Всего новостей: 2528861, выбрано 5 за 0.010 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Маркедонов Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Азербайджан. Армения. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 октября 2017 > № 2333421 Сергей Маркедонов

Постсоветский эксклюзив. Как Карабах может сблизить Россию и Запад

Сергей Маркедонов

Карабахский конфликт – единственный на постсоветском пространстве, где Россия и Запад готовы действовать совместно. Это уникальный опыт сотрудничества поверх углубляющихся противоречий. Конечно, взаимодействие в Карабахе не может само по себе остановить негативные тенденции в отношениях России и Запада, но сотрудничество ради общих, пускай и тактических задач неизбежно принесет небольшую порцию свежего воздуха

На полях 72-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН прошли переговоры по нагорно-карабахскому урегулированию. Ожидается, что до конца календарного года пройдет встреча президентов Армении и Азербайджана, в ходе которой Серж Саргсян и Ильхам Алиев обсудят текущую динамику неразрешенного конфликта. И хотя дипломаты высказываются о предстоящем саммите с осторожным оптимизмом, серьезных оснований ожидать прорыва нет.

Локальные проблемы

Переговорный процесс вокруг карабахского урегулирования продолжается уже не первый год. После того как в мае 1994 года вступило в силу Соглашение о бессрочном прекращении огня, конфликтующим сторонам было предложено множество различных проектов по выходу из тупика, начиная с планов по «обмену территориями» между Арменией и Азербайджаном и заканчивая проектом по созданию «общего государства» между Нагорным Карабахом и Азербайджанской Республикой. В Баку и Ереване рассматривали и пакетный план (разрешение всех спорных вопросов вместе), и поэтапный план (разделение мирного процесса на определенные стадии, подкрепленные юридически обязывающими документами). И все это не считая таких экзотических предложений, как создание «кавказского Бенилюкса» или использование «модели Аландских островов» (территорий Финляндии, компактно заселенных шведами) для Карабаха в составе Азербайджана.

Фактически весь запас креативных идей по замирению Баку и Еревана исчерпан. И ожидать появления некоего чудодейственного решения, которое будет явлено дипломатической мудростью глав конфликтующих государств или дипломатами-посредниками, не приходится.

За столом переговоров обсуждаются, по сути, две ключевые проблемы. Первая – это статус бывшей Нагорно-Карабахской автономной области (НКАО), в советское время входившей в состав Азербайджанской ССР, но де-факто покинувшей ее еще до распада Союза. Вторая проблема – деоккупация семи районов (пяти полностью и двух частично), примыкавших к этой автономии.

Этим армяно-азербайджанский конфликт отличается от многих других постсоветских конфликтов – ситуации в Абхазии, Южной Осетии или Приднестровье. В случае Карабаха речь идет не только о возможной сецессии некоей непризнанной республики, но и о том, что это образование для укрепления собственной безопасности (а НКАО в советское время не имела общей границы с Армянской ССР) заняло близлежащие территории. Заметим, заняло в условиях военных действий и прямой угрозы поглощения со стороны недружественного «материнского государства».

Стоящая за Нагорным Карабахом Армения использует этот фактор для укрепления своих переговорных позиций. Формула «статус в обмен на уступки по территориям» – краеугольный элемент армянской дипломатии, тогда как в Баку предпочитают говорить об «оккупации исконно азербайджанских земель» и «восстановлении целостности» страны.

Также в отличие от других постсоветских горячих точек в Нагорном Карабахе никогда не было миротворцев (ни российских, ни международных), а режим прекращения огня поддерживается балансом сил, имеющихся в распоряжении Баку и Еревана.

Впрочем, говорить о том, что конфликт является замороженным, не приходится. Прошлогодняя военная эскалация, названная в СМИ «четырехдневной войной», – яркое тому подтверждение. Однако события апреля 2016 года не должны сбивать с толку. Сегодня под впечатлением от «четырехдневной войны» весь предыдущий период начинают рассматривать чуть ли не как мирный, что в действительности далеко не так. Прошлогодняя эскалация лишь подняла планку вооруженного противостояния, которая шла вверх как минимум с марта 2008 года.

Таким образом, карабахский конфликт сейчас развивается по принципу маятника. Раунды переговоров чередуются с нарушениями перемирия. Либо масштабными, как «четырехдневная война», либо менее значительными, как те, что были зафиксированы в феврале или в июле 2017 года.

Не будем забывать и о втором фронте карабахского конфликта – столкновениях между армяно-азербайджанскими силами на границе этих государств за пределами собственно Карабаха, то есть вдоль рубежа, который не рассматривается как спорная территория. Пример тому – обострение в этой части Закавказья в канун новогодних каникул.

Что в сухом остатке? Переговоры не ведутся по существу проблемы. Всякий раз после очередной военной тревоги главы МИД или президенты Армении и Азербайджана заявляют о необходимости «вернуться за стол переговоров», а дипломаты-посредники говорят о том, как важно спасти мирный процесс. Но после каждого нового спасения происходит новое обострение, и так по кругу. До обсуждения практических компромиссов, уступок и разменов дело просто не доходит.

Глобальные решения

На первый взгляд получается тупиковая ситуация, из которой нет достойных выходов. Но не будем спешить с выводами, потому что у нагорно-карабахского конфликта, а также процесса его урегулирования есть еще одна очень важная особенность.

Почти все постсоветские конфликты в той или иной мере можно описать как проксипротивостояния России и Запада. Сразу оговоримся: этот формат установился не в процессе распада СССР и не в первые постсоветские годы. Но на сегодняшний день он реальность, данная нам в ощущениях. В грузино-абхазском и грузино-осетинском конфликте Москва – патрон двух частично признанных республик, а США и НАТО поддерживают Грузию и ее «территориальное единство». То же самое разделение труда мы видим на юго-востоке Украины. В Приднестровье ситуация сложнее – Москва сотрудничает с Западом в переговорном формате «5 + 2». Но и тут у сторон совершенно разные взгляды на интеграцию двух днестровских берегов, а самое главное – на перспективы военного присутствия России в регионе.

И только карабахское урегулирование никогда не квалифицировалось ни Россией, ни Западом как фрагмент их геополитического противостояния. Даже после событий августа 2008 года в Южной Осетии и Абхазии американские дипломаты приветствовали посреднические усилия России, завершившиеся тогда подписанием Майендорфской декларации – первого документа после распада СССР, завизированного президентами и Армении, и Азербайджана.

США и ЕС поддерживали и продолжают поддерживать помимо общепринятого переговорного формата (где в качестве посредников выступают три сопредседателя Минской группы ОБСЕ – США, Франция и Россия) трехсторонние саммиты, во время которых сверяют позиции российский, армянский и азербайджанский президенты. Сегодня практически во всех заявлениях от имени Минской группы прошлогодний июньский саммит в Санкт-Петербурге, инициированный Владимиром Путиным, называют важным заделом для продолжения мирных переговоров. США и ЕС не видят в российских усилиях на карабахском направлении попытку изменить границы на постсоветском пространстве.

В то же время в отличие от той же Абхазии в Карабахе обе конфликтующие стороны заинтересованы в российском посредничестве. Уровень личного доверия между Путиным, Алиевым и Саргсяном несравним с контактами закавказских президентов с любыми другими главами государств. Этот ресурс признается американскими и европейскими дипломатами даже публично.

Поэтому неудивительно, что основой для карабахских переговоров выступают так называемые базовые принципы. По сути это основные тезисы будущего компромисса между Ереваном и Баку, которые представляют собой компромисс между Москвой, Вашингтоном и Парижем (последний в Минской группе играет роль своеобразного полпреда ЕС).

Можно сколько угодно сетовать на то, что эти предложения сырые. В самом деле, признание территориальной целостности Азербайджана там прекрасно уживается с идеей «юридически обязывающего референдума» по определению окончательного статуса Нагорного Карабаха (а если проголосуют против целостности и кто должен в этом голосовании участвовать?). Неясно, какое содержание вкладывается в определение «временный статус Нагорного Карабаха» (непраздный вопрос, как оно будет реализовано и станут ли признавать выборы в этом образовании). Декларация о коридоре, связывающем Карабах и Армению, также на практике может встретиться с десятками согласований, начиная от его протяженности и заканчивая шириной, и опять же статусом этого куска земли.

Но, возвращаясь к началу статьи: в базовых принципах очерчен круг возможных компромиссов и ключевых тем для урегулирования. И тут Россия и Запад готовы действовать совместно. Это практически уникальный опыт сотрудничества поверх все углубляющихся противоречий.

«Каждая страна имеет свою собственную национальную политику, но эта политика согласуется с курсом ОБСЕ», – заявил Ричард Хогланд, покидая свой пост временного сопредседателя Минской группы от США. Заявление, которое невозможно себе представить в абхазском или донбасском контексте.

Такое сотрудничество России и Запада радикально снижает риски в нагорно-карабахском конфликте. При таком раскладе Баку и Еревану приходится лавировать, удерживая своих ястребов от необдуманных шагов. В противном случае выбора между Москвой и Вашингтоном у них не будет, придется становиться врагами обеих стран, а это чревато.

Правда, за этим карабахским эксклюзивом нет системного сотрудничества. Отношения России и Запада полны противоречий по широкому спектру проблем. Как следствие, между сторонами нет доверия, а профессиональные посредники из Минской группы ограничены в возможностях совместно оказывать давление на конфликтующие стороны. Конфронтация России и Запада за рамками карабахского процесса подталкивает Баку и Ереван к тому, чтобы проверять на прочность единство стран-модераторов.

Между тем эскалация конфликта чревата рисками и для России, и для Запада. В случае обострения не исключено, что одним только Карабахом дело не ограничится и боевые действия могут перенестись на собственно армянскую территорию. Для Москвы это создаст целый ряд неприятных вопросов – от отношений с Баку до целостности евразийских интеграционных проектов, участники которых вряд ли займут солидарную позицию по данному вопросу, как это уже бывало раньше в случаях с Абхазией или Крымом.

Для Запада масштабный вооруженный конфликт в непосредственной близости от стратегической трубы Баку – Тбилиси – Джейхан с неясными перспективами вмешательства Ирана и Турции тоже далеко не самая блестящая перспектива.

Это означает, что карабахский конфликт создает для России и Запада серьезные стимулы для сотрудничества поверх имеющихся противоречий. Вопрос только в его наполнении.

Очевидно, что России и Западу не стоит требовать слишком много от сторон карабахского конфликта. На первом месте сегодня минимизация военных инцидентов, снижение рисков сползания в новую войну. И только потом перевод переговоров из имитационного формата в содержательный диалог, с поиском компромиссов и разменов.

На этом, думается, и следует сосредоточить основное внимание, прекрасно понимая, что быстрых прорывов ожидать не приходится. Нагорно-карабахский процесс может стать успешной моделью, которая потом будет применена в других постсоветских конфликтах, – например, в том же урегулировании противостояния в Донбассе. Но для того, чтобы эта модель заработала, необходима хотя бы минимальная прагматизация общего контекста отношений Запада и России.

Карабахское урегулирование не может само по себе стать рычагом для остановки негативных тенденций в отношениях России и Запада. Но повышение качества взаимодействия ради общих, пускай и тактических задач может принести небольшую порцию свежего воздуха.

Азербайджан. Армения. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 октября 2017 > № 2333421 Сергей Маркедонов


Армения. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 июля 2016 > № 1833711 Сергей Маркедонов

Беспорядки в Армении. Что это означает для России

Сергей Маркедонов

России необходимо отказаться от односторонней ориентации на правящую элиту Армении и перестроить свою мягкую силу с просоветской ностальгии на актуальные проблемы активных слоев населения. Застойный сценарий чреват украинизацией армянской политики, что может спровоцировать обострение в Нагорном Карабахе и закончиться хаосом в целом регионе

Несмотря на насыщенный информационный фон последних дней, Армения тоже смогла выкроить себе немного международного внимания. На этот раз причиной стала не военная эскалация в Нагорном Карабахе, а общественно-политические волнения внутри страны. Начавшись с захвата полицейского поста в Ереване, они уже переросли в массовые беспорядки с баррикадами и ранеными.

Традиционные протесты

Общая канва событий такова. Воскресным утром, 17 июля, в административном районе армянской столицы Эребуни вооруженная группа захватила расположение полка патрульно-постовой службы – во время захвата погиб заместитель начальника этого подразделения, а остальных сотрудников взяли в заложники. Захватчики заявили, что представляют движение «Сасна црер» («Храбрые сасунцы») – название отсылает к средневековому армянскому эпосу о борьбе богатырей Сасуна с арабским нашествием. Они потребовали освободить из тюрьмы известного армянского комбатанта, ветерана войны в Нагорном Карабахе и радикального оппозиционера Жирайра (Жиро Сефиляна).

В 2012 году Жирайр стал одним из создателей и лидеров движения «Предпарламент» (также известного как «Учредительный парламент»), выступавшего за смену действующей власти и полную перезагрузку самого армянского национально-государственного проекта. Благодаря громким революционным заявлениям, протестным митингам и частым арестам Сефилян стал известным персонажем армянской политики. Последний раз он был арестован за месяц до начала нынешних беспорядков. Хотя массовой поддержки в армянском обществе у Сефиляна не было, в определенных кругах лидер «Предпарламента» считался символом нонконформизма и последовательной борьбы с властями.

Между тем захват полицейского подразделения – это лишь верхняя, видимая глазу часть айсберга, под которым скрывается сложное переплетение внутренних и внешних проблем сегодняшней Армении. Иначе этот захват так и остался бы изолированным событием, а не всколыхнул всю страну, вызвав волну массовых протестов и столкновений с полицией.

Был ли захват неожиданностью, экспромтом группы радикалов? Конечно, какая-то доля неожиданности тут была, но вряд ли мы можем говорить о том, что общественно-политическая жизнь Армении в последние годы отличалась особой стабильностью. Самое яркое тому подтверждение – прошлогодние протесты «Электромайдана», когда повышение тарифов на электричество привело к долгим и массовым акциям протеста почти во всех крупных городах страны. Кстати, в тех протестах тоже отметились сторонники Жирайра Сефиляна.

Чуть раньше, в октябре 2013 – мае 2014 года, в Армении шли протесты против перехода к накопительной пенсионной системе. Тогда появлялись различные гражданские инициативы: «Я против!», «Нет грабежу!» и еще несколько. При этом ни в 2015-м, ни в 2014 году в протестах не участвовала ни одна политическая партия из тех, что представлены в Национальном собрании республики или в Совете старейшин (городском парламенте) Еревана. Также и сегодня протестующие не столько поддерживают конкретных лидеров или захват заложников, сколько недовольны действующей властью.

Тут можно вспомнить, что в Армении люди в принципе привыкли очень активно выражать свой протест. Под лозунгами «Миацума» (единство с Нагорным Карабахом) в конце 1980-х республика с трехмиллионным населением собирала миллионные митинги. Практически ни одни президентские выборы в Армении не проходили без сверки их итогов с мнением улицы. События 1 марта 2008 года даже вошли в историю под названием «кровавая суббота». При этом одни и те же политики могли выступать и как охранители, защищающие существующий порядок, и как оппозиционеры, требующие смены власти. Так, например, было с Левоном Тер-Петросяном в 1996 году (когда после его победы на президентских выборах власти разгоняли массовые протесты) и в 2008 году (когда экс-глава государства, ставший оппозиционером, обвинял власти в нарушениях).

Смена поколений

Казалось бы, на протяжении всего постсоветского периода лидерам Армении удавалось успешно преодолевать такие кризисы. Так было после выборов 1996, 2003, 2008 годов или прошлогоднего «Электромайдана». Для этого использовались различные методы, от перетягивания оппозиционеров на свою сторону и частичных уступок до жесткого административного давления и даже политических преследований неугодных. Однако за все эти годы в Армении так и не удалось создать процедуру цивилизованной смены власти и обновления элит.

В результате в армянском обществе стала широко распространена своеобразная фетишизация перемен. Изменение существующего порядка становится самоцелью, а цена вопроса не принимается в серьезный расчет. Непраздный вопрос, в какой степени те, кто называет себя сторонниками «Предпарламента» или «Храбрыми сасунцами», готовы решать проблемы экономики, социальной сферы, внешней политики? Насколько адекватна их подготовка задачам управления государством?

Но сегодня против властей работает несколько новых факторов, от которых все сложнее отмахиваться. Прежде всего, это смена поколений. В активную общественную жизнь постепенно входят люди, родившиеся накануне или уже после распада СССР и поэтому не знающие никакой иной реальности, кроме национальной независимости. Их требования носят, как правило, максималистский характер, а представленность во власти, скажем мягко, ничтожно мала. Можно говорить о том, что их представления о будущем туманны и расплывчаты, но не считаться с ними с каждым годом будет все труднее.

При этом не удовлетворен запрос на альтернативное видение будущего страны. Стремление к переменам почти не представлено в политической элите Армении, где господствуют политики, сформировавшиеся еще в советские времена и ориентированные на поддержание сложных бюрократических балансов, но не на развитие. Существующий партийно-политический спектр не дает ни четких программ, ни ярких лидеров.

Отсюда возникает спрос на радикализм, включая и насильственные действия, и терроризм, что крайне опасно для самого существования Армении. И этот тезис вовсе не преувеличение в условиях неурегулированного конфликта в Нагорном Карабахе и существующей изоляции Армении. Две из ее четырех границ (турецкая и азербайджанская) закрыты, а две другие (грузинская и иранская) из-за особенностей отношений Грузии с Россией и Ирана с Западом тоже довольно проблемные окна во внешний мир.

Поэтому не стоит недооценивать роль апрельского обострения в Нагорном Карабахе в сегодняшних протестах. С точки зрения критиков, армянские власти не проявили тогда (и не проявляли ранее) достаточной жесткости, отстаивая национальные интересы страны. С этим связано и участие ветеранов карабахского конфликта в захвате полицейского поста. Другой вопрос, в какой степени реалистичны представления предпарламентариев и различных гражданских активистов о международной реальности, если они возлагают всю вину на власть и на поддерживающую ее Россию.

Роль России

То, что Москва пытается балансировать между Арменией и Азербайджаном, многих армянских политиков и общественных деятелей не устраивает, они требуют ясности в отношениях. Наверное, это недовольство могло бы остаться в спящем режиме, если бы не недавний всплеск насилия в Карабахе, где азербайджанская армия использовала приобретенное в России оружие. Можно сколько угодно говорить о том, что у Азербайджана четыре основных поставщика вооружений (помимо России, это Украина, Израиль и Турция, через которую в страну поступают и натовские образцы), в Армении все равно многие будут уверены, что такое поведение России недопустимо.

Особенно когда Армения – единственная страна Закавказья, согласившаяся участвовать в евразийских интеграционных проектах Москвы (ОДКБ и ЕАЭС). На ее территории располагается 102-я военная база Вооруженных сил РФ в Гюмри, а российские пограничники вместе со своими армянскими коллегами охраняют границы Армении. Наконец, самая большая часть армянской диаспоры (около 1,2 млн человек) живет в России. Все это, а также то, что Кремль теснейшим образом сотрудничает с действующей властью и практически игнорирует оппозиционеров и правозащитников, создает устойчивый негативный образ России, особенно среди представителей молодого поколения, не имеющих советского опыта и воспринимающих Россию просто как одного из внешних игроков.

В итоге протесты в Армении сопровождаются жесткой критикой в адрес России. Назвать сегодня эти взгляды доминирующими нельзя, но полагаться на прежнюю инерцию в отношениях между Ереваном и Москвой (так называемую дипломатию тостов) уже невозможно. Сколько угодно (и это будет справедливо) можно говорить, что НАТО не представляет для Армении альтернативу России (хотя бы потому, что в НАТО входит Турция), а Россия активно участвует в нагорно-карабахском урегулировании (именно в Москве достигли соглашения о прекращении огня в Карабахе после недавней эскалации). Однако без трансформации российской политики на армянском направлении дело не сдвинется.

России необходимо отказаться от односторонней ориентации на правящую элиту и заняться перестройкой своей мягкой силы с просоветской ностальгии на актуальные проблемы активных слоев населения страны. Застойный сценарий чреват украинизацией армянской политики, что вдвойне рискованно из-за неразрешенного конфликта в Нагорном Карабахе. Ведь любая нестабильность внутри Армении может закончиться обострением противостояния на линии соприкосновения, вмешательством внешних сил и нарастанием хаоса уже не в одной стране, а в целом регионе.

Впрочем, карабахский конфликт до определенного предела выступает и фактором сдерживания. Политические силы Армении, включая даже радикальных националистов, опасаются, что распри внутри страны спровоцируют их геополитических оппонентов на решительные действия. А это может поставить на кон национальную государственность Армении, а не только личную биографию отдельного политика. Другое дело, что вечно эксплуатировать этот сюжет не получится и рано или поздно Армении все равно придется решать связанные с этими политиками проблемы.

Армения. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 июля 2016 > № 1833711 Сергей Маркедонов


Россия. Турция. СКФО > Армия, полиция > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754245 Сергей Маркедонов

Не по-соседски

Российско-турецкие отношения и проблемы безопасности Кавказского региона

Сергей Маркедонов – кандидат исторических наук, доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета.

Резюме Россия и Турция могут оказаться не в состоянии предотвратить слом статус-кво на Южном Кавказе, что опасно для обеих стран. Велик риск того, что и Москва и Анкара будут вынуждены действовать фактически в одностороннем порядке.

Данная статья представляет собой сокращенную версию записки, подготовленной по заказу Валдайского клуба в апреле 2016 года. Полную версию со справочным аппаратом можно прочитать по адресу valdaiclub.com

Прошлогодний инцидент с российским бомбардировщиком Су-24 в одночасье изменил характер отношений между Россией и Турцией. Стратегическое партнерство (а именно так их видели лидеры двух стран) сменилось жесткой конфронтацией. Демонстрационный эффект усилился за счет того, что отношения Москвы и Анкары еще недавно рассматривались как пример трансформации противостояния двух евразийских гигантов, исторических конкурентов и геополитических противников в успешное сотрудничество.

Однако трагическое событие, случившееся 24 ноября 2015 г., не открыло принципиально новых противоречий между Москвой и Анкарой. Еще в 2009 г., когда отношения развивались по нарастающей (и прошли, среди прочего, испытание событиями «пятидневной войны» на Кавказе), турецкий эксперт Бюлент Араз использовал для их характеристики метафору «соревновательное соперничество» и предрекал взаимодействию России и Турции «многообещающие, но сложные перспективы».

Динамично развивающиеся экономические связи не могли скрыть различия в подходах к нагорно-карабахскому урегулированию, ситуации вокруг Кипра, развитию закавказской энергетики. После «арабской весны» и начала вооруженного противостояния в Сирии обозначились серьезные противоречия по поводу перспектив Ближнего Востока. Москва в качестве главной угрозы видела укрепление радикальных джихадистских группировок и крах государственности в регионе, что создавало риски для самой России и соседних стран постсоветского пространства. Анкара же, с одной стороны, искала возможности для укрепления позиций в качестве региональной сверхдержавы, а с другой – стремилась к сдерживанию любых проявлений курдского самоопределения. В 2014 г. добавились расхождения по статусу Крыма. И хотя после присоединения полуострова к России Анкара не поддержала санкции, введенные партнерами по НАТО, четкую позицию по данному вопросу она обозначила. По справедливому замечанию Павла Шлыкова и Натальи Ульченко, тема Крыма и Украины подогревалась и вводилась в широкий общественно-политический оборот во многом искусственно.

Таким образом, ноябрьский инцидент прошлого года перевел количество старых проблем и противоречий в новое качество. Он воочию продемонстрировал, что даже эффективная экономическая кооперация, существующая поверх внешнеполитических противоречий, не обеспечит устойчивость отношений, а критические выпады в адрес США, на которые не скупились представители турецкого истеблишмента, не означают совпадения позиций по широкому спектру вопросов с российскими партнерами.

Большой Кавказ: риски и угрозы в тени Сирии и Украины

Сегодня в фокусе внимания политиков и экспертов находится ближневосточный театр российско-турецких отношений. Однако не менее важным представляется анализ динамики в других регионах, прежде всего на Большом Кавказе. Регион сохраняет стратегическую значимость.

Во-первых, дают о себе знать неразрешенные конфликты, в особенности нагорно-карабахское противостояние, где в последнее время возросло число вооруженных инцидентов (не только на линии соприкосновения сторон, но и на границе Армении и Азербайджана за пределами конфликтного региона). В отличие от Нагорного Карабаха ситуация в Абхазии и Южной Осетии выглядит относительно спокойной. Две частично признанные республики получили военно-политические гарантии и социально-экономическую помощь России, а Грузия, несмотря на официальную риторику о восстановлении территориальной целостности как важнейшем приоритете, не предпринимает усилий по восстановлению юрисдикции над Сухуми и Цхинвали.

Абхазский и югоосетинский выбор упрочил связи Тбилиси с Соединенными Штатами, НАТО и Евросоюзом. Правительство «Грузинской мечты» не только не пересмотрело прозападный вектор Михаила Саакашвили, но и укрепило его. При этом действия Южной Осетии по пограничному размежеванию (известные как «бордеризация»), поддерживаемые Москвой, вызывают у Тбилиси и Запада опасения по поводу продвижения России на собственно грузинскую территорию.

Во-вторых, Россия и США рассматривают Южный Кавказ как площадку для геополитической конкуренции, и события вокруг Украины лишь оттенили, но не отменили этот факт. Для Вашингтона регион интересен в контексте «энергетического плюрализма», т.е. альтернативного обеспечения Европы нефтью и газом, а также как ресурс сдерживания амбиций Тегерана и Москвы. Для России, в составе которой семь республик Северного Кавказа, положение дел в странах по другую сторону Кавказского хребта является продолжением внутриполитической повестки, особенно в сфере безопасности.

В-третьих, помимо уже имеющихся проблем значительно выросла роль так называемых «фоновых факторов». Речь прежде всего об угрозе со стороны запрещенного в России «Исламского государства» (ИГ). Ранее джихадистские структуры Ближнего Востока, такие как «Аль-Каида», не объявляли Кавказ сферой своих интересов или приоритетным регионом. Летом 2014 г. представители ИГ сделали подобное заявление: в его рядах немало людей кавказского происхождения.

Украинский кризис вывел на более высокий уровень конкуренцию между европейской и евразийской интеграцией. Часть постсоветских государств (среди них Грузия) выбрала Соглашение об ассоциации с Европейским союзом, часть (в их числе Армения) – вхождение в Евразийский экономический союз под эгидой Москвы, а некоторые (например, Азербайджан) – балансирование между интеграционными векторами. И те и другие страны, вовлеченные в этнополитические конфликты, рассматривают интеграционные возможности как дополнительный инструмент обеспечения своих интересов. Кризис на Украине способствовал активизации контактов между Грузией и НАТО. И хотя Тбилиси не получил План действий по членству в Альянсе, но добился в сентябре 2014 г. «усиленного сотрудничества» с Североатлантическим альянсом. В Крцаниси же в августе 2015 г. открылся совместный учебный центр для подготовки грузинских офицеров и военных из стран НАТО и государств-партнеров блока.

Турция на Кавказе: традиции, мотивы, интересы

В отличие от США и стран Евросоюза, Турция – не новичок в кавказской политике. В XVI–XVIII вв. исторический предшественник Турецкой республики – Османская империя – вела борьбу за доминирование на Кавказе с Персией, а в XVIII – начале ХХ вв. – с Российской империей. Значительная часть территорий нынешних государств Южного Кавказа в различные периоды входила в состав этого мощного имперского образования. Однако на протяжении многих десятилетий после создания в 1923 г. современной Турции ее элита игнорировала кавказское направление. Вдохновленная идеями Кемаля Ататюрка о том, что ислам и имперское наследие консервируют отсталость и сдерживают модернизацию, она была обращена к Европе (а после 1945 г. и к США). Кавказ отодвинули на задний план. В годы холодной войны Турция была лишь натовским форпостом по отношению к южной части Советского Союза.

По справедливому замечанию Керима Хаса, эксперта по евразийской политике Международной организации стратегических исследований (Анкара), «распад Советского Союза позволил Турции после долгого исторического перерыва заново открыть ряд территорий, одной из которых стал Кавказ, граничащий со Средней Азией и связанный с ней тесными историческими, этническими, культурными, лингвистическими и религиозными узами». С приходом же к власти в Турции Партии справедливости и развития во главе с Реджепом Тайипом Эрдоганом Анкара стала вести более активную и самостоятельную политику в регионах, которые исторически относились к «османскому пространству». Именно Эрдоган после «пятидневной войны» 2008 г. предложил т.н. «Платформу стабильности и сотрудничества на Кавказе». Впрочем, инициатива не была реализована из-за противоречивых интересов стран региона, а также внешних игроков.

Интерес Турции к Кавказу определяется несколькими факторами. Во-первых, она имеет прочные связи с тюркоязычным Азербайджаном. Анкара признала независимость этой страны 9 декабря 1991 г., то есть через день после подписания Беловежских соглашений. За четверть века две страны превратились в стратегических союзников. Турция последовательно поддерживает территориальную целостность Азербайджана и осуждает действия Армении в Нагорном Карабахе. Турецкие военные активно участвуют в подготовке и переподготовке азербайджанского офицерского корпуса. Турция начиная с апреля 1993 г. и до настоящего времени блокирует сухопутную границу с Арменией (около 300 км).

И хотя турецкое общественное мнение время от времени требует применить к Еревану более жесткие меры и активнее поддержать Азербайджан, официальная Анкара уходила от прямого вовлечения в военное противоборство. Турецкая дипломатия по большей части стремилась мобилизовать международное общественное мнение против Армении. Также велась информационная кампания по обличению армянских властей и диаспоры, якобы оказывающей помощь Рабочей партии Курдистана, которую в Турции рассматривают как террористическую.

Азербайджан и Турция вовлечены в различные энергетические проекты (Баку–Тбилиси–Джейхан и Баку–Тбилиси–Эрзерум, Трансанатолийский и Трансадриатический газопроводы) и инфраструктурные программы (железная дорога Баку–Ахалкалаки–Тбилиси–Карс). И если цель первых – стать альтернативным поставщиком углеводородного сырья в Евросоюз, то железнодорожное строительство фактически нацелено на усугубление изоляции Армении, поскольку ведется в обход ее территории и без ее участия.

Во-вторых, общие интересы связывают Турцию и Грузию. Официальный Тбилиси стремится в НАТО (если не стать полноправным членом альянса, чему мешают неразрешенные этнотерриториальные конфликты, то как минимум укрепить военно-политические связи), Анкаре же важно увязать свои региональные амбиции с поддержкой Североатлантического блока. Две страны также объединяет и участие в совместных энерготранспортных проектах. С помощью турецкого бизнеса реконструированы аэропорты в Тбилиси и Батуми. Следует отметить такие сферы двусторонней кооперации, как военно-техническое сотрудничество (модернизация аэродрома в Марнеули) и торговля.

В-третьих, значительную роль играют кавказские диаспоры. По различным оценкам, около 10% населения современной Турции имеют связь с Северным Кавказом и Закавказьем. Приблизительная численность выходцев из северокавказского региона оценивается в 3–5 млн человек, азербайджанцев – 3 млн, грузин – 2–3 миллиона. Многие из них ведут активную общественную и лоббистскую деятельность, представлены в армии, парламенте, медийных структурах, являются важным электоральным ресурсом. Среди наиболее влиятельных кавказских НПО можно назвать Kafkas Derne?i («Кавказская ассоциация»), Kafkas Vakf? («Кавказский фонд») и Birle?ik Kafkas Dernekleri Federasyonu («Объединенная федерация кавказских ассоциаций»), которые созданы черкесами. Есть также Çeçen Dayan??ma Grubu («Группа чеченской солидарности»). Азербайджанская и грузинская диаспора имеют свои организации Azerbaycan Dostluk Derne?i («Азербайджанская ассоциация дружбы»), Gürcistan Dostluk Derne?i («Грузинская ассоциация дружбы»).

В-четвертых, турецкие действия на Кавказе воспринимаются в контексте не только внешнеполитических подходов Анкары, но и как солидарное участие в освоении региона Западом. Соединенные Штаты и их союзники из Евросоюза всячески поддерживают трехстороннюю кооперацию Турции, Азербайджана и Грузии. По словам эксперта вашингтонского Центра стратегических и международных исследований Джеффри Манкоффа, приоритетом США является продвижение «геополитического плюрализма» и обеспечение поставок каспийской нефти и газа в Европу. В зависимости от развития мировых энергетических рынков в ближайшее десятилетие или около того значение поставок каспийских энергоресурсов для Европы может пойти на убыль. Но Соединенные Штаты все же будут поддерживать трубопроводы через Южный Кавказ как средство обеспечения геополитического плюрализма, то есть минимизации российского военно-политического присутствия в регионе. Согласно выводам авторов доклада «Прослеживая Кавказский круг» (Фиона Хилл, Кемаль Кириши и Эндрю Моффатт), вышедшего в свет под эгидой Института Брукингса в июле 2015 г., вовлеченность Вашингтона и его союзников в региональные дела невелика, и этот недостаток следует исправить. При этом авторский коллектив рассматривает Турцию наряду с Евросоюзом и Соединенными Штатами как часть коллективного Запада. Схожим образом трактует турецкие действия в Закавказье (то есть как вклад в западное «вовлечение) и руководитель программы по изучению Восточной Европы, Кавказа и Центральной Азии известного европейского института FRIDE Йос Боонстра в своем докладе «Южнокавказский концерт: каждый играет на свой лад» (опубликован в сентябре прошлого года).

В-пятых, самой большой проблемой для турецкой внешней политики на постсоветском пространстве стала Армения. За последние два с половиной десятилетия эти две страны не раз предпринимали попытки «сломать лед», однако видимых успехов не достигли. После подписания в октябре 2009 г. двух протоколов о восстановлении дипотношений и общей нормализации процесс примирения вошел в состояние стагнации, в котором и пребывает в настоящее время. По-прежнему не установлены дипломатические отношения, продолжается блокада сухопутной границы. Интерпретация трагических событий 1915 г. в Османской империи, официально принятая на государственном уровне, до сих пор жестко противопоставляет Армению и Турцию. Остроты отношениям добавляет и стратегическое взаимодействие Москвы и Еревана. Армения вместе с Россией состоит в Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ) и Евразийском экономическом союзе (ЕАЭС), а 102-я российская военная база в Гюмри дислоцируется именно на армяно-турецкой границе.

Москва и Анкара: кавказская региональная динамика

Российско-турецкие отношения на кавказском направлении за последние четверть века переживали спады и подъемы. Были не только резкие расхождения во время вооруженной фазы нагорно-карабахского конфликта (1991–1994) и в период первой антисепаратистской кампании России в Чечне, но и компромиссы и признание нового статус-кво на Северном Кавказе в начале 2000-х, а в Закавказье – после 2008 г. (в целом выгодного РФ).

Хотя Анкара не разделяла взгляд Москвы на статус Абхазии, Южной Осетии и территориальную целостность Грузии, в открытую полемику она не вступала. Наличие абхазской диаспоры, а также бизнес-контакты граждан Турции – выходцев из Абхазии со своей исторической родиной делали политику Анкары более нюансированной. Турцию посещали, пускай и с частными визитами, первый и второй президенты Абхазии Владислав Ардзинба и Сергей Багапш (при желании турецкие власти могли их не пустить). Осенью 2009 г. в Сухуми побывал известный турецкий дипломат Юнал Чевикоз, что спровоцировало слухи о возможном признании абхазской независимости. Турецкие продовольственные и промышленные товары до начала 2016 г. занимали около 20–25% общего объема абхазского рынка. Присутствовали и другие формы бизнес-контактов. Это и фрахт турецких рыболовецких судов во время путины, и экспорт угля из абхазского Ткварчели (Ткуарчала) на турецкую территорию.

Однако конфронтация между Россией и Турцией обозначила потенциальные точки риска не только на Ближнем Востоке, но и за его пределами. По мнению польского востоковеда Конрада Заштовта, «конфликт между Турцией и Россией из-за противоречивых интересов этих стран на Ближнем Востоке углубляет разделение Кавказского региона на два блока. Как результат Турция укрепляет политическое и экономическое сотрудничество с Грузией и Азербайджаном, в то время как Россия расширяет военную кооперацию с Арменией». Но насколько верно представление о Кавказе как потенциальной площадке столкновения российских и турецких интересов?

На первый взгляд, многие факты свидетельствуют в пользу данного тезиса. Так, в начале декабря, вскоре после инцидента с российским бомбардировщиком Су-24, турецкий премьер Ахмет Давутоглу заявил, что «для разрешения конфликта в Нагорном Карабахе и мира в регионе необходимо полностью освободить оккупированные азербайджанские земли». В свою очередь, в конце 2015 г. произошло укрепление российского военного присутствия в Армении, а в начале февраля 2016 г. опубликован список российских вооружений, поставляемых в эту республику. В январе нынешнего года Абхазия, руководствуясь Договором с РФ о союзничестве и стратегическом партнерстве, присоединилась к российским санкциям против Анкары. Естественно, это не могло не отразиться на позициях турецкого руководства в отношении Грузии. Не случайно по итогам трехсторонней встречи в Тбилиси (19 февраля 2016 г.) главы МИД Турции, Грузии и Азербайджана подписали совместную декларацию, в которой обеспечение территориальной целостности названо одним из высших приоритетов региональной безопасности. После резкого обострения конфликта в Нагорном Карабахе в начале апреля 2016 г. президент Эрдоган выразил поддержку Баку и соболезнования по поводу гибели азербайджанских военнослужащих на линии соприкосновения.

Стоит отметить и другие резоны, не позволяющие говорить о жесткой фрагментации Кавказа по блокам во главе с Россией и Турцией. Во-первых, решение о наращивании российско-армянской военно-политической кооперации имело собственную логику и динамику. Оно было принято еще до инцидента с Су-24. В апреле прошлого года сообщалось о создании единых систем ПВО в Восточной Европе, Центральной Азии и на Кавказе в рамках СНГ. 11 ноября 2015 г. президент России Владимир Путин распорядился подготовить документ о создании общей с Арменией региональной системы ПВО в Кавказском регионе. Российско-турецкая конфронтация придала особую остроту всем этим планам и, если угодно, дополнительную символическую нагрузку. 23 декабря 2015 г. министры обороны РФ и Армении Сергей Шойгу и Сейран Оганян подписали соглашение о совместной системе противовоздушной обороны. Тогда же в Армению поступила авиатехника более новых модификаций.

Во-вторых, сколь ни были бы близки позиции Анкары, Баку и Тбилиси, их нельзя считать тождественными. У Азербайджана непростые отношения с Западом, и в последнее время критика авторитарных методов Баку со стороны США и Евросоюза стала намного более жесткой. Россия уже не первый год видится в прикаспийской республике как противовес Западу и дополнительный источник международной легитимации режима. Есть у Азербайджана интерес и к экономической кооперации с Россией, и к взаимодействию против джихадистской угрозы. Последний пункт способен заинтересовать и Грузию, столкнувшуюся с аналогичным вызовом в Панкиси. Кстати, ни Тбилиси, ни Баку не стали полностью уравнивать свои интересы с официальным Киевом, их позиции в 2014 – начале 2016 гг. выглядели более сложными. Азербайджан также занимает довольно осторожную позицию по Сирии, опасаясь, как и Россия, коллапса светской государственности на Ближнем Востоке и экспорта джихадистских идей и практик. Как следствие, Баку не готов привязать свою внешнеполитическую линию к турецкому подходу. «Наши отношения динамично развиваются как с Турцией, так и с Россией, и Азербайджан уделяет особое внимание углублению связей с обеими странами», – заявил в феврале 2016 г. глава МИД Эльмар Мамедьяров, отметив, что его страну не устраивает нынешнее состояние отношений между Москвой и Анкарой.

В-третьих, столкнувшись с эскалацией конфликта в Нагорном Карабахе, Россия продолжает искать баланс между Арменией (стратегическим союзником) и Азербайджаном (стратегическим партнером). Утратив многие рычаги влияния на Грузию после признания Абхазии и Южной Осетии, Москва не может позволить себе такой роскоши, как втягивание во вражду с Азербайджаном, чем, конечно, не преминут воспользоваться турецкие политики. И в этом случае на дагестанском направлении мы рискуем получить дополнительные очаги нестабильности вдобавок к уже имеющимся (только с декабря 2015 г. в Дагестане было четыре теракта под знаменем ИГ). Более того, превращение Азербайджана в откровенно враждебное государство завершит формирование антироссийской конфигурации Анкара–Баку–Тбилиси, в которой пока есть внутренние разногласия.

В-четвертых, из кавказского уравнения нельзя исключать такую переменную, как Иран. Тегеран стремится вести самостоятельную линию, не примыкая ни к одному из центров силы (Запад или Россия). При этом Исламская Республика – единственная страна, выступающая с критикой «Обновленных мадридских принципов нагорно-карабахского урегулирования» и полагающая, что данный вопрос, как и другие конфликты, должен разрешаться без участия внешних нерегиональных игроков. В «разморозке» боевых действий (с возможным подключением той же Турции на стороне Азербайджана) Тегеран видит угрозу своим интересам, поскольку опасается более активного военно-дипломатического вмешательства США и Евросоюза, в том числе в формате миротворческой операции.

Но Азербайджан последовательно подчеркивает свой интерес к нормализации отношений с Ираном (23 февраля 2016 г. состоялся визит Ильхама Алиева в Тегеран и его переговоры с духовным лидером Али Хаменеи и с президентом Хасаном Роухани). Это происходит, несмотря на расхождения по Сирии и Ближнему Востоку в целом между Турцией, стратегическим союзником Баку, и Исламской Республикой. Перспективы развития двусторонних отношений с Тегераном видит и Тбилиси (свидетельством чему переговоры между министром энергетики Грузии Кахой Каладзе и министром нефти Ирана Бижаном Намдаром Зангане в феврале 2016 г.). Нормализация отношений с Западом и выход из режима санкций открывают перед Ираном новые возможности на Кавказе, с чем не сможет не считаться ни один игрок, включая Москву и Анкару.

В-пятых, сам Запад, поддерживая «геополитический и энергетический плюрализм», не заинтересован в одностороннем усилении Турции, а также расширении ее евразийских амбиций. Еще в июле 2006 г. Палата представителей Конгресса США (во многом под влиянием армянского лобби) проголосовала за предоставление гарантий того, что никакие экспортные и импортные фонды не будут использованы для содействия проекту строительства железной дороги Баку–Ахалкалаки–Тбилиси–Карс в обход Армении. И по настоящее время эта позиция остается прежней.

Три сценария: между статус-кво и modus vivendi

Говорить о разделении Кавказского региона из-за конфронтации России и Турции пока не приходится, хотя опасность есть. Неразрешенные этнополитические проблемы на фоне отсутствия прорыва в российско-турецких отношениях создают потенциальные риски.

В этой ситуации возможны три сценария. Первый – борьба за сохранение статус-кво. Россия, не разрешив для себя проблемы Сирии и Украины, вряд ли захочет ломать нынешний порядок вещей на Кавказе. Особенно когда Запад фактически смирился с уходом Абхазии и Южной Осетии в российскую сферу влияния взамен на укрепление собственных позиций в Грузии (такой раздел лишь укрепляет положение дел, сложившееся в регионе после августа 2008 г.).

Для Москвы слом хрупкого статус-кво в Нагорном Карабахе может иметь негативные последствия. Развитие ситуации по неблагоприятному сценарию поставит под вопрос перспективы евразийских интеграционных проектов (ОДКБ и ЕАЭС), учитывая отсутствие консенсуса среди их участников по поводу военно-политической поддержки Армении, а также резко противопоставит интересы Москвы и Баку, к чему сегодня не готовы обе стороны (даже в условиях российско-турецкой конфронтации).

Турция в своих возможных действиях по обострению ситуации в Карабахе (а к конфликтам в Абхазии и Южной Осетии Анкара всегда проявляла крайне ограниченный интерес) чрезвычайно связана фактором Запада. На сегодня непризнанная никем (даже Арменией) Нагорно-Карабахская Республика (НКР) – единственное образование такого рода на постсоветском пространстве, получающее хотя и незначительное, но финансирование из американского госбюджета. В случае активного и, главное, открытого военного вовлечения Анкары в конфликт армянское лобби и в Конгрессе США, и в европейских странах (прежде всего во Франции) предпримет значительные усилия. Не факт, что это приведет к тотальной заморозке стратегически важных обеим сторонам американо-турецких отношений. Но в любом случае не позволит представить конфликт как proxy war между Россией и Западом (что де-факто удалось на Украине и в Грузии). Во многом по этой же причине (а также не имея решающего военно-технического преимущества перед армянской стороной) Азербайджан также не спешит конвертировать жесткую риторику в практические действия. Сдерживающую роль играет и Иран, рассматривающий полномасштабное возобновление военных действий как угрозу своим интересам.

Впрочем, сценарий сохранения статус-кво не означает полного замораживания ситуации. Не исключены варианты «тестирования» противоборствующих сторон и стратегических союзников, стоящих за ними (Россия и Турция). Рост числа инцидентов на линии соприкосновения и вдоль армяно-азербайджанской границы за пределами собственно Нагорного Карабаха создает дополнительное напряжение, которое, среди прочего, интерпретируется и как последствие ближневосточного противостояния Москвы и Анкары (даже если в действительности это не так).

Второй сценарий предполагает активизацию военных действий и возможное перерастание инцидентов (обстрелы, диверсионные рейды) в полномасштабное противостояние с вовлечением третьих сторон (прежде всего России и Турции). Развитие событий по такому алгоритму возможно в случае утраты (полной или значительной) контроля над ситуацией на линиях соприкосновения противоборствующих сторон. Вряд ли Анкара и Москва будут сами подталкивать к реализации такого варианта по причинам, указанным выше. Но они могут стать его заложниками, если эскалация произойдет сама собой. В этом особая опасность апрельского обострения.

Издержки от «сдачи» стратегического союзника могут оказаться слишком высокими. Таким образом, наибольший риск именно в том, что Россия и Турция окажутся не в состоянии предотвратить обвал кавказского статус-кво, что опасно для них обеих. Тогда велик риск того, что и Москве, и Анкаре придется действовать фактически в одностороннем порядке. Их союзники по ОДКБ и ЕАЭС, с одной стороны, и по НАТО, с другой, не имеют прямого интереса ни к вмешательству в противостояние в Нагорном Карабахе, ни к участию в его урегулировании в стадии новой эскалации. От реализации негативного сценария удерживает имеющаяся и в Армении, и в Азербайджане «вертикаль власти». В случае же внутриполитической дестабилизации в обеих странах (причины здесь вторичны) положение дел может измениться, и не в лучшую сторону.

Третий сценарий – нахождение modus vivendi и улучшение отношений – представляется в краткосрочной перспективе маловероятным. Более того, поскольку сегодняшняя конфронтация катализирована ближневосточными событиями, именно оттуда должен начаться процесс нормализации. Возможно, успех перемирия и мирного процесса в Сирии сделает позиции Москвы и Анкары ближе (или создаст некие предпосылки для сглаживания противоречий). В этом случае возможно и снижение рисков в других регионах, где интересы двух стран пересекаются.

Россия. Турция. СКФО > Армия, полиция > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754245 Сергей Маркедонов


Россия. Сирия > Армия, полиция > newskaz.ru, 13 октября 2015 > № 1517573 Сергей Маркедонов

Россия в Сирии: риски и последствия

Означат ли сирийская военная операция Москвы выход РФ на глобальный уровень конфронтации с США? Вовлекается ли Россия в суннитско-шиитское противостояние, то есть фактически играет не в свою игру?

Сергей Маркедонов, кандидат исторических наук, доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ

Российское военное вмешательство в конфликт в Сирии продолжается всего неделю. Однако уже сейчас не наблюдается недостатка в прогнозах по поводу возможных последствий такого шага.

Сирийский конфликт как прецедент

Означат ли сирийская военная операция Москвы выход РФ на глобальный уровень конфронтации с США? Вовлекается ли Россия в суннитско-шиитское противостояние, то есть фактически играет не в свою игру? Может ли на Ближнем Востоке повториться "афганский сценарий"? Ожидать ли россиянам всплеска новых террористических атак в связи с жестким противостоянием так называемому "Исламскому государству" и другим джихадистским структурам?

Все перечисленные выше вопросы, как правило, основываются на прецеденте, который создало российское военное вмешательство в сирийский конфликт.

Дело в том, что после распада СССР и вплоть до сентября 2015 года Москва вмешивалась в кризисные ситуации и этнополитические противостояния лишь в пределах постсоветского пространства. Так было во время гражданской войны в Таджикистане в 1992-1997 годах, внутригрузинском противостоянии 1993 года, «пятидневной войне» в Закавказье в 2008 году и во время прошлогодней крымской кампании. Многим памятен знаменитый "бросок десантников" (сводного батальона российских ВДВ) из Боснии и Герцеговины в Приштину. Но российское участие на Балканах в 1990-х годов было ограничено миротворческим форматом. Оно не предполагало поддержку одной из сторон конфликтов, как это делали США и их союзники во время косовской операции НАТО. Таким образом, факт российского участия в сирийских событиях действительно является прецедентом использования вооруженных сил РФ в "дальнем" зарубежье.

Что же касается гипотетических параллелей с Афганистаном, то здесь следует учесть один важный нюанс. Так называемое "Исламское государство", контролирующее сегодня сирийские и иракские территории и претендующее на расширение своего влияния по всему миру, еще год назад обозначило Россию в качестве одной из своих целей. Ничего подобного не происходило в канун ввода советских войск в Афганистан.

Москва в Сирии и на Кавказе

Стоит попутно заметить, что позиция Москвы по Сирии, обозначенная в сентябре 2015 года не открыла чего-то принципиально нового. Еще в 2011 году, когда в этой ближневосточной стране только начиналась политическая дестабилизация, Россия скептически относилась к "смене режима" и перспективам ее демократизации. И не потому, что испытывала какую-то особую теплоту к авторитарному правлению Асада или не видела его недостатков, а из-за опасений, что в условиях военного противостояния победит не тот, у кого сильнее политическая программа, а тот, кто лучше вооружен и организован. В ближневосточных условиях это были различные исламистские силы. К слову сказать, наличие сторонников "Аль-Каиды" в рядах "умеренной сирийской оппозиции" еще в 2011 году публично признавали представители американской и европейской разведки.

И на территории Северного Кавказа, и в соседних с Россией странах Закавказья есть те, кто уже либо принял присягу на верность новоявленному "халифу" Абу Бакру Аль Багдади, либо влился в ряды "ИГ", как, например, выходец из Панкисского ущелья Тархан Батирашвили (известный, как Умар аш-Шишани). В этой ситуации перед Москвой был выбор: наблюдать за развитием событий издалека, дожидаясь коллапса сирийской государственности и последующего экспорта джихадизма по направлению к постсоветскому пространству, либо превентивное вмешательство.

Повышает ли это решение риски в сфере безопасности? Конечно, повышает, как и любое политическое действие, связанное с конфликтом интересов. Но представим себе, что на сегодняшний день российская авиация не наносила бы ударов по позициям джихадистских группировок. Избавило бы это Россию от неприятия со стороны "ИГ" и ее сторонников, как на Ближнем Востоке, так и внутри страны? Риторический вопрос – конечно, нет.

Задачи общие, тактика – разная

Решение Москвы вмешаться в конфликт в Сирии вызвало неодобрение и со стороны США и их союзников (не только стран-членов ЕС, но и Турции), и со стороны монархий Персидского залива. При этом западные государства в стратегическом плане готовы бороться против "ИГ". И даже Саудовская Аравия видит в игиловцах потенциальную опасность для внутренней стабильности своего государства. Ничего подобного не было в истории с советским вмешательством в Афганистане. В логике холодной войны такая диверсификация подходов была непозволительной роскошью.

Сегодня Россия с одной стороны, а США и их союзники на Западе и Востоке с другой расходятся в тактике. Можно ли противостоять игиловцам и при этом менять сирийский режим? По этому пункту и те, и другие дают разные ответы. Как справедливо замечает израильский эксперт Алек Эпштейн, "чрезвычайно важно, поставив себе какие бы то ни было политические цели, регулярно сверять их с изменяющейся реальностью — и это именно то, чего американцы не делали и не делают". Отсюда и упорное отстаивание тезисов об "умеренной оппозиции" без предъявления критериев этой самой умеренности и опасения по поводу усиления России (которое затмевает выгоды от ослабления "ИГ").

Особая статья – это позиция Израиля. С одной стороны, Еврейское государство имеет конфронтационные отношения с Ираном и главным его союзником на Ближнем Востоке – движением "Хезболла". Но израильские политики прекрасно понимают и возможные издержки, связанные с успехом игиловцев или родственных им группировок. Отсюда и сдержанная реакция со стороны Тель-Авива, и готовность премьер-министра этой страны к согласованию действий с российскими коллегами.

Как бы то ни было, здесь нет противостояния разных социально-экономических систем. Здесь присутствует конфликт тактических интересов при общей стратегической заинтересованности в сокрушении "Исламского государства". Поэтому не стоит спешить с выводами о новом витке глобального противостояния.

Только ли суннитско-шиитский конфликт?

Не стоит также торопиться и с заключениями о тотальном суннитско-шиитском конфликте, в котором Россия играет на стороне шиитов. Во-первых, сунниты есть и среди асадовских министров, не говоря уже о курдских формированиях, которые наряду с Асадом активно борются против ИГ. Во-вторых, действия Москвы в Сирии поддерживаются Египтом, крупнейшей арабской страной с подавляющим суннитским большинством. Понятное дело, что среди египтян есть разные взгляды, включая и симпатии к "ИГ". Но в любом случае представителей официального Каира никак не отнесешь к шиитам.

В-третьих, внутри суннитского мира мусульмане далеко не так едины, как кому-то кажется. И между ними есть существенные противоречия по поводу государственно-конфессиональных отношений и внешнеполитических приоритетов их стран. В России, постсоветских странах Центральной Азии (где доминируют сунниты) многие духовные авторитеты выступают против распространения влияния салафитских взглядов, апеллирующих к "первозданному исламу". И на этом направлении они, скорее, союзники, а не противники Москвы.

Да, Россия в Сирии оказалась по одну сторону с шиитским Ираном и вступила в противоречие с интересами Саудовской Аравии, Катара и Турции. Но с тем же Ираном стремятся нормализовать отношения США (союзник Анкары и монархий Персидского залива), свидетельством чему недавний компромисс по ядерной проблеме. Той самой,которая долгие годы казалась дипломатически бесперспективной. Если же говорить о Турции, то и до Сирии у Москвы было немало противоречий с этой страной (от Карабаха и Кипра до Крыма). Но в течение двух последних десятилетий стороны не раз преодолевали сложности в двусторонних отношениях, не в последнюю очередь благодаря экономическим взаимосвязям.

И последнее (по порядку, но не по важности). Борьба против "ИГ" актуализирует террористическую угрозу для России, как, впрочем, и для Запада, который рассматривается джихадистами, как стратегический противник. Но данная проблема имеет множество измерений. Они касаются не только большой геополитики, но и качественного управления внутри страны, особенно в полиэтничных и поликонфессиональных регионах. Активизация ближневосточного направления требует от России больше ответственности на Северном Кавказе и в Поволжье. Только с помощью качественной интеграции национальных республик в составе РФ в общероссийское пространство можно купировать риски пополнения рядов экстремистов за российский счет. А значит, без комплексной стратегии, которая бы увязывала в единое целое внешнеполитические и внутренние проблемы, не обойтись.

Россия. Сирия > Армия, полиция > newskaz.ru, 13 октября 2015 > № 1517573 Сергей Маркедонов


Россия. СКФО > Армия, полиция > forbes.ru, 12 декабря 2014 > № 1248193 Сергей Маркедонов

Чечня-1994: упущенный шанс на мир

Сергей Маркедонов

кандидат исторических наук, доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ

Ближе всего к компромиссу Москва и Грозный были в апреле 1994 года, когда президент Ельцин поручил подготовить договор по «татарстанской модели»

Двадцать лет назад, 11 декабря 1994 года, на территорию Чечни со стороны соседних республик (Ингушетии, Северной Осетии и Дагестана) вошли армейские части и подразделения внутренних войск России. Так начиналась первая военная операция, направленная на уничтожение инфраструктуры Чеченской Республики Ичкерия — сепаратистского образования, возникшего за три года до этого. Впоследствии политики, журналисты, правозащитники введут в оборот словосочетание «первая чеченская война». Оно станет широко употребляемым понятием при разговорах и дискуссиях о событиях 1994-1996 гг. на Северном Кавказе. 

Между тем, данное словосочетание не кажется мне корректным в силу нескольких причин.

Следуя подобной логике, мы должны рассматривать «довоенный» (1991-1994 годы) и «межвоенный» (1996-1999 годы) периоды как периоды мира в «мятежной республике». Но даже поверхностный анализ реальных событий тех лет показывает, что подобная оценка, мягко говоря, не выдерживает критики.

Ввод российских армейских и военно-полицейских подразделений в республику не был нарушением мирной жизни Чечни. Первая кровь пролилась задолго до декабря 1994 года. Еще до 1994-го республика оказалась вовлечена в серию внутренних братоубийственных междоусобиц. Приведу лишь несколько примеров. В ночь с 4 на 5 июня 1993 года верные первому президенту Чеченской Республики Ичкерия Джохару Дудаеву вооруженные формирования штурмом овладели зданием грозненского Городского собрания (одного из главных оппозиционных центров). В ходе этих действий погибли 50 человек и 150 получили ранения. 6 июня 1993 года Дудаевым был распущен Конституционный суд Чечни. Эти события означали, по сути дела, полномасштабную внутричеченскую гражданскую войну. Как отмечалось тогда в совместном заявлении Чеченской партии справедливости и газеты «Справедливость»: «4 июня из САУ (самоходная артиллерийская установка. — С.М.) расстреляно не здание Городского собрания муниципальной полиции, а идея национальной солидарности всех чеченцев».

Помимо Грозного в Чечне «довоенной» были и другие очаги напряженности. В первую очередь речь идет о Надтеречном районе (на начало 1990-х в нем проживало около 46 000 человек). После событий 4-5 июня 1993 года в Грозном Надтеречный район Чечни стал северокавказской Вандеей для непризнанного государства, рожденного «чеченской революцией» 1991 года. «Надтеречный» сепаратизм в свою очередь спровоцировал «внутрирайонный» сепаратизм (в селе Гвардейском против руководства района выступили сторонники Дудаева).

Таким образом, на момент решения о начале антисепаратистской кампании в Чечне была принципиальная для де-факто властей этой республики проблема — отсутствие единого центра принятия решений и эффективной власти. Этим, кстати говоря, конфликт в Чечне отличался от других противостояний на территории Большого Кавказа. Там тоже случались конфликты де-факто властей с полевыми командирами (можно вспомнить противостояние Самвела Бабаяна и Аркадия Гукасяна в Нагорном Карабахе). Однако оно разрешалось не в пользу последних.

И сегодня, через два десятилетия, не утихают споры о том, можно ли было избежать военного решения проблемы в 1994 году.

С нашей точки зрения, дискутировать о том, почему не встретились Борис Николаевич и Джохар Мусаевич, не самое продуктивное дело. Хотя для постсоветского пространства личный фактор играл и продолжает играть не последнюю роль, его не стоит переоценивать. Личная встреча президента России и лидера непризнанной республики могла бы, наверное, что-то решить, если бы партнером главы РФ был человек, чья, пусть и непризнанная, легитимность признавалась бы всем населением и всеми группами влияния внутри Чечни. События лета 1993 года (а также последующие за ними события, включая создание оппозиционного Дудаеву Временного Совета Чеченской Республики, а также несколько неудачных попыток его свержения) показали, что т. н. президент Ичкерии — это самый сильный, но все же не единственный лидер внутри «мятежного субъекта». Внутри Чечни были и сторонники России как наименьшего зла, а также ситуативные союзники, ненавидевшие Дудаева. Идти в этой связи на контакт с ним значило бы отказаться от тех, кто связывал свои надежды с Москвой, а также легитимировать амбиции «неистового Джохара». Во-вторых, пора уже давно опровергнуть миф о том, что в 1991-1994 годах с Дудаевым никто из федерального центра не работал. С ним велись переговоры по многим форматам (президентскому, парламентскому), а в 1991-1993 годах он получил из Москвы одиннадцать различных вариантов разграничений полномочий с федеральной властью!

Ближе всего к достижению компромисса Москва и Грозный были в апреле 1994 года, когда президент Ельцин дал поручение правительству подготовить проект договора, аналогичный «татарстанской модели».

Хочу напомнить, что эта модель (основанная на договоре между Москвой и Казанью 15 февраля 1994 года) давала республике такие права, как совместное с федеральным центром решение вопросов, связанных с «экономическими, экологическими и иными особенностями» субъекта федерации, в частности с «длительным использованием нефтяных месторождений». Органы власти республики также получили право оказывать государственную поддержку соотечественникам и выдавать проживающим на территории республики гражданам паспорта с вкладышем на татарском языке и с изображением герба республики. Для претендентов на пост президента республики было введено дополнительное требование: он должен владеть двумя государственными языками республики, русским и татарским. Первый российско-татарстанский договор был бессрочным. Но даже такие широкие полномочия не получили поддержки в Грозном.

Втягивание же Москвы в гражданскую войну внутри республики на стороне противников Дудаева помимо всякого субъективного интереса подталкивало ее к тому моменту, когда надо было открыто выйти из окопа. Штурм Грозного 24-27 ноября 1994 года был самой серьезной военной акцией антидудаевской оппозиции с участием солдат российской армии. Ноябрьская акция со всей очевидностью продемонстрировала причастность российской власти к поддержке противников лидера Ичкерии. Она стала своеобразным рубежом российской политики по отношению к сепаратистской Чечне. Отказ от прямого вовлечения в дела «чеченской революции» в 1994 году означал бы для России признание второго поражения сепаратистам за период с 1991 года. Этого Кремль допустить не мог и прибегнул к «последнему доводу королей». Он был оформлен в виде Указа Президента РФ № 2137с «О мерах по восстановлению конституционной законности и правопорядка на территории Чеченской Республики».

Однако и сегодня, через двадцать лет, вобравших в себя две антисепаратистские кампании, «чеченизацию власти» и многое другое, говорить о том, что задачи, сформулированные указом № 2137с, реализованы, значит сильно грешить против истины. Первая кампания 1994-1996 годов окончилась для России тяжелым поражением, не столько военным, сколько политико-психологическим.

На несколько лет Хасавюрт стал неким подобием Брестского мира для ядерной державы.

Именно это поражение во многом предопределило новый вооруженный конфликт. Не только из-за стремления Москвы сломать установившийся статус-кво, но и из-за провала государственности непризнанной Ичкерии, а также попыток боевиков экспортировать нестабильность за пределы собственно Чечни. Прежде всего, в самый крупный субъект Северного Кавказа Дагестан. Однако победа над противниками российского государственного проекта лишь закрыла один набор проблем, открыв другие, среди которых и высочайшая степень властной автономии республиканской элиты (на его фоне «татарстанский вариант» выглядит жестким унитаризмом), слабые властные институты и де-факто личная уния первых лиц в Москве и в Грозном. Но даже жесткая вертикаль, как мы увидели хотя бы в декабре 2014 года, не гарантирует защиты от диверсионно-террористических атак.

Значит ли это, что первая антисепаратистская операция была никому не нужной авантюрой? Думается, подобный вывод стал бы серьезным упрощением. Конфликт 1994-1996 годов высветил несколько моментов принципиальной важности. Во-первых, он продемонстрировал, что аутизм в отношении Чечни невозможен.

Россия может бросить Чечню. Но погруженная в хаос и гражданскую войну Чечня никогда не оставит Россию.

И не только ее, но и другие страны, прежде всего соседние. Грузинские, азербайджанские и армянские политики и эксперты могли бы многое рассказать об участии того же Шамиля Басаева в военных действиях в Абхазии и в Нагорном Карабахе, а Панкисское ущелье даже называли «Ичкерией для Грузии». Поэтому идея о том, что можно было просто «переждать конфликт», доказала свою несостоятельность.

Во-вторых, события 1994-1996 годов показали, что военная операция без программы социально-экономической и политической реабилитации не достигает цели. Чечня — это не иностранная территория. И все военные методы недостаточны в работе с собственными гражданами (или теми, кого мы бы хотели видеть в этом качестве). В-третьих, в 1994 году на примере Чечни мы увидели, что такое недостаток знания о предмете управления, а также отсутствие стратегии. Чеченский сценарий писался (и во многом пишется сейчас) по ходу пьесы.

Но, пожалуй, самое главное — это отсутствие серьезного общественного интереса у российских граждан к Чечне. В конце концов, власти могут ошибаться и заблуждаться, но аутизм общества — вещь намного более опасная. За все эти двадцать лет большинство россиян интересовалось Чечней только в двух случаях: либо в связи с повестками из военкоматов для своих отпрысков, либо как сюжетом для низкопробных псевдопатриотических сериалов. То, что реально происходит в северокавказской республике, иностранных наблюдателей волнует гораздо больше, чем наших сограждан. Все это не создает необходимых предпосылок для успешной интеграции Чечни в общероссийское пространство, делает ее «особым островом», хотя и не имеющим водного окружения.

Россия. СКФО > Армия, полиция > forbes.ru, 12 декабря 2014 > № 1248193 Сергей Маркедонов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter