Всего новостей: 2524428, выбрано 8 за 0.137 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240457 Владислав Иноземцев

Не много ли силы? За 15 лет число силовиков выросло более чем вдвое

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Эффективность основной деятельности силовых ведомств — борьбы с реально существующей в обществе преступностью, регулирования миграции, перекрытия каналов поступления в страну наркотиков и даже в ряде случаев борьбы с терроризмом — оказывается крайне низкой

Несмотря на вовремя подоспевшие матчи Кубка Конфедераций, ставшие формальным поводом для очередных масштабных запретов на массовые манифестации, День России запомнится как праздник, во время которого суть России как полицейского государства заметна как никогда прежде. Да, силовиков у нас достаточно, но не много ли их? И не слишком ли велики траты на эти структуры, особенно с учетом качества их работы? Эти вопросы слышатся часто — так что давайте посмотрим на цифры.

В России сегодня 914 500 человек числятся в штате Министерства внутренних дел. Это третья по численности полицейская сила в мире (понятное дело, после Китая — 1,6 млн человек) и Индии (1,5 млн). При этом по числу полицейских на 100 000 жителей Китай (120 человек) и Индия (128 человек) отстают от России (623 человека) приблизительно в пять раз. Стоит заметить, что отстают от нас по этому показателю и все развитые страны: в США соответствующая цифра составляет 256 человек, в странах ЕС — от 300 до 360. Впереди, не считая экзотических островов и карликовых государств, только наши ближайшие друзья — Белоруссия и Сербия (и непонятно как в эту компанию попавший Южный Судан). Во времена «авторитарного» СССР в советском МВД состояло на службе 623 000 человек и показатель «полицейскости» был почти втрое ниже.

Не менее важен вопрос о том, во сколько обходится отвлечение от экономически полезной деятельности такого количества граждан, которым можно было бы найти другое применение. В 2016 году на нужды МВД было выделено 1,08 трлн рублей, или 1,26% ВВП. В США на полицейские силы, оплачиваемые практически целиком из местных бюджетов, тратится $134 млрд, или 0,72% ВВП. Приблизительно такой же показатель у Германии (0,7% ВВП), на чуть более высоком уровне (почти 0,9%) он во Франции. При этом если борьбу с демонстрантами в России можно признать достаточно успешной, то борьбу с преступностью — вряд ли. В 2015 году в стране было совершено минимальное количество убийств за многие годы — 11 700, но это дает среднюю цифру 80,3 случая на 1 млн жителей — против 49 в США, 10,5 во Франции и 8,4 в Германии. Иначе говоря, учитывая число насильственных преступлений и расходы на полицейские силы, эффективность охраны общественного порядка в Германии превышает российские показатели в 20 раз! Зато, конечно, ни у немецкого, ни у французского министров внутренних дел нет такого служебного самолета со спальней и апартаментами, какой заказало для «первого лица» российское МВД всего за 1,7 млрд рублей. Пусть зарубежные коллеги обзавидуются.

Однако, разумеется, МВД хотя и самая многочисленная, но не единственная силовая служба в стране. Обособленно от нее существует Национальная гвардия, насчитывающая до 400 000 человек, Министерство по чрезвычайным ситуациям с 289 000 сотрудников, Федеральная служба исполнения наказаний, в которой работает 295 000 человек, Федеральная служба безопасности с засекреченным штатом, оценки численности которого составляют обычно 100 000–120 000 человек, а с погранслужбой — до 200 000, Таможенная служба (около 70 000), Прокуратура и Следственный комитет (более 60 000), Наркоконтроль (почти 34 000), Миграционная служба (до 35 000) и ряд других менее многочисленных по числу работников агентств типа ФСО, ФАПСИ и им подобных). Я опускаю вопрос про армию, а также про вполне гражданские службы, часто (и не без повода) относимые к силовым, такие как Налоговая полиция, судейский корпус и т. д. Однако даже в таком «неполном» виде численность работников силовых структур в России не опускается ниже 2,6 млн человек.

С точки зрения общего количества занятых эта цифра выглядит исключительно большой. В тех же США, где все полицейские силы, Национальная гвардия, персонал Министерства национальной безопасности и Федерального бюро расследований не превышают 1,2 млн человек, силовики составляют всего 0,78% от общего числа занятых, которое в марте 2017 года превысило 153 млн человек. В основных европейских странах показатели колеблются от 0,68% в Германии до 1,05% в Италии, но в целом остаются ниже или в пределах 1% от общей занятости. В России, где общая занятость не превышает 75 млн человек, доля силовиков приближается к 3,5%, что в четыре раза превышает показатели для большинства развитых стран. Если сравнить эту цифру с другими отраслями народного хозяйства, то окажется, что она соответствует общему числу занятых во всех лечебных организациях страны, немного недотягивает до работников всех видов транспорта и почти в два с половиной раза превышает занятость в добыче всех видов полезных ископаемых. Для сравнения: в США показатели занятости в здравоохранении превышают численность персонала силовых структур в 14 раз.

Еще интереснее статистика преступности, которую указанные силовики призваны сдерживать. В России, по официальным данным, в 2016 году было зарегистрировано 2,13 млн преступлений, тогда как в США — 9,18 млн. Это означает, что в среднем на российского полицейского приходилось 2,33 зарегистрированного преступления, а на американского — 11,5. Учитывая, что число убийств в России было всего на 30% ниже американского показателя, расхождение в общем числе зарегистрированных преступлений более чем в четыре раза представляется, скорее всего, следствием разного подхода к их регистрации и возбуждению дел. Я могу ошибаться, но похоже, что даже та гигантская полицейская машина, которая сегодня создана в России, регистрирует (и, следовательно, признает такими, какие она может или хочет раскрыть) от трети до (в лучшем случае) половины всех совершаемых в стране правонарушений.

Следует также заметить, что в России, в отличие от той же Америки или Европы, огромное место в деятельности силовиков занимают экономические преступления, которые в американской статистике, например, отсутствуют как класс, поскольку налоговые службы и суды занимаются расследованием соответствующих дел без участия полиции — и в большинстве случаев без арестов и задержаний предпринимателей. Масштаб, который принимает расследование такого рода дел в России, беспрецедентен в современном мире и говорит о несоразмерном вмешательстве в экономическую жизнь. Мало того что российские правоохранители обходятся налогоплательщикам существенно дороже, чем в любой западной стране, но они также наносят им колоссальный вред, подчас парализуя работу даже крупных компаний. Это относится ко всему российскому госрегулированию. Например, Федеральная антимонопольная служба в 2015 году возбудила 67 000 дел о нарушении законодательства о конкуренции, тогда как аналогичные ведомства в США — 1400 за 10 лет (2006–2015). Делается это для того, чтобы в большинстве случаев выписать штраф, не превышающий 100 000 рублей.

Я осознанно не касаюсь ничего из того, что почти всегда оказывается в центре отечественных публикаций о нашей правоохранительной системе: коррупции, нарушениях закона и прав граждан, заинтересованности полицейских и иных силовиков в том или ином решении вопроса и т. д. Как только мы переходим на такой уровень, мы начинаем пытаться понять, прогнила ли система или нет, но на каждый негативный пример можно найти позитивный и наоборот, и ни к какому выводу мы, мне кажется, не придем.

Гораздо важнее другое. Сегодня российские силовые ведомства достигли, на мой взгляд, критического момента в своем развитии. За последние 15 лет они увеличились количественно более чем вдвое при сокращающемся в стране числе трудоспособных граждан. Их финансирование выросло более чем в 5,5 раза. Это привело к ряду положительных сдвигов, например к существенному снижению числа убийств и некоторых особо тяжких преступлений, однако на большинстве иных направлений успехов практически не заметно. Эволюция российских силовых структур привела, с одной стороны, к тому, что они стали par excellence гарантами сохранения нынешнего политического режима, а с другой — активными экономическими субъектами, выстраивающими свои собственные отношения с предпринимательскими структурами. Эффективность же основной их деятельности — борьбы с реально существующей в обществе преступностью, регулирования миграции, перекрытия каналов поступления в страну наркотиков и даже в ряде случаев борьбы с терроризмом — оказывается крайне низкой. Заявленное с этого года сокращение финансирования большинства силовых ведомств ставит крайне сложные вопросы, на которые у властей, на мой взгляд, нет ответа.

Опыт работы правоохранителей в большинстве стран указывает на то, что сила в их деятельности редко оказывается главной. Куда важнее профессионализм и эффективная организация работы самих полицейских, с одной стороны, и доверие к ним со стороны общества — с другой.

В России сегодня нет ни того ни другого. В значительной мере это стало следствием превращения силовых органов в огромную и растущую, богатую и богатеющую корпорацию. И поэтому кто бы ни повел Россию в будущее в 2018-м, 2024-м или каком-то еще далеком году, задача превращения силовиков в правоохранителей еще долго будет оставаться, пожалуй, наиболее значимой из всех.

Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240457 Владислав Иноземцев


Сирия. Ближний Восток > Армия, полиция > snob.ru, 3 октября 2016 > № 1917337 Владислав Иноземцев

Как победить Исламское государство

Владислав Иноземцев

На прошлой неделе исполнился год с того момента, как российские летчики нанесли в Сирии первые удары по позициям террористов из «Исламского государства»* (хотя многие данные говорят о том, что основная борьба все это время велась против умеренной сирийской оппозиции). О необходимости «уничтожения» этого «государства» говорят сегодня все мировые лидеры, однако успехи в борьбе с ним остаются довольно скромными. За время, прошедшее с начала российской операции, террористы в Европе и странах Ближнего Востока лишь активизировались, число беженцев возросло, безопасности в регионе больше не стало, а военные преступления превратились в привычный инструмент борьбы, применяемый обеими сторонами. Наконец, нельзя не заметить, что пресловутая коалиция России и Запада, ради создания которой во многом и была начата война, так и не сложилась, а разногласия между ее сторонами сегодня заметнее, чем когда-либо прежде.

Никакого консенсуса относительно дальнейших шагов в борьбе с террористами нет и в помине, а численность сторонников «Исламского государства» как на Ближнем Востоке, так и за пределами зоны его возникновения не уменьшается, составляя, по минимальным оценкам, 130 тысяч человек практически во всех странах Ближнего Востока и Северной Африки (и еще столько же могут быть мобилизованы, если войска противников вторгнутся глубже на территории, захваченные инсургентами). Стоит также отметить, что правительственные сирийские войска серьезно деморализованы, и не следует полагать, что у режима Асада есть перспективы.

Учитывая опыт борьбы ведущих государств с сетевыми национально-освободительными/террористическими движениями, легко прийти к выводу, что ни одна из таких операций не заканчивалась победой. Начиная с войны во Вьетнаме, которую вели США, и в Афганистане, которую вел СССР, местные бойцы побеждали любые регулярные армии. Неудача коалиционных миссий в Афганистане и Ираке показывает то же самое: внешние силы в конечном счете не могут обеспечить безопасность за пределами немногочисленных контролируемых ими районов и не могут даже организовать местные вооруженные силы на эффективную защиту всей территории того или иного государства. В то же время сегодня совершенно очевидно, что победа над «Исламским государством» в той или иной форме возможна только в случае, если будет сокрушен главный его оплот в северном Ираке и в восточной Сирии, без чего любые действия против исламистов в Европе, Северной Африке и иных регионах останутся паллиативными.

Что необходимо для подавления исламистского очага в сердце Ближнего Востока? Несомненно, прочная антитеррористическая коалиция западных стран и местных правительств, а также, вероятно, и других заинтересованных участников, включая Россию. Значительные материальные средства, выделяемые на борьбу с исламистами — судя по всему, не меньшие, чем потребовались США и их союзникам во время активной фазы войны в Ираке, а тогда затраты исчислялись $200–280 млн в день на протяжении нескольких лет, и их так и не хватило для окончательной победы. Готовность развитых стран продолжать операцию даже несмотря на практически неизбежные террористические атаки против их собственной территории и/или их граждан за границей. Но что важнее всего — необходима крупнейшая за последние десятилетия сухопутная операция, в которой потребуется задействовать десятки тысяч человек (группировка США в Ираке, напомню, достигала в некоторые моменты 175 тысяч человек, а все силы коалиции — 300 тысяч).

Возможно ли обеспечить столь масштабные скоординированные усилия? Лично я сильно сомневаюсь в этом. Широкую коалицию сегодня уже не построить; изоляционистские настроения в Америке будут нарастать; в Европе идея новой большой войны на Ближнем Востоке заведомо окажется непопулярной. Российская операция в Сирии, несмотря на всю ее риторику, была и остается попыткой спасти Асада, а не уничтожить террористические сети, и этот подход вряд ли изменится.

Есть ли альтернативы? На мой взгляд, они существуют, но, чтобы относиться к ним серьезно, нужно полностью пересмотреть ныне доминирующий подход к территориальной организации Ближнего Востока.

Сегодня все крупные державы, так или иначе вовлеченные в конфликт или стремящиеся способствовать его разрешению, исходят из сомнительного тезиса о необходимости сохранения и защиты суверенитета и территориальной целостности местных государств. Между тем все страны региона имеют относительно недолгую историю, в среднем 80–90 лет в нынешних границах, и при этом большинство из них возникло как результат деколонизации, отколовшись от Османской империи и затем получив независимость после британского или французского мандатов. Границы менялись и позже (вспомним хотя бы Объединенную Арабскую Республику в составе Египта, Сирии и большей части Палестины, существовавшую в 1958–1961 годах. Поэтому я бы изначально не исходил из того, что масштабное вмешательство внешних сил в региональную политику может оставить границы неизменными, не ограничивая государственный суверенитет и не перекраивая его пределы. Если сделать подобное допущение, возникает и возможность для следующего шага.

Сто лет тому назад Ближний Восток переживал не менее сложный период своей истории, чем сейчас. В те годы основной движущей силой перемен был не воинствующий ислам, а национальное/этническое пробуждение, выливавшееся в борьбу против Османской империи. И именно на него сделали ставку самые опытные геополитики того времени — британцы. Умевшие использовать индийские армии для войн в Африке, блестяще игравшие на всех противоречиях глобальной периферии, они поддержали Хуссейна ибн-Али аль-Хашими, эмира Мекки, начавшего в 1916 году восстание против турецкого владычества под лозунгами панарабизма, признав его «королем Аравии и арабских стран». При незначительной финансовой поддержке и координации действий с основной армией генерала Алленби, обеспечивавшихся британцами через небезызвестного полковника Лоуренса, нерегулярные арабские батальоны очистили от турецких сил весь Аравийский полуостров и заняли Акабу и эт-Тафилу. Итогом стало провозглашение нескольких арабских королевств, позднее объединившихся в Саудовскую Аравию. Потомки Хуссейна стали королями Ирака и Иордании.

К чему я сделал эту отсылку к истории? На мой взгляд, в условиях национального возрождения и при доминировании желания избавиться от диктата внешних игроков борьба с исламистскими движениями на Ближнем Востоке невозможна. Для того чтобы обнаружить силу, готовую принести на алтарь победы огромные жертвы и стать основным фактором наземной операции, нужно, как и сто лет назад, забыть о существовавших легитимностях и найти нового значимого участника конфликта. Участника, которому может быть обещан самый заветный приз: не только территории, ныне удерживаемые «Исламским государством», но и легитимная государственность. Уже на этом этапе становится понятно, кто может стать новым козырем в ближневосточном пасьянсе. Это, разумеется, курды.

Курды представляют сегодня один из самых многочисленных народов, не имеющих собственной государственности (по большинству оценок, их численность составляет до 30 млн человек, а ареал проживания — около 200 тысяч кв. км на территории Ирака, Турции, Сирии и Ирана). Курды являются одним из самых опасных противников «Исламского государства», которым удалось очистить от него ряд районов северного Ирака и вытеснить исламистов из северной Сирии. Создание независимого Курдского государства на не контролируемых центральными правительствами территориях как Ирака, так и Сирии — разумеется, в случае победы над «Исламским государством» и установления на этих землях демократического светского режима — стало бы таким предложением, на которое курды не смогли бы не среагировать, тем более что «Исламское государство» угрожает прежде всего их собственной безопасности и во многом ставит под вопрос их выживание как отдельного народа.

Иначе говоря, решение многих проблем могло бы быть найдено, если бы западная коалиция предложила курдам сделку: она способна предоставить им достаточное количество оружия и амуниции для борьбы с исламистами; поддержать действия курдских вооруженных соединений с воздуха; направить в район боевых действий необходимое количество военных советников; обеспечить вооруженные силы нового союзника системой связи и полным доступом к разведывательным данным о действиях противника — при этом было бы заявлено о признании государственности Курдистана в границах ныне контролируемых «Исламским государством» территорий Ирака и Сирии, без пересмотра границ Ирана и Турции. Пять постоянных членов Совета Безопасности ООН могли бы выступить гарантами сделки. На период военных действий Курдистан получил бы временное правительство. Власти Ирака и Сирии одобрили бы план окончательного размежевания границ Курдистана под международным контролем после завершения операции по уничтожению боевиков «Исламского государства».

Подобный шаг — и, я думаю, только он — мог бы радикально переломить ход войны с исламистами (не путать с «войной с террором», так как речь идет скорее о попытке создания de facto независимого теократического государства, для которого террор является методом борьбы, а не целью существования). Турция и Иран скорее выиграют от такого шага, так как после обретения государственности наиболее радикальные сторонники курдской независимости могли бы просто переехать в новую страну и способствовать процветанию своего народа, а не подрывать государственность соседей (тем более что наличие партнера в переговорах всегда облегчает диалог с меньшинствами). Не менее важной была бы сделка для Европы: осознав возможность самоопределения, курды по всему миру (только в Германии их живет до 800 тысяч) стали бы союзниками властей в борьбе с исламистами; кроме того, значительная диаспора могла бы стать источником инвестиций в будущее курдское государство, сформировав его правящие элиты и корпус квалифицированных управленцев.

Я, разумеется, не претендую на то, чтобы предложить единственно возможный вариант действий, но мне кажется, что ныне существующие инструменты не принесут успеха. Проблема, появившаяся в последние годы в регионе, состоит в вакууме государственности — и ныне существующие режимы не способны и не будут способны его заполнить. Внешние же игроки могут предложить лишь временное решение проблемы, так как эпоха колониализма осталась в прошлом и не вернется вновь. Ну а границы… Видимо, в какой-то момент — как много раз в истории — придется признать, что они представляют собой не более чем тонкие линии в пустынях и горах далеко еще не нашедшего своих окончательных форм региона.

* Запрещенная на территории России организация.

Сирия. Ближний Восток > Армия, полиция > snob.ru, 3 октября 2016 > № 1917337 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 28 июля 2016 > № 1848983 Владислав Иноземцев

Начало войны избранных

Владислав Иноземцев

Недавние драматические события — аресты руководителей управления Следственного комитета по Москве и обыски у главы Федеральной таможенной службы — породили множество версий относительно конфликтов внутри силовых органов и рассуждения о чуть ли не готовящемся перевороте. В кругах серьезных исследователей российской элиты начались разговоры о «чекистократии-2», приходящей на смену прежним элитным группам, представители которых знали В. Путина задолго до того, как он стал президентом Российской Федерации. Вполне может быть, что речь идет только о смене поколений или о борьбе «отдельных групп» силовиков за влияние на Кремль, но мне кажется важным отметить несколько иной срез проблемы, в некоторой степени еще более тревожный.

Владимир Путин всегда опирался на выходцев из силовых структур, из которых происходит и он сам, — это хорошо известно. Однако на протяжении всех 2000-х годов легко заметными были две тенденции. С одной стороны, немалая часть ближайших друзей президента (пусть даже знакомых ему по службе в КГБ) расставлялась на ключевые посты в сфере бизнеса: «Газпром», «Рособоронэкспорт», ВЭБ, «Роснефть» — лишь некоторые из примеров. С другой стороны, значительное влияние на президента оказывали те, кто, также будучи его давними знакомыми, непосредственно ушли в бизнес, пусть и тот, что был тесно связан с Кремлем: тут вспоминаются Г. Тимченко, А. Ротенберг, братья Ковальчук, В. Якунин, Н. Шамалов и многие другие. Оба эти тренда указывали на то, что созданная в стране политическая система должна была гарантировать возможность для избранных заниматься бизнесом и условия для высших лиц государства получать от этого выгоду. Панамские офшоры, предельно непрозрачный «Сургутнефтегаз», «Газпром» с его «дочками» — все это укладывалось в хорошо известную в мире схему сrony capitalism, где при всей его российской специфике второе слово было важнее первого.

Иначе говоря, в 2000-е годы силовики — какими бы влиятельными они ни казались — выступали инструментами обогащения первых лиц, которые в то время искренне надеялись на то, что они станут частью глобальной финансовой элиты, а их богатство будет умножаться вместе с успехами страны. Совершенно неслучайно в 2008 году А. Миллер мечтал о том, что капитализация «Газпрома» «в ближайшие 7–8 лет» достигнет… $1 трлн. Насколько бы ни были забыты демократические принципы, как бы ни попиралась свобода прессы, в какой бы мере судебная система ни была подчинена исполнительной власти, логика действий власти оставалась экономической. Именно поэтому важнейшими активами оставались реальные ресурсы: шла борьба за новые лицензии на добычу нефти и газа; за участки под застройку в крупнейших городах; за право получить разрешение на организацию свободных экономических зон; за монопольные или квазимонопольные позиции в торговле; за сельскохозяйственные угодья в пригодных для аграрного бизнеса регионах; за предоставление частот для сотовой связи — иначе говоря, борьба за возможность делать бизнес «под крылом» государства. Да, этот бизнес мог быть не вполне «чистым», его могли массированно «крышевать», но он все равно оставался бизнесом. Бизнес-идеология захватившей Россию бюрократии в итоге делала ее договороспособной — даже после войны на Кавказе в 2008 году отношения с Европой были нормализованы, «не успев испортиться». Такой подход потребовал активного вмешательства государства во время кризиса 2008–2009 годов, в результате чего ценой сократившихся резервов был обеспечен рост благосостояния населения и сохранение основных олигархических корпораций. Эта же идеология привела к мечтам о модернизации — несбыточным, но совершенно верно отражавшим ответы на вызовы, с которыми сталкивалась страна.

Однако Россия так и не стала частью западного мира. Более того, попытка «перезагрузки», предпринятая на фоне масштабной волны «цветных революций», показалась «национальному лидеру» авантюрой. Обогащение в какой-то момент стало выглядеть иррациональным, так как вполне реальной оказывалась вероятность того, что все «нажитое непосильным трудом» окажется не формальной, а реальной собственностью Ролдугиных и им подобных, так как подлинные хозяева даже не смогут воссоединиться со своими состояниями, сосредоточенными за пределами российских границ. Кроме того, важнейшим фактором стала считаться безопасность «первого лица», которому не хотелось повторить путь М. Каддафи и даже В. Януковича. Соответственно, возобладала неэкономическая логика выстраивания власти — и в этой новой реальности бизнес оказался лишним, а задачи были радикально переформулированы.

С одной стороны, основной акцент был перенесен на безопасность — как поддерживаемую популистской легитимностью (Сочи, Крым, пикирование с Западом), так и чисто «техническую» (переформатирование служб охраны, создание Национальной гвардии и т. д.). В этой логике лица, положительно зарекомендовавшие себя в последние годы, пошли на повышение и по сути окружили президента плотным кольцом силовых структур, которые в итоге должны гарантировать его личную безопасность (думаю, уроки турецкого путча не пройдут бесследно и усиление лично подчиненных главе государства не вполне конституционных структур продолжится). Основной упор в «идеологической работе» был перенесен на апологию особости и автаркии; воспитание населения в духе неприязни к Западу; ограничение поездок за рубеж работников силовых структур и «национализацию элиты» через запрет владения собственностью и счетами за границей и т. д. Россия превратилась в «осажденную крепость», а тем, кто недавно считал себя почти глобальной элитой, рекомендовано было довольствоваться тем, что можно найти дома. Это означает, что теперь силовики заинтересованы не в том, чтобы заработать на процветающей стране, а в том, чтобы контролировать ее в любом виде, пусть даже деградирующую и нищую (неудивительно, что с момента возвращения В. Путина в Кремль в 2012 году поквартальные темпы роста ВВП устойчиво падали, но это так никого и не возбудило, даже в период нынешнего кризиса правительство избегает каких бы то ни было мер активной поддержки населения и бизнеса). Лозунг момента понятен: население и предприниматели — это крепостные и тягловые; их интересы нам неважны, для нас главное — сохранить резервы и контроль над финансовыми потоками.

С другой стороны, и это вытекает из только что отмеченного, роль бизнеса сегодня сведена практически к нулю. Власть предержащие понимают: большинство российских бизнесов (за исключением сырьевых) убыточны — и сегодня никто не борется за землю, лицензии, разрешения на строительство или нечто подобное. Интерес представляет только то, что «зубами вырвано» у предпринимателей: средства, полученные в виде налогов, таможенных пошлин, арендных платежей, разного рода сборов или штрафов. «Экономика активов» 2000-х годов скукожилась до «экономики бюджетных потоков» 2010-х. Предпринимательское сообщество практически низведено до положения бессловесных плательщиков дани — вполне характерно, что по тому же «закону Яровой» никто даже не попытался услышать его мнения (в той же степени, как и по «Платону», сносу киосков в Москве и по большинству иных схожих тем). Полностью забывая об экономике, власти открывают перед собой еще бóльшую свободу действий: их не связывают никакие правила, никакие экономические рациональности, никакие соображения выгоды. «Новые силовики» не «крышуют» бизнес — они его уничтожают, считая, что идеология выше политики, а политика — выше экономики. Страна под их руководством выпадает из мирового сообщества еще и потому, что они не видят и не хотят видеть выгодности соблюдения правил. Современная Россия становится совершенно недоговороспособной.

Однако неэкономическая элита сталкивается с двумя проблемами. Первая понятна: никто не идет на государеву службу ради служения Отечеству; все хотят жить в домах, увешанных картинами Айвазовского, и иметь шкаф с большим количеством коробок от обуви, набитых чем-то иным. Однако с каждым новым раундом «зачистки» предпринимателей добиваться этого будет все сложнее. Мало ввезти Courvoisier 1912 года под видом герметика — нужно еще и иметь возможность его продать по выгодной цене, что становится все более сложным ввиду недостатка средств у «среднего класса». Поэтому обогащаться можно будет, только «отрывая» от государственного, т. е. от принадлежащего хозяину, а не «кормясь» со своих вотчин — а это рискованно. С другой стороны, по мере истощения «сторонних» денежных потоков конкуренция за контроль над бюджетным финансированием будет только расти. Именно этим и объясняется «обострение», которое практически все наблюдатели отмечают уже на протяжении целого года: аресты губернаторов, чистки в ФСБ и СК, а теперь, возможно, и на таможне. Власть сейчас будет пытаться совершить невозможное: она захочет, чтобы ее слуги, обученные только воровать, по-прежнему воровали у других, а не у нее самой. Однако, во-первых, этих «других» будет становиться все меньше (самые умные либо переводят свои активы за рубеж, либо распродают все что можно и готовятся к «повышению степени своей персональной мобильности»), и, во-вторых, если люди привыкли воровать, то им все равно, кто станет их жертвой.

Скорее всего, мы присутствуем при зарождении двух новых тенденций. В политической (внутри- и внешне-) сфере российские власти будут становиться все менее предсказуемыми и все более картинно будут нарушать все мыслимые правила (от международных соглашений до регламентов WADA). В экономической сфере ньюсмейкерами окончательно станут одни только силовики, а число их разборок друг с другом будет стремительно приближаться к количеству их «наездов» на представителей бизнеса.

Является ли это агонией режима, как могут подумать некоторые? Вовсе нет — скорее напротив, «война всех против всех» в силовых структурах авторитарного общества и есть тот инструмент, который и держит эти структуры «в тонусе», а заодно и сплачивает обывателей. Во времена «больших чисток» в СССР или в сегодняшней Северной Корее проблемы решались и решаются куда более жестко — и этим режимам суждено было прожить десятилетия. Поэтому есть все основания понаблюдать за начавшимся шоу: эта сага будет долгой и захватывающей. Главное — выбрать безопасное место и запастись попкорном.

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 28 июля 2016 > № 1848983 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 22 июня 2016 > № 1815486 Владислав Иноземцев

Не готовы к обороне: почему России невыгодно воевать

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В последнее время в новостях все чаще мелькают сообщения о неожиданных военных маневрах, об успешных испытаниях новых ракет, о росте объемов российского оружейного экспорта — и в целом о «возвращении» России на мировую сцену как мощной военной державы. Я не буду рассуждать о политических и моральных аспектах того, насколько нужна современному миру новая гонка вооружений, в которую Россия пытается его затянуть, начав пересмотр послевоенных границ в Европе. Ограничусь чисто экономическими моментами.

В 2015 году Российская Федерация потратила на «оборону» (я ставлю это слово в кавычки, так как на нас никто не нападал и не собирался этого делать — истории неизвестны случаи агрессии в отношении ядерной державы) 3,28 трлн рублей — 5,4% ВВП (по оценке SIPRI) страны, войдя в пятерку мировых лидеров по росту расходов на эти цели за последние десять лет. Замечу: в европейских странах НАТО военные расходы составили в прошлом году 1,75% ВВП, а в США — 3,9%.

Это означает (в самом первом приближении), что мы идем тем же путем непропорционального увеличения трат на военные нужды, который в свое время привел к краху экономику Советского Союза.

Еще больше впечатляет тот факт, что американцы из федерального бюджета тратят на армию на 35% меньше средств, чем на здравоохранение, а мы — в 8,4 раза больше. В Германии оборонные расходы составляют лишь 9% выплачиваемых в стране пенсий, а у нас — почти 40%. Насколько разумно заниматься военными играми сегодня, когда, с одной стороны, они провоцируют те же страны НАТО на наращивание своих сил у наших границ и, с другой стороны, пожирают бюджетные средства, которых критически не хватает на большинство социальных программ (пресловутая индексация пенсий в соответствие с темпом инфляции в 2016 году потребовала бы 540 млрд рублей, или 1/6 военных расходов)?

Силовики, окончательно «приватизировавшие» Россию, наверняка расскажут, что любой обычный гражданин недооценивает существующую опасность и на оборону надо тратить намного больше. Придворные экономисты привычно расскажут о поддержании «высокотехнологичных отраслей» и о выгодах оружейного экспорта. Однако не секрет, что до 80% применяемой в ВПК электроники поступает по импорту (на «замещение» этой продукции уйдет, по признанию самих чиновников, до 15 лет), а экспорт вооружений из России приносит столько же, сколько экспорт нефти за 34 дня — так что, если бы мы вкладывались в современные технологии нефтедобычи, выгод было куда больше. Между тем имеются три обстоятельства, которые существенно обесценивают всю эту риторику.

Во-первых, военные производства в России обладают исключительно малым мультипликационным эффектом. Если, например, Boeing или Airbus в США и Европе производят 25-40% военной продукции и 60-75% гражданской, то у нас ВПК отсутствует на рынке потребительских товаров или оборудования для «гражданки», и, следовательно, никакого spillover экономического роста не происходит. Компании, получающие госзаказ в «оборонке», не пускают часть средств и не реинвестируют прибыли в своих «дочек», работающих на рынок, — и тем самым мы лишены возможности простимулировать широкий экономический рост, чего удается достичь в других странах.

Во-вторых, военный сектор в России (как в свое время и в СССР) остается предельно огосударствлен. Если в США в среднем деньги, полученные победителем тендера Пентагона, доходят до более чем 400 фирм по сложной цепочке субподрядов, то в России они практически полностью «вертятся» внутри сложных конгломератов, выстроенных не ради повышения эффективности производства, но исключительно для того, чтобы не выпустить бюджетные деньги «на сторону», т. е. не поделиться ими с частным сектором. Это не только снижает конкуренцию и повышает издержки, но и создает стимулы к еще большей консолидации и огосударствлению в данном секторе.

В-третьих, что также немаловажно, часто упоминаемый «трансферт» военных технологий в гражданский сектор хорошо работал до тех пор, пока и в военной, и в гражданской индустрии доминировало массовое производство — тогда самолеты, строившиеся как военные, позднее перепрофилировались в гражданские, танки превращались в трактора, а устройства радарного излучения — в микроволновые печи. Но по ходу прогресса ситуация изменилась: как показано в работе Дж. Элика и его коллег, конец 1980-х стал последним десятилетием, на протяжении которого был заметен чистый трансферт военных технологий в гражданский сектор [Alic, John A., et al. Beyond Spinoff: Military and Commercial Technologies in a Changing World, Cambridge (Ma.): Harvard Business School Press, 1992]; 1990-е отметились затишьем, а с 2000-х поток начисто развернулся в противоположную сторону.

Конечно, все это не интересует застрявшую в советских представлениях о мире российскую элиту — ведь для нее наращивание оборонных расходов и производства вооружений имеет два «позитивных» следствия: статистически это способствует росту ВВП в условиях кризиса, а политически — поддерживает социальную стабильность во многих регионах.

Нынешние военные расходы при всей коррумпированности цепочки, по которой проходят бюджетные деньги, добавляют к ВВП до 1,5%, тем самым превращая практически неизбежный (например, в 2016 году) спад в минимальный, но рост. Кроме того, учитывая, что в ВПК работают до четверти занятых в обрабатывающей промышленности, расходы на этот сектор поддерживают благосостояние 5-6 млн россиян (вместе с членами семей «тружеников тыла»), что ни много ни мало 10% активных избирателей.

Однако и то и то приносит лишь иллюзорный эффект, создавая мифы об экономическом росте и электоральной поддержке. Мифы, которые рассеются в тот же миг, когда растают бюджетные резервы. Но, к сожалению, тогда новая гонка вооружений может оказаться уже реальной — и ситуация вполне повторит историю четвертьвековой давности. Задумываются ли об этом те, кто нынче предпочитает генерировать иллюзии, а не оценивать реальность? Похоже, что нет.

Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 22 июня 2016 > № 1815486 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 26 апреля 2016 > № 1735932 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Оружие не спасет

С каждым годом Россия становится все более милитаризованной страной — и неудивительно, что именно в сферах, так или иначе связанных с военным делом, власти ищут доказательства собственной успешности. А поскольку, невзирая на присоединение Крыма и войну с терроризмом в Сирии, в экономике продолжается кризис, отечественная элита и тут стремится показать, что ее «силовая» ориентация может обеспечивать позитивный — и значимый — результат. Одним из доказательств этого считаются рекордные показатели экспорта российского оружия, военной техники и снаряжения, зафиксированные по итогам 2015 года.

В конце марта Путин, выступая в Нижнем Новгороде на заседании комиссии по военно-техническому сотрудничеству с иностранными государствами, сообщил, что поставки военной продукции за рубеж достигли в прошлом году $14,5 млрд, а за год портфель заказов на российское оружие вырос более чем на $26,0 млрд (тем самым выйдя на постсоветский максимум). Россия, как подчеркнул президент, удерживает второе место в мире по этому показателю (контролируя около четверти мирового оружейного рынка).

Безусловно, любой рост, тем более в такой высокотехнологичной сфере экономики, происходящий в условиях жесточайшей рыночной конкуренции, не может не рассматриваться как позитивный тренд. Проблема, однако, состоит в том, что наращивание военных поставок, как мне кажется, не может стать тем средством, которое способно вывести российскую экономику из кризиса или существенно замедлить нарастание тех проблем, с которыми она сегодня сталкивается.

Прежде всего, следует оценить масштабы данного бизнеса в контексте как общего состояния российского экспорта, так и экспортных потоков других стран. В 2015 году, даже несмотря на резкий спад российского экспорта, он составил $343,4 млрд; следовательно, наша оборонная промышленность обеспечила всего 4,2% экспорта (на энергетические товары и металлы пришлось по-прежнему 73,5% зарубежных поставок). Значит, никакого существенного «структурного сдвига» в данной сфере не произошло. Кроме того, если взглянуть на наших соседей, можно заметить, что они добиваются сопоставимых результатов в куда менее сложных сферах. Так, к примеру, Китай год за годом опережает российский оружейный экспорт со своими… детскими игрушками, вывезя их в прошлом году более чем на $20 млрд, а если еще раз вспомнить сумму заказов на отечественное военное оборудование ($56 млрд), то она в целом соответствует прошлогоднему объему продаж за рубеж китайской обуви ($53,6 млрд). При этом очевидно, что международный рынок оружия достаточно ограничен (он составляет сейчас чуть менее $60 млрд в год), и потому любые успехи, достигнутые в его освоении, не способны радикально изменить ситуацию в российской внешней торговле.

Однако более важными представляются два других обстоятельства.

С одной стороны, экспорт оружия составляет лишь малую часть его производства в мире (по данным SIPRI, в 2015 году достигшего в мире $401 млрд [не считая Китая]). В сфере же производства однозначное лидерство остается за США: они производят вооружений на $218 млрд, тогда как Россия — всего на $40,8 млрд. При этом не следует переоценивать значение «объемных показателей»: маржа в производстве вооружений не слишком велика, это не нефть. В США компании оборонного сектора имеют рентабельность на уровне 9–14%; в России, допустим, она достигает 30%, однако если сравнить с себестоимостью нефти в $3–7 за баррель и ее даже нынешней ценой в $45 за баррель, разница очевидна: прибыль оборонно-промышленного комплекса спасти российскую экономику не в состоянии.

Есть и еще один аспект проблемы. Если в США или Европе военные заказы получают компании, работающие далеко не только в сфере «оборонки» (у Boeing на заказы Пентагона приходится 34% выручки, у EADS на нужды европейских и американских военных — всего 21%), то в России гособоронзаказ выполняют стопроцентно государственные компании, всецело ориентированные на военную продукцию. Следовательно, те прибыли, которые они получают, и те государственные вливания, которые делаются в оборонку, практически ни при каких условиях не обогащают гражданский сектор и потому не обеспечивают экономического мультипликатора. Бюджет тратит, сам себе собирает налоги, обеспечивает зарплату чиновников и рабочих, но дополнительный рост не генерируется. Кончатся средства бюджета — не будет и оборонных предприятий.

С другой стороны, современное оружие не обеспечивает уже того «толчка» для экономики и технологического развития, какой оно давало в прежние времена. Мы хорошо помним, что военные технологии привели, например, к созданию и использованию микроволновых печей, и полагаем (с несколько меньшей степенью основательности), что интернет сформировался в свое время на технологической платформе, сконструированной с военными целями. Однако даже Всемирная сеть развилась сугубо в гражданской среде — как и мобильная связь, и современная оптика, и жидкокристаллические панели, и новые материалы, которые сейчас используются для производства оружия и экипировки. Эпоха, на протяжении которой инвестиции в оборонную индустрию оборачивались технологическими прорывами, давно ушла в прошлое. Как прекрасно показано в известной работе Джона Элика и его коллег, 1980-е стали последним десятилетием, на протяжении которого был заметен чистый трансферт военных технологий в гражданский сектор [Alic, John, et al. Beyond Spinoff: Military and Commercial Technologies in a Changing World, Cambridge (Ma.): Harvard Business School Press, 1992]; 1990-е отличались на этом «фронте» каким-то странным затишьем, а начиная с 2000-х поток начисто развернулся в совершенно противоположную сторону. И потому представлять наши успехи в военной сфере как некую предпосылку модернизации российской экономики я бы не стал.

Наконец, следует сделать еще одно немаловажное замечание. Да, Россия наращивает экспорт оружия, но она далеко не всегда разборчива в его направлениях. Мы поставили Сирии вооружений более чем на $9 млрд за последние десять лет, потом сами ввязались там в военные действия, а сейчас приходят новости о том, что Россия выделит Сирии на послевоенное восстановление до $1 млрд. Иначе говоря, постарается исправить ущерб, нанесенный ее собственным оружием. Я не говорю о еще большем достижении — о продаже на $4,5 млрд за шесть лет оружия и военного снаряжения Азербайджану, который сейчас успешно применяет его в боях со стратегическим союзником России в Закавказье и нашим партнером по Евразийскому союзу Арменией. Стоит, наконец, помнить, что 39% российского оружейного экспорта направляется в Индию, а еще 11% — во Вьетнам, то есть в государства, далеко не очевидно дружественные «нашему всему» — Китаю. И сколько еще России придется «расхлебывать» ее собственные успехи, покажет время.

Вполне понятно, что государство выражает удовлетворение ростом оружейного экспорта — в значительной мере это подтверждает успешность его экономической политики, ориентированной на сращивание госкорпораций и военного лобби. Однако может оказаться, что все эти успехи — не более чем попытка подтянуть ВВП за счет инвестирования ранее собранных налогов в то, что никогда не даст хозяйственного эффекта. Конечно, операция в Сирии показала, что российское оружие может изменить картину войны (особенно если речь идет об авиации, «работающей» по территории, где нет систем ПВО). Однако вероятнее всего, что такого же эффекта для экономики успехи российского военно-промышленного комплекса иметь не будут — по перечисленным выше причинам и не только.

Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 26 апреля 2016 > № 1735932 Владислав Иноземцев


Бельгия. Евросоюз > Армия, полиция > snob.ru, 25 марта 2016 > № 1701402 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Миграционный ящик Пандоры

Как европейские принципы цивилизованности привели к терактам в Брюсселе

Очередная страшная трагедия, потрясшая Европу, вызвала в России полярные реакции — от искренних шока и грусти до ехидного злорадства. Но, как бы кто ни относился к случившемуся, не возникает сомнений в том, что повторяющиеся теракты в европейских городах указывают на реальные проблемы, имеющиеся в Старом Свете, и требуют определенных шагов, направленных на недопущение вакханалии насилия.

Мне кажется, что пришла пора без излишней политкорректности указать на несколько важных обстоятельств.

С одной стороны, не связывая напрямую недавнюю волну терактов с миграцией из Сирии, Ирака и прилегающих территорий сотен тысяч человек, многие из которых подвержены влиянию экстремистской идеологии, стоит признать, что террор в Европе — следствие провала миграционной политики в ряде стран ЕС. И не только самой политики допуска иностранцев в европейские государства, но и политики ассимиляции.

Во-первых, в ЕС наметилось несколько «очагов», где опасность достигла максимального уровня: Франция, Бельгия, Голландия, Германия, скандинавские страны. Эти страны проводят крайне благоприятную в отношении мигрантов социальную политику, по сути — будем откровенны — давая тысячам людей право существовать, не работая. В отличие от США, где из прибывающих мигрантов в течение первого года после приезда безработными (официально) оказываются 4-7%, в Бельгии и Франции показатель достигает 35-50%. Эти люди могут даже быть довольными своим положением, но у них подрастают дети, имеющие на руках европейские паспорта, а в мозгах — ощущение отчаянной несправедливости, так как они не вспоминают бытие своих родителей в Пакистане или Судане, а больше смотрят вокруг, на то, как живут преуспевающие европейцы. Данная ситуация создает глубокое основание для недовольства и протеста.

Во-вторых, европейские власти, принимая мигрантов, часто строят им недорогое жилье на окраинах крупных городов. Это формирует те закрытые сообщества, которые внутри себя воспроизводят бедность и неустроенность, позволяя людям существовать, доказывая свою «крутизну» себе подобным, а не достигая трудом и талантами положения в обществе. Между тем социологи давно заметили, что радикальные течения в исламе возникают даже не там, где эта религия особенно распространена, а там, где последователи ислама «оказываются вблизи, если так можно сказать, культурных разломов, таких, например, которые наблюдаются в зоне палестино-израильского конфликта» (или западного вмешательства в Ираке, Сирии и Ливии), либо же «оторваны от своих корней, живя в других странах»; здесь возникает «детерриториализованный ислам» — самая питательная почвая для джихадизма (см. Fukuyama, Francis. America at the Crossroads. Democracy, Power, and the Neoconservative Legacy, New Haven (Ct.), London: Yale Univ. Press, 2006, pр. 7174). Собственно говоря, Моленбек — классический пример такого гетто, и проблем можно было ожидать уже давно.

В-третьих, Европа наиболее подвержена исламскому радикализму еще по двум причинам. С одной стороны, она по-прежнему остается сообществом национальных, исторически сложившихся государств, в которых массовый приток мигрантов раздражает представителей титульной нации, и спасением кажется только «политкорректность» (вряд ли являющаяся действенным средством). Если бы Европа сначала стала настоящей Европой, забыв о своей множественной идентичности, ей было бы легче — как сейчас Америке проще интегрировать мигрантов. Но не судьба. С другой стороны, Европа сегодня показательно антиклерикальна, и это тоже вызывает отторжение у приезжих, которые порой даже при всем желании не могут смириться с таким подходом из-за своей культурной традиции (опять-таки Америка тут также выглядит предпочтительнее, так как она остается более религиозной, а религиозные люди легче поймут друг друга, чем верующий и атеист).

В-четвертых, европейцы придают очевидно излишнее внимание «гуманитарным» аспектам миграции. Можно понять, когда убежища ищет человек, преследуемый по идеологическим соображениям, как можно понять, что приезд гастарбайтера является единственным спасением для десятков его родственников дома, которым он будет посылать деньги. Но куда сложнее понять, почему более трети приезжих в ту же Францию и почти половина — в Бельгию прибывают по причинам regroupement familiale, что означает воссоединение с родными. В этом случае европейцы создают условия для того, чтобы беженцы (а в классификации ООН они обычно называются «временно перемещенными лицами» — я ставлю акцент на слово «временно») остались в принявших их странах навсегда. И хотя я согласен с тем, что по канонам гуманизма нужно помочь страждущим, я не понимаю, зачем создавать условия для их невозвращения.

Теракты в европейских городах указали на вопиющие провалы в организации системы обеспечения безопасности в Европе. Следует признать, что за десятилетия спокойной жизни европейцы расслабились. Последний раз терроризм угрожал Европе в 1970-е годы, а количество убийств на душу населения в начале 2010-х в Германии, Франции, Испании и Швеции было в 3,84 раза меньше, чем, например, в США. И сегодня им сложно возвращаться от «государства всеобщего благосостояния» к «государству всеобщей безопасности». Однако сделать это, видимо, придется, и тут наиболее очевидными являются следующие меры:

— Европейцам нужно научиться пресекать вовлечение людей в исламистские организации на самых ранних стадиях. В Италии, например (где пока не было ни одного теракта и откуда и в Париж, и в Брюссель приходили упреждающие сообщения о готовящихся акциях), спецслужбы имеют на контроле 200 300 человек, подозреваемых в экстремизме, и внимательно отслеживают внешние контакты данной группы. Как только в поле внимания появляется новый человек, его тут же вызывают и пытаются объяснить последствия его потенциальной деятельности. Если это не помогает, ему, как говорят местные правоохранители, «начинают пачками приходить штрафы за неправильную парковку велосипеда», то есть жизнь такого человека всячески осложняется. В большинстве случаев этого достаточно, чтобы убедить мигранта не обольщаться исламизмом. Во Франции и Бельгии круг активных радикалов стал намного большим, и потому усилия полиции вряд ли могли быть эффективными.

— Европейцам, особенно в тех странах, где ситуация выходит или вышла из-под контроля, следует активизировать контакты со спецслужбами государств, откуда прибывают исламисты. Как правило, в этих странах их не любят даже больше, чем в Европе, причем такая нелюбовь проявляется в намного более явной форме. Достаточно посадить несколько десятков подозреваемых в симпатиях к терроризму в самолет и предупредить власти Марокко, Алжира, Египта или Пакистана о том, кто к ним следует, — и можно быть уверенным, что эти люди навсегда исчезнут «с радаров» европейских спецслужб (а многие их подельники резко пересмотрят свои увлечения радикальным исламом). Это требует пересмотра европейского законодательства о невыдаче подозреваемых в страны, где они могут подвергнуться пыткам или смертной казни; я понимаю, что тут могут нарушаться принципы гуманизма, но данная мера не должна касаться прибывающих в Европу и еще не натурализовавшихся граждан других стран.

— Европейцам ни в коем случае не нужно искусственно расширять «пространство проблемности», как они пытаются сделать, принимая решение о квотах на распределение мигрантов по странам ЕС. Если, например, в Польше общество и власти не готовы принимать новых беженцев, навязывать такие решения нельзя. Основная работа должна быть сосредоточена на локализации проблемы, а не «размазывании» ее равномерно по всем странам-членам Европейского союза. К этому же примыкает и другая тема: европейцам следует начать разрабатывать реалистичную программу борьбы с негативными последствиями неинтегрированности значительного числа мигрантов в общество; на мой взгляд, это должно стать важнейшим пунктом предвыборной агитации всех, скажем так, «разумно правых» партий (см. Inozemtsev, Vladislav. The right, migration and the EU) и сделаться водоразделом между ними и националистами. Нельзя допустить, чтобы регулирование миграции и борьба с экстремизмом стали восприниматься исключительно как лозунг неофашистов, потому что в этом случае можно получить только иной тип экстремизма, но не нормально функционирующее общество.

— Наконец, нужно провести беспристрастный экономический анализ вопроса и самой необходимости иммиграции в европейские страны. Свобода передвижения должна признаваться основополагающим правом человека, но из нее не вытекает необходимость той или иной стране принимать граждан других государств и обеспечивать их всем необходимым. На мой взгляд, фундаментальной основой для миграции должна быть только экономическая нужда в мигрантах, соответственно, вопросы приема, размещения и прекращения пребывания должны быть организованы исходя из данного императива (см. Иноземцев, Владислав. «Рабочие и люди»). Если же речь идет об обеспечении безопасности беженцев, то ее надо добиваться скорее на чужой территории (для Европы было бы во всех отношениях правильнее организовать и оплатить лагеря беженцев в северных районах Сирии и Ирака, в Турции или Иордании, чем торговаться с Анкарой о приеме беженцев в Европе). В конечном счете, позволяя относительно (и в большинстве своем) нормальным и образованным людям покидать свои страны, европейцы оказывают этим народам «медвежью услугу», позволяя диктаторам, радикалам и экстремистам с большей жестокостью и уверенностью в будущем управлять этими государствами и лишая их шансов на перемены.

То, что произошло в Брюсселе, наверняка повторится в ближайшем будущем где-то еще. Европа находится в начале многолетней войны с террором, которая будет вестись на ее территории. Эта война будет в конечном счете выиграна, как выигрывались войны с левацким терроризмом, с коммунистической угрозой, да и с нацизмом. Весьма вероятно, что европейцам понадобится помощь других развитых стран. Но не нужно забывать, что в основе причин нынешних проблем лежит не агрессивная политика европейцев на Ближнем Востоке и не неприемлемость европейских ценностей для той части человечества, которая живет только религиозными предрассудками. Причины проблем кроются в стремлении европейцев применить выработанные ими принципы цивилизованности к тем, кто их отвергает. И именно на этом нужно делать акцент в нынешней ситуации.

Бельгия. Евросоюз > Армия, полиция > snob.ru, 25 марта 2016 > № 1701402 Владислав Иноземцев


Россия. Сирия > Армия, полиция > gazeta.ru, 10 февраля 2016 > № 1644037 Владислав Иноземцев

Пора на выход

Владислав Иноземцев о том, почему Сирия может стать для России второй Украиной

Когда 30 сентября в Москве принималось решение о направлении войск в Сирию, с этой операцией связывались большие надежды. Трудно точно сказать, чего предполагал добиться Путин, отдавая приказ о нанесении ударов по противникам Асада, но три цели виделись вполне отчетливо.

Во-первых, все это должно было позволить России, говоря словами отечественных экспертов, «вторгнуться в главный дивизион международной политики», откуда ее «попросили» пару десятилетий назад.

Во-вторых, неоценимая роль Москвы в борьбе с исламистами могла стать тем фактором, который сделал бы Запад более готовым к переговорам по широкому кругу вопросов, в том числе и по Украине и санкциям — ведь как-то неприлично третировать своего союзника.

В-третьих, именно в Сирии кремлевские политики предполагали показать всему миру, что время «инспирированных США «цветных революций» закончилось.

Поначалу все шло очень даже неплохо. Россия действительно оказалась в центре мирового внимания. В Москву и Сочи потянулась цепочка сначала ближневосточных лидеров, а потом и не только.

Сомнения россиян в правильности предпринятого вмешательства во многом развеял самолет компании «Когалымавиа», упавший на Синае.

Затем случился страшный теракт в Париже — и тут даже скептики поверили в то, что конструктивное взаимодействие между Россией и Западом возобновится и новая антитеррористическая коалиция является только вопросом времени. Ну а там уже недалеко и до отмены санкций, нахождения приемлемого для Москвы компромисса по Украине, и до business as usual.

Похоже, однако, что события существенно отклонились от разработанного в Москве плана всего через десять дней после того как парижские теракты открыли, казалось бы, путь к коалиции. Весьма вольно трактуя «можно» и «нельзя», российские летчики в очередной раз «спрямили» путь на базу и были сбиты турецким истребителем.

С этого момента, похоже, главным врагом для России стала Турция — что изменило не только ассортимент фруктов в московских магазинах, но и всю игру на Ближнем Востоке.

В Вашингтоне, Лондоне и Брюсселе поняли, что в регионе возник крупный игрок, менее всего желающий российского «вторжения» — как в свое воздушное пространство, так и в элиту мировой политики.

Союзнические отношения Сирии и Ирана, в свою очередь, подогрели интерес к конфликту в Саудовской Аравии, что послужило предпосылкой появления своего рода «треугольника» Анкара — Вашингтон — Эр-Рияд, а дальше, похоже, все перешло к этапу, на котором важнее тактика, чем стратегия.

Взглянем на несколько бросающихся в глаза фактов.

Несмотря на то что Москва неоднократно пыталась установить контакт и начать кооперироваться с Парижем, который объективно был наиболее заинтересован в борьбе с исламистами в Сирии, дальше громких слов ничего не двинулось. Разрекламированная в России возможность раскола западной коалиции ввиду «более решительных» действий Москвы не реализовалась. Взаимодействия между французами и сирийскими правительственными силами, которого не исключал глава МИД Франции Лоран Фабиус, не случилось.

Все постепенно свелось к «обмену информацией» между французами и русскими, ценности которой никто, по сути, не знает. В итоге Франция подтвердила, что полностью поддерживает действия коалиции во главе с США, а тот же Фабиус начал гневно обличать Россию в том, что она наносит удары по мирным жителям, убивая женщин и детей, и требовать их прекращения. Собственно, на этом в процессе потенциального российского-западного сближения можно поставить точку.

На фоне консолидации западной позиции практически одновременно были сделаны крайне резкие заявления в отношении России и лично Путина: прозвучали открытые обвинения в осведомленности о подготовке убийства в Лондоне Литвиненко и в коррумпированности российского лидера, о которой «давно было известно». И то и другое должно, видимо, снизить готовность хотя бы некоторых из союзников США к любому общению с Москвой.

В то же время отношения России с европейскими странами существенно обострились ввиду попыток Кремля дискредитировать европейскую политику и сыграть в пользу тех националистических и антиеэсовских сил, которые оппонируют нынешним лидерам европейских стран. Судя по всему, последуют и другие шаги и знаки, подтверждающие, что никто не намерен мириться с таким «вторжением» России в глобальную политику.

Наконец, что самое существенное,

США перешли от слов о необходимости борьбы с запрещенным в России ИГ к делу. В этом, несомненно, есть большая заслуга Кремля, который показал, что «вакуум» на Ближнем Востоке может заполняться не только исламистами.

За последнюю неделю мы услышали не только то, что в Северном Ираке для борьбы с террористами (вероятно, достаточно экстерриториальной) будут дислоцированы солдаты 101-й воздушно-десантной дивизии, но и что к наземной операции Соединенных Штатов, если таковая начнется, присоединятся Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты и, возможно, Египет.

Наконец, президент Турции, сожалея о том, что его страна не присоединилась к США и их «коалиции решительных» во время операции в Ираке в 2003 году, сообщил, что Турция «готова к любому развитию событий в Сирии». Вероятно, все это не только слова, что может подтвердить и конференция министров обороны стран – участниц западной коалиции на этой неделе.

В прошлый четверг Лоуренс Корб, бывший замминистра обороны США, заявил в интервью «Аль-Джазире»: «То, что на земле появятся саудовские солдаты, воюющие вместе с мятежниками против правительства, — очень значительная эскалация, и я смею надеяться, что она заставит русских сесть за стол переговоров, вместо того чтобы заниматься созданием небольшого аллавитского государства на западе Сирии».

Судя по всему, у России не было и нет плана на случай масштабной интернационализации сирийского конфликта.

Узнав о возможных шагах саудитов, командующий Корпусом стражей исламской революции Джафари заявил, что он «не верит, что они осмелятся послать саудовских солдат в Сирию»; но такое заявление лишь подтверждает, что надежды Ирана, а с ним Сирии и России связаны с тем, что никто не решится вмешаться в конфликт. Однако я бы не был так в этом уверен — все же региональные державы (и прежде всего Саудовская Аравия и Турция) вовсе не заинтересованы в том, чтобы в их «зоне влияния» радикально усиливались позиции России и Ирана.

Таким образом, вместо того, чтобы «устранить сложности», появившиеся из-за аннексии Крыма и российского вмешательства в конфликт на востоке Украины, Москва как никогда близка к тому, чтобы Сирия стала новой Украиной — куда на начальном этапе было вложено много средств и сил; которая, казалось, продемонстрировала всему миру мощь и возможности России; на чьей основе была развернута и успешно «капитализирована» в народное доверие масштабная пропагандистская кампания, но которая в результате превратилась в страшную проблему, чье решение чревато потерей лица.

В Сирии ситуация может оказаться еще более сложной.

Во-первых, здесь уже не стоит рассчитывать на затяжной статус-кво: после вмешательства внешних сил ни о каком «аналоге» ДНР для «рядового Асада» можно не мечтать.

Во-вторых, в отличие от Украины, в Сирии вполне вероятно прямое столкновение российских военных и сил американской коалиции — чего не было, если я правильно помню, со времен вьетнамской войны.

В-третьих, по чисто экономическим соображениям свободы маневра у нас существенно меньше, чем было два года назад, и потому потребность в успехе больше, а вероятность его — значительно ниже.

Провал России в Сирии, который сегодня начинает казаться практически неминуемым, может иметь для нас крайне негативные последствия.

Москва — ни для кого не секрет — пыталась своим возвращением на глобальную арену по крайней мере развеять все сомнения в том, что уж региональным-то игроком она в полной мере является. Неудача в Сирии, неспособность сохранить режим Асада даже на части территории страны могут показать всем, какова выгода от статуса союзника России, а точнее — то, что таковая отсутствует в принципе.

Поэтому, мне кажется, пока не случилось непоправимого, России не стоило бы ждать, когда к ней обратятся другие члены антитеррористической коалиции (они к ней явно не придут), а попытаться самой пойти на контакт и выяснить условия почетного выхода из сирийской кампании. Такого, который оставил бы после себя картинку, похожую на переход колонны 40-й армии 15 февраля 1989 года по мосту через Амударью.

А то, что конец Асада будет похож на то, что ожидало Наджибуллу, не должно нас слишком волновать — просто потому, что после двух неудач России точно будет чем заняться на постсоветском пространстве. Причем, хочется верить, дипломатическими, а не военными средствами.

Россия. Сирия > Армия, полиция > gazeta.ru, 10 февраля 2016 > № 1644037 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция > gazeta.ru, 13 января 2016 > № 1607904 Владислав Иноземцев

Ничего личного

Владислав Иноземцев о том, кого и от кого защищает новая Стратегия безопасности России

Последний день прошедшего года, и заодно 16-ю годовщину своего переезда в Кремль, президент Путин отметил подписанием новой Стратегии национальной безопасности РФ. Сейчас, когда праздники позади, привлечение внимания к этому документу не будет лишним.

Перечитав документ несколько раз, понимаешь, что он представляет собой воплощение комплексного мировоззрения современной российской политической элиты — группы, для которой не существует ничего, кроме воплощаемого ей самой государства и потребности защищать сложившееся status quo, каким бы оно ни было.

Самое интересное изложено на первых страницах Стратегии. Это — жонглирование терминами, которое должно закрепить понимание того, что в нашей жизни отныне нет и не должно быть ничего, кроме «безопасности». Национальная безопасность, согласно документу, это «состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз», с чем в целом можно согласиться.

Однако далее мы узнаем, что национальные интересы России — это «объективно значимые потребности личности, общества и государства в их защищенности», и потому «угроза национальной безопасности — совокупность условий и факторов, создающих прямую или косвенную возможность нанесения ущерба национальным интересам», а «стратегические национальные приоритеты Российской Федерации — важнейшие направления обеспечения национальной безопасности» (ст. 6).

В переводе с бюрократического на русский это означает: у России нет национальных интересов, кроме безопасности. Причем безопасности государства (потому что «безопасность личности» в п. 1 ст. 6 ставится на… последнее место — за «информационной», «экологической» и даже «транспортной» безопасностью). Это означает, что руководство страны считает Россию находящейся в глубокой обороне, где ей остается только защищаться.

Однако не менее интересны оценки нынешнего положения дел в стране — прежде всего потому, что они диссонируют со сказанным выше. Оказывается, что «в настоящее время создана устойчивая основа для дальнейшего наращивания экономического, политического, военного и духовного потенциалов» страны (ст. 8); «экономика России проявила способность к сохранению и укреплению своего потенциала» (ст. 9); «происходит консолидация гражданского общества вокруг общих ценностей, формирующих фундамент государственности» (ст. 11), и так далее.

Вообще, слово «потенциал» является одним из самых употребляемых в Стратегии. Авторам, очевидно, приятно рассуждать о высоком экономическом «потенциале» в дни, когда экономика страны сокращается, рубль обесценивается, а темпы роста цен бьют рекорды — хотя целями «национальной безопасности в области повышения качества жизни российских граждан» указаны рост их доходов и их жизненного уровня (ст. 50).

При этом характерно, что экономический рост в «национальных приоритетах» упоминается после «повышения качества жизни российских граждан» — последнее, видимо, считается авторами не следствием первого, а результатом действия каких-то высших сил (ст. 31).

Умиление «потенциалом» успешности на фоне реалий кризиса — исключительная черта Стратегии. Хотя не только ее, но и всей риторики российских властей в последние годы.

В целом Стратегия носит хотя и оборонительный, но конфронтационный характер. Констатируя наличие «новых угроз» и помещая НАТО, США и «Запад» в списке таковых куда выше международного терроризма (ст. 13–17 и 18), Кремль говорит о проводимой своими соперниками «политике сдерживания» (ст. 12) — но при этом сам подчеркивает, что и его политика также основана на «стратегическом сдерживании» (ст. 34 и 36).

Педалирование темы угроз — важнейшая идеологическая часть Стратегии, и тут авторы не утруждают себя доказательствами.

Например доказательствами как минимум спорного тезиса о том, что «на территориях соседних с Россией государств расширяется сеть военно-биологических лабораторий США» — ст. 19. Авторы указывают на дестабилизацию Западом соседних с Россией стран, на его участие в антиконституционном перевороте на Украине, подтверждают готовность во всех формах противостоять «цветным революциям». «Приверженность соблюдению норм международного права» (не хочется комментировать этот тезис в связи с событиями в Крыму), постоянно отмечаемая в тексте Стратегии, вряд ли может обмануть кого-то из российских «партнеров».

Я не буду перечислять моменты, которые не могли не войти в Стратегию: это, конечно, ориентация во внешней политике на Китай и страны ШОС (ст. 92–93), приверженность развитию многосторонних институтов и ООН (ст. 103–104), общие рассуждения о желательности конструктивных отношений как с ЕС, так и с США (ст. 97–98).

Гораздо более интересными являются тезисы, проясняющие, как в Кремле видят ситуацию внутри России. Мы узнаем о необходимости укрепления «суверенитета финансовой системы» (ст. 62), о том, что «повышение качества жизни граждан гарантируется за счет обеспечения продовольственной безопасности» (ст. 52), которая, в свою очередь, обеспечивается «продовольственной независимостью» (ст. 54). Отмечается важность для национальной безопасности развития племенного дела и аквакультуры (там же).

В перечне угроз экономике глобальные финансовые кризисы перечислены через запятую с «нарушением стабильности тепло- и энергоснабжения субъектов национальной экономики» (ст. 54). Замечу: ни в одном пункте в качестве угроз или вызовов не отмечены падение цен на рынке энергоносителей и, например, отмывание преступно нажитых доходов. В общем, логика ясна: чем больше будет суверенитета и государственности, тем лучше для экономики.

Защита прав собственности упоминается один раз, роль частного бизнеса — ни разу

Однако пора перейти к основе национальной безопасности России — ей, по сути, названы «традиционные российские духовно-нравственные ценности», такие как свобода и независимость России, гуманизм, уважение традиций и патриотизм (ст. 11). Права человека, разумеется, не упомянуты — да и зачем они? Ведь «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79).

Важнейшей же ценностью — sic! — своевременно объявляется «приоритет духовного над материальным» (ст. 78), который в просторечии именуется приоритетом телевизора над холодильником.

В целом в Стратегии «традиционные российские духовно-нравственные ценности» упомянуты более десяти раз, и создается впечатление, что государство защищает скорее ценности, чем людей.

При этом остается неясным, являются ли ценности инструментом, к которому можно прибегнуть при обеспечении безопасности государства, или же, напротив, объектом защиты от вражеских посягательств — хотя, замечу, такие логические «круги» во множестве встречаются по всему тексту Стратегии.

Наконец, впечатляют критерии, по которым власть собирается оценивать саму себя как гаранта безопасности общества. Первым критерием выступает «удовлетворенность граждан степенью защищенности» (ст. 115), которая, видимо, должна оцениваться самими гражданами (и, вероятно, в общем и целом соответствует уровню поддержки курса власти).

Далее приводится около десятка критериев, в том числе, например, «доля расходов в валовом внутреннем продукте на культуру» (там же), — но при этом отсутствуют самые, на мой взгляд, очевидные показатели безопасности: количество насильственных преступлений против личности, посягательств на собственность граждан и организаций, число террористических актов, численность россиян, ставших жертвами терактов за рубежом или объектом посягательств иностранных государств, и т.д.

Постоянно говоря о защите граждан, авторы Стратегии более ста раз упоминают спецслужбы, но ни разу — суд (за исключением необходимости «повышения доверия граждан к судебной системе», хотя и упоминаемой после правоохранительной, ст. 44). О правах человека, как я говорил выше, вообще ни слова.

В общем, мы видим бессмысленную и беспощадную Стратегию — документ, красноречиво говорящий о целях и задачах современного российского государства.

Перед нами — выдающийся образец бюрократического словоблудия, за которым скрывается претензия власти рассматривать все происходящее в обществе через призму безопасности, причем, очевидно, собственной.

Текст, в который раз перекладывающий ответственность на других и изображающий ситуацию в стране намного лучшей, а в мире — намного худшей, чем они являются на самом деле. Документ, показывающий, что государство не собирается защищать ни жизнь граждан, ни их права, ни их собственность — ничего, кроме абстрактных «традиционных ценностей» и «экономического суверенитета».

Оценивая стратегические документы, часто принято сравнивать их с подобными же доктринами, принятыми в других странах мира. Разумеется, первой на ум приходит National Security Strategy, одобренная президентом Обамой всего десятью месяцами ранее. Каждый желающий может ознакомиться с ней на сайте Белого дома. Однако несопоставимость подходов делает сравнение бессмысленным.

И потому в качестве «реперной точки» можно обратиться к… прежней Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года, утвержденной 12 мая 2009-го президентом Медведевым. Обратиться, чтобы увидеть упоминания о модернизации и международном сотрудничестве, общих ценностях и угрозах, на которые следует отвечать совместно с развитыми странами, о взаимодействии в рамках G8 и ООН, о партнерстве с Европой и… не найти отсылок ни к каким «традиционным духовно-нравственным ценностям». Обратиться, чтобы понять, как быстро — и в каком направлении — изменяется страна, в которой мы живем.

Россия > Армия, полиция > gazeta.ru, 13 января 2016 > № 1607904 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter