Всего новостей: 2525635, выбрано 2 за 0.149 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Леви Бернар Анри в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Леви Бернар Анри в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Франция. Ирак > Армия, полиция. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 1 марта 2017 > № 2090821 Бернар Анри Леви

Бернар-Анри Леви: «У битвы за Мосул есть духовное измерение»

Адриан Жолм (Adrien Jaulmes), Le Figaro, Франция

После «Пешмерга», «Битва за Мосул» стала вторым фильмом, который Бернар-Анри Леви (Bernard-Henri Lévy) посвятил иракским курдам и их борьбе с «Исламским государством» (запрещено в России — прим.ред.).

Фильм снят в стиле военного репортажа: дрожащая камера, грохот стрельбы, эвакуация раненых… Он представляет собой личный труд небезразличного автора. Настоящая битва за Мосул, идущие не первый месяц ужасные уличные бои иракских сил под ударами смертников ИГ (запрещенная в России террористическая организация — прим.ред.), позволивший им отвоевать три четверти города профессионализм — все это упоминается меньше, чем благородство и разочарование курдских бойцов, которые остались за бортом в битве после освобождения пригородов. Как бы то ни было, перед нами фильм с великолепными планами и закадровым голосом писателя и философа, эпическая ода, которую тот посвятил выбранному делу, борьбе иракских курдов.

Le Figaro: Почему именно этот фильм?

Бернар-Анри Леви: Это продолжение «Пешмерга», который снимался недалеко от Мосула, как у некоего запретного объекта, черного зеркала. «Битва за Мосул» несколько развеивает этот мираж и приникает на его территорию. Это субъективный фильм с моим повествованием от первого лица. Я не журналист, а писатель, который отправляется на место событий, рискуя там своей головой. Иначе говоря, я вовсе не претендую на нейтральность. Я создал отнюдь не беспристрастный фильм, который отстаивает определенное дело и, как и его предшественник, занимает четкую позицию в более широкой борьбе…

— Что это за борьба?

— Разумеется, борьба с джихадизмом. То есть, с фашизмом нашего времени. Все началось после терактов в Париже. Я сказал себе: «Сложилось чрезвычайное положение планетарных масштабов. Нужно уничтожить новый нацизм, как поколение моего отца уничтожило прошлый». Для этого хороши любые средства. Военные, если вы — военный, слова, если вы — оратор. Визуальный ряд, если вы — фотограф или режиссер. Таким образом, этот фильм — мой вклад в борьбу.

— Победа близится?

— Да. Потому что международное сообщество, наконец, осознало, что убийцы сильны исключительно нашими слабостями и колебаниями. На ауру неуязвимости джихадистов было просто странно смотреть! Некоторые СМИ тоже внесли в это вклад. Как и ряд интеллектуалов, которые утверждали, что ИГ так сильно и страшно, что будет лучше договориться с ним. Ничего подобного! Пузырь лопнет. Джихадисты — бумажные тигры. Я пытаюсь показать это в фильме. Должен сказать, что просто возмущен часто звучащими утверждениями о том, что исламисты превосходят Запад, потому что готовы умереть за свой джихад, тогда как у нас больше не осталось сил защищать наши ценности. Но взгляните на западные спецподразделения, представителей НКО, журналистов и особенно курдов, которые формируют батальоны этой великой армии свободы. Именно они рискуют всем ради защиты своих ценностей. И мне хотелось это показать.

— Но разве эта война не ведется по большей части руками союзников? Непосредственно бои ведут иракцы и курды.

— Да, разумеется. Но не только они. Так, например, я снял американские спецподразделения в христианской зоне Барталлы. Это редкие кадры, потому что американцы обычно против съемок. Но они очень важны. Дело в том, что без отмашки и логистической помощи Запада, без решения США и Франции покончить с преступным фарсом «Исламского государства», не было бы битвы за Мосул.

— Курды занимают центральное положение в этом фильме, как было и в «Пешмерга». Вы считаете, что Багдад не допустил курдов к битве за Мосул по политическим причинам?

— Не только Багдад, а коалиция и в том числе Вашингтон. Над битвой за Мосул витает большая тень, тень Ирана. Мне кажется, что желание угодить Тегерану подтолкнуло Белый дом к тому, чтобы остановить курдов у врат города. Обаме хотелось, чтобы «иранская сделка» стала центральным элементом его наследия. И часть на первый взгляд непонятных решений можно объяснить подобным курсом. Невероятное и катастрофическое решение 29 августа 2013 года отказаться от ударов по Башару Асаду, хотя тот нарушил красную линию применения химического оружия… Поворот от Израиля в конце мандата… Наконец, стремление позволить иракцам из Багдада, то есть главным союзникам Ирана в регионе, получить все политические и военные дивиденды от победы…

— Мосул удалось бы взять быстрее при поддержке курдов?

— Думаю, да. Прежде всего, потому что они храбрее. Далее, как я уже говорил, они знают, за что сражаются. Это знаменитый вопрос Фрэнка Капры (Frank Capra) 1943 года: Почему мы сражаемся? Бойцы в Багдаде, шииты в своем большинстве, до сих пор не лучшим образом себе это представляют. Чего не сказать о курдах. Но их попросили не участвовать. Это предпоследняя сцена фильма. В ней один из самых героических генералов пешмерга Сирван Барзани стоит в нескольких километрах от закрытого для него города. Он говорит: «Если мне все же разрешат туда пойти, я пойду…»

— Кроме того, он говорит, что сделает это в обмен на независимость Курдистана.

— Это меньшее из того, что можно просить. Курды первыми остановили ИГ. Они больше двух лет практически в одиночку давали отпор варварам. Теперь этот забытый и преданный народ, которому вот уже век дают еще ни разу не сдержанные обещания, говорит: «Хватит! Мы готовы стать стражами мира, его щитом и мечом, но пусть нам, наконец, дадут наше место в сообществе наций!» Честно говоря, это требование кажется мне вполне законным. С давних времен, от Анри де Буланвилье (Henri de Boulainvilliers) до Мишеля Фуко (Michel Foucault) нам говорят, что нации создаются в крови сражений. Но сейчас, когда борьба в кои-то веки благородна, мы отказываем им в этом крещении?

— Вы куда меньше уважаете жертвы иракских сил и, в частности, Золотой дивизии, чьих бойцов вы называете неорганизованными «Рэмбо», которые стреляют куда попало. На самом деле это эффективные военные, которые освободили, оставив позади немало тел товарищей, квартал за кварталом, весь восток Мосула и теперь сражаются на западе города. Вам не кажется, что это необъективно и даже несправедливо?

— Я снимаю то, что вижу. И показываю то, что снял. Там, разумеется, есть военные, и мы показали это в фильме. Тем не менее мы вместе с моими операторами Камийем Лотто (Camille Lotteau), Оливье Жакеном (Olivier Jacquin) и Ала Тайибом видели иракских солдат, которые стреляют "в молоко", теряют занятые районы и т.д. Мы видели призрачную армию, скитающуюся по улицам разрушенных кварталов, которые ей не удалось обезопасить. Наконец, это напоминающее ИГ отношение к смерти… Это тоже есть в Золотой дивизии.

— Вам не кажется, что все несколько преувеличено? Несколько черепов на одежде рискующих жизнями солдат и свастика на футболке. Этого достаточно, чтобы они стали СС?

— Я показал одну свастику. Но мы на самом деле сняли их намного больше.

— У пешмерга нет нездорового отношения к смерти?

— «Пешмерга» означает «те, кто смотрят смерти в лицо». Чтобы бросить ей вызов. Чтобы победить ее. А не прославлять. Там не слышно «Да здравствует смерть», как среди некоторых бойцов-шиитов из Багдада.

— Вы говорите, что не любите войну, хотя эта тема проходит через все ваши фильмы и часть ваших книг. Парадокс или противоречие?

— Нет, я не люблю войну. Но я люблю величие. Я люблю моменты в жизни людей, когда они возвышаются над собой. И должен признать, война иногда становится к этому толчком. У меня всегда была слабость к большим авантюристам: Гарибальди, Байрон, Лоуренс и Мальро, некоторым образом, Ксенофонт и его «Анабасис». Но мне кажется, что величие может пробудиться в каждом человеке, а не только в трансцендентных грандах, которыми, по Канторовичу, являются короли и стоящие рядом с ними. Именно за этим я ездил к бойцам в Бангладеш, к защитникам Сараево, к ливийским повстанцам. Сегодня к курдам…

— Такой открытый выбор стороны не оставляет за бортом всю сложность битвы за Мосул с шиитским ополчением, соперничеством шиитов и суннитов, неоднозначной ситуацией в международной коалиции, которая встала на сторону союзников Ирана?

— Мне кажется, там все это есть. Но вскользь. Без упора. Взять хотя бы первое сражение. В деревне Фазлия мы попадаем в засаду ИГ. Ужасный бой. Гибнут люди. Но поддержка американской авиации не приходит, несмотря на призывы наших товарищей. Вот она — «неоднозначность» коалиции…

— Съемки изменили ваше отношение к ситуации?

— Мне хочется вам сказать, что самым большим ударом стал «метафизический» шок. Потому что Мосул — новое название древней Ниневии. Ниневии пророка Ионы. Город преступлений и зла, обращение которого находится в самом центре размышлений иудеев и христиан об искуплении и единстве людского рода. Меня так захватила эта история. Я столько размышлял о толкованиях Малбима, Виленского Гаона, Гершома Шолема, святого Августина и святого Иеронима. Для меня было шоком физически оказаться на этом магнитном полюсе, в тени тысячелетних слов, которые находятся в душе каждого из нас. У битвы за Мосул есть это духовное измерение. 3 тысячи лет спустя, это второе падение местной империи.

— Кажется, вы всегда находитесь в поисках борьбы, которую хотите поддержать. Это объясняет, почему вы неизменно ищете лагерь добра в противостоянии со злом?

— Я бы сказал, что ищу лагерь меньшего зла. Потому что на самом деле не верю в добро. Как бы то ни было, я не беспристрастный наблюдатель, и не возвожу нейтралитет в религию. В моих военных репортажах, как письменных, так и отснятых, меня интересуют в первую очередь мирные жители, жертвы и те, кто волей обстоятельств рискуют жизнью ради их защиты. Так, например, я не смог бы снять фильм о победоносной армии. Я не стал бы рисковать, если бы речь шла об освещении «обычной» войны. Есть один знаменитый военный писатель, который совершенно не вызывал у меня интереса: Цезарь со своей «Галльской войной». Глядя на Европу прошлого века, нельзя не отметить два очень громких имени. Малапарте в «Капут» переходит из варшавского гетто к столу генерал-губернатора Польши Ганса Франка и корзине с глазами хорватского диктатора Анте Павелича. Мальро же выстроил «Надежду» как роман на службе дела республиканцев, которые, как он говорил, ведут войну, не любя ее. Я восхищаюсь обоими, хотя мне, разумеется, ближе Мальро.

Франция. Ирак > Армия, полиция. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 1 марта 2017 > № 2090821 Бернар Анри Леви


Ливия > Армия, полиция > inosmi.ru, 29 сентября 2016 > № 1914831 Бернар Анри Леви

Ливия: ответ британским парламентариям

Ответ Бернара-Анри Леви на доклад британской Палаты общин о войне в Ливии в 2011 году

Бернар-Анри Леви (Bernard-Henri Lévy), La Regle du Jeu, Франция

Невозможно оставить без ответа доклад Палаты общин о войне в Ливии 2011 года.

Его авторы упрекают коалицию в том, что она была «сосредоточена» лишь на «смене режима военными средствами». Это не так. И справедливости ради нужно отметить, что в каждый из ключевых моментов конфликта Каддафи предоставлялась возможность начать переговоры. Предложенная Берлускони 27 марта ссылка в Зимбабве… Данное 6 июня обещание о бегстве без преследования в Международном уголовном суде… Посредническая миссия, которую поручили в начале июля бывшему испанскому премьеру Аснару…. Поездка Вильпена в Джербу 19 августа… Не говоря уже о том, что самолеты коалиции до самого последнего момента воздерживались от ударов по одному объекту: речь идет о частной взлетной полосе в городе-бункере Баб аль-Азизия, откуда его самолет мог взлететь в любой момент. Это было для него в буквальном смысле выходом… Об этих перипетиях в свое время писали в прессе. Они подтверждают то, что решение продолжать беспросветные бои было принято именно самим диктатором.

Авторы доклада недовольны тем, что союзники не смогли «выявить» среди мятежников «радикальные исламистские группировки». Но это тоже неверно. Дело в том, что угроза исламизма преследовала всех главных действующих лиц в этой истории. Мне до сих пор вспоминаются слова Николя Саркози, которые тот произнес 15 сентября в гостинице Corinthia в Триполи, где в полном составе собрался Переходный национальный совет: «Франция сделала то, что сделала, не для того, чтобы однажды оказаться лицом к лицу с еще худшей, чем при Каддафи, фундаменталистской диктатурой». На самом деле, вопрос стоял не так: «Есть ли исламисты в Ливии?» А так: «Как сделать так, чтобы их число не выросло, чтобы они не подгребли под себя достижения революции?» Ответ был такой: нужно сделать ставку на умеренных, ограничить, по возможности, военно-политическое поле для маневра экстремистов, в силу присутствия пришедших на помощь повстанцам французских, американских, британских и арабских летчиков лишить исламизм его традиционно главного аргумента о войне цивилизаций, в которой Запад неизменно встает на сторону диктаторов против народов. Пять лет спустя, я все еще считаю, что мы поступили правильно. Именно благодаря этому Ливия не стала еще одной Сирией. И именно поэтому ливийцы не принимают, а дают отпор зародившемуся на пространстве от Багдада до Дамаска «Исламскому государству» (террористической группировке, запрещенной в России, — прим. ИноСМИ). Они гонят его из страны: вчера — из Дерны, сегодня — из Сирта, завтра — из Сабраты.

Наконец, Саркози и Кэмерона обвиняют в том, что они поступили поспешно, не выделив достаточно времени на «проверку того, что режим Каддафи на самом деле представлял угрозу для мирного населения». Это тоже совершенно несерьезно. Как подтвердить «реальность» угрозы? Нужно было, как в Сирии, ждать 100 000, 200 000, 300 000 погибших? В начале апреля я сам заснял танковые колонны и посеянные ими разрушения в пригородах Бенгази. Нужно было дождаться, пока они не разнесут весь город? А что насчет Мисраты? Что скажут об этих странных вопросах выжившие из Мисраты, которые спасались на разрушенных улицах от снайперов и осколочных бомб? Причем все это происходило в апреле и мае, то есть на протяжении недель и месяцев. До этого же Каддафи сыпал угрозами, которые, как сейчас полагают в Вестминстере, могли быть просто «словами», и их не следовало «принимать всерьез». Мисрата же стала печальным тому подтверждением. Сомневающимся в решимости Каддафи парламентариям (22 февраля он пообещал «очистить» страну от «крыс», пройтись «от дома к дому» и провести операцию, «как на Тяньаньмэнь») стоило бы взглянуть на сделанные 20 апреля фотографии отважных американских фотографов Тима Хетерингтона (Tim Hetherington) и Криса Хондроса (Chris Hondros), которые несколько часов спустя были убиты в центре города.

Впоследствии коалиция не выполнила свой долг в том, чтобы помочь освобожденной Ливии построить государство и общество. Это действительно так.

Не исключено, что призрак войны в Ираке парализовал европейские демократии, которые, как многие надеялись, помогут этой зарождавшейся нации на долгом пути становления.

Однако само вмешательство, ответ на призыв народа, выступившего против 42 лет абсолютной власти безумного диктатора, альянс с Африканским союзом и Лигой арабских государств (если забыли, она первой потребовала применения силы), принятие в Совбезе ООН первой резолюции в рамках ответственности по защите, проведение точечной операции с жесткими правилами и периметрами безопасности — все это совершенно противоположно модели иракского конфликта и, хотим мы того или нет, сделало честь Великобритании и Франции.

Ливия > Армия, полиция > inosmi.ru, 29 сентября 2016 > № 1914831 Бернар Анри Леви


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter