бюджет, распределить риски по пяти юрисдикциям, в которых сделку закрывали.

Мог ли Улюкаев угрожать Сечину, что без вознаграждения его министерство просто провалит эту сделку как плохо подготовленную? Теоретически мог, однако следует заметить, что в этом случае Улюкаев вымогал деньги не у Сечина, а у президента Путина и собственного начальника премьера Медведева. Они оба накачивали подчиненных и требовали закрыть сделку по приватизации «Роснефти» до конца года любой ценой. Да и других покупателей на «Роснефть», кроме самого Сечина, не было, в отличие от истории с «Башнефтью». Речь шла или о самовыкупе, или о чуде, которое должен совершить Сечин, найдя инвесторов.

Установить причинно-следственную связь между разговором на Гоа и сделкой, которая была закрыта до этого разговора, очень сложно: или Улюкаев просил деньги в августе 2016 года, а потом напомнил про эту просьбу, или разговора на Гоа просто не могло быть. Деяние Улюкаева, согласно новой версии обвинения, — это хрестоматийный пример покушения с негодными средствами.

Но это не единственный подводный камень. Если правомерность действий Улюкаева на посту министра может быть поставлена под сомнение только на основании показаний Сечина, то любой другой министр, подписывая что-либо, должен учитывать, что его подпись может быть оспорена и таким образом. Не в рамках согласования, не на совещании у вице-премьера, не через таблицу разногласий, а путем ареста по доносу.

Зачем тогда министрам что-либо вообще подписывать? Если государственный интерес теперь определяется постфактум, через донос, то, значит, никакого государственного интереса больше нет. Правительство можно заколачивать, аппарат — отправлять на картошку. Сечин сам решит с президентом, что государственный интерес, а что вымогательство. Остальным в этот процесс лучше не вмешиваться, целее будут.

Из двора в элиту

Сразу после ареста Улюкаева большинство экспертов по российской политике сошлись в оценке политической составляющей этого дела. Сечин открыл ящик Пандоры: это переход политической системы из одного состояния в другое, не первый, не последний, но важный этап ее деградации. Теперь получается, что это действительно так, но не совсем в том смысле, в котором это имелось в виду осенью 2016 года.

Исчезновение Костина из материалов обвинения, невозвращение Феоктистова к активной военной службе из действующего резерва, схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке — означают, кажется, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева — это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше. Никаких закрытых заседаний с данными о прослушке и оперативных разработках.

Суд или решит, что октябрьский разговор мог как-то повлиять на решения, принятые в августе и сентябре, или скажет, что причинно-следственной связи между ними не было. А значит, Сечин мог и провоцировать Улюкаева, преподнеся тому сумку с деньгами под видом сумки с рыболовными крючками или подарочным изданием собрания сочинений высокоценимого Улюкаевым поэта Ходасевича.

Вопрос, когда и на чем Сечин сломает себе шею, не задавал себе только ленивый наблюдатель его блистательной карьеры. «Работа Сечина — носить портфель за президентом» — так якобы сказал еще в 2004 году министр финансов Алексей Кудрин. Теперь этот портфель, кажется, тянет Сечина ко дну.

Окружение президента сегодня состоит из людей двух сортов. Первые делают вид, что просто любят его больше жизни, им ничего не надо от Путина, они хотят быть рядом с этим великим человеком, хотят разделить с ним немного времени его жизни, сделать его тяжелые будни чуть радостнее и светлее. Эти люди избегают публичности, не заваливают президента письмами, хотя иногда и обращаются с просьбами, и не делают вид, что стоят больше, чем стоит их дружба с президентом. Ротенберги, например, такие люди.

Другие — наемники. Технократы, менеджеры, каннибалы кремлевских джунглей. Они играют по правилам, советуются, не занимаются беспределом и знают, что можно, а что нельзя. Их игра — игра на результат, а не на эмоции. Их ставки — ставки дела, а не симпатий. Если у них и есть какая-то химия с президентом, они ни за что в жизни не станут пытаться монетизировать эту химию, хотя и не будут скрывать факт наличия обоюдной симпатии. Они не заигрываются, потому что помнят, что случилось в середине двухтысячных с заигравшимся Дмитрием Рогозиным.

Игорь Сечин не укладывается в это различение. С одной стороны, он принадлежит к кругу ближайших друзей президента, кругу, где сегодня больше ценится лесть, комфорт президента и некоторый градус христианского смирения, пусть и показного. С другой — ведет он себя, будто ему не 57, а 37 лет, будто в его жизни есть что-то более важное, чем комфорт и позитивные эмоции его старшего товарища и друга.

Для наемника Сечин слишком властен и слишком приближен к трону. Для придворного — слишком публичен, слишком агрессивен и играет с такими ставками, с которыми никто больше при дворе публично не играет. Кто-нибудь вспомнит без помощи «Гугла», как зовут пресс-секретаря «Ростеха»? А вот как зовут пресс-секретаря «Роснефти», знают в Москве, кажется, все.

Один из последних придворных сюжетов с участием Сечина выглядит, по слухам, так. Сечин якобы внезапно приехал в июле к президенту во время поездки Путина на Валаам и в Коневский монастырь, приехал «решать вопросы», и, хотя президент был настроен на разговоры о высоком, таки пытался их там решать, немного смущая церковников парадным костюмом (президент был одет по-простому, без галстука и пиджака) и кожаной папкой с документами.

Это не поведение придворного, это поведение человека, который считает, что его дела важнее, чем настроение самодержца. Возможно, эта деловитость и подвела Сечина. Если 1 сентября суд без колебаний вызовет его повесткой на слушание дела Улюкаева, это будет значить, что придворного Сечина больше нет. Есть только менеджер, который прокладывает себе дорогу в кремлевских джунглях на свой страх и риск.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 20 августа 2017 > № 2338662 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Нефть, газ, уголь > carnegie.ru, 17 августа 2017 > № 2278564 Константин Гаазе

Придворный рикошет. Кто будет главным проигравшим на процессе Сечин vs Улюкаев

Константин Гаазе

Схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке – кажется, означает, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева – это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше

До 16 августа 2017 года дело экс-министра Улюкаева выглядело как еще одна глава из бесконечной истории успеха Игоря Сечина. Не самая важная, потому что блок на приватизацию в 2011 году или история китайских долгов «Роснефти» – сюжеты значительно большего масштаба, но по-своему интересная, с перчиком и авантюрой.

Казалось также, что судьба Улюкаева в общем решена. В лучшем случае дело о взятке развалится, останется злоупотребление полномочиями, в итоге – условный срок. В худшем – дело о взятке не развалится, но будет переквалифицировано таким образом, что Улюкаев станет, скажем, мошенником, а не взяточником: деньги, да, вымогал, но помочь или помешать «Роснефти» в реальности не мог. Тот же условный срок, но с чуть большим ущербом для репутации. В конце концов, для получения нужного воспитательного эффекта – на всякий случай, если кто забыл, следует напомнить, что связываться с Сечиным не стоит ни при каких обстоятельствах, – достаточно тихого процесса и условного срока.

Представить, что процесс станет ордалией для самого Сечина, было очень сложно, чтобы не сказать невозможно. Но именно такое ощущение возникает после первого судебного заседания.

Во-первых, Улюкаев не производит впечатление человека, с которым кто-то о чем-то договорился, – например, об отсутствии громких заявлений и разумном поведении. Скорее он похож на человека, который то ли пошел ва-банк, то ли получил твердые гарантии, что дело будет разобрано судом по существу. Улюкаев прямым текстом обвиняет Сечина (самого Сечина!) и генерала ФСБ Феоктистова в совершении уголовного преступления по статье 304 Уголовного кодекса, в провокации взятки.

Во-вторых, позиция обвинения изменилась драматически. Вместо истории коррумпированного чиновника под колпаком у ФСБ суд теперь имеет дело с ситуацией «слово против слова»: показания Сечина против показаний Улюкаева. Что произошло? Есть ли шанс, что Улюкаев выиграет этот процесс, а Сечин, соответственно, проиграет?

Тяжкий груз

Два миллиона долларов стодолларовыми купюрами – это 20 кг груза. Если верить обвинению, 10 кг в одной сумке (по другой версии – в кейсе) экс-министр Улюкаев донес до парковки «Роснефти» сам, а другие 10 кг (в другой сумке или в другом кейсе) до парковки донес глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Десять килограммов, а уж тем более двадцать – довольно большой груз для важного российского чиновника. Министры и главы госкорпораций не носят свои чемоданы и багаж, не перетаскивают пакеты со снедью и пятилитровые бутыли с водой от кассы супермаркета до багажника автомобиля. Костюмы, личные вещи, покупки за ними обычно носит свита: помощники, денщики, ординарцы и так далее.

Представить себе министра и главу «Роснефти», выходящих из приемной последнего с двумя тяжелыми чемоданами, полными денег, очень сложно. Все находившиеся там люди – от генерала ФСБ Феоктистова до секретарей – бросились бы на помощь и почли за честь донести поклажу. Получается, что сначала Сечину пришлось буквально отпихивать помощников и настаивать, что сумки он понесет сам, а потом в лифте или где-то еще, утирая пот со лба, просить о помощи Улюкаева?

С самого начала дела Улюкаева ни одно из его обстоятельств не проходило тест на достоверность. С точки зрения этикета и принятых правил поведения Улюкаев и Сечин просто не могли оказаться вдвоем в лифте «Роснефти» с двумя тяжеленными сумками. Они не рыбачили и не охотились вместе, не ходили вместе в баню – между ними попросту не было доверительных отношений, допускающих просьбу «помоги донести до тачки сумку с рыболовными крючками».

Если Улюкаев и хотел получить взятку, то почему взятка была дана наличными, почему он поехал за ней сам, почему в офис «Роснефти»? До 16 августа эти нестыковки объяснялись так. Разработка министра силами ФСБ началась как минимум за год до ареста, то есть в 2015 году. Улюкаев давно вел себя подозрительно. Между Сечиным и Улюкаевым был посредник – глава банка ВТБ Костин, с которым у Улюкаева доверительные отношения как раз были: министр возглавлял наблюдательный совет банка, история знакомства Костина с Улюкаевым насчитывает минимум 15 лет. Улюкаев через Костина якобы просил Сечина, так сказать, «подкормить» коллектив министерства денежным поощрением: сил на подготовку сделки по покупке «Башнефти» ушло много, и работали в Минэкономразвития от души, а не за зарплату. Костин якобы поговорил с Сечиным, Сечин – с кураторами «Роснефти» в ФСБ. Там решили брать коррупционера с поличным.

Костин якобы организовал встречу в офисе «Роснефти», куда и приехал Улюкаев. Получив деньги то ли от Сечина, то ли от Феоктистова, Улюкаев вместе с кем-то из них (большинство источников настаивали, что с Феоктистовым) пошел к машине, держа в руках одну из сумок, потом обе сумки оказались в багажнике, потом, вероятно, Феоктистов произнес сакраментальное «вы арестованы». Улюкаев поскучал в машине, сделал несколько звонков, но все же вышел и пошел арестовываться.

История авантюрная, но, учитывая наличие посредника (Костина) и разработку Улюкаева ФСБ, хоть как-то похожая на то, как вообще бывает в жизни. Понятно, что ключевые фигуры такого сюжета – это Костин и оперативный сотрудник ФСБ генерал Феоктистов, прикомандированный к «Роснефти» с необходимыми полномочиями. Понятно также, что без показаний обоих ни о каком судебном разбирательстве разговор идти не может: о взятке Улюкаев говорил с Костиным, разработку Улюкаева вел Феоктистов, Сечин появился только в финале истории.

Новая версия

Однако теперь, после начала процесса, картина получается совсем другая. Из материалов обвинения исчез глава ВТБ Костин: о взятке Улюкаев просил вовсе не его, а самого Сечина во время их совместной командировки на Гоа.

Изменились и доказательства преступления. Речь о материалах оперативной разработки Улюкаева больше не идет. Есть показания Сечина о разговоре на Гоа. Есть материалы, отправленные Улюкаевым в правительство в августе, в них Улюкаев пишет, что поглощение «Башнефти» «Роснефтью» нежелательно: приватизация – это не перекладывание денег из одного государственного кармана в другой. Есть отпечатки пальцев Улюкаева на сумке (кейсе?) с деньгами, которую он якобы нес от кабинета Сечина до машины. Это довольно слабый набор доказательств.

Командировка в Гоа была в октябре, сделка по приватизации «Башнефти» к этому моменту была закрыта, возражения против участия в ней «Роснефти» Улюкаев снял еще в сентябре, после окрика президента. Чем Улюкаев мог угрожать Сечину? Блокированием сделки, которая уже совершена? Он просил вознаградить сотрудников министерства за уже сделанную работу?

Нельзя отрицать очевидного: кое-где в России еще сохраняются практики поощрения госслужащих выплатами в конвертах, хотя в целом они сошли на нет еще в начале 2010-х годов. Однако здесь в качестве аргумента «против» появляется фактор репутации Сечина. Чтобы вымогать (просить, требовать, намекать) у него деньги, нужно быть сумасшедшим, как однажды сказал глава РСПП Шохин.

Возможно, речь вообще идет о другой сделке, о сделке по приватизации самой «Роснефти»? С технической точки зрения это была очень сложная сделка: собрать пул инвесторов, аккумулировать на счетах значительные рублевые средства для мгновенной выплаты в бюджет, распределить риски по пяти юрисдикциям, в которых сделку закрывали.

Мог ли Улюкаев угрожать Сечину, что без вознаграждения его министерство просто провалит эту сделку как плохо подготовленную? Теоретически мог, однако следует заметить, что в этом случае Улюкаев вымогал деньги не у Сечина, а у президента Путина и собственного начальника премьера Медведева. Они оба накачивали подчиненных и требовали закрыть сделку по приватизации «Роснефти» до конца года любой ценой. Да и других покупателей на «Роснефть», кроме самого Сечина, не было, в отличие от истории с «Башнефтью». Речь шла или о самовыкупе, или о чуде, которое должен совершить Сечин, найдя инвесторов.

Установить причинно-следственную связь между разговором на Гоа и сделкой, которая была закрыта до этого разговора, очень сложно: или Улюкаев просил деньги в августе 2016 года, а потом напомнил про эту просьбу, или разговора на Гоа просто не могло быть. Деяние Улюкаева, согласно новой версии обвинения, – это хрестоматийный пример покушения с негодными средствами.

Но это не единственный подводный камень. Если правомерность действий Улюкаева на посту министра может быть поставлена под сомнение только на основании показаний Сечина, то любой другой министр, подписывая что-либо, должен учитывать, что его подпись может быть оспорена и таким образом. Не в рамках согласования, не на совещании у вице-премьера, не через таблицу разногласий, а путем ареста по доносу.

Зачем тогда министрам что-либо вообще подписывать? Если государственный интерес теперь определяется постфактум, через донос, то, значит, никакого государственного интереса больше нет. Правительство можно заколачивать, аппарат – отправлять на картошку. Сечин сам решит с президентом, что государственный интерес, а что вымогательство. Остальным в этот процесс лучше не вмешиваться, целее будут.

Из двора в элиту

Сразу после ареста Улюкаева большинство экспертов по российской политике сошлись в оценке политической составляющей этого дела. Сечин открыл ящик Пандоры: это переход политической системы из одного состояния в другое, не первый, не последний, но важный этап ее деградации. Теперь получается, что это действительно так, но не совсем в том смысле, в котором это имелось в виду осенью 2016 года.

Исчезновение Костина из материалов обвинения, невозвращение Феоктистова к активной военной службе из действующего резерва, схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке – означают, кажется, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева – это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше. Никаких закрытых заседаний с данными о прослушке и оперативных разработках.

Суд или решит, что октябрьский разговор мог как-то повлиять на решения, принятые в августе и сентябре, или скажет, что причинно-следственной связи между ними не было. А значит, Сечин мог и провоцировать Улюкаева, преподнеся тому сумку с деньгами под видом сумки с рыболовными крючками или подарочным изданием собрания сочинений высокоценимого Улюкаевым поэта Ходасевича.

Вопрос, когда и на чем Сечин сломает себе шею, не задавал себе только ленивый наблюдатель его блистательной карьеры. «Работа Сечина – носить портфель за президентом» – так якобы сказал еще в 2004 году министр финансов Алексей Кудрин. Теперь этот портфель, кажется, тянет Сечина ко дну.

Окружение президента сегодня состоит из людей двух сортов. Первые делают вид, что просто любят его больше жизни, им ничего не надо от Путина, они хотят быть рядом с этим великим человеком, хотят разделить с ним немного времени его жизни, сделать его тяжелые будни чуть радостнее и светлее. Эти люди избегают публичности, не заваливают президента письмами, хотя иногда и обращаются с просьбами, и не делают вид, что стоят больше, чем стоит их дружба с президентом. Ротенберги, например, такие люди.

Другие – наемники. Технократы, менеджеры, каннибалы кремлевских джунглей. Они играют по правилам, советуются, не занимаются беспределом и знают, что можно, а что нельзя. Их игра – игра на результат, а не на эмоции. Их ставки – ставки дела, а не симпатий. Если у них и есть какая-то химия с президентом, они ни за что в жизни не станут пытаться монетизировать эту химию, хотя и не будут скрывать факт наличия обоюдной симпатии. Они не заигрываются, потому что помнят, что случилось в середине двухтысячных с заигравшимся Дмитрием Рогозиным.

Игорь Сечин не укладывается в это различение. С одной стороны, он принадлежит к кругу ближайших друзей президента, кругу, где сегодня больше ценится лесть, комфорт президента и некоторый градус христианского смирения, пусть и показного. С другой – ведет он себя, будто ему не 57, а 37 лет, будто в его жизни есть что-то более важное, чем комфорт и позитивные эмоции его старшего товарища и друга.

Для наемника Сечин слишком властен и слишком приближен к трону. Для придворного – слишком публичен, слишком агрессивен и играет с такими ставками, с которыми никто больше при дворе публично не играет. Кто-нибудь вспомнит без помощи «Гугла», как зовут пресс-секретаря «Ростеха»? А вот как зовут пресс-секретаря «Роснефти», знают в Москве, кажется, все.

Один из последних придворных сюжетов с участием Сечина выглядит, по слухам, так. Сечин якобы внезапно приехал в июле к президенту во время поездки Путина на Валаам и в Коневский монастырь, приехал «решать вопросы», и, хотя президент был настроен на разговоры о высоком, таки пытался их там решать, немного смущая церковников парадным костюмом (президент был одет по-простому, без галстука и пиджака) и кожаной папкой с документами.

Это не поведение придворного, это поведение человека, который считает, что его дела важнее, чем настроение самодержца. Возможно, эта деловитость и подвела Сечина. Если 1 сентября суд без колебаний вызовет его повесткой на слушание дела Улюкаева, это будет значить, что придворного Сечина больше нет. Есть только менеджер, который прокладывает себе дорогу в кремлевских джунглях на свой страх и риск.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Нефть, газ, уголь > carnegie.ru, 17 августа 2017 > № 2278564 Константин Гаазе


Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 6 апреля 2016 > № 1714553 Константин Гаазе

Силовой выход. В чем смысл и политические последствия реформы спецслужб

Константин Гаазе

Восстановление баланса и реструктуризация активов – вот что такое нынешняя реформа силовиков, выражаясь языком бизнеса. Путин убирает токсичные и рискованные фигуры, меняет распределение силовых полномочий, перетягивая лично на себя ту их часть, которая будет иметь решающее значение в ближайшие два года. Что дальше? То же самое, только в гражданской сфере

Вопрос «Что дальше?» повис над российской политической системой еще в прошлом году, почти сразу после подписания Минских соглашений. Сирия выиграла время, подправила имидж, но не сняла этот вопрос с повестки дня. Кланы, группки, временные союзы внутри элиты, не имея ориентира в виде магистрального вектора движения системы, заданного из Кремля, перешли в состояние войны всех против всех. Экономический кризис придал этой войне дополнительный импульс. В результате вал уголовных дел, войны компроматов, загадочные смерти юристов и бизнесменов, окормлявших бульдогов из-под пресловутого ковра, и даже одно громкое политическое убийство.

В прошлом году президент Владимир Путин еще был готов мириться с таким положением дел. Но накануне выборов, накануне больших перемен, которые начнутся уже этой осенью, такое состояние из рискованного, но допустимого превратилось в опасное и неприемлемое. Именно поэтому он в буквальном смысле слова за сутки перетряс весь российский силовой блок, решая несколько важных политических и управленческих задач, которые, конечно, связаны друг с другом, но не напрямую, а скорее через некоторую неочевидную внутреннюю логику.

Опасный чужак

Главным политическим – и в аппаратном, и в рейтинговом смыслах этого слова – бенефициаром Крыма, войны на Украине и сирийской кампании стал министр обороны Сергей Шойгу, если, конечно, вывести за скобки фигуру самого президента РФ. Шойгу (вместе с министром иностранных дел Сергеем Лавровым) – самый известный министр российского правительства. Вероятно, слово «известный» в данном случае тождественно или почти тождественно слову «популярный». Поэтому Шойгу – очень важная часть уравнения, которое сейчас решает президент.

Шойгу – фигура загадочная: одни говорят, что политических амбиций у него нет и не было. Другие говорят прямо противоположное: Шойгу – руководитель сталинского типа, и он хочет в политику, просто ждет верного случая. Так или иначе, тот факт, что Шойгу – чужак для всех кремлевских групп, начиная от пресловутой «семьи» и заканчивая старыми и новыми «питерцами», превращает его в потенциальную угрозу для Кремля. При этом конституционные позиции Шойгу как министра крепки. Он может делать то, что ему велит президент или Совет безопасности, без санкции Совета Федерации, но может и не делать этого. Он может упереться и в кадровых вопросах. Его отставка – проблема сама по себе, поэтому коридор возможностей у него с момента назначения на пост министра чрезвычайно широк.

История с новым губернатором Тулы – один из примеров такого «упрямства» Шойгу. По слухам, Кремль в конце прошлого года продавил назначение выходца из ФСО Алексея Дюмина на пост заместителя министра обороны, увязав вопрос о назначении Дюмина с вопросом о назначении давнего соратника Шойгу по МЧС Руслана Цаликова на аналогичный пост. Но Дюмин не смог удержать свою позицию и через два месяца был спешно переведен на гражданскую работу – тульским губернатором. Была, опять же по слухам, в начале этого года и другая история с кадровым упрямством Шойгу. Когда он якобы заблокировал обратную комбинацию – трансфер с поста главы региона на должность замминистра обороны.

Создание Национальной гвардии – это способ решить политическую «проблему Шойгу», устранить препятствие между банком военных должностей и военной силой и президентскими желаниями. Говоря другими словами, вновь созданная Нацгвардия – это армия президента в прямом смысле этого слова. Армия, которой можно пользоваться без посредников в виде министра обороны и в виде конституционных норм о применении ВС. Именно поэтому Нацгвардию возглавил телохранитель и адъютант президента Путина Виктор Золотов, получивший в конце прошлого года такое же, как у Шойгу, звание генерала армии. Золотов – человек, связанный с Путиным совершенно другими отношениями, это в каком-то смысле анти-Шойгу, противовес популярному и подчас слишком самостоятельному министру.

Subject of Emergency

Чрезвычайное положение внутри страны, с которым, если что, теперь будет иметь дело именно Нацгвардия и Золотов, чем-то похоже на военное положение, дело с которым имеют Минобороны и Шойгу, но за двумя исключениями. Даже во время войны управление вооруженными силами осуществляет министр, президент как Верховный главнокомандующий занимается только организацией режима военного положения. А вот руководство Нацгвардией будет осуществлять именно президент. Кроме того, в случае введения чрезвычайного положения у него и его гвардии будет не 48 часов полной свободы действий до получения одобрения Советом Федерации (как в случае с военным положением), а 72 часа – это лишние сутки, которые в наши непростые времена могут стать решающими.

Но и без введения чрезвычайного положения Нацгвардия кардинально меняет баланс сил между ведомствами со звездочками. До ее появления полицейские, то есть сыскные, оперативные функции были слиты с силовыми, охранными в широком смысле этого слова. Теперь они разделены: ФСБ, МВД и СК могут и должны вести оперативную работу, возбуждать уголовные дела и так далее, но больше не имеют своих «мускулов». ФСБ пока оставили Погранслужбу, но к спецподразделениям Внутренних войск ФСБ больше не имеет касательства, как не имеет к ним касательства и МВД. Смысл этого хода – появление новой аппаратной и юридической конструкции, в рамках которых главы ФСБ и МВД больше не могут и следить, и подавлять: их силовые возможности ушли к другому персонажу. Каждый большой оперативный кейс в момент, когда для его развития потребуется грубая сила – прикрытие, оперативная группировка и так далее, – будет выноситься на рассмотрение президента, который сам решит, можно ли чекистам или полицейским занять у него немного «силы» или нет.

Еще один сугубо аппаратный аспект реформы – сохранение неустойчивого баланса между собственно полицейскими или чекистами. С 2012 года с молчаливого согласия президента чекисты разных уровней понемногу проникали в систему МВД, вызывая определенное противодействие со стороны полицейских генералов. Логичным завершением этого процесса стало бы назначение на пост министра выходца из системы КГБ-ФСБ, к примеру, того же Виктора Золотова. Но это могло создать неприятную для Путина ситуацию, когда две спецслужбы если не де-юре, то де-факто слились бы в одну мегаспецслужбу с монополией на применение силы внутри страны. Это, конечно, был неприемлемый для Путина сценарий. Появление третьей силы в виде Нацгвардии, которая не может заниматься оперативно-розыскной деятельностью и не имеет своих составов в УК, но монопольно распоряжается «мускулом» двух других спецслужб, позволило решить эту проблему.

Последний, и важный пункт в списке причин появления нового силового субъекта – проблема, о которой в начале прошлого года первым заговорил Глеб Павловский: две самостийные и никому не подчиняющиеся армии внутри России. Одна – из сотрудников разномастных ЧОПов и охранных агентств, другая – почти 10 млн простых и непростых российских мужиков, имеющих на руках легальные стволы, по преимуществу в виде охотничьего оружия. В этом смысле передача Нацгвардии и функций лицензирования ЧОПов, и контроля за оборотом оружия в стране в целом – не случайность. Президент при посредничестве своей армии выходит на рынок негосударственного насилия в качестве главного контролера и арбитра.

Старый друг

У реформы силовиков есть и другие, не совсем системные, а скорее личные, человеческие причины. Одна из главных – проблемная фигура Виктора Иванова, бывшего главы ФСКН, патриарха чекистского клана в Кремле и одного из самых могущественных людей в стране. Во время первых двух сроков Путина Виктор Иванов работал в Кремле замглавы администрации и помощником президента, курируя несколько самых чувствительных вопросов: кадры, награды и назначения судей. Его, наряду с Игорем Сечиным, тогда считали серым кардиналом Кремля, ему приписывали организацию гладкого прохождения дела ЮКОСа через судебные инстанции и многие другие неприятные вещи. Супруга помощника Иванова в Кремле (а затем первого зама в ФСКН) Владимира Каланды, Лариса, при содействии Иванова стала главой государственного держателя акций «Газпрома» и «Роснефти» – компании «Роснефтегаз», и чуть было не стала главой углеводородного супермонстра в виде двух этих компаний, объединенных в одном юридическом лице.

В 2008 году, сразу после прихода в Кремль президента Дмитрия Медведева, Виктор Иванов возглавил ФСКН вместо попавшего в немилость Виктора Черкесова. В тот период с именем Иванова связывали не менее мрачные истории, например кампанию по сбору компромата на окружение молодого президента и либералов в правительстве. Функцию, которую исполнял Иванов в тот период, можно охарактеризовать так: он работал противовесом ФСБ, частично дублируя и подменяя эту спецслужбу в некоторых щекотливых вопросах. Параллельно Иванов активно развивал собственно антинаркотическое направление, помогая американским коллегам в борьбе с наркотрафиком из Афганистана и активно взаимодействуя, например, с лидерами некоторых латиноамериканских стран. Параллельно выстраивал какую-то свою систему союзников в том же Афганистане и Латинской Америке. Параллельно, через структуры подчиненного ему Государственного антинаркотического комитета, «подстраховывал» Национальный антитеррористический комитет, подчиненный ФСБ.

После возвращения Путина в Кремль полезный Виктор Иванов стал менее востребован. С началом кризиса разговоры о ликвидации его спецслужбы чиновники стали вести уже не вполголоса, а громко и внятно. Иванов – друг и в каком-то смысле старший товарищ президента Путина. Но держать под ним дорогую спецслужбу, функции которой так или иначе постоянно пересекаются или с функциями СВР, или с функциями ФСБ, или с функциями МВД, – дорого и неэффективно. Иванов может быть советником президента или замглавы администрации, как раньше, или даже секретарем Совбеза, но совершенно не обязательно при этом содержать ФСКН. Личная антипатия, которую испытывают к Иванову многие в команде Медведева, подогревала эти разговоры. В начале прошлого года вопрос о передаче функций ФСКН в МВД чуть было не довели до логического конца, но Иванов вывернулся в лучших традициях настоящих чекистов. Именно его сотрудники задержали обвиняемого в убийстве Немцова Заура Дадаева и передали его в руки следствия. Так Иванов выиграл себе еще год.

По слухам (строго говоря, все, что касается силовиков в России, следует давать под этой рубрикой), в последнее время Иванов ставил на новый проект, который позволил бы ему не потерять должность или даже получить новую. Проект вовлечения (в том или ином виде) России в процесс государственного строительства в Афганистане, где уже несколько лет работают оперативные группы сотрудников ФСКН. Речь шла о стратегической задаче – газопроводе из России и Туркменистана далее в Афганистан, Пакистан и Индию, который в усеченной версии был запущен в конце прошлого года под брендом ТАПИ. Понятно, что без сильного гаранта участок трубы, проходящий по Афганистану, всегда будет слабым звеном такого проекта. Россия могла бы стать таким гарантом. Но теперь уже, кажется, не станет.

Для 2016 года и актуальных планов Путина Иванов – слишком противоречивая фигура. Фигура, имеющая общее прошлое со многими еще более противоречивыми фигурами. Например, со своим уже бывшим замом по ФСКН Николаем Ауловым, имя которого в крайне неприятном для всех «питерских» контексте упомянул 10 дней назад отбывающий в Матросской Тишине наказание Владимир Барсуков (Кумарин). Ликвидация ФСКН ставит точку в этой долгой и очень запутанной биографии, сводя для Кремля к минимуму риски от спекуляций, которые последние несколько лет так или иначе преследуют Виктора Иванова. Характерно, что его отставка прошла по тому же сценарию, по которому прошло и назначение представителя нового поколения силовиков Дюмина. Тридцать первого марта, по некоторым данным, Иванов сначала имел личную встречу с премьером Медведевым, где и было озвучено решение о ликвидации ФСКН, затем был немедленно доставлен в Кремль, где все то же самое ему подтвердил президент Путин.

На долгие года

Восстановление баланса и реструктуризация активов – вот что такое нынешняя реформа силовиков, выражаясь языком бизнеса. Путин убирает токсичные и рискованные фигуры, меняет распределение силовых полномочий, перетягивая лично на себя ту их часть, которая будет иметь решающее значение в ближайшие два года. Что дальше? То же самое, только в гражданской сфере: административная реформа в правительстве и ведомствах без звездочек, новая экономическая повестка, выборы и «слепая зона»: поздняя осень этого года, когда, вероятно, и будут сделаны какие-то резкие политические шаги, если такой план действительно существует.

Не пытаясь угадать, что именно произойдет осенью, можно подняться над ситуацией и попробовать схватить ее смысл в чуть более широкой исторической перспективе. К власти и большим деньгам постепенно приходит второе поколение путинской элиты – условные дети, от Алексея Дюмина до Патрушева-младшего. При этом отцы заняты старыми долгами и расчисткой шкафов со скелетами, созданием системы личных гарантий и вопросами мира, ибо детям нельзя оставлять в наследство войну и хаос. Конечный пункт этого долгого и непростого процесса – процесса трансферта власти от одного поколения элиты другому – передача высшей власти в стране. Которая уже была успешно отрепетирована восемь лет назад, весной 2008 года.

Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 6 апреля 2016 > № 1714553 Константин Гаазе


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter