Всего новостей: 2523772, выбрано 6 за 0.067 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Мовчан Андрей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > newizv.ru, 28 марта 2018 > № 2547011 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: Виноват ли в пожаре капитализм?

Очень многие пишут сегодня: "всему виной этот капитализм, когда все продается и покупается и за взятку можно не заботиться о пожарной безопасности". Нет, это не капитализм - это вы описываете клептократический феодализм, который действительно построен в нашей стране. Можно я расскажу вам про капитализм?

Замечательный пост, поясняющий глубинные причины не только кемеровской трагедии, но и всего происходящего в России, оставил известный российский экономист Андрей Мовчан:

«Я много чего видел и пережил. Но у меня есть дети. И мне жутко. Жутко думать, жутко обвинять или оправдывать, клеймить или защищать. Я могу только, изо всех сил блокируя эмоции, постараться задать себе вопрос: "Как это возможно?" И попробовать на него ответить.

Капитализм - это частные надзорные компании, которые лицензированы компактным государственным органом на ведение надзора в области пожаробезопасности, причем лицензии - федеральные, а правила их получения очень просты и являются заявительными - должно быть достаточно сотрудников с личными сертификатами (экзамен на компьютере), достаточный для работы капитал и достаточный объем оборудования. Их несколько, их цены - рыночные, за отсутствием сговора следит ФАС, да они и сами не будут сговариваться - всегда найдется тот, кто продаст дешевле, если это выгодно. Они оказывают услуги по проектированию в части пожаробезопасности, по сертифицированию помещений и по контролю за соблюдением правил. Владельцам зданий и арендаторам больше не надо знать безумные и противоречивые правила, которые не знают даже госинспектора; им достаточно и необходимо иметь договор с такой компанией и выполнять ее документированные указания.

Если владельцу здания не нравится такая надзорная компания (например, ему кажется, что она пытается слишком много взять), он может ее сменить на конкурента в любой момент. Деятельность надзорных компаний застрахована в обязательном порядке. Если выясняется, что они допустили у своих клиентов нарушение - вся цепочка от инспектора до директора идет под суд и в случае большого ущерба или гибели людей - садится в тюрьму, а страховая компания платит жертвам огромные компенсации. Ну, конечно, эксплуатант здания тоже будет отвечать - но только если будет доказано, что он намеренно допустил нарушение требований, в явном письменном виде составленных для него надзорной компанией.

Любая система работает для того, кто ей платит. А в клептократической феодальной России за все платит государство, а деньги оно берет от продажи нефти - и потому всё работает на него, включая губернатора Тулеева: он и извиняется за детские жизни перед Путиным, поскольку Путин - это государство, и оно ему платит. Поэтому мы в России не граждане, мы - "демография", причем "плохая", и жечь нас не стоит только потому что она плохая.

Сегодня в России вся система власти, вся система государства, вся инфраструктура, вся социалка - финансируются не мной, не народом, а продажей нефти. Знаете, какая корреляция доходов бюджета с ценой на нефть? 98%. Знаете, сколько составляет подоходный налог в доходах бюджета? 9%, из которых половина - подоходный налог чиновников, бюджетников и работников госкомпаний и еще 20% - налог с работников частного нефтегаза. А знаете, сколько составляет налог на прибыль? 10%. Из которых 50% - налог с государственных компаний и еще 25% - налог с негосударственных нефтяных компаний. А сколько у нас людей получает зарплату из бюджетов? 28% трудовых ресурсов. А сколько работает на госкомпании и подрядчиков? 10%. А сколько работает в нефтегазовом секторе? 5%. А в торговле? 9%. Итого - 53% трудовых ресурсов не только не платят государству - оно платит им. А знаете сколько у нас официально работающих? 65% трудовых ресурсов. Итого - платят государству даже наши маленькие налоги реально 12% трудовых ресурсов. Так что нечего. Не вы девушку ужинаете, не вам ее и танцевать. Ничего удивительного.

Мне удивительно другое. Мне удивительно что привлекательное "за меня платят" в психологии российского общества перевешивает леденящее душу "за меня решают", "меня ни в грош не ставят" и "я получаю все низшего качества".

Я хочу капитализма. И я хочу платить. Я хочу, чтобы у систем, которыми я пользуюсь, был только один источник дохода - я и мои сограждане. Тогда я буду клиентом, и меня будут обслуживать. Но как много поднимется рук "за" если я скажу: в нормальных странах подоходный налог - от 20 до 45% (даже в Китае так), давайте платить подоходный 30%, налог на прибыль - 30%, все доходы от нефти и газа вместо бюджета пустим напрямую в пенсионный фонд и резервы, заведем в Россию все свои оффшорные сбережения, но (!!!) мы требуем выборности местной власти и судей, муниципализации полиции, коммерциализации всех проверяющих органов, независимости образовательных учреждений, лимита на количество бюджетников в 10% от трудовых ресурсов, парламентскую республику и создания временного чрезвычайного комитета по реформе законодательства с минимум 51% иностранных специалистов?

Я думаю - очень мало. Вы смотрите российское бесплатное (оплаченное государством) телевидение? Нет? Почему - дурно пахнет? А помните, сколько раз вы спросили у меня, как можно посмотреть "Дождь" бесплатно, при его стоимости в полтора рубля за триста лет? Как много людей, даже из записных либералов, готовы сказать хотя бы "Я плачу за Дождь, потому что я поддерживаю независимое СМИ, даже если мне оно не очень нравится"? Так вот - все, за что платит государство, если только его источник - не ваши налоги, и если оно вам неподотчетно, по определению пахнет так же, как НТВ: и президент, и губернаторы, и пожнадзор, и внешняя политика, и Дума и так далее по списку.

В этом - корень проблемы. А все остальное - коррупция, произвол, автократия, разгильдяйство, агрессия, бесчеловечность и бессмысленность - лишь следствия. И пока так будет, ничего не изменится, какой бы ни была фамилия президента, губернатора или пожарного инспектора...»

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > newizv.ru, 28 марта 2018 > № 2547011 Андрей Мовчан


Ангола. Китай > Нефть, газ, уголь. Госбюджет, налоги, цены. Армия, полиция > carnegie.ru, 3 марта 2017 > № 2104336 Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан

Борьба с нефтью. Ангола: война и нефть — двойная деиндустриализация

Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан

Стабильно низкий уровень жизни большинства и продовольственная необеспеченность страны, растущее недовольство населения и использование репрессивного аппарата, проблемы с наполнением бюджета и рост внешнего долга, неразвитый промышленный сектор и острая необходимость реформ — все это результаты ресурсного развития Анголы

На историю независимой Анголы оказали влияние два фактора с деиндустриализирующим эффектом: война с 1975 по 2002 год и нефть с 2002 года по сегодняшний день. В первый период необходимость вести боевые действия заставляет делать выбор в пользу активов, которые легче контролировать. В мирное время растущий высокомаржинальный нефтяной сектор вызывает «голландскую болезнь», препятствующую развитию других секторов ангольской экономики.

Ангола — страна на юго-западном побережье Африки. Население — 25,8 млн человек (59-е место в мире по численности населения). Темпы роста населения с 1960 по 2015 год были значительно выше среднемировых: 2,8% в среднем в год против общемирового темпа роста в 1,66% (1,18% в 2010–2015 годах)[1]. Население молодое: медианный возраст — 16,2 года (при среднемировом 29,6 года). Самые крупные этносы — овимбунду, кимбунду и баконго. Государственный язык португальский. Основные религии — католицизм и протестантизм.

Открытие первых промышленных месторождений нефти приходится на 1950-е годы. Португальская компания SACOR для управления нефтегазовыми активами своей колонии учреждает дочернюю фирму Angol, которая в сотрудничестве с другими международными нефтяными компаниями с середины 50-х начинает добычу[2].

В эту позднеколониальную эпоху правительство Португалии стало более активно вкладываться в свои колониальные владения. В 1950-х строились дамбы, гидроэлектростанции и транспортная инфраструктура. В Анголе запускались добыча сырья и производство товаров; все это встраивалось в производственные цепочки с конечным продуктом в Португалии[3]. Во многом поэтому экономика Анголы демонстрирует хорошие темпы роста с 1961 по 1973 год, в среднем 4,7%. Основными экспортными статьями на тот момент были сизаль, кофе, хлопок, алмазы и железо. Лишь к 1973 году нефть вышла на первое место среди экспортируемых товаров с 150 тыс. б/д. Промышленность Анголы также активно росла за счет производства товаров широкого потребления и легкой промышленности. На пороге обретения независимости ангольская промышленность обеспечивала больше половины отечественного спроса, а годовые темпы ее роста составляли 6,9% в 1972-м и 14,3% в 1973 году[4].

«Революция гвоздик» 1974 года принесла независимость португальским колониям, в числе которых была и Ангола. Уже в следующем году подписывается соглашение с метрополией — и бывшая португальская нефтяная компания Angol, курировавшая нефтегазовый сектор колонии, переходит в руки нового ангольского правительства во главе с Агостиньо Нето, лидером Народного движения за освобождение Анголы (MPLA). В 1976 году он официально принял социалистическую идеологию и начал полномасштабную национализацию.

Последовавшая сразу после обретения независимости гражданская война явно не способствовала развитию разноплановой экономической деятельности с большим горизонтом планирования. К тому же доминировавшая партия MPLA нуждалась в неотложных расходах для ведения военных действий. Нефтегазовый сектор, зародившийся еще в колониальные времена, оказался как нельзя кстати. Во-первых, добыча нефти была сконцентрирована в отдельных регионах, и защищать их было легче, чем обширные сельскохозяйственные угодья. Во-вторых, цены на нефть, выросшие после Войны Судного дня, повысили значимость этих активов.

Однако отсутствие квалифицированной рабочей силы стало причиной лишь частичной национализации нефтегазового сектора. Gulf Oil, Texaco и другие международные нефтяные компании не останавливали свою работу после обретения Анголой независимости. Более того, во время войны создавались новые проекты. Так, после открытия месторождения Girassol в 1996 году в страну потекли инвестиции от таких гигантов, как BP, ExxonMobil, Royal Dutch Shell и др. Нефтегазовая компания Sonangol (бывшая Angol), национализированная после обретения независимости, первоначально ограничилась выдачей концессий и сбором налогов. Лишь со временем, перенимая опыт у итальянской ENI, алжирской Sonatrach и других компаний, Sonangol стала все чаще непосредственно участвовать в добыче[5].

Другие сферы экономики — производство сахара, кофе, сизаля и соответствующая сельскохозяйственная деятельность — оказались в упадке. По данным MPLA, сразу после обретения независимости более 80% плантаций были оставлены своими португальскими владельцами, из 692 фабричных производств лишь 284 продолжили работу, 30 тыс. квалифицированных работников покинули страну. Множество объектов и без того небогатой инфраструктуры были уничтожены[6].

Гражданская война, которую вела правящая MPLA против движения UNITA, длилась 27 лет (до 2002 года) и стала одним из локальных фронтов холодной войны. Фидель Кастро посылал целые батальоны на помощь MPLA; СССР и ГДР командировали своих военных инструкторов и летчиков. С другой стороны наступала из Намибии армия ЮАР. Крупные суммы ангольское правительство тратило на покупку советского вооружения, часть вооружения покупалась в долг.

Очевидно несовершенные данные последних 16 лет войны о структуре ВВП[7] все же отчетливо демонстрируют этот «деиндустриализирующий» эффект. Большинство производств так и не достигли довоенного уровня выпуска. В сельском хозяйстве лишь производство табака дотягивало до отметки в 50% от 1975 года. Добыча металлов, металлообработка и химическая промышленность составляли только 10–20%[8]. Относительно спокойный период 1985–1991 годов, когда доля сельского хозяйства постепенно росла с 13,8% ВВП в 1985-м до 24,2% в 1991-м, завершился спадом в 1992 году до 10%, после того как мирный договор и выборы обернулись неудачей и возобновились военные действия. На протяжении 1990-х годов доля промышленного производства в ВВП не превышала 6%[9].

Взгляд на абсолютные цифры дает особенно ясную картину влияния войны на экономику и устойчивости нефтяного сектора. Падение выпуска в сельском хозяйстве в 1992 году оказалось двукратным, что практически соответствует данным по доле в ВВП. Но если взглянуть на промышленность, к которой относится, по определению Всемирного банка, и добыча нефти, связь между выпуском ангольской промышленности и войной практически незаметна. Благодаря нефтегазовому компоненту в 1993 году выпуск незначительно снизился по сравнению с 1992 и 1991 годами, а в 1994 году вообще вырос. И действительно, как уже отмечалось выше, международные нефтяные компании с готовностью вкладывали средства в нефтяной сектор Анголы даже во время боевых действий.

На момент окончания гражданской войны (2002) государство и экономика Анголы сильно зависели от гипертрофированного нефтяного сектора: 90% экспорта составляла нефть, нефтяные доходы формировали по меньшей мере 75% бюджета, а сама нефтедобыча отвечала за половину странового ВВП[10]. В 2000 году доля граждан Анголы, проживавших менее чем на 1,9 доллара в день, составляла порядка 32%, менее чем на 3,1 доллара — около 54%.

Особый случай «голландской болезни»

За 15 лет мирной жизни структура ангольской экономики не претерпела значимых изменений: гипертрофированный ресурсный сектор продолжает доминировать. Большую часть продуктов потребления из-за нехватки и плохого качества отечественных товаров приходится импортировать за нефтедоллары. Даже строительство и сфера услуг, которые по логике «голландской болезни» должны были в нефтяной экономике получить толчок к развитию, были по большей части импортированы из Китая.

Разрушенная инфраструктура, слабое сельское хозяйство и промышленность, отсутствие квалифицированной рабочей силы, одна из самых слабых в мире систем здравоохранения — все это проблемы послевоенной Анголы. Типичные кредиторы догоняющего развития, например Международный валютный фонд, были не в лучших отношениях с авторитарным правительством Жозе Эдуарду душ Сантуша, лидера MPLA. Поэтому сразу после войны, в 2002 году, получить кредит у международных институтов не удалось. Ангольское правительство попыталось обратиться напрямую к лидерам Японии и Южной Кореи, однако получило отказ с аналогичной мотивацией: необходимо улучшить отношения с МВФ.

Решение все же пришло из Восточной Азии, и не последнюю роль тут сыграл растущий нефтяной потенциал Анголы. Средства на финансирование масштабного восстановления были найдены в 2004 году у китайского правительства, которое согласилось кредитовать Анголу под залог нефтяных контрактов.

В течение следующего десятилетия добыча нефти по меньшей мере удвоилась. В год окончания гражданской войны Ангола осуществляла добычу 800 тыс. баррелей нефти в день (для сравнения: в 1990 году — 470 тыс.). В 2008 году она уже добывала порядка 2 млн баррелей. В 2015 году Ангола стала производить нефти больше всех на Африканском континенте, опередив Нигерию (1,77 против 1,75 млн б/д), хотя пик добычи уже был пройден. По состоянию на конец 2015 года Ангола с 12,7 млрд баррелей находится на 16-й строчке по объемам доказанных запасов нефти (почти столько же у Алжира и Бразилии).

Рост добычи и цен на углеводороды сопровождался ростом экспортной выручки от нефти. В 2012 году она достигла пика в 69,4 млрд долларов, после чего вслед за падением цены на нефть стала стремительно снижаться: в 2015 году нефтяной экспорт составил скромные 31,2 млрд долларов.

Все это время Ангола была и остается заемщиком китайских банков. Общим правилом кредитных отношений двух стран стала выдача займов под низкий процент через Exim Bank, China Development Bank и другие государственные банки.

Все началось в 2003–2004 годах, когда правительства подписали соглашения о первых кредитах, подкрепленных поставками нефти. Кредитором выступил Exim Bank, предоставивший 4,4 млрд долларов по ставке Libor + 1,5%. Также по этому договору часть долга покрывалась поставками нефти: в первые два года Китай получал 15 тыс. б/д, а затем 10 тыс. б/д. Когда цена на нефть упала после кризиса 2008 года, поставки доходили до 100 тыс. б/д. В 2009 году, на фоне растущего дефицита бюджета из-за падения цен на нефть, была открыта новая кредитная линия на 6 млрд долларов.

В 2008 году China Development Bank предоставил еще 1,5 млрд долларов на строительство социального жилья, транспортной инфраструктуры и проекты в сельском хозяйстве.

China International Fund (CIF), частный банк с серьезными связями в Пекине, работал по схожей схеме: выдавал дешевые кредиты на строительство инфраструктуры, подкрепленные поставками нефти. Общий объем выданных CIF средств в 2000-е годы равен 9,8 млрд долларов. Средства пошли на строительство 215 тысяч домов в столице и 17 провинциях, создание индустриальной зоны в Виане, сооружение нового аэропорта Луанды и другие проекты.

Ангола стала самым крупным реципиентом китайских кредитов в Африке. Здравоохранение и образование также получали адресную поддержку. После окончания войны на выданный китайским правительством грант был построен самый большой госпиталь страны. Другие медицинские центры и больницы на территории страны подверглись реконструкции и частичному техническому обновлению. Кроме того, Китай стал посылать наиболее редкие медикаменты в ангольские медицинские учреждения. Китайские компании строили и обновляли университеты и школы в городах Анголы, в том числе крупнейший Университет им. Агостиньо Нето в Луанде.

Китай финансировал покупку сельскохозяйственной техники и строительство ирригационных систем в традиционно земледельческих провинциях Уамбо, Уила и Мошико.

Растущая добыча нефти служила залогом кредитоспособности Анголы. Начавшаяся в 2004 году китайская экономическая экспансия демонстрировала небывалые темпы роста. В период 2007–2008 годов Китай удвоил импорт (с 1,2 до 2,9 млрд долларов) и стал вторым по величине импортером после Португалии.

Нефтяной экспорт в Китай стал заметно расти после 2004 года, как раз когда Анголе была предоставлена первая кредитная линия из Китая.

В 2007 году продажа нефти в Китай приносила 26% всей экспортной стоимости нефти (США, ранее главный импортер ангольской нефти, были отодвинуты на вторую строчку с 24%). В 2008 году экспорт нефти в Китай составлял 72% общего товарооборота двух стран. В 2006 и 2008 годах Ангола становилась крупнейшим поставщиком нефти в Китай, оставляя позади Саудовскую Аравию. В 2008 году доля ангольской нефти на рынке Китая составила 14%. Тогда нефть сделала Анголу одним из немногих нетто-экспортеров в двусторонней торговле с Китаем (страна продавала Китаю на 19 млрд больше, чем покупала).

Китайские нефтяные компании получили непосредственный доступ к нефтедобыче и стали активно инвестировать в этот сектор. Sonangol и китайская Sinopec образовали совместную компанию Sonangol Sinopec International (SSI), через которую во второй половине 2000-х были приобретены доли в нескольких существующих проектах (50% в блоке 18 у Shell, 20% в блоке 15/06 у ENI, а также 27,5 и 40% — в блоке 17/06 у французской Total и блоке 18/06 у Petrobras соответственно)[11].

Нефтяное богатство Анголы сделало возможным привлечение дешевых кредитов на послевоенное восстановление. Но за 14 лет мирной жизни экономика страны так и не была диверсифицирована, а зависимость страны от экспорта нефти только усилилась.

В 2002 и 2014 годах доля сырой нефти в экспорте осталась неизменной — 96%. Изменению подверглись лишь абсолютные цифры. В 2002 году было экспортировано нефти на 5,7 млрд долларов, а в 2014 году почти в десять раз больше — 52 млрд. При этом в 2014 году второе место по объему экспорта занимает добыча алмазов (1,5% в экспорте), что в совокупности с нефтью, железом, алюминием и медью дает порядка 98–99% экспорта. Другими словами, в Анголе практически отсутствуют производства, способные конкурировать на мировом рынке.

Из-за отсутствия достаточного числа собственных производств большинство товаров потребления импортируется на протяжении долгих лет. Причем это относится и к наиболее важным для населения категориям товаров. К примеру, в одном лишь прошлом году было импортировано продуктов питания на 3,5 млрд евро. По меньшей мере больше половины зерновых завозилось как на момент окончания войны, так и через десять лет мирной жизни: в среднем 54% всего потребляемого в год объема в 2001–2003 годах и 56,7% в 2010–2012 годах. Озабоченный состоянием сельского хозяйства в Анголе Всемирный банк летом 2016 года одобрил выдачу кредита в размере 70 млн долларов на развитие фермерских хозяйств.

Масштабные проекты, реализуемые в первую очередь на китайские кредиты, не привели к росту местных производств, которые могли бы обеспечивать строительство поставками стройматериалов, и не повлияли значительно на занятость населения. Проекты, выполняемые на кредиты Exim Bank, имели условием 70%-ную долю найма местных работников (правда, только на самые низкие позиции, где практически не требуется квалификация). Однако зачастую лишь 30% наемных работников имели ангольское гражданство.

Доктор политических наук Люси Коркин, проинтервьюировавшая несколько высокопоставленных чиновников и крупных бизнесменов Анголы, рисует следующую картину. Частные китайские компании работают в связке с китайскими госкорпорациями — реципиентами основных инвестиций — и, предоставляя им необходимые услуги, получают таким образом свою долю инвестиционных денег.

Интервьюируемые также описывали сценарий, при котором государственное финансирование сначала привлекало частных китайских подрядчиков (чаще всего связанных с государством), а уже затем малый бизнес и предприниматели из Китая приходили на рынок и предлагали свои услуги подрядчикам. Все это гарантирует быстрое выстраивание цепочки создания стоимости, однако местных участников в этой цепочке практически нет.

Зачастую китайские компании вытесняли местных производителей. Так, ангольские кирпичные мануфактуры были быстро вытеснены китайскими машинами по производству строительных кирпичей. В итоге местные производители оказывались нужны лишь в случае дефицита. При этом проблема распространилась и на продукты питания. Одна китайская компания гордо сообщила о продовольственной независимости китайских работников, самостоятельно выращивающих в Анголе овощи. Как оказалось, часть этой огородной продукции поставлялась в Луанду и теснила местных производителей[12].

Таким образом, вместе с китайскими кредитами происходил импорт сектора строительства и сопутствующих ему сфер обслуживания. Статистические данные об импорте косвенно подтверждают это наблюдение. В 2002 году главными импортерами были ЮАР (17%), Португалия (19%) и США (13%). Китайские товары занимали лишь скромные 2% в общем объеме импорта. Однако уже в 2005 году доля Китая удваивается, и к 2014 году Китай становится лидером с 23% (следом идут Португалия и Южная Корея с 16 и 6,9% соответственно). При этом структура поставок из Китая весьма дифференцирована: машины и электрооборудование — 22%, транспорт — 13%, металлические конструкции — 13%, мебель — 14%, пластмассовые и резиновые изделия — 5–6%, бумажная продукция — 2,5%.

Роль нефтегазового экспорта в обеспечении положительного счета текущих операций и закупки импортной продукции особенно заметна в периоды падения цен. В это время возникал резкий рост отрицательного баланса текущих операций: в 2009 году он оказался равен 7,5 млрд долларов (против такого же положительного значения годом ранее), в 2014 году — 3,7 млрд (против исторического рекорда в плюс 13,9 млрд долларов двумя годами ранее).

Соответственно, правительство — крупный импортер продуктов питания и топлива — начало предпринимать шаги по стабилизации бюджета. В 2014 году было инициировано резкое сокращение запланированных ранее государственных расходов и отложены выплаты по внутреннему долгу. Притом что в среднем государственный долг держался на уровне 35% в период с 2010 по 2013 год, в 2015-м он достиг отметки в 60%. Внешний долг также начал расти из-за удешевления валюты. На этом фоне достаточно красноречиво выглядят перестановки в правительстве и крупнейших госкомпаниях. Президент считает необходимым ужесточить фискальную политику и предотвратить незаконный вывод средств. Под этим предлогом главой Sonangol Group, в которую входит, в частности, нефтяная компания Sonangol, была назначена его собственная дочь Изабелла.

В 2013 году был разработан план, который должен решить проблему нефтяной зависимости. Согласно изложенному плану правительство собирается реализовать широкий набор мер: увеличить физический капитал; снизить бюрократическое давление на бизнес; облегчить доступ к кредитованию; создать так называемые промышленные кластеры в основных сферах: сельское хозяйство и продукты питания, добыча ресурсов, водоснабжение и энергетика, переработка углеводородов, строительство жилья, сфера услуг.

Описанные выше тактические задачи, призванные решить большую стратегическую проблему диверсификации, решаются правительством при помощи уже известных в 2000-х годах методов. Значительную их часть составляют все те же фискальные стимулы: в 2014 году Комиссия реальной экономики, состоящая из представителей экономических ведомств, заявила о необходимости конкретных инвестиционных проектов в сфере инфраструктуры и промышленности (профинансированных на бюджетные средства). Другими словами, пока ничего кардинально нового эта программа не предлагает.

Осенью 2016 года министр экономики Анголы посетил Китай с предложением о сотрудничестве в реализации планов диверсификации. Это создает эффект дежавю: 13 лет назад ангольское правительство делало примерно то же самое для разгона экономики (инвестпроекты и китайское партнерство), хотя разгонялась экономика по другим причинам. Также очевидно, что вероятность успешной реализации плана снижается при столь высоком уровне коррупции. Transparency International, составляющая ежегодно индекс восприятия коррупции, ставит Анголу на 163-е место (из 167). Хуже только Судан, Сомали, Афганистан и Северная Корея.

Однако присутствуют и позитивные тенденции. Например, суверенный фонд благосостояния Fundo Soberano de Angola, формирующийся из выручки с нефтяного экспорта, принял так называемые принципы Сантьяго (правила прозрачности суверенных фондов) и весьма последовательно следует им[13]. Более того, официальным аудитором фонда стала международная компания Deloitte. Но если обратить внимание на тех, кто стоит во главе организации, вопросы о ее эффективности вновь возникают. Возглавляют фонд старший сын президента и бизнесмен из его же близкого круга, и в совокупности с должностью дочери Изабеллы это предоставляет семье президента беспрецедентный контроль над финансами Анголы. Будет ли он использован на благо или во вред ангольской экономике? Это остается вопросом. Но пока 14 лет развития при душ Сантуше сложно назвать успешными.

Национальные институты развития (Angolan Development Bank, National Development Fund, а иногда и Sonangol) в течение 2000-х ежегодно инвестировали сотни миллионов долларов в промышленные и сельскохозяйственные проекты. Однако есть серьезные сомнения в эффективности этих инвестиций: зарегулированный, по большей части государственный сектор сельского хозяйства как губка впитывал правительственные вложения при незначительной отдаче. В этом плане многообещающе выглядела приватизация 33 крупных кофейных производителей страны. Но этого явно мало, учитывая, что государство держит контрольные пакеты более чем в двухстах крупнейших компаниях в сферах энергетики, водоснабжения и транспорта.

Региональные амбиции и авторитарные тенденции

Ангола претендует на статус региональной державы, а потому в последние годы все больше инвестирует нефтяные доходы в ВПК. Внутриполитическая ситуация чревата обострением на фоне падающих доходов правительства и уменьшения распределяемой ренты. Ангольский режим, как и ранее, прибегает к насилию для подавления оппозиционных сил.

Президент душ Сантуш не раз настаивал на том, что Ангола является региональной державой, соперничающей с Нигерией и ЮАР за влияние в Африке южнее Сахары. Увеличение военных расходов — даже несмотря на ожидаемое падение цен на нефть — говорит о серьезности намерений руководства Анголы. В 2000-е годы при растущих ценах на нефть военные расходы поддерживались в среднем на уровне 4% ВВП и ежегодно увеличивались в среднем на 285 млн долларов вплоть до 2012 года (хоть и с большим разбросом по годам).

В 2013 году военный бюджет получил почти на 2 млрд долларов больше, чем в предыдущем. Тогда же Ангола закупила у России военную авиацию и другое вооружение на общую сумму 1 млрд долларов. В 2014-м, уже на фоне падающих цен на нефть, был достигнут пик военных расходов в 6,8 млрд долларов (больше военного бюджета ЮАР). Все это повышает вероятность участия Анголы в региональных конфликтах — стоит вспомнить, что правительство Анголы решило вступить во Вторую конголезскую войну, еще не окончив гражданскую.

Несмотря на ощутимое снижение оборонного бюджета в последние два года (цены на нефть взяли свое), расходы на оборону все еще больше суммарных расходов на здравоохранение и образование. Тот самый рост экономики в 2000-х, достигавший двузначных величин, едва ли можно назвать инклюзивным, и это уже представляет для правительства повод для беспокойства.

Так, несмотря на то что нефтяной бум привел страну на пятую строчку среди самых богатых стран Африки по размеру ВВП (данные за 2015 год), страна является одним из мировых лидеров по уровню детской смертности — больше, чем в Сомали и Сьерра-Леоне. При этом правительство Анголы отнюдь не выглядит в глазах населения бедным. Луанда покрывается строительными площадками, на которых растут новые бизнес-центры и правительственные здания.

Существуют различные социальные программы, через которые распределяется в качестве помощи часть ренты. Но в действительности никто точно не знает, сколько получает и тратит ангольское правительство. Тогда же, когда государство тратит деньги, зачастую неизвестно, сколько их доходит до адресата или попросту кто этот адресат. По оценкам МВФ, в период между 2007 и 2010 годом государственная нефтяная корпорация Sonangol потратила около 18,2 млрд долларов на неизвестные цели. Это, естественно, вызывает вопросы о коррупции в высших эшелонах власти.

Жители Анголы не раз высказывали недовольство происходящим, требуя увеличения прозрачности и подотчетности. Сам президент душ Сантуш так ни разу и не участвовал в выборах, хотя формально они были прописаны в законодательстве. Несколько лет назад контролируемый им парламент отменил необходимость прямых выборов главы государства — теперь им автоматически становится лидер партии, победившей на парламентских выборах.

Ангольский режим опасается общественного недовольства и по этой причине распределяет часть ренты в виде социальных программ. Крупным реципиентом являются военные ветераны: в 2012 году, когда были задержаны выплаты пособия, они переходили на сторону недовольных и участвовали в антиправительственных демонстрациях.

Правительство Анголы активно прибегало к репрессивному аппарату в предвыборный период и не только. В дома к лидерам оппозиции наведывались правоохранительные органы. Во время одной из демонстраций в Луанде, в которой участвовали около 40 молодых людей, вооруженная полиция атаковала группу протестующих.

Стабильно низкий уровень жизни большинства и продовольственная необеспеченность страны, растущее недовольство населения и использование репрессивного аппарата, проблемы с наполнением бюджета и рост внешнего долга, неразвитый промышленный сектор и острая необходимость реформ — все это результаты ресурсного развития Анголы.

[1] World Bank.

[2] De Oliveira R. S. Business Success, Angola-style: Postcolonial Politics and the Rise and Rise of Sonangol. — The Journal of Modern African Studies. — Vol. 45. № 4. 2007. — P. 595–619.

[3] Angola: A Country Study / Ed. T. Collelo. — Washington: GPO for the Library of Congress, 1991.

[4] Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry, 1975–1999 // Arming the South. — Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2002. — P. 251–274.

[5] De Oliveira R. S. Business success, Angola-style…

[6] Angola: A Country Study.

[7] См. в приложении график «Структура ВВП и нефтяная рента. Источник: World Bank».

[8] Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry…

[9] Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry…

[10] Ferreira M. E. Development and the Peace Dividend Insecurity Paradox in Angola. — The European Journal of Development Research. —Vol. 17. № 3. 2005. — P. 509–524.

[11] Alves A. C. The Oil Factor in Sino-Angolan Relations at the Start of the 21st Century. — Braamfontein: South African Institute of International Affairs, 2010.

[12] Corkin L. Chinese Construction Companies in Angola: a Local Linkages Perspective. — Resources Policy. — Vol. 37. № 4. 2012. — P. 475–483.

[13] В 2014 году Fundo Soberano de Angola получил 8 из 10 баллов по индексу транспарентности Линабурга — Мадуэлла.

Ангола. Китай > Нефть, газ, уголь. Госбюджет, налоги, цены. Армия, полиция > carnegie.ru, 3 марта 2017 > № 2104336 Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 12 июля 2016 > № 1834369 Андрей Мовчан

Хрестоматия насилия: от #янебоюсьсказать к #очеммыговорим

Андрей Мовчан

Флешмоб в фейсбуке против насилия над женщинами, построенный на личных рассказах о реальных событиях (очень важное и нужное на мой взгляд начинание), напоминает о еще одной крайне существенной задаче, которая пока остается в стороне от общей дискуссии.

Эта задача — привлечь внимание к насилию как явлению и к важности поиска путей снижения его уровня в обществе. Флешмоб — возможно, лучшее начало, потому что он говорит о наиболее ярком и наиболее остро воспринимаемом современным обществом виде насилия, но — только лишь начало: насилие существенно более широкое явление, и корни, как и последствия, сексуального насилия расходятся очень далеко от основного топика флешмоба.

Насилие — очень серьезный тормоз на пути прогресса современного общества. При этом и насилие, и его восприятие человеком представляются, если не понимать их природы, одной из самых больших загадок психики. Отчего, скажем, падение кирпича на голову и две недели в больнице с тяжелым сотрясением мозга не оставляют психологической травмы, а прилюдная пощечина или поцелуй, полученный силой, могут ее вызвать (а могут и не вызвать)? Почему (я сам это наблюдал) солдат, получающий удар по лицу от офицера, воспринимает это «как явление природы», забывая о нем через минуту, а аналогичные действия от сослуживца вызывают гиперагрессию, иногда превращающуюся в поножовщину, если не перестрелку? Из-за чего какой-нибудь госчиновник спокойно воспринимает публичное унижение от начальника, но набрасывается с битой на подрезавшую его на дороге хрупкую девушку? Как объяснить тот факт, что многие знакомые мне сотрудники крупных компаний спокойно чувствуют себя, когда их постоянно вызывают к шефу и там унизительно распекают, но начинают волноваться и страдать, когда таких вызовов долго не случается? В конце концов, почему существуют иерархии, применяющие насилие на каждом уровне и состоящие целиком из подвергающихся насилию членов — причем часто чем больше насилия, тем прочнее иерархия?

Или вот, например, об изнасилованиях: что двигало моей знакомой, долго «водившей за нос» своего молодого человека, к которому она очень нежно относилась, и согласившейся выйти за него замуж только после того, что она сама называла «настоящим изнасилованием» (они прекрасно живут вместе уже много лет)? Как увязать тот факт, что подавляющее большинство женщин воспринимают реальное изнасилование, по факту и в теории, как тяжкое преступление и одно из самых травматичных событий, с тем фактом, что существенное количество женщин склонно фантазировать о нем и проигрывать его в сексуальных играх? Ну и конечно, почти 100% мужчин не могут позволить себе даже дотронуться до плеча женщины без ее согласия — при этом число тех, кто смотрит порноролики или художественные фильмы со сценами насилия, исчисляется сотнями миллионов, если не миллиардами.

Истоки насилия вплетены в историю человеческой борьбы за существование. Без насилия над чуждыми ему животными и природой человек — хищник и созидатель — не развился бы и не сохранился как вид. Насилие было средством борьбы самца из первобытной человеческой общины за свое место в иерархии, за возможность получить кусок еды побольше и женщину поздоровее (впрочем, самки боролись за еду и самца теми же способами). Без этой иерархии, отсеивавшей слабых и глупых и предоставлявшей право произвести на свет потомство сильным и умным, человек не прошел бы естественный отбор.

Более того, не только сама способность к насилию служила и еще часто служит доказательством права на место в иерархии (и на спаривание с достойным партнером), но и доказательство этой способности востребовано «жертвами». И у первобытного человека, и у множества животных самец должен приложить существенные усилия, чтобы «завоевать» самку, в том числе преодолевая ее сопротивление насилием; даже у многоножек самец разворачивает свернувшуюся в плотный клубок и отчаянно сжимающуюся самку: смог развернуть — значит достаточно силен, потомство будет здоровым и жизнестойким.

Наконец, без насилия не могла идти борьба между первобытными человеческими сообществами, которая обеспечивала отбор на более высоком — групповом уровне. Насилие было необходимо, и оно было заложено в человеке природой или богом, это уж кому как нравится. Любая попытка его «выделить и устранить», создав с помощью лекарств, воспитания или генной инженерии личность, лишенную стремления к насилию, может привести лишь к потере человеком индивидуальности, превращению его в овощ.

Роль насилия в естественном отборе и иерархизации настолько важна, что человек, реагируя на насилие, инстинктивно придает больше значения не угрозе физическому здоровью, а опасности для социального статуса. Поэтому, хотя само понятие насилия объективно, восприятие насилия совершенно субъективно и зависит главным образом от того, насколько насилие угрожает изменением личного и общественного восприятия уровня человека (группы) в социальной иерархии. «Технически» одни и те же действия, в том числе насильственного характера, в разном смысловом и социальном контексте могут практически не замечаться, а могут вызывать острейший протест, если в первом случае они расцениваются как не затрагивающие статуса или естественные для него, а во втором — как угрожающие статусу. До сих пор в самых разных языках слова, соответствующие наиболее сильным видам психологического и физического насилия являются однокоренными со словами «вниз», «ниже» — в русском «унижение», в английском — let down, degrade, take down, bring low. Насилие как стремление понизить место жертвы в некоей, иногда даже не существующей, социальной иерархии воспринимается как катастрофа для статуса и генерирует высочайший уровень стресса, неадекватный физическим последствиям.

Последствия переживания такого стресса крайне трудно купируются: самым эффективным способом борьбы со стрессом и травмой явилось бы их проговаривание, обращение к другим людям за помощью, но поскольку жертва насилия чувствует свою потерю конкурентоспособности, свое «ухудшение», то она испытывает стыд — инстинкт требует от нее сокрытия факта от окружающих. В мире животных, от которого мы недалеко ушли, особь-жертва не получит возможности иметь потомство от достойного партнера, равно как и достаточного количества еды. В мире людей жертва чувствует себя таким недостойным нормальной жизни животным и боится поделиться с другими, поскольку животный инстинкт подсказывает ей: «тебя отвергнут, ты — брак в процессе естественного отбора». Неудивительно, что жертве насилия свойственны даже суицидальные мысли. Поэтому совершенно бессмысленно «оценивать ущерб» от насилия и по нему судить о его вреде или пытаться этот ущерб технически возмещать — легкая пощечина, указывающая человеку «его место», может травмировать много больше, чем побои, полученные в «честной драке»; изнасилование может не причинить вообще никакого физического вреда — и чаще всего именно оно будет самым травматичным.

По той же причине ответы на угрожающее статусу насилие связаны с подсознательной борьбой за виртуальное или реальное поставленное под сомнение место жертвы в иерархии: симметричный ответ предполагает отказ признать свое понижение за счет насильника и попытку «вернуть статус-кво» насилием над насильником, часто — асимметричным, категорически избыточным, зато адекватным стрессу, вызванному изначальным насилием. Трансляция вовне направлена на повышение своего места в иерархии, снизившегося в силу акта насилия, за счет третьих лиц — применением насилия к ним. Наконец, трансляция на себя является актом принятия своего понижения в иерархии и сопряжена с депрессией, а зачастую — с поиском нового насилия над собой для закрепления «нового статуса». Ни один из этих способов не является конструктивным и не снижает уровня насилия, поэтому искать способ борьбы с насилием в ответе на конкретное насилие бесполезно.

Хотя насилие внешне сильно отличается по видам — сексуальное легко отличимо от грубого физического и тонкого психологического, жестокое не похоже на мягкое и аккуратное, насилие может осуществляться внушающим страх преследователем и внушающей жалость «как бы жертвой» — эти виды не изолированы и за счет эффекта трансляции порождают друг друга. Жертва побоев в семье может вырасти и стать, например, манипулятором, совершающим психологическое насилие. Сын авторитарной матери может стать сексуальным насильником. Объект унижений в школе может пойти в политику и, добившись власти, развязать войну или принимать репрессивные законы. Ученики, на которых кричит учитель, могут мучать котенка во дворе. В авторитарном государстве в периоды войн, изоляционистской политики, насаждения шовинизма или ксенофобии уровень бытового насилия значительно выше, чем в демократическом, проповедующем мирное сосуществование и толерантность. Поэтому бессмысленно пытаться бороться с одним изолированным видом или источником насилия — он чаще всего произрастает на почве, удобренной другими его видами, насильники «приходят извне». Бессмысленно также бороться с насилием с помощью насилия — это может приносить удовлетворение жертвам, но не будет иметь положительный результат для общества. Скорее, наоборот: «справедливое» насилие порождает насилие на следующем витке в объеме не меньшем, чем «несправедливое», а скорее даже большем — как минимум потому, что «справедливое» насилие себя легитимизирует.

В современном мире роль насилия успешно оспорена новыми механизмами социального развития. Уже 4-5 тысяч лет назад механизмы естественного отбора, присущие более простым сообществам животных, получили в качестве конкурента механизмы широкой социальной кооперации, требующие не выбора сильнейших, а максимального использования потенциала всех. На индивидуальном уровне эти два механизма с переменным успехом боролись за лидерство вплоть до эпохи Возрождения, а с приходом Ренессанса безоговорочно побеждает кооперация. На групповом уровне, на котором общины и племена превратились с течением времени в страны и страты, эта борьба начинается значительно позже, и только вторая половина XX века приносит ощущение победы кооперации над естественным отбором — пока все еще зыбкой и не окончательной. Новые социальные драйверы требуют развития в человеке новых свойств, делающих его «пригодным» к достижению результата в новых условиях. За четыре тысячи лет человек кардинально расширяет сферу кооперации и добровольной взаимопомощи, формирует в себе то, что на бытовом уровне мы называем «добротой», «совестью» и/или «эмпатией», «гордостью» и «свободолюбием». Гибко реагируя на изменение оптимальных методов развития, общество создает совершенно новые социальные нормы, противоречащие насилию и табуирующие его наиболее жесткие проявления.

Но, как уже было сказано, насилие, как инстинктивный инструмент борьбы за более высокое место в иерархии, является и привлекательным, и естественным. Это свойство насилия никак не меняется с годами, как не меняется и природа человека. Жажда насилия — воспоминание о старом методе борьбы за свое «место под солнцем» — крепко сидит в современных людях. Мало кто не испытывал в жизни чувства агрессии по отношению к конкуренту или препятствию, стремления решить проблему силой, жажды продемонстрировать превосходство. Охота и рыбная ловля концентрируют и удовлетворяют агрессию «маскулинных» личностей, а более гуманные стреляют в тирах и по тарелочкам, «охотятся» в компьютерных играх и агрессивно спорят в фейсбуке. Имитация физического насилия является основным атрибутом игр мальчиков, большое количество видов спорта включает в себя физическое насилие или прямо в нем состоит, в сексуальных фантазиях осуществление насилия занимает заметное место даже у внешне мирных и цивилизованных людей. «Новые» нормы не справляются не только с кризисными ситуациями, но даже с психологическими ловушками типа группового мышления — спровоцировать насилие даже у не склонных к насилию людей все еще очень просто, и взрывы массового насилия случаются по всему миру.

Да и социальная среда все еще далека от совершенства, и часто насилие объективно является действительно более эффективным способом действия, чем кооперация. Отражение агрессии, борьба с преступностью, обеспечение защиты детей от их собственных действий, достижение эффективности корпоративной структуры, подтверждение своей состоятельности как полового партнера требуют определенного уровня насилия. Отрицание этого факта и утопическая вера в то, что сотрудничать всегда выгоднее, ведут нас к шизофрении: с одной стороны, мы верим в ненасильственные методы, с другой — подвергаясь насилию, транслируем его вовне. Чаще всего такое раздвоение формирует социальную концепцию «добра и зла»: есть добрые, которые создали бы ненасильственный мир, но им мешают злые — достаточно их уничтожить, и наступит благоденствие. Эта логика, как несложно догадаться, приводит к эскалации насилия. Правильной будет другая постановка вопроса: каким должно быть неизбежное насилие, чтобы оно в свою очередь не плодило насилия более опасного?

Наконец, насилие зачастую является выбором не только «насильника», но и «жертвы» — чаще всего это насилие, которое не снижает, а подтверждает статус «жертвы» в иерархии (или подтверждает жертве требуемый статус насильника). Для жертвы порой существует механизм вознаграждения за согласие на насилие над собой либо в прямом виде (поощрение покорности или наоборот — еще большее насилие в случае непокорности), либо в виде сокращения риска и увеличения определенности (что является очень серьезным вознаграждением для неуверенных, слабых личностей). «Единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного», — говорит герой пьесы Шварца; чтобы избавиться от страха неизвестного насилия, надо подчиниться насилию известному. «Бьет — значит любит» — тоже классическая формула согласия на насилие в обмен на определенность и защиту от внешнего мира в лице сильного мужчины.

Внутри многоступенчатых иерархий насилие, испытываемое их членами, стоящими достаточно высоко, многократно окупается поддерживаемым ими совместно правом на насилие по отношению к нижестоящим. Нижестоящие же, будучи не в силах бороться против системы, получают частичное удовлетворение в насилии над стоящими еще ниже и, наконец, в предсказуемости, стабильности системы, в которой насилие над ними понятно и ограничено — в противовес страшному непредсказуемому миру вне иерархии. Мощным инструментом создания этой иллюзии «разумного ограничения насилия», ведущей к принятию насилия в обмен на гарантию места в иерархии, служат не только «понятия», «законы», но и «сильный и справедливый лидер — гарант и суверен». Поэтому во всех примитивных группах, автаркических сообществах и тоталитарных иерархиях появляются свои «своды правил» и «сильные лидеры». Так формируется социальный договор, включающий в себя насилие (часто очень высокого уровня), и у его участников нет желания поменять ситуацию. Более того, для человека в середине иерархии «обычное» насилие над ним самим становится необходимым свидетельством того, что он все еще сохраняет свое место в иерархии, которым он дорожит; отсутствие стандартных проявлений насилия по отношению к нему часто вызывает у него беспокойство, страх, неуверенность в себе.

Стремление испытывать насилие над собой проявляется и в некоторых других случаях — не только в случае аутотрансляции травмы, получения награды и страха за свою позицию в иерархии. Насилие, в частности, является мощным способом оправдания в случае конфликта желаний и комплексов (табу), запроса и реальности. Люди, находящиеся на низких уровнях социальной лестницы (в самых разных смыслах), часто ищут насилия над собой, поскольку оно оправдывает их низкое положение. Сексуальное насилие снимает ответственность с тех, для кого сексуальная активность табуирована травмой или воспитанием и позволяет получить желаемое сексуальное удовлетворение, пусть и в ненормальной форме — поэтому их поведение может быть провоцирующим. Люди, испытывающие неразрешимое чувство вины, также часто провоцируют насилие над собой, психологически стремясь к наказанию и искуплению; но случается, что и сами осуществляют насилие, подсознательно переводя свою автоагрессию в агрессию по отношению к окружающим.

Конфликт между все еще иногда эффективным механизмом развития через насилие и не всегда еще эффективной кооперацией заставляет человеческую психику «придумывать» способ определения границ допустимости насилия: нормальный современный человек испытывает психологический запрет на насилие в отношении того, кого он признает другой личностью, но не стороннего объекта. Это создает эффект «границы субъективизации»: для того чтобы применять насилие, мы должны перестать видеть в жертве личность, как бы забыть о ее разумности и одушевленности, овеществить ее. Напротив, одушевление потенциальной жертвы, признание ее личностью заставляет нас сопереживать и блокирует насилие. Именно с этой особенностью современной психологии связан «эффект главного героя»: нам не жалко девять тысяч воинов, погибших в битве Джона Сноу с Рамси Болтоном — мы их не знаем и поэтому не одушевляем; но мы явно сочувствуем Джейми Ланистеру, забывая о том, что в ряду его преступлений есть даже попытка убийства ребенка для сокрытия инцеста — ведь с ним мы хорошо знакомы и не можем его десубъективизировать.

По мере развития кооперативных механизмов в XVIII—XX вв. социальные нормы современных обществ расширяют круг «своих» — людей, с которыми кооперация важнее конкуренции и в отношении которых работает запрет на насилие — и субъективизируемых объектов внешнего мира. В круг «личностей» у многих уже попадают не только все люди, но и животные, и даже неживая природа и значимые результаты труда — стало нормой не только порицание охоты и негуманных методов выращивания и забоя животных, но и охрана памятников истории и культуры, трепетное отношение к книгам. «Насилие над природой» — распространенный термин, имеющий сегодня, в противовес его трактовке еще 100 лет назад, отрицательную коннотацию.

У каждого человека, в силу особенностей интеллектуального развития, силы воображения, воспитания и прочих факторов, формируется своя граница субъективизации. Люди разные — все еще есть те, для кого «свои» — это лишь единоверцы, люди своей национальности, жители своей страны, города, деревни, болельщики одной команды, члены своей семьи — или даже никто, кроме них самих. У каждого человека эта граница меняется от ситуации к ситуации и со временем: в частности, инстинкты заставляют объективизировать «врага» — это позволяет включить механизм насилия в защитных целях; переход от насильственных действий к раскаянию, хорошо знакомый тем, кто имеет опыт воспитания детей, является отражением изменения восприятия — в момент насилия мы забываем о наличии личности у объекта, а вспоминая, раскаиваемся. Интеллект и развитое воображение при прочих равных прямо пропорциональны гуманитарности — садисты, психопаты и прочие патологически стремящиеся к насилию личности зачастую оказываются просто лишенными воображения — они не могут поставить себя на место жертвы, посмотреть «ее глазами», воспринять ее как личность. Эта особенность психики, к сожалению, создает объективную границу в борьбе — есть, пусть и малая, часть людей, которых не излечить от стремления к совершению насилия.

Насилие, как видно из вышесказанного, имеет очень мощный психосоциальный потенциал, создающийся каждым его актом. Ему свойственно накапливаться (иногда годами), транслироваться, прорываться взрывом. Насилие через трансляцию плодит само себя, расширяясь по экспоненте. Поэтому даже одномоментная остановка насилия каким-либо волшебным методом не спасает общество — потенциал, сформированный психотравмами, передающимися из поколения в поколение, будет сохраняться, дремать, реализовываться тихо по квартирам и домам, подворотням и кабинетам начальников, чтобы прорваться вновь, когда его никто не ждет. Общество фашизма, шовинизма, тирании, репрессий, войны состоит не из маньяков. Оно составлено из битых родителями детей, затравленных сверстниками в школе толстяков, очкариков и инвалидов, подростков, которые подвергались обструкции за наличие идей и желаний, женщин, наученных «знать свое место», юношей, обязанных «уважать старших и традиции», мужчин, которые приучены слепо подчиняться приказу и выказывать чинопочитание, начальников, которые считают, что основой процветания является порядок, а основой порядка — правила и стабильность. Не случайно традиционные, религиозные, идеологизированные общества как правило тоталитарны и пронизаны насилием. Впрочем, насилие настолько живуче, что общество, состоящее из внуков упомянутых несчастных людей может быть ничем не лучше.

Борьба с насилием не может быть эффективной, если будет локальной, если будет основываться на насилии, если сведется к борьбе с насильниками — как борьба с комарами не может ограничиваться сетками, кремом от комаров и фумигаторами (конечно, и сетки, и крем, и фумигаторы нужны — но не только). И в том, и в другом случае надо осушать болота. К сожалению, в отличие от ситуации с комарами, насилие может надолго засыпать внутри людей, даже при уничтожении всех его внешних источников; придется ждать очень долго, может быть — поколения, пока результат станет устойчивым. Тем не менее альтернативы такой борьбе не существует: нынешний уровень насилия в обществе грозит его уничтожением. О рассадниках насилия, подходах к такой борьбе и возможных ее методах — в следующей статье.

Автор — эксперт Московского Центра Карнеги

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 12 июля 2016 > № 1834369 Андрей Мовчан


Россия. ПФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 29 июня 2016 > № 1834367 Андрей Мовчан

Никита Белых в своей среде обитания

Андрей Мовчан

В России, стране любителей «криминальной хроники», арест губернатора Белых является активно обсуждаемой новостью; обсуждаются типичные для нас вопросы: «виновен — не виновен», «кому выгодно», «почему наличными» и пр. Спектр чувств обсуждающих варьируется от злорадства («начальника взяли») и/или чувства удовлетворения («а ты не воруй») до корпоративного восторга («вот они — гнилые либералы!») или ужаса («это атака на оппозицию!»).

Во всем этом спектре до обидного мало единственно нормального и даже для России исторически традиционного чувства — сострадания попавшему в острог, от которого, как и от сумы, на Руси никогда не зарекались. Не вполне здоровый (а даже если и здоровый — это «на нарах» ненадолго) человек, который никого не убил, попадающий в российскую тюрьму с ее специфическими условиями, прежде всего заслуживает сострадания, а если это происходит до суда, то к состраданию прибавляется недоумение и непонимание, вне зависимости от его виновности. Я думаю, многое в России было бы по-другому и не в пример лучше, если бы именно эти чувства были первичными.

Тем не менее общество оставляет в стороне гуманитарную составляющую и готово рассматривать ситуацию личной трагедии только с двух сторон: либо как политическое мученичество, либо как торжество карающего закона. Притом что ни то, ни другое в корне неверно и даже, скорее, противоположно реальности.

Белых, конечно, искренне жаль, вне зависимости от того, что он сделал или не делал, но на политическое или социальное мученичество он не тянет. Добро бы он был жертвой внешних сил, как какой-нибудь мелкий бизнесмен, чей бизнес понравился жене местного начальника ФСБ или зама мэра и который оказывается проглочен Левиафаном. Белых не гость в системе российской власти — он ее часть. Он давно строил свою политическую и властную карьеру, понимая особенности системы и будучи готов на участие в ней. Быть рекомендованным на пост губернатора высшим лицом государства — значит разделять принципы его политики и принципы функционирования системы. Остаться на посту губернатора после 2012 года — фактически значит принять новые правила игры (или отказаться от иллюзий по поводу старых — кому как ближе).

Нельзя быть частью порочной системы и не стать одновременно или порочным самому, или жертвой ее порока, или, скорее, и тем, и другим. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на путей грешных не ста» — это, вопреки распространенному мнению, не нравственно-сентиментальный призыв Христа, а вполне прагматическое умозаключение царя Давида, человека мудрого, жившего во время жестокое и потому не склонного к морализаторству. Идея «пойти и изменить» не работает, изменения требуют тектонических сдвигов в обществе и действий извне — изнутри система тебя или сожрет, или изменит под себя, а чаще всего — и то, и другое. Искренне и почти искренне «идущих менять» я повидал за все эти годы немало. Увы, я не знаю ни одного, кто бы не изменился «под систему», хотя (пока?) далеко не все они прошли через следствие и тюрьму. Удивительно, однако, что даже прошедшие и вышедшие остаются частью системы. Если бизнесмены после отсидки чаще всего круто меняют жизнь: кто-то уходит в оппозицию, кто-то уезжает, начинает помогать заключенным и подследственным, один мой знакомый после трехлетней отсидки ни за что до суда вышел и стал священником, то чиновники, как правило, покорно возвращаются на «старый круг» — видимо, система меняет их необратимо.

Я искренне желаю Никите Белых скорейшего освобождения, вне зависимости от того, что реально произошло, и в ущерб «торжеству правосудия», — желаю не только для него, но и для всех нас, всей России. Торжество правосудия весьма спорное явление. Особенно спорное у нас: мы частично знаем, а частично догадываемся о несовершенстве, подверженности манипуляциям со стороны власти и, наконец, коррумпированности системы следствия и суда. Общественное доверие к суду в России на экстремально низком уровне, и это вызывает естественное желание утверждать, что любой арестованный не виноват, но в реальности мы просто не знаем этого и не можем об этом судить. А подменить решение суда нечем, если мы не хотим разрушить даже те несовершенные социальные системы, которые имеем, поэтому беседа «виноват — не виноват» вообще не имеет смысла, суд решит — значит, виноват, а несогласному с этим в силу «несправедливости суда» можно предложить пойти дальше: а что, если бы возник «справедливый суд», то где ему было бы взять справедливые законы в стране, где за доказанное убийство сажают на сроки меньшие, чем за недоказанную взятку, где противоречия в текстах очевидны, а судебная практика как основа для принятия решений не используется? И вообще, разве суд устанавливает справедливость? Не так давно мы возмущались идеей новации в российской юриспруденции, заменяющей «состязательность сторон» в суде «поиском объективной истины». Вот дело Белых — яркий пример состязания сторон, одной из которых является власть (ну, возможно, местные силовики или еще кто-то), а другой — сам губернатор. Если Белых арестован и будет признан виновным, то он, разумеется, нарушил закон — вполне возможно, что не писаный закон, а некий неформальный закон российского общества, какие-то понятия, принятые в кругу власть имущих, правила поведения в примитивной группе, каковой является наше общество, наконец.

Можно пофантазировать на тему формальной вины. Мог ли Белых действительно брать наличные «на нужды города»? Конечно, мог: в России до сих пор множество вопросов, особенно во взаимоотношениях властей, решаются наличными и неформально. Более того, «просьба» губернатора к бизнесу оказать услугу родной области является в России традицией, вымогательство «не себе, а краю» — официальной, приветствующейся практикой. А мог он и не брать вообще, и не знать ничего — инсценировка вручения взятки благодаря странностям нашего законодательства стала крайне проста, поскольку из поля зрения закона начисто выпала половина определения понятия взятки: мы помним, что взятка — это передача ценностей должностному лицу другим лицом, но совершенно забываем, что передача эта должна быть осуществлена либо за выполнение этим лицом своих конкретных обязанностей, либо за их неисполнение, иначе это не взятка, а подарок. В нормальном правовом поле факт передачи денег имеет значительно меньшее значение, чем факт неправовой услуги, за эти деньги оказанной, а сама передача денег ничего не доказывает и арест получателя без веских доказательств осуществления услуги равносилен провалу всего дела: как он теперь окажет ту самую услугу? Забываем мы об этом потому, что в законе к «действию или бездействию» добавлено еще по-русски ничего не значащее «общее покровительство», которое можно вменить кому угодно и как угодно — и которое уже вменено Белых. «Общее покровительство» начисто заменяет доказательство факта корыстной заинтересованности должностного лица в выполнении конкретных действий (бездействии), которых не было бы, если бы не соответствующее вознаграждение.

У моего приятеля — школьного учителя — была показательная история. Родители его ученика, который принципиально не хотел учиться и открыто говорил, что оценки ему купят, пришли «договариваться» о тройке. Мой приятель занял принципиальную позицию, родители предложили «подумать и встретиться еще раз». Через пару дней они снова пришли, снова получили отказ и, не споря, вышли из классной комнаты. В этот момент мой приятель заметил у стола пакет и, совершенно инстинктивно схватив его и не рассматривая содержимое, выскочил в коридор с криком: «Вы, кажется, забыли пакет!» Родители как бы не успели отойти от двери, зато у двери кроме них стояли еще два полицейских в форме и несколько человек в штатском — когда родители ученика были вынуждены развернуться и принять пакет обратно, остальные участники мизансцены, ничего не говоря, отошли от класса и ушли. Нет сомнений, что в пакете были деньги, соответствующее заявление о вымогательстве уже было написано, и если бы мой друг заметил пакет на 10 минут позже и полюбопытствовал бы содержимым, он сегодня сидел бы в СИЗО или на зоне с 290-й статьей частью 5б или 6 в приговоре или в обвинении — наше следствие никуда не торопится. Тот факт, что никаких действий он не совершил и не собирался, не смутил бы следствие или суд — наверняка он оказывал этому ученику «общее покровительство». Ну и конечно, у ученика была бы тройка, поставленная другим учителем.

Так что проблема не в суде — проблема начинается на уровне законов. Система российского законодательства аккуратно заточена под возможность посадить кого угодно с минимальными усилиями для следствия, а это должно в свою очередь (кроме основной своей цели — абсолютизации вертикали власти под страхом уголовного преследования) вызывать еще более гнусный побочный эффект: легкость посадки кого угодно вкупе с жесткими требованиями к силовым органам по нахождению и раскрытию максимального количества преступлений порождает как фабрикацию преступлений для украшения отчетности путем их героического раскрытия, так и имитацию раскрытия реальных преступлений с наказанием невиновных для украшения статистики — и то, и то намного проще и легче, чем искать реальных преступников. Так что виноват Белых или не виноват, мы просто никогда не узнаем: российский закон этого не требует, и сообщение о «неустановленном бенефициаре», прозвучавшее в прессе, — это одновременно и венец кафкианского абсурда системы, и четкое указание на готовность следствия идти именно по бездоказательному пути.

Взятка в России — нежно любимое органами преступление, возможно, именно из-за формулировки закона. Ежегодно регистрируется более 10 000 взяток, причем значительная их доля — до 10 000 рублей, то есть речь явно не о политических разборках или войне бизнесменов. Ответственность за взятки непропорционально сурова, известен приговор: три года заключения за предложение взятки в сумме менее 100 рублей.

Странно (или, наоборот, закономерно), но такая гипертрофированная ответственность фигурантов сочетается с фактической безответственностью тех, кто этих фигурантов «посадил в кресло» — речь, конечно, о чиновниках и других должностных лицах. Даже по поводу Никиты Белых — почему мы не видим митингов в его поддержку, организованных теми, кто голосовал за него в бытность его политическим деятелем? Почему мы не слышим объяснений от того, кто назначил его на ответственный пост? Почему мы считаем нормальным, что непосредственный начальник вообще никак не делит со своими подчиненными ответственность за их реальные или мнимые преступления? Может быть, он мог бы если уж не уйти в отставку, то хотя бы объяснить, почему он так часто ошибается в людях, и анонсировать коренные изменения в кадровой политике?

В России между тем год от года растет число осужденных высших и средних государственных менеджеров. Сегодня, когда еще тянется дело руководства «Роснанотеха», и не забыты дело Васильевой — Сердюкова и «подмосковное дело», одновременно арестованы несколько губернаторов, мэров, их заместителей и сотрудников, крупные чиновники Министерства культуры, чиновники РАО, «Русгидро» и пр. Есть жесткая (и все усиливающаяся) корреляция: чем выше ранг в иерархии — от простого россиянина до высшего чиновника в стране, тем выше процент обвиняемых и осужденных за преступления. На уровне губернаторов процент осужденных и обвиненных в четыре раза превышает тот же процент в целом по стране. Правда, это с учетом алкоголиков, психопатов, лиц с трудным детством, нищих, неквалифицированных мигрантов и так далее — если их исключить, разрыв вырастет до восьми-десяти раз.

Может ли это быть следствием того, что американские шпионы проникли в кадровые службы и сознательно нанимают потенциальных преступников? Или, может быть, высшее руководство страны некомпетентно и не способно подбирать кадры? И то, и другое маловероятно. Зато совершенно очевидно, что в условиях отсутствия адекватного законодательства и системы правосудия работа на государство, особенно в высших должностях, становится делом крайне рискованным: война кланов, необходимость выполнять любые распоряжения сверху, рвение силовиков, ищущих возможность выслужиться и поставить гражданскую власть на местах под свой контроль, превращают любого чиновника в потенциального преступника, реального или мнимого — все равно. А если риск так высок, идти на работу в государство будут либо очень недальновидные люди, либо те, кто заранее готов на преступление и сопутствующие ему риски. В этой связи неудивительно, что многие крупные чиновники жалуются на кадровый голод: никто не хочет идти на опасную работу во власть. И пока чиновник в России не сможет рассчитывать на защиту закона и доверие власти и народа вместо нынешнего слепого карающего меча и злорадства населения, мы будем с удивлением наблюдать, как чем более жестким будет контроль и неумолимыми органы, тем больше будут риски и тем хуже будут чиновники, и тем больше будет коррупции, взяток и других преступлений, совершаемых властью, и тем меньше разумных инициатив, действий, позитивных перемен власть будет генерировать.

В реальности проблема еще шире. Российский упор на репрессивно-карательные методы отправления правосудия в сочетании с полным отсутствием системы защиты граждан от произвола повышает риски любой активности до уровня, на котором действительно значительно осмысленнее заниматься криминальной деятельностью, чем пытаться соблюдать закон. В конце концов, даже не так важно, каким будет решение суда. Человека по подозрению в получении взятки (неуплате налогов, незаконном предпринимательстве и пр.) сажают в СИЗО «русского типа» — с бессмысленным режимом строгой изоляции, переполненными камерами, высоким риском заразиться туберкулезом, питанием, разрушающим организм, отсутствием медицинской помощи, и держат там годами до суда. И небольшой вероятности этого абсурдного (куда в реальности денется и на что сможет негативно повлиять несчастный гражданин — не убийца и не бандит, у которого отобрали паспорта и надели на конечность электронный браслет, позволив ходить по родному городу?!) действия уже хватает для того, чтобы в десятки раз сократить количество некриминально экономически активных граждан и толковых и честных претендентов на государственные должности — а дальше мы удивляемся, почему у нас предпринимателей на порядок меньше, чем в Европе, капиталы бегут и чиновники воруют.

Государство, не способное понять, что оно само является единственной причиной такой беды, на рост криминальной активности и во власти и вообще в стране отвечает дальнейшим ужесточением контроля и требованием к репрессивным органам выявлять и карать еще больше. Сегодня система государственного управления уже в большой степени парализована как страхом любого действия, так и чудовищной бюрократией процесса, наполовину связанной с гипертрофированным контролем, наполовину — со стремлением каждого чиновника «проложиться» десятком бумажек, снимающих с него всякую ответственность. Недавно один функционер из государственной корпорации жаловался мне, что в связи с проверкой Счетной палаты они полгода не могут делать свою работу, огромные суммы лежат без движения, корпорация несет убытки. «Что же проверяет Счетная палата?» — поинтересовался я. «Эффективность использования средств», — был ответ. Тотальный контроль увеличивает себестоимость, ничему не помогая: отчетная нагрузка банковской системы не спасла 50% банков от банкротства; клубы горят, корабли тонут, дети в лагерях гибнут, невзирая на раздутые штаты проверяющих безопасность и их постоянные проверки и поборы. И с каждым днем все большее число высокопоставленных чиновников отправляется под суд — система затягивает удавку на собственном горле.

Намного успешнее работает система, основанная на прозрачной мотивации и явно выраженном доверии, сочетающемся с мягким и эффективным контролем, в том числе и в России. За 25 лет менеджерской карьеры мне пришлось руководить тысячами людей и лично нанимать более чем тысячу менеджеров. Большинство из них получали доступ к принятию решений, которые стоили бы компании десятки миллионов долларов, почти все они могли тем или иным способом попытаться украсть очень крупные суммы, поскольку в компаниях, которыми я управлял, практиковался высокий уровень доверия и делегирования полномочий — речь идет не о «жалких» 100 тысячах евро в пакете и, уж конечно, не о комичном пороге «особо крупного размера» в миллион рублей, а о миллионах, иногда — десятке миллионов долларов. Конечно, потом мы установили бы факт кражи, но, скорее всего, к тому моменту вор уже оказался бы за границей, вне нашей досягаемости, либо (были и такие возможности) мог бы спокойно все отрицать, не боясь наказания. За 25 лет никто из моих менеджеров ни разу не попытался сделать что-то подобное — только в коммерческом банке пару раз были выявлены случаи сговора между мелкими заемщиками и управленцами самого низшего звена. Кстати, и в других приличных частных компаниях и корпорациях случаи воровства менеджеров были на моей памяти единичными и совершенно экстраординарными. Причины такой честности очень просты: во-первых, высокая конкуренция за должности среди тех, кто хотел бы реально зарабатывать честные большие деньги и обладал достаточной квалификацией — кандидаты верили в адекватное к ним отношение и в возможность продвинуться в карьере и заработать. Во-вторых, за счет высокой конкуренции кандидатов мы имели возможность производить тщательный отбор. В-третьих, в случае обнаружения воровства или даже подозрения такового будущее менеджера было бы совершенно испорчено — и доход от одного-двух преступлений не компенсировал бы потерянного многолетнего заработка в будущем. Наконец, в-четвертых, мы всячески демонстрировали новым сотрудникам собственную порядочность по отношению к ним и реальные, а не мнимые ценности корпорации, в том числе уважение, поощрение инициативы, доверие. Влияние реальных корпоративных ценностей и факта авансированного доверия на этику поведения невозможно переоценить. Об этом вспоминаешь каждый раз, когда становишься свидетелем унижающей манеры коммуникации даже на заседаниях правительства России, когда видишь, как система убивает желание что-либо сделать по своей инициативе: шансов, что система, которая так управляется, будет этичной, нет никаких.

В России сегодня при каждом удобном случае ссылаются на Сингапур как пример успешной борьбы с коррупцией. Почему-то при этом вспоминают лишь, что Ли Кван Ю арестовал несколько своих друзей, и объявляют беспощадные аресты панацеей. Это намеренное или ненамеренное искажение истории. Ли Кван Ю, конечно, не прикрывал воровство в своем окружении. Но главное, что он сделал для борьбы с коррупцией, — это открытие рынка страны для иностранцев (прежде всего американцев) и их корпоративной и управленческой культуры, значительное сокращение регулирующей роли государства и, конечно, построение законодательства и судебной системы по английскому образцу с импортом конечного правосудия через подчинение Лондонскому Королевскому суду. Те, у кого остаются сомнения, могут обратиться к опыту Китая: там смертная казнь за коррупцию никак не влияет на ее чудовищный размах.

Со времен открытий Дарвина нам уже в школе преподают, что поведение, как и свойства живых существ, определяется средой обитания. Карать чиновников в России за взятки так же абсурдно, как карать рыб за плавники. Не нравятся плавники — осушите озеро, и на этом месте будут бегать животные на ножках; не нравятся взяточники во власти — сломайте архаичную, уходящую корнями в Россию конца XVIII века систему командно-административного управления, сплетенную с законом и судом, служащим только лишь облегчению исполнения воли начальства. Если уж один из наших крупных чиновников позволяет себе называть коррупционеров «кровососами на теле общества», то не грех вспомнить историю Панамского канала: замученные переносящими малярию кровососами французы бросили стройку и отдали канал американцам. Те же, не приступая к работе и не пытаясь защищать рабочих от комаров, для начала осушили окрестные болота — и комаров не стало. Наше русское болото давно пора осушить, тем более что сделать это не так уж трудно, для этого не нужно ни смены власти, ни тем более революции, это (в отличие от экономических реформ) не приведет к падению ВВП — достаточно политической воли и последовательной работы. Ну и конечно, Белых надо выпускать, а формулировку 290-й статьи менять; можно будет считать это началом реальной работы по искоренению коррупции.

Россия. ПФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 29 июня 2016 > № 1834367 Андрей Мовчан


Россия. США > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 апреля 2016 > № 1728644 Андрей Мовчан

Добрый полицейский. Кому адресована статья главы СК

Андрей Мовчан

Хороший коп не может эффективно общаться с множеством разных страт и групп общества сам – хорошим для всех не будешь. Зато можно для всех не быть плохим копом: надо только, чтобы для всех и каждого нашлось по нескольку плохих. В этом смысле заявление, которое мы обсуждаем, – это классическое заявление «плохого копа» для «креативного класса»

Это неблагодарное занятие – толковать чужие политические заявления, сделанные высоким должностным лицом, всегда ошибешься. Но, во-первых, все равно хочется. Во-вторых же, заявление обрастает массой косвенных фактов, прямо как (используем лексику, привычную автору заявления) убийство обрастает массой косвенных улик и вещественных доказательств (я уж не говорю – «ищите, кому это выгодно», это тоже должно работать).

Можно попробовать истолковать статью председателя СК РФ Александра Бастрыкина «О необходимости поставить заслон». В сущности, заявление состоит (в лучших традициях нашей цивилизации и в полном соответствии с каноном) из четырех частей – трех ритуальных формул и одной результирующей. Заклинание о США как враге всего мира, заклинание о России как Спасителе мира и заклинание о трудностях, порожденных единственно США и непосредственно для России, которые призваны не дать России процвести и спасти мир. Такое построение является классическим, не нами и не сегодня придуманным. Заклинания, как мы знаем, не могут меняться и не меняются, это часть культа, которая вводит слушателей в правильное психологическое состояние, а вот результирующая как раз в разных речах разная. Поэтому о заклинаниях говорить вообще бессмысленно. Поговорим о результирующей.

Результирующая у этого заявления на удивление простая: если отвлечься от потока предложений, которые невыполнимы или предельно абстрактны (все, что связано с «усилить», «углубить», «создать концепцию», «разработать идеологию» и прочее), то останется достаточно удивительный своей разношерстностью, с одной стороны, и узнаваемостью, с другой, список: резко цензурировать интернет; ограничить трансграничное движение капитала; ввести запрет на криптовалюты; ввести конфискацию имущества; расширить полномочия репрессивных органов; ужесточить порядок разрешения пересечения границы и миграции.

У всех этих предложений (помимо того, что они очевидно неэффективны в борьбе и с экстремизмом, и с оппозицией) есть одна общая черта: они (кроме частично первого, про интернет) фактически не касаются «простого народа». Зато они чувствительны для пяти процентов общества (профессионалов международного уровня, независимых бизнесменов, топ-менеджеров, специалистов современных, прорывных направлений), причем не просто чувствительны, а являются для них красной тряпкой, вызывая резкое отторжение и страх.

Возникает вопрос: если для народа изложенные идеи неинтересны в силу полного отсутствия пересечений с этим самым народом на бытовом уровне, если внедрения их в практику народ толком не почувствует и потому его поддержка для внедрения явно не требуется, зачем же так всерьез озвучивать эти предложения, как бы ища народной поддержки, – внедрили бы быстро и тихо, и все? Ну, положим, цензуру в интернете наш народ, три основных занятия которого в интернете: просмотр порно, скачивание с торрентов и сидение в соцсетях и на сайтах знакомств, – еще как почувствует, святое не трожь, но, скорее всего, именно цензуру именно в интернете никто и не будет вводить, предварительно не построив масштабную и вполне подконтрольную кому надо индустрию порнобизнеса и смежных отраслей, так сказать «импортозаместив». Но автор заявления – не какой-нибудь лоббист, да и заявлениями не лоббируют бизнес-интересы.

А и не надо народного одобрения – как бы отвечает нам автор и публикует его не в СМИ массового покрытия, не в «Известиях» или «КП», в которых можно было бы надеяться на внимание «народа», а в очень даже нишевом СМИ, которое именно на те самые пять процентов и рассчитано, которое только эти пять процентов и читают. То есть заявление это как раз для них и предназначено. Верит ли автор, что прочитанные полно и качественно три заклинания способны и у этих пяти процентов вызвать транс, благодаря которому именно эти читатели согласятся на предложения из результирующей части и поддержат их? Очень вряд ли – автор известен как умный и опытный человек, прошедший большую школу управления молодежью, а затем и вполне взрослыми людьми. Остается только предположить, что целью заявления было вызвать у этих пяти процентов реакцию как раз противоположную – страха и отторжения.

Ответ на вопрос, зачем вызывать такую реакцию, легко найти, если вернуться к вопросу, кто является автором заявления. Автор – не независимый политический деятель, не оппозиционер, не кандидат на выборную должность, в чей набор инструментов входит популяризация своих взглядов и периодическое бросание вызова обществу для получения PR. Автор – чиновник-тяжеловес, назначенец высочайшего ранга, облеченный безусловным доверием лица, его назначившего. Предполагать несогласованное выступление подобного рода было бы очень странно. Соответственно, можно предположить, что заявление сделано в интересах всей системы власти, олицетворяемой первым лицом государства. Но первое лицо государства не может быть заинтересовано в прямолинейном отвращении даже небольшой, но значимой части населения своей страны от своей политики! Из этого следует только один вывод: заявление согласовано, но несет в себе нечто принципиально отличное от того, что первое лицо государства готово представлять как свою политику.

Надо сказать, что схема «хороший коп, плохой коп» используется в России давно и активно. Когда плохих копов нет, их создают из ничего – лишь бы создатель на их фоне выглядел хорошим копом, ничего не меняя в своей политике. Российская политтехнология дошла даже до такого уровня, что, создав множество «плохих копов», она умудрилась продать их друг другу прямо в таком качестве: демократы в России теперь боятся прихода к власти коммунистов, а коммунисты – демократов; либералы – националистов, а националисты – либералов; силовики в правительстве – экономистов в правительстве, и наоборот; чиновники – Навального (и наоборот); патриоты – США (а США – не поверите – патриотов), а в центре этого вальса находится последний хороший коп, которого, как и задумано было в Америке (куда же нам без нее) лет сто назад, все любят только за то, что он – не плохой.

Хороший коп не может эффективно общаться с множеством разных страт и групп общества сам – хорошим для всех не будешь. Зато можно для всех не быть плохим копом: надо только, чтобы для всех и каждого нашлось по нескольку плохих. В этом смысле заявление, которое мы обсуждаем, – это классическое заявление «плохого копа» для «креативного класса». Реальный месседж заявления (перейдем на лексику тех, кому оно адресовано) прост: «не хотите дружить с хорошим копом, найдется коп похуже». Если заявление будет иметь правильно дозированный эффект, то хорошему копу даже не придется ничего делать, просто мнение «уж лучше он, чем они» перед выборами в Думу еще немного укрепится в пяти процентах населения. Ну а если лекарства окажется больше, чем надо, мы скоро услышим от «хорошего копа» что-то примиряющее, типа «ну мы вообще, конечно, не считаем, что нужно, знаете, вот так вот прямо это трактовать, так прямолинейно, что, конечно, все надо делать разумно, в соответствии с, знаете, обстоятельствами, мы вообще последовательно за свободу, против цензуры…» – и так далее. В этом смысле появление Заявления – знак очень хороший. Who barks – never bites, совсем не потому, что не имеет зубов или смелости: просто who bites – never barks, незачем, да и добычу спугнет. А that, who barks – он отлично знает, зачем это делает и почему именно это.

Россия. США > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 апреля 2016 > № 1728644 Андрей Мовчан


США. Весь мир > Армия, полиция > carnegie.ru, 27 февраля 2016 > № 1669151 Андрей Мовчан

«Воевать становится глупо»

Андрей Мовчан

Что происходит с экономикой, когда начинается война? Сколько стоит война? Может ли она быть кому-то выгодна и есть ли люди, которые на ней зарабатывают? На эти и другие вопросы постарались ответить руководитель экономической программы Московского центра Карнеги Андрей Мовчан, декан факультета экономики университета в Магдебурге, вице-президент Фонда Науманна Карл-Хайнц Паке и руководитель программы «Международная политика» Московской высшей школы социальных и экономических наук Василий Жарков в ходе организованной Фондом Егора Гайдара дискуссии «Экономика войны». «Лента.ру» записала основные тезисы их выступлений.

Кому и зачем нужна война

В истории человечества война для непосредственно вовлеченных в конфликт сторон всегда была очень невыгодной игрой с отрицательной суммой. Раз она начинается, значит, где-то что-то очень серьезно сломалось.

Причин для нее немного. Прежде всего, это глубокая уверенность одной из сторон в том, что у нее есть подавляющее превосходство. Сегодня такие войны вообще маловероятны, но не потому, что нет империй и малых государств, а потому, что они стали по-другому оценивать свои потери. Сейчас развитая империя считает, что жизнь ста ее солдат намного ценнее жизней пары миллионов солдат малоразвитой страны.

Существуют также ситуации, в которых есть сторонний фактор, угрожающий настолько большим убытком, что вы идете на войну, дабы его нейтрализовать и получить меньший убыток. В частности, классический пример — это начало Великой Отечественной войны. Тотальное недоверие между двумя диктаторами привело к уверенности Гитлера в том, что Сталин начнет войну. Поэтому почти безнадежное начало боевых действий против Советского Союза было все-таки меньшим риском, ведь позиции СССР укреплялись, он мог вскоре развязать конфликт, и Германия бы точно проиграла.

Есть и положительный сторонний фактор, когда, во-первых, кто-то очень просит вас начать военные действия и обещает компенсировать потери с лихвой, а во-вторых, когда вы с вашим противником по-разному оцениваете их. Например, в Советско-Финской войне территория, отошедшая по мирному соглашению к СССР, была значительно менее важна для Финляндии, чем потенциальные человеческие потери, в то время как для Советского Союза стратегически даже огромные жертвы были оправданы.

Конечно, серьезной причиной многих войн является агентский конфликт, когда какая-то страта или элита внутри общества получает преимущества, в то время как общество в целом проигрывает. Так, в русско-украинском конфликте с обеих сторон существует целый набор агентов: от небезызвестного Кости Малофеева как индивидуального агента до целых больших групп силовиков с нашей стороны и группы людей на Украине.

С другой стороны, вспомним вторую войну между Соединенными Штатами и Ираком. Есть достаточно серьезные данные, согласно которым одним из агентов этой войны была компания Halliburton, получившая заказы на восстановление иракской нефтяной промышленности примерно на 100 миллиардов долларов.

Классический пример агентского влияния — это так называемые войны отчаяния, когда элита или правящая группа в стране развязывает конфликт для удержания власти. Так, экономика Германии в середине 1930-х годов была невероятно похожа на экономику России сейчас, у них даже были свои Кудрин и Греф, говорившие ровно то же самое. При этом на фоне роста ВВП у них были продовольственные карточки, и население достаточно быстро нищало. Военная мобилизация, война были единственным выходом из ситуации.

Как и в любой игре, здесь можно попасть в так называемую мышеловку, когда стороны втягиваются в ситуацию, выход из которой стоит дороже входа в нее. Классический пример — нагнетание ненависти внутри общества к внешнему источнику проблем. В какой-то момент социум проскакивает грань невозврата, и власть уже не в состоянии удерживать ситуацию, потому что народ требует войны.

Бенефициары войны

На мой взгляд, в современном мире к войнам приводит, прежде всего, влияние внешних бенефициаров — третьих лиц, находящихся вне их пространства. Какие у них могут быть мотивы? Например, это ослабление сторон, ведущих войну, если речь идет о некоторой третьей стороне, пытающейся покупать элиты, подталкивать их к конфликту, дезинформировать и так далее. Тут может сыграть свою роль и защита ими своих интересов. Например, власть и группы, управлявшие Южным Вьетнамом, активно втягивали американцев в войну, чтобы за счет третьей стороны попытаться отстоять, по крайней мере, часть того, что они хотели отстоять.

Иногда крайне важным в бизнесе является повышение рисков. Высокая маржа появляется только там, где есть высокие риски (например, в наркотрафике). Поэтому территория Афганистана вряд ли будет мирной в ближайшее время, там слишком важно иметь нестабильность, неконтролируемость, непрозрачность.

То же самое связано с проблемой реализации своих товаров. Наличие войн необходимо для производителей вооружения как с точки зрения увеличения спроса на свой товар напрямую, так и косвенно: чем больше войн, тем больше риска, тем больше вооружаются страны. На локальные войны съезжается большое количество экспертов из разных стран для того, чтобы посмотреть, как работают новые системы оружия. Очень часто они осуществляют поставки на театр военных действий бесплатно или по очень низким ценам для проверки этих технологий, что позволяет лучше их продавать или адаптировать.

Кроме того, война может вестись в интересах того или иного рынка или увеличения цены товара на рынке. Во время нее возможна блокада торговых путей в целях ухудшения условий ведения бизнеса для конкурентов.

Существует, безусловно, и идеологическая провокация, ведь обществу свойственна аберрация сознания. Присутствует и высокий уровень дезинформации, как в случае с историей Halliburton в Ираке. Это классический пример, когда операция по дезинформации была проведена на высочайшем уровне.

Население в войне проигрывает всегда, как и оба активных участника конфликта. Внутренние агенты тоже проигрывают часто, а вот внешние в прямом контакте — редко. Никогда не проигрывают внешние агенты в непрямом контакте, которых даже не видно на самой войне.

В каких случаях война невозможна

Главный противник войн — статистический рост внешней торговли. Война никогда не начинается при превышении определенного уровня внешней торговли между двумя странами, потому что такими объемами невозможно пожертвовать. В частности, поэтому Россия с ЕС никогда не вступят в вооруженный конфликт.

Рост индивидуального благосостояния — другой барьер. Есть формула, по которой вероятность войны между странами обратно пропорциональна произведению квадратов благосостояния граждан в этих странах. Значит, хороший способ избежать вооруженного конфликта — стимуляция роста материального благополучия граждан.

Еще один барьер — это частая сменяемость агентов. Существует очень четкая связь между средним количеством лет пребывания у власти одной группы и количеством войн, в которых принимает участие страна. Чем короче этот срок, тем меньше конфликтов. В США сменяемость чрезвычайно быстрая, но войн много, потому что там всего у власти находятся всего два агента. В Европе партий обычно больше, и сменяемость лучше, в результате чего она намного меньше воюет.

Кроме того, очень серьезным препятствием для войны является блоковость стран. Государства, входящие в военные блоки, очень редко воюют, за исключением войн, которые они ведут, когда имеют подавляющее преимущество. Но конфликты с подавляющим преимуществом постепенно изживаются, поскольку сильная сторона платит в такой ситуации более высокую цену.

Какие формы будет принимать война

Постепенно падает цена войны. Для цивилизованного мира беспилотник или крылатая ракета намного менее ценны, чем рядовой Райан. Поэтому, с одной стороны, есть тенденция к увеличению вероятности войн первого типа, потому что ставки начинают падать — можно просто послать куда-нибудь много ракет и посмотреть, что получится. С другой стороны, это же превращает войны в абсолютно другой тип противостояния — в так называемое нелетальное противостояние или диверсионные войны, гибридные войны, которые мы сейчас наблюдаем. В их ходе нет контуров фронтов, и непонятно, кто с кем воюет.

Большое количество войн в мире происходило из-за так называемой петроагрессии, когда страны накапливали излишки материальных и финансовых ресурсов в связи с продажей ископаемых ресурсов. Сейчас эти ресурсы существенно подешевели и вряд ли будут дорожать. Поэтому, скорее всего, количество таких войн сократится, страны перейдут к другим, невоенным методам взаимодействия (например, недавно появилось понятие геоэкономики).

Конечно, очень быстро меняются конкурентные преимущества государств, каждые десять лет появляется их новая палитра. Воевать становится глупо, потому что, пока ты это делал, поменялась конкурентная ситуация, и сражаться уже нужно в другом месте.

Будет расти доля войн отчаяния, когда дестабилизация ситуации в государстве приводит к войне с соседней державой. В особенности это касается регионов, где существует низкая сырьевая рента и низкий подушевой ВВП. В так называемом «красном квадрате» (от нуля до 6 тысяч долларов подушевого ВВП и от нуля до 12 процентов доли сырьевой ренты в ВВП) все время происходят войны и «цветные революции».

Поскольку увеличивается количество непобедимых блоков, в центре которых находятся ядерные державы, цена вооруженных конфликтов будет расти, что приведет к уменьшению их количества. Геоэкономические же войны и санкции, которые действительно могут быть пострашнее бомб, уже выходят на первый план. Как можно видеть по ситуации с Ираном, даже не очень серьезные ограничения могут заставлять страну поменять свое поведение.

США. Весь мир > Армия, полиция > carnegie.ru, 27 февраля 2016 > № 1669151 Андрей Мовчан


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter