Всего новостей: 2527512, выбрано 8 за 0.016 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Наумкин Виталий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Наумкин Виталий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Россия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 29 декабря 2017 > № 2441284 Виталий Наумкин

Американцы плотно «сидят» на Ближнем Востоке

Виталий Наумкин, Научный руководитель Института востоковедения РАН, академик РАН

Армен Оганесян, главный редактор журнала «Международная жизнь»: Виталий Вячеславович, складывается впечатление, что на Ближнем Востоке меняется расклад сил. Процитируем, к примеру, американское агентство деловых новостей «Bloomberg»: «Если до недавнего времени лидеры государств Ближнего Востока ездили решать свои проблемы только в Вашингтон, то сейчас американское влияние в Ближневосточном регионе заметно ослабло». Так ли это и в чем причина?

Виталий Наумкин:Не стал бы преувеличивать значимость этой тенденции, потому что американцы никуда не ушли с Ближнего Востока. Несмотря на все декларации Трампа о том, что он будет сокращать всякого рода присутствие за рубежом и сосредоточится на внутренних делах, американцы плотно «сидят» на Ближнем Востоке. Он опутан военными базами, пунктами складирования вооружений, огромным количеством предприятий и представителей. Арабские деньги лежат в американских банках. Там, где нефть и газ, также присутствуют Соединенные Штаты.

Мы вряд ли вступаем в соперничество с США. Другое дело, мы успешно проводим операцию в Сирии, в многовекторном формате, считаю, совершенно уникальном. Внешняя политика позволяет выстраивать отношения с конфликтующими участниками таким образом, что обе противоборствующие стороны воспринимают нас доброжелательно. У нас очень большой опыт посредничества, наработанный многими десятилетиями, еще со времен Советского Союза. А сейчас, когда ушла идеологическая составляющая, реализовывать его гораздо проще. Мы показали себя сильным, влиятельным игроком, который к тому же имеет интерес к региону.

А каков результат войн, которые развязали американцы, скажем, в этом столетии на Ближнем Востоке? Война в Ираке неудачная. По некоторым данным, в Афганистане скопилось 4 тыс. игиловских боевиков, а правительство практически не контролирует территорию страны. Хотя Афганистан считается Средним Востоком, но все равно это один большой регион, где все взаимосвязано. Ливийская авантюра, которой США руководили издалека, а активные действия предпринимали англичане и французы, привела к развалу страны, хаосу.

Для саудовцев и многих других государств Залива Иран сегодня рассматривается как главный соперник или противник, главная угроза. Но кто привел Иран в Ирак? Ведь фактически после

2003 года, после вторжения в Ирак, эта страна стала объектом управления со стороны двух государств - США и Ирана. Иран стал ключевым игроком в Ираке благодаря поддержке США. И, как ни странно, несмотря на жесткое противостояние Ирана и Америки, даже сегодня по ряду вопросов они придерживаются одинаковых позиций. Имею в виду прежде всего референдум в Иракском Курдистане. Это и вызывает разочарование.

А.Оганесян: В комментариях западных и ближневосточных аналитиков и прессы довольно часто прослеживаются недоумение и разочарование высказываниями американского президента относительно политики в Сирии, которая заключается будто бы только в борьбе с ИГИЛ. Какие действия можно ожидать от США в этом направлении?

В.Наумкин: На 100% и Запад, и многие страны региона хотели бы заставить США активно действовать в Сирии. Турция, страны Залива требовали от американцев активных действий для того, чтобы свергнуть правительство Б.Асада. Но этого не произошло, что именно и вызвало разочарование. Поэтому дело не в том, что американцы прежде всего борются с ИГИЛ, что не совсем так. Они же вооружают отряды оппозиции, тренируют их. Эти отряды они рассматривают как умеренные. Мы, скрипя зубами, эту ситуацию принимаем, так как не можем воевать со всем миром на Ближнем Востоке, со всеми оппозиционерами, которые хотели бы силой свергнуть Б.Асада, что у них не получается.

Американцы действуют. Они не хотят втягиваться в какую-нибудь военную авантюру, но сегодня в Сирии у них более десятка объектов - пунктов базирования. Их нельзя назвать базами, это пункты размещения военнослужащих, складирования оружия и лагеря подготовки вооруженных группировок. Мы слышим обвинения в адрес американцев, особенно со стороны наших военных, что они помогают ИГИЛ. Не думаю, что они прямо помогают ИГИЛ, но они ими манипулируют: они могут открыть пути отхода каким-то отрядам боевиков, в том числе ИГИЛ, чтобы не вступать с ними в бой и сберечь свои отряды, которые они готовят для того, чтобы противостоять правительству в Дамаске. А ИГИЛ пусть куда-нибудь уйдет.

А.Оганесян: Каково политическое будущее Сирии? Мы стоим за суверенитет и единство в Сирии. Как вам кажется, насколько искренне заявленное желание США сохранить единство Сирии?

В.Наумкин: Думаю, что этот вопрос надо адресовать г-ну Трампу, хотя очень сомневаюсь, что он готов на него ответить. Если нет концепции, что же отвечать. США, собственно говоря, не скрывают того, что они не собираются в ближайшее время уходить из Сирии, они хотят там остаться. Вопрос о зонах деэскалации - пока их четыре, видимо, будет пятая - очень серьезный. Сама идея, когда она появилась, предполагала, что эти зоны преследуют главную цель - добиться прекращения боевых действий и огня. Эта цель была достигнута.

Предполагается, что в этих зонах деэскалации будет прекращена всякая деятельность оппозиции против правительства, с одной стороны. С другой стороны - в соответствии с российско-американским меморандумом, достигнутом в Иордании (хотя полной информации о нем нет), имеется договоренность о том, что сирийская армия там действовать не будет. Если же в зоне деэскалации обнаружены отряды «Джабхат ан-Нусры» (в Идлибе и на юге), то российские ВКС имеют право наносить по ним удары, американцы с этим согласны. «Джабхат ан-Нусра», по всем параметрам ООН и по разрешению Совбеза, находится в списке террористических организаций. Мы имеем право уничтожать ее базы и наносить удары по боевикам, даже в зонах деэскалации.

Возникает вопрос: во что дальше превратятся эти зоны деэскалации, кто будет управлять этими территориями? Достигнута договоренность о том, что там действуют КПП (checkpoints), которые в одних случаях обеспечивают турки, в других - иранцы, в третьих случаях - мы. Там есть наша военная полиция, которая гарантирует порядок, по которому границы этих зон не будут пересекаться боевиками. Предполагается, что зоны деэскалации - это ни в коем случае не путь к расколу, разделению Сирии, а временное решение, может быть, как говорили в начале, месяцев на шесть. Хотя в это не очень верится, срок может быть побольше.

Но есть опасность, что эти зоны приведут - в случае какого-то безграничного продления режима деэскалации - к созданию де-факто квазинезависимых анклавов, в каждом из которых будет доминировать та или иная внешняя сила. Но сказать, что американцы будут целиком контролировать эти зоны, трудно.

На севере с курдами, которых сейчас поддерживают американцы, у нас неплохие отношения. А у курдов с Дамаском - не очень хорошие. Что там будет?

На востоке страны идет соперничество за то, кто будет управлять и доминировать в районе основных нефтеразработок, мест добычи и переработки нефти. Это серьезный вопрос, и здесь предстоит многое сделать.

А.Оганесян: Что можно ждать от ближайших переговоров в Женеве по сирийскому урегулированию? Похоже, кризис подходит к концу?

В.Наумкин: Я бы не сказал, что кризис подходит к концу и все скоро урегулируется. Даже если все будет удачно, думаю, что скорее можно говорить о том, что подходит к концу активная фаза нашей операции, что мы, совершенно очевидно, скоро добьемся основных целей, которые перед собой ставили. Могу допустить, что мы прекратим активные массированные боевые действия и уйдем, возможно, на базы, чтобы помогать нашим сирийским друзьям, если возникнет обострение ситуации. Вероятно, мы может участвовать в каких-то отдельных действиях.

У нас и американцев разный статус присутствия в Сирии. Американцев туда никто не звал, у них нет мандата Совбеза ООН, что необходимо для любых действий в иностранном государстве. У нас есть приглашение местной стороны, мы там легально присутствуем, есть соглашение о базах.

У американцев по миру раскидано около 700 баз, поэтому они спокойно будут реагировать на наше присутствие в Сирии. Надо сказать, что сегодня против нашего ограниченного присутствия ни одно региональное государство особенно не возражает. Р.Эрдоган иногда заявляет о том, чтобы оттуда ушли все иностранцы, но сам он не собирается никуда уходить. Что касается нашей базы, то Израиль и арабские государства не против.

Возвращаясь к женевским переговорам, к которым имею некоторое отношение в качестве политического советника Стаффана де Мистуры, скажу, что этот процесс остается. В.Путин неоднократно отмечал, что и астанинский формат, и Конгресс национального диалога не дублируют женевский процесс. Женева - это легитимация политического процесса, одобренная ООН. Есть резолюция №2254, которую мы подписали и обязаны соблюдать. Заявляем о своей приверженности этому документу, и, более того, два ее ключевых положения - о Конституции Сирии и всеобщих выборах - остаются главными задачами примирительного Конгресса национального диалога. Очередной, восьмой раунд переговоров начался в Женеве 28 ноября. Что получится, об этом мы позже узнаем.

А.Оганесян: Вы сказали, что военная фаза кризиса заканчивается. Если говорить о политическом урегулировании, встает принципиально важный вопрос: найдут ли все стороны конфликта общий язык?

В.Наумкин: Россия делает все, чтобы это произошло. Если посмотреть на прошедшие семь раундов в Женеве, там не было прямого диалога. Спецпосланник Генсека ООН встречался по очереди со всеми группами, вовлеченными в конфликт. Там даже не было единой делегации оппозиции.

Очень важно не допустить ситуации, которая сложилась в Ливии, - распада государства. Сегодня уже многие наши противники понимают, что требовать ухода Б.Асада бессмысленно. Он никуда не собирается уходить. Но сказать, что все останется в неизменном виде - как есть, как было до сих пор, - тоже невозможно. Сегодня какая-то часть оппозиции становится на более реалистичный путь. Во-первых, потому что им не удается договориться об объединении. Если завтра состоятся выборы в Сирии, думаю, что альтернативы Б.Асаду не будет. Нет единого кандидата со стороны оппозиции. Они все между собой враждуют, никак не могут договориться.

Во-вторых, среди спонсоров вооруженной оппозиции сегодня тоже фактически раскол между двумя главными центрами поддержки вооруженной оппозиции - Саудовской Аравией и Катаром. Катарский кризис, может быть, подтолкнул Саудовскую Аравию к нам. Будем надеяться, что она тоже будет занимать более здравомыслящую позицию в отношении сирийского кризиса.

А.Оганесян: Как вы оцениваете итоги встречи В.Путина и Д.Трампа и согласованное ими коммюнике?

В.Наумкин: Мне кажется, что Д.Трамп в этом отношении настроен достаточно конструктивно. Все знают, что руки у него связаны. Но есть две сферы возможного сотрудничества применительно к Ближнему Востоку: борьба с терроризмом и сирийский кризис, где мы активно взаимодействуем. При том что между российскими и американскими военными в целом нет никакого взаимопонимания. Посмотрите, что творится с присутствием НАТО, с размещением американской ПРО, со стратегическими вооружениями и т. д. А по Сирии наши военные контактируют с американскими. Особенным достижением наших и американских военных является так называемая деконфликтизация. Наши самолеты не сталкиваются там, к полетам друг друга относятся уважительно.

А.Оганесян: Кто будет восстанавливать Сирию?

В.Наумкин: Ситуация в Сирии - просто страшная. Недавно на одном мероприятии, где присутствовали многие аналитики, официальный представитель Госдепартамента США сказал, что есть решение не финансировать восстановительные работы на территории, которую контролирует режим Б.Асада. Европа близка к этой позиции, хотя там есть и другие точки зрения. Предположим, начнется политический процесс и будет какое-то сближение. Думаю, что европейцы могли бы пересмотреть свою точку зрения и пойти на то, чтобы в зонах, где управляет администрация Дамаска, начать восстанавливать инфраструктуру, строить жилые дома, больницы, школы. В чем виноваты люди, которые живут в зоне, в которой командует легальное правительство?

Мы очень многое делаем для восстановления Сирии: отправляем гуманитарные грузы, оказываем медицинскую помощь, восстанавливаем мосты и дороги. Но, в принципе, нужны гигантские деньги - от 200 до 500 миллиардов. Кто сегодня может дать такие деньги? Китай, Европа, страны Залива? Но на настоящий момент они не рассматривают Сирию в качестве страны, выгодной для вложения своих инвестиций.

Возможно, когда зоны, в которых живут туркоманы, где ситуацию контролирует Турция, например в Идлибе, будут «очищены» от террористических группировок, то турки могли бы там серьезно помогать.

К тому же нельзя допустить возникновения такого демонстрационного эффекта, когда какие-то города, где командуют американцы, будут успешно развиваться с помощью американских инвестиций. А рядом будут города, где мы, помогая сирийцам, сирийскому правительству, не сможем вкладывать такие же финансы на восстановление, поскольку уже потратили много средств на борьбу с терроризмом, на поддержку законности в Сирии. Не думаю, что мы сейчас, в условиях экономического нажима на нас и санкций, сможем оторвать от самих себя сотни миллиардов долларов.

А.Оганесян: В Сирии есть свои месторождения - нефть, газ. Может быть, на концессионных, взаимовыгодных условиях стоит оказать поддержку Сирии?

В.Наумкин: Это возможно. Но идет соперничество за эти регионы - это восточный берег Евфрата (основная часть этих месторождений). Там, с одной стороны, так называемые Демократические силы Сирии, где костяк составляют курды - отряды народной самообороны. Политическое крыло таких курдских сил - это партия «Демократический союз», с которой мы очень давно сотрудничаем, поддерживаем. Курды как костяк этих сил, поддерживаемые сегодня американцами, не прочь были занять эти районы.

С другой стороны, надвигается сирийская армия. Пока полностью судьба этого района не решена. Более того, идут слухи, что там будет установлена новая зона деэскалации, чтобы избежать столкновения между этими проамериканскими силами и сирийской армией, которую мы поддерживаем. Но для нас и сирийцев установление контроля над этими зонами, где находятся залежи углеводородов, - это просто жизненная необходимость. Думаю, что это будет сделано.

А.Оганесян: Курдская проблема стала особенно актуальной после провозглашения независимости курдов в Ираке. Есть ли угроза, что курдская тема чревата тем, будто она может вызвать очередной всплеск напряженности не только в Сирии, но и в Ираке и других государствах?

В.Наумкин: Это уже произошло. Во-первых, курды разрознены. 30-миллионный народ живет на соприкасающихся друг с другом территориях четырех государств - Ирана, Ирака, Турции и Сирии. Везде ситуация разная. В Ираке, по Конституции 2005 года, курды имеют квазинезависимость - широкую автономию, при которой вдобавок ко всему имеют гарантированные 17% бюджета, образуемый за счет продажи нефти, потому что она частично добывается на их территории. Эта доля позволяет им жить лучше, чем в других провинциях. В Сирии курды тоже попытались создать свою автономию, но де-факто она не признана никем. Официально Сирия единое государство - Сирийская Арабская Республика.

Кстати, единственные прямые переговоры между оппозицией и правительством были в Москве в январе и апреле 2015 года. Курды говорили, что они хотят быть лояльными и жить в Сирии, но они не хотят жить в Сирийской Арабской Республике, потому что они курды, а не арабы. Вопрос о названии Сирийской Республики будет поставлен в ходе разработки и принятия новой Конституции. Они создали так называемую республику Рожавы (Сирийский Курдистан). Но вся беда в том, что нынешнее сирийское правительство не признает этой автономии и не собирается расставаться с концепцией единой Сирии. Баасисты, как арабские и панарабские националисты, исходят из того, что это единая арабская нация, в которой есть этнические компоненты, даже не меньшинства, а именно компоненты. С другой стороны, турки считают, что основная сила на севере Сирии - «Демократический союз» и отряды народной самообороны, которые являются террористическими организациями и ничем не лучше, чем ИГИЛ или «ан-Нусра». Здесь серьезная коллизия, которая до сих пор мешала всем нам добиться того, чтобы курды были представлены, например, на переговорах в Женеве. В Турции очень острая ситуация с курдскими районами. В Иране вроде бы спокойно, но эта проблема может возникнуть в любой момент.

А.Оганесян: У Ирана и Турции там сходные позиции?

В.Наумкин: У всех позиции похожие, потому что, когда прошел недавно курдский референдум в Иракском Курдистане, практически все эти государства резко выступили против такого референдума, считая его нелегитимным, в итоге непризнанным.

Другой вопрос в том, что и в самом Курдистане велись дебаты по поводу целесообразности такого поспешного проведения референдума о независимости. Среди курдов было много тех, кто считал, что незачем торопиться и видеть эту цель стратегической. Но все равно все проголосовали, потому что отказаться от этой мечты о курдском государстве никто не может - 92% проголосовали «за». Президент Иракского Курдистана М.Барзани покинул свой пост, но остается самой влиятельной фигурой. Сейчас он продолжает быть председателем Демократической партии Курдистана. Это лидер, который пользуется уважением.

А.Оганесян: У курдов есть свой союзник, который выступает за создание курдского государства, - это Израиль.

В.Наумкин: Мне кажется, что Израиль сейчас более активно участвует в региональных процессах и считает, что та многофазная фрагментация, которая волной катится по арабскому миру, делает существование Израиля более безопасным. Израиль поддержал итоги курдского референдума. Кстати сказать, мы поддержали единство Ирака, но в то же самое время выразили симпатию курдским чаяниям.

Израиль, как считают арабы, заинтересован в раздроблении арабского мира, тех стран в восточной части арабского мира, которые находятся рядом с ним, для того чтобы как-то парировать существующие угрозы. Но на первое место среди этих угроз для Израиля, как он говорит, выдвинулись прежде всего Иран и отряды «Хезболлы» - неправительственные силы из Ливана. Эта мощная, хорошо вооруженная военная группировка имеет сегодня, по некоторым сведениям, 120 тыс. ракет. Она воюет в Сирии и прошла там огонь и воду. Правда, понесла серьезные потери, когда более 2 тыс. человек погибли, около 5 тысяч ранены. Но тем не менее присутствие «Хезболлы», иранских военнослужащих и шиитской милиции в юго-западной части Сирии, на границах с Израилем, тоже воспринимается как угроза.

За спиной процесса, идущего между Россией, Америкой и Иорданией, тоже стоит Израиль, который хотел бы, чтобы результатами этих договоренностей стал вывод всех проиранских формирований с территории, непосредственно граничащей с Израилем. Это его первая задача применительно к Сирии.

Вторая задача - не допустить создание коридора от Ирана до Средиземного моря через всю Сирию, по которому Иран мог осуществлять снабжение угрожающих Израилю сил в этой части Сирии. Данную задачу решают американцы, и антииранская позиция Трампа - гарантия того, что, по-видимому, подобная политика будет продолжаться.

А.Оганесян: Как, с вашей точки зрения, будет развиваться сценарий взаимоотношений США и Ирана?

В.Наумкин: Наверное, американцы выделят две проблемы. Первая - это ядерный вопрос. Вторая - это то, что не нравится американцам и соседям Ирана, прежде всего странам Залива, а также Израилю. Иран обвиняется в целом ряде недружественных действий по отношению к соседям. Им не нравится то, что он якобы поддерживает террористические группировки, а «Хезболла» рассматривается многими как террористическая организация. То, что он вмешивается во внутренние дела соседей. То, что он создает зону доминирования - это Ливан, Ирак, Йемен.

США, с одной стороны, поддерживают своих партнеров в регионе, с другой стороны, Д.Трамп, конечно, не намерен вступать в какой-то вооруженный конфликт с Ираном. Более жесткую позицию занимает Конгресс США.

Ядерная программа - совсем другое дело. Если ядерная программа останется и будет подписано всеобъемлющее соглашение, утверждена ядерная сделка, то это не означает, что американцы снимут все санкции и не будут давить на Иран из-за этого, но также и по другой причине - из-за региональных проблем. Неслучайно, фактически решение вопроса о всеобъемлющем соглашении по ядерной программе (т. н. всеобъемлющий план действий) Трамп передал в Конгресс. Если Конгресс примет решение не утверждать соглашение, то так оно и будет. Трамп не сможет этому противостоять. Дальше европейцы, Россия и Китай объявят, что считают данное соглашение состоявшимся, несмотря на позицию США. Таким образом, будет интересный, совершенно новый прецедент. Израиль считает, что сделка плохая, но он не настаивает на том, что обязательно американцы должны ее отменить. В представлении Израиля и американцев она дает некую паузу Ирану в 10-15 лет, после чего он может опять приступить к военно-ядерной программе.

А.Оганесян: Хотелось бы поговорить об исторически беспрецедентном за всю историю наших отношений событии - о первом визите короля Саудовской Аравии в Россию.

В.Наумкин: Визит и его уровень (король прибыл сюда с делегацией 1,5 тыс. человек, с огромным количеством самолетов, все пятизвездочные гостиницы в Москве были задействованы) - поистине беспрецедентный. Это важный прорыв. Сегодня королевство диверсифицирует свою внешнюю политику. Будущий король, как он себя уже видит, 32-летний Мухаммед ибн Салман имеет программу мощной модернизации государства - «Видение-2030», и ему, конечно, нужна поддержка всех государств - России, Китая, стран Ближнего Востока. Ему нужны все. Он не хочет замыкаться на США.

Поддержать подобное стремление и пытаться наладить отношения с Саудовской Аравией - очень важно, поэтому сейчас время проверки искренности саудовского режима. Тем более что саудовцы заинтересованы в нас, в том, чтобы мы помогли им выбраться из йеменского кризиса, из этой безумной войны, которую они там ведут. Они рассчитывают, что мы политически если не полностью их поддержим, то поймем, почему они противостоят Ирану. Они надеются, что мы поймем и задачу антикатарского «квартета», состоящего из Египта, Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратов и Бахрейна, продавить ситуацию внутри Катара и добиться там смены режима эмира.

А.Оганесян: Как на России может отразиться антикатарский конфликт?

В.Наумкин:: Мы никогда не сжигаем мосты. Мне кажется, что мы ведем себя достаточно мудро. Среди государств, вовлеченных в данный конфликт, есть такие, с которыми у нас очень плодотворно развиваются отношения, - это Египет, Эмираты, Бахрейн, который тянулся к нам все эти годы. С другой стороны, Катар наш инвестор, между нашими странами началось военно-техническое сотрудничество.

Есть оптимальная стратегия посредничества. И наши намеки на то, что мы могли бы помочь, не воспринимаются положительно. Они и американцев не приветствуют. А вот Кувейт посредничает. Мы поддерживаем его миссию и правильно делаем. Но очень трудно балансировать между государствами, которые сейчас находятся в таких сложных отношениях. Полагаю, что они как-то договорятся, может быть, ценой серьезных уступок со стороны Катара. Воевать между собой они не собираются. Пока нам как-то удается не ссориться с основными государствами.

Россия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 29 декабря 2017 > № 2441284 Виталий Наумкин


Россия. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 28 октября 2016 > № 1960688 Виталий Наумкин

Виталий Наумкин: "Внешние силы инспирируют раскол в исламской умме России"

На этой неделе в ходе конференции "Ислам в России: прочность традиции и открытость к современности" ученые-исламоведы поддержали создание Российского совета улемов. Научный руководитель Института востоковедения РАН Виталий Наумкин, занимающий также пост старшего политического советника спецпосланника генсека ООН по Сирии Стаффана де Мистуры рассказал "Вестнику Кавказа" о проблемах исламской уммы в России и путях их преодоления.

- Виталий Вячеславович, в чем состоят проблемы внутри мусульманской уммы России? Каким образом их можно нивелировать?

- Если называть вещи своими именами, то внешние силы инспирируют в исламской умме раскол по разным направлениям, в том числе и по линии личных амбиций, соперничества, разногласий между отдельными школами богословскими. Это то, чего на самом деле не существует, потому что умма всегда была едина. Есть кавказский шиитский ислам, есть салафитский среди тюркоязычных народов. Это всегда было, и всегда они жили в мире. Вообще в исламе есть плюрализм - есть много муфтиятов, которые, наверное, отражают склонность каждого региона к тому, чтобы самостоятельно решать свои исламские проблемы. Это же общественное движение.

Есть признаки раскола, которые пытаются внести и радикалы, и исламские террористы, экстремисты в российскую умму, противопоставить одних другим и под видом чистого ислама внедрить идеи против традиционного суфизма, вообще традиционного ислама. Иногда это выражается в каких-то мелких, незначительных столкновениях вокруг частных вопросов, которые нужно преодолевать. Идея этой конференции, которую мы провели от имени российских исламоведов, состоит в том, чтобы призвать наших мусульман к этой консолидации, помочь им.

Мы не вмешиваемся во внутриисламские дела, потому что среди нас есть и светские люди, есть и мусульмане, и христиане, и неверующие. Но мы, будучи друзьями ислама, людьми, которые много десятков лет занимаются исламоведением, призываем объединиться вокруг идей отвержения терроризма, приверженности нормам традиционного ислама, отказа от осуждения такфиризма - анафемизации других мусульман, отказа от навязывания своих норм другим. Вокруг этих всех вопросов мы призвали консолидироваться и быть очень внимательными к тому, чтобы эту смуту, которую сеют недоброжелатели ислама, победить и остановить.

- Виталий Вячеславович, вы привели статистику, что сейчас порядка трех тысяч выходцев из России находятся в Сирии. С момента начала российских операций на территории этой страны тенденция отправки людей на Ближний Восток сократилась или нет?

- Я не имею точной статистики, но знаю, что она сократилась. Более того, уже оттуда пошел отток этих людей, произошло их рассеивание по другим регионам Ближнего Востока. Часть этих людей стала возвращаться. Туда приехало много людей из Европы, из Турции, из других стран. Этот процесс идет, и конечно, выезд мусульман, обманутой молодежи на псевдоджихад в Сирии, сокращается.

- Какую роль сегодня играют мусульмане России в упрочнении ее позиций на Ближнем Востоке и вообще в исламском мире?

- Мы просто образец. Если учесть раскол, который сегодня сотрясает исламский мир, особенно на Ближнем Востоке, то мирная жизнь наших мусульман, их толерантность, их терпимость, их сожительство вместе с христианами, буддистами, иудеями – это образец конструктивного взаимодействия. И 20 миллионов российских мусульман, которые бок о бок живут с православными, это конструктивный пример для народов Ближнего Востока. Это пример нуждается в распространении, как и наследие традиционных ученых мусульманской уммы России, татарских ученых, башкирских, чеченских, дагестанских, которые сегодня переводятся на русский язык, распространяются, печатаются.

На Ближнем Востоке внимание к этому наследию растет, при этом развивается система нашего новоисламского образования - люди меньше стали выезжать за границу, хотя крупные исламские университеты привлекают молодежь. Сегодня система исламского образования в России развивается, этому помогает государство, есть специальные программы, в которых участвуют и исламоведы, и светские университеты, и Московский университет, Институт стран Азии и Африки, и Санкт-Петербургский, Пятигорский, и Казанский федеральный университет. Думаю, что это очень хорошо.

Россия. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > vestikavkaza.ru, 28 октября 2016 > № 1960688 Виталий Наумкин


Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110720 Виталий Наумкин

Многомерный кризис

Разнообразное воздействие украинской коллизии на миропорядок

Резюме: Группы неоконсерваторов, стремясь перестроить мир по своим лекалам, не поняли направленность глобальных процессов. К тому же они не знают истории, без уяснения уроков которой любые планы обречены на провал.

Воздействие украинского кризиса на существующий миропорядок оказалось настолько многомерным, что пока трудно предугадать последствия – независимо от того, каким станет конечный исход (если о таковом вообще можно говорить). В этой короткой публикации мне хотелось бы затронуть лишь некоторые аспекты данной проблемы.

Сначала о мировом порядке.Происходящее на Украине – одновременно и порождение кризиса мирового порядка, и фактор, его усугубляющий. Произошедший на наших глазах распад украинской государственности едва ли можно рассматривать изолированно от общего кризиса международной системы. Его причиной стали и эрозия механизмов, поддерживавших традиционное, порой весьма искусственное и ущербное нацие-строительство, и крах неэффективного управления до предела коррумпированных авторитарных правителей, и спонтанные народные движения, и резкое обострение межэтнических и межконфессиональных противоречий, и безумный разгул «сменорежимных» политических инженерий Запада, и бурный рост активности обществ и властей, стремящихся оградить от этого опасного вмешательства свою исконную идентичность.

В отдельных кабинетах американского истеблишмента, в том числе в Госдепартаменте, присутствуют группы неоконсерваторов, которые все активнее стремятся перестроить мир по своим лекалам. Они рассчитывают на то, что инструменты транснациональной мобилизации массовых движений могут быть эффективно использованы для реализации определенных геополитических замыслов, деформирующих позитивные изменения в мировом порядке, и для реанимации институтов холодной войны, в частности НАТО. Однако они явно не поняли суть и направленность трансформационных процессов, к тому же проявляют незнание истории, без уяснения уроков которой любые планы почти всегда обречены на провал.

Не случайно известный американский аналитик Уильям Пфафф с недоумением вопрошает: «Почему славянская и православно-униатская Украина, история которой болезненно сплетена с российской, должна стать членом того, что было и в значительной степени остается постримской Европой Карла Великого?» Пфафф считает, что провоцирование некоторыми вашингтонскими чиновниками мятежа против законно избранного президента (в частности, Викторией Нуланд, активно действовавшей за кулисами) и вбрасывание 5 миллиардов долларов в поддержку «демократических институтов» на Украине с целью оторвать ее от России лишь создали «ненужный кризис» в американо-российских отношениях и разожгли «дестабилизирующую этническую напряженность в критически важном уголке мира». Несоответствие этого национальным интересам США настолько очевидно, полагает аналитик, что он даже допускает, будто Обама мог быть не в курсе действий этих чиновников.

Известный американский политолог Раджа Менон обращает внимание на то, что брюссельская штаб-квартира НАТО явно попыталась использовать крымский кризис как raison d’etre для альянса и механизм укрепления единства и решимости его членов. Но увы! – заключает Менон, украинское обострение не спасет альянс. Он пишет: «Как много членов старого НАТО, вы думаете, с облегчением вздохнули в 2008 г. в связи с тем, что Грузия не была членом НАТО и не могла прибегнуть к статье V Договора, чтобы потребовать защитить себя от России? Полагаю, что не меньшее число участников облегченно вздохнули и теперь в связи с тем, что в НАТО не входит Украина…». И еще одно заключение, с которым трудно не согласиться: «С учетом того, насколько уязвимыми чувствуют себя Молдавия, Грузия и Украина, крымский кризис делает перспективу их приглашения в альянс не более, а еще менее реальной». Наиболее здравомыслящим политикам понятно, что назрела необходимость замены обветшалых систем безопасности времен холодной войны на новые, инклюзивные и транспарентные структуры, основанные на принципе обеспечения равной безопасности для всех.

Теперь о российско-турецких отношениях. Влияние на них кризиса не ограничивается крымско-татарским фактором, хотя последний, безусловно, важен. По оценкам, в Турции живут около 5 млн потомков крымских татар, переселявшихся на протяжении более полутора веков (сравним это число с менее чем четвертью миллиона татар, проживающих в Крыму). Первая волна – после победы России в войне с турками в 1783 г. и присоединения Крыма, вторая – после окончания Крымской войны, т.е. с 60-х гг. XIX века, третья – после революции 1917 г. и четвертая – во время и после Второй мировой войны. Подавляющее большинство давно ощущают себя турками, но некоторая часть обладает стойкой исторической памятью. Среди них есть и те, кто мечтает о восстановлении крымско-татарской автономии, и те, кто хотел бы распространить среди живущих в Крыму татар радикальные исламистские взгляды. В Турции действуют несколько националистических группировок, объединяющих незначительное число потомков иммигрантов с полуострова, у которых, как считают турецкие коллеги, есть последователи и на исторической родине.

Тем не менее сегодня Турция ни в коем случае не заинтересована в дестабилизации, напротив, она могла бы стать союзницей Москвы в ее активных действиях по привлечению на свою сторону крымско-татарского меньшинства через его интеграцию в социально-политическую жизнь, привлечение к управлению двумя новыми субъектами федерации и удовлетворение национальных чаяний, которые игнорировались Украиной.Крым может стать выгодной площадкой для турецких инвестиций с учетом уникально короткого транспортного плеча. Однако пока препятствием является непризнание Анкарой воссоединения России с Крымом. Тем не менее есть немало способов преодолеть формальные ограничения, вызванные «трансатлантической солидарностью». Турция озабочена судьбой примерно 5 тыс. своих граждан, обосновавшихся на полуострове, большинство из которых занимаются бизнесом. В Крыму также активно действовало Турецкое агентство по сотрудничеству и развитию (ТИКА) – некий аналог американского US AID. Продолжение их деятельности под вопросом и, как мне думается, скорее всего, будет сведено к нулю. В крымских мечетях также служили около пяти десятков присланных из Турции имамов. Не будем забывать, что в Крыму активно действовали ячейки транснациональной исламистской организации «Хизб ат-Тахрир аль-Ислами», запрещенной в России; здесь проповедовали и ваххабитские эмиссары.

Нет сомнения, что подписанный Владимиром Путиным указ о реабилитации репрессированных народов Крыма и возможность создания на его основе в двух новых субъектах Российской Федерации национально-культурных автономий, в том числе крымско-татарской, будут значительно содействовать победе в борьбе за умы и души этой важной части населения полуострова.

Наконец, нельзя не согласиться с тем, что договориться об урегулировании кризиса должны в первую очередь сами украинцы. Однако никуда не деться и от того, что без согласия между Москвой и Вашингтоном никакие договоренности не могут быть выполнены.Похоже, все на Западе хорошо поняли, что «крымское досье» закрыто окончательно и бесповоротно, а Москва действительно не имеет намерений посылать войска в юго-восточные области Украины и вмешиваться в события. Но, по-моему, Вашингтону следует осознать, что, блестяще сыграв крымскую партию, Путин будет добиваться решения двух главных стратегических задач, жизненно важных для России.

Во-первых, обеспечение автономизации юго-восточных регионов Украины через конституционную реформу, параметры которой должны быть определены через общенациональный диалог с участием всех регионов (хорошо, что Сергей Лавров уже заменил в публичных речах лозунг федерализации, вызывающий отторжение у многих даже дружественных нам политиков вроде Александра Лукашенко, на лозунг децентрализации) при защите интересов русского и русскоговорящего населения, достойной роли русского языка.

Во-вторых, обеспечение нейтрального статуса Украины. Впрочем, продолжение курса на втягивание обанкротившейся и полуразвалившейся страны в военно-политический блок было бы полным безумием.

Хотелось бы думать, что украинцам удастся договориться о выполнении соглашений, достигнутых в Женеве. Однако исключать негативного развития событий не следует. Предположим, что разоружить все незаконные формирования не удастся, не получится и остановить эскалацию насилия. Рискну предположить, что при подобном сценарии может возникнуть вопрос о введении на Украину международного миротворческого контингента (естественно, с участием России и при безусловном соблюдении норм международного права, т.е. с получением соответствующего мандата). В этом будет заинтересован и Запад, ведь по сути интересы по сохранению целостности и стабильности Украины, ликвидации в ней очагов напряженности совпадают. Продолжив упорствовать в нежелании выполнять женевские договоренности, нынешние киевские лидеры сами сделают такую альтернативу неизбежной.

В.В. Наумкин – член-корреспондент РАН, профессор, доктор исторических наук, директор Института востоковедения РАН, член Группы высокого уровня и посол доброй воли Альянса цивилизаций.

Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110720 Виталий Наумкин


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049177 Виталий Наумкин

Цивилизации и кризис наций-государств

О чем спорят в России и не только

Резюме: Сторонники евразийского выбора вроде бы должны выстраивать мосты между Россией и исламским миром. Но и они нередко проявляют предвзятое отношение к мусульманской цивилизации как таковой.

В свете происходящих в современном мире трансформационных процессов "цивилизационная" тематика становится все более востребованной, интересной как для авторов – исследователей и публицистов, так и для читателей. Вопросы культурно-цивилизационной идентичности, характера взаимоотношений между ценностями различных регионально-культурных кластеров, путей эволюции наций-государств в условиях нарастающей гиперглобализации приобретают все большую остроту и требуют осмысления.

ПРОБЛЕМА ИДЕНТИФИКАЦИОННОГО ВЫБОРА

Россия, особенно в последние годы президентства Владимира Путина, позиционирует себя как государство особой цивилизации, основанной на духовности, приверженности традиционным нормам и ценностям. Среди них немалое место занимают ответственность индивида перед обществом и государством (наряду с его правами), религиозные идеалы (в противовес агрессивному секуляризму Европы). Это, однако, не останавливает борьбу между приверженцами различных концепций и моделей цивилизационной идентичности России. При всей разнородности и многочисленности тех или иных построений выделяются традиционно противостоящие друг другу в российском интеллектуальном сообществе философии "почвенников" (в прошлом – также "славянофилов") и "западников", как бы они себя в разные эпохи ни называли. В определенной мере дихотомия "консерватизм–либерализм" может рассматриваться как отражение этого противостояния.

Иногда полемика вокруг идентификационного выбора приобретает острый характер, выплескиваясь на экраны телевизоров, на страницы газет и журналов. Некоторые приверженцы "неопочвенничества", обычно позиционирующие себя как представители "патриотического национализма" (при всех групповых и индивидуальных различиях между ними), критикуя политику властей, требуют противопоставить нас в цивилизационном отношении Западу, чуть ли не вновь отгородиться от него "железным занавесом". К примеру, генерал Леонид Ивашов выдвигает проект Евро-Азиатского цивилизационного союза (современного аналога славянофильского проекта) на основе развития Шанхайской организации сотрудничества "как баланса и альтернативы Западу и транснациональному сообществу". Есть и сторонники неоимперского проекта, среди которых выделяются критики нынешней власти за ее "ориентацию на Запад", за "европейский выбор".

Либералы-"неозападники" тоже критикуют власть, но они недовольны иным. Политолог из Московского центра Карнеги Лилия Шевцова полагает, что философия российской идентичности при Путине – всего лишь "модель властвования". Эта модель, как она считает, "предполагает противодействие влиянию Запада как внутри российского общества, так и на постсоветском пространстве", и в ее рамках обосновывается претензия России "на роль защитника традиционных моральных ценностей от западного упадничества и деградации".

Является ли извечный спор сторонников разных моделей развития России свидетельством так и не изжитого ею конфликта идентичности или неотъемлемой чертой ее цивилизационной двуликости ("евразийскости")? Не случайно в дебатах об основных угрозах российской государственности одни говорят о "сетевой войне" против России со стороны "джихадистского интернационала", другие – со стороны "глобального Запада".

Отмечу, что с идентификационным вызовом в той или иной мере сталкиваются все общества. Приведу в пример не так давно появившийся в Западной Европе тезис о "Еврабии" (Eurabia), в котором отразились страхи европейцев перед возможной цивилизационной трансформацией Европы под натиском не поддающейся ассимиляции волны мигрантов из государств Арабского Востока и мусульманского мира. Параллельно возник термин "Лондонистан", отражающий распространенное (в том числе и в России) мнение о том, что британская столица стала центром подпольных джихадистских групп всех мастей. Есть даже теория "арабо-исламского заговора", имеющего целью подорвать Европу. Теория, как заметил Али Аллави (в недавнем прошлом – иракский министр, ныне – американский профессор), ничуть не менее абсурдная, чем "Протоколы сионских мудрецов".

ИСЛАМСКИЙ ЭКСТРИМИЗМ И ИСЛАМОФОБИЯ

В течение столетий Россия являет собой впечатляющий пример сожительства, культурного взаимообогащения и уважительного отношения друг к другу многих этнических и конфессиональных групп, в первую очередь православных и мусульман, в рамках единого общественного организма. Однако острый конфликт между Западом и исламским миром, волны исламского экстремизма, затронувшие и российские регионы, а также масштабные и неуправляемые миграционные процессы все же ухудшили отношения между этими группами. Сторонники евразийского выбора вроде бы должны выстраивать мосты между Россией и исламским миром (и в самом деле, не с огромным же Китаем нам "цивилизационно" объединяться), но и они, а не только националисты, нередко проявляют предвзятое отношение к мусульманской цивилизации как таковой.

Однако и в рамках этого дискурса приверженцы "неопочвенничества" склонны винить во всех бедах мира Запад и в первую очередь США. Отвечая в эфире "Голоса России" на вопрос о деятельности исламских террористов на территории Сирии, руководитель Санкт-Петербургского отделения Российского института стратегических исследований и специалист по Древнему Востоку Андрей Вассоевич утверждает, что "радикальные исламистские группировки управляются Соединенными Штатами Америки". Санкт-петербургский профессор не только приписал США создание "Аль-Каиды" (что отчасти не лишено оснований), но и оказал большую честь британской разведке, сообщив, что именно она (а не шейх Мухаммад Абд аль-Ваххаб) создала ваххабизм в XVIII веке.

Кстати, заметим, что в 1920-е гг. российская дипломатия с симпатией отнеслась к саудовско-ваххабитской экспансии в Аравии. Но, естественно, не из-за любви к ваххабизму, а потому, что видела в пуританском движении бедуинских племен силу, независимую от колониалистов и поставившую задачу объединить Аравию в рамках централизованного (вопреки британскому проекту "Разделяй и властвуй") самостоятельного государственного образования. В письме российскому представителю в Хиджазе Кариму Хакимову народный комиссар по иностранным делам СССР Георгий Чичерин писал: "Наши интересы в арабском вопросе сводятся к объединению арабских земель в единое целое". Он указывал в этой связи на возможность турецко-ваххабитского сближения (как актуален этот тезис сегодня!) "в некое мусульманское движение, направленное против западного империализма". При этом поначалу вовсе не исключалось, что Ибн Сауд может оказаться "английским ставленником", но все же в качестве такового Москва не без оснований видела противника Ибн Сауда – мекканского шерифа Хусейна. Позднее, после взятия ваххабитами Мекки и Медины, Чичерин пишет советскому послу в Тегеране: "Одним из средств давления на Ибн Сауда является руководимая ныне Англией в мусульманских странах кампания против ваххабитов за якобы произведенные ими разрушения в Мекке и Медине. Стремясь изолировать Ибн СаудаÖ, английские агенты используют фанатизм мусульманских масс против ваххабитов, чтобы ослабить Ибн Сауда и заставить его пойти на соглашение с Хиджазом и на английские предложения".

Саудовское королевство, которое первым официально признал именно СССР, а вовсе не Великобритания, по сути не являлось нацией-государством, поскольку было построено на религиозной основе (в сочетании с родо-племенной). Кстати, еще одним редким примером подобного образования стал созданный в конце Второй мировой войны Пакистан, где даже официальным языком был провозглашен не панджабский, на котором говорит самая крупная автохтонная этническая группа, а урду – язык мусульманских переселенцев из Индии. Что же касается Саудовской Аравии, то все эти годы там идет процесс формирования национальной идентичности на основе странно звучащего маркера – "саудовец", по имени правящего клана.

Кстати, в 1920-е гг., в период активного советского нацие-строительства в Средней Азии, местные руководители не только благосклонно отнеслись к появлению там салафитского проповедника по прозвищу аш-Шами ат-Тарабулси ("Сириец из Триполи"), но и помогали ему агитировать против местных суфиев. Есть даже мнение, что власти специально пригласили его из-за рубежа, чтобы использовать в своих интересах. Это объяснялось тем, что в то время именно "традиционные" суфийские шейхи были для власти основным противником в борьбе за умы мусульман, а салафизм, или ваххабизм, никакой реальной угрозы не представлял. В 1930-е гг. в Узбекистане пропаганду фундаментализма активно вел принявший ислам этнический русский по кличке "аль-Кызылджари". Некоторые современные узбекские имамы утверждают, будто бы даже глава Духовного управления мусульман Средней Азии после Второй мировой войны муфтий Зияуддин Бабаханов фактически содействовал распространению "ваххабизма", издавая уже тогда фетвы с осуждением некоторых народных обычаев, инкорпорированных местным исламом.

С течением времени ситуация изменилась. Ваххабизм, опираясь на огромные финансовые ресурсы, накопленные благодаря продаже нефти, начал агрессивную экспансию за пределы королевства, вызывающую отторжение большинства мусульман.

Россию цивилизационно объединяет с исламским миром не только то, что среди ее коренного населения более 15 млн человек исповедуют ислам (с иммигрантами – более 20 млн), но и отношение к религии, ее роли в обществе. Террористы и экстремисты, прикрывающиеся исламом и самочинно присваивающие право эксклюзивной интерпретации мусульманского вероучения, безусловно, наносят огромный ущерб гармоничному сосуществованию религиозных общин в России. Наверное, мусульманское духовенство могло бы сделать больше для того, чтобы противостоять экстремизму. Однако межконфессиональной гармонии вредят и проявления исламофобии, попытки изобразить ислам как религию нетерпимости и агрессивности.

Кстати, один из уроков украинского кризиса состоит в том, что угроза экстремизма вовсе не обязательно исходит от мусульманских сообществ. Другим же уроком является то, что, к сожалению, украинская православная церковь, ослабленная раскольниками, не смогла обуздать волну насилия, прокатившуюся по конфессионально и этнически близкородственной нам республике. Показательно, что очереди к привезенным в Киев дарам волхвов были на порядок меньше, чем в российской столице, где люди ждали на улице по девять часов. К нынешнему острому общественно-политическому кризису на Украине привел глубокий идентификационный разлом, а необходимость сделать выбор в пользу Европы или России лишь послужила своего рода катализатором.

РЕЛИГИОЗНЫЕ ТРАДИЦИОНАЛИСТЫ И "ОБНОВЛЕНЦЫ"

Можно согласиться с тем, что водоразделом между цивилизациями Запада и исламского мира является роль религии в обществе и государстве и отношение людей к этой роли. Однако, во-первых, и в лоне западной цивилизации имеются страны с достаточно высоким уровнем религиозности, хотя и со светской системой государственности, как, например, США. А во-вторых, и в исламском мире случались и подъемы атеистической мысли (особенно в 1920-е гг., в значительной мере – под влиянием Октябрьской революции в России и созданных на Востоке коммунистических партий), и режимы, построенные на секулярных принципах (Турция при Ататюрке и его последователях, Тунис при Бургибе). Египтянин Исмаил Мазхар (1891–1962) основал в Каире издательство "Дар аль-Усуль" для пропаганды атеизма, опубликовал в переводе ненавистную исламистам работу Чарльза Дарвина "Происхождение видов" и не менее чуждую для них книгу Бертрана Рассела "Почему я не христианин". Исмаил Адхам (1911–1940), еще один активный пропагандист атеизма, получивший образование в МГУ, создал в этих целях ассоциацию сначала в Турции, затем в Египте. Он утопился в Средиземном море, оставив записку, в которой просил кремировать его тело и не хоронить на мусульманском кладбище.С конца 1920-х гг. и в 1930-е гг. тяга к исламу снова стала возрастать, а атеистическая и секуляристская пропаганда – терять популярность. Египетский интеллектуал, выпускник Сорбонны Мухаммад Хусейн Хейкал (1889–1956), начавший с публикации трехтомного исследования о Жан-Жаке Руссо, затем прославился изданной в 1935 г. и ставшей классической работой "Жизнь Мухаммада". Еще более резкий разворот в сторону ислама в тот же период совершил начавший с воспевания английских поэтов-романтиков Аббас Махмуд аль-Аккад (1889–1964), среди учеников которого был самый, пожалуй, известный проповедник радикального исламизма (казнен в Египте в правление Гамаля Абдель Насера) Сейид Кутб (1906–1966), начинавший, подобно его учителю, как поэт и литературный критик. Его труды (наряду с работами пакистанца Абу аль-Ала аль-Маудуди) остаются источником вдохновения для многих джихадистов.

В работах современных исламских мыслителей можно обнаружить полемический дискурс, вполне сопоставимый с российскими спорами между "западниками" и "почвенниками". Махмуд Хайдар, рецензируя книгу Таха Абд ар-Рахмана о духе "исламской модерности" (рух аль-хадаса аль-исламийя), обращает особое внимание на различие между двумя категориями исламских авторов. Это, во-первых, "авангардисты", которые замещают традиционные исламские концепты современными западными: вместо шура – демократия, вместо умма – государство, вместо ростовщичество – прибыль и т.д. Во-вторых, это "традиционалисты", которые отвергают перенесенные с Запада концепты в пользу традиционных исламских: не секуляризм (ильманийя), а знание мира (аль-ильм би-д-дунья – арабский термин, имеющий общий корень с термином секуляризм, но почерпнутый из изречения пророка Мухаммада "Вы больше знаете о вашем мире" – "Антум аляму би-умур дуньякум"), не религиозная война – аль-харб ад-динийя, а открытие(арабский термин фатх, который используется применительно к средневековым арабо-мусульманским завоеваниям).

Не стихают споры о том, совместимы ли исламские нормы с демократическими ценностями. Эта тема активно обсуждается на многих конференциях и симпозиумах, на встречах религиозных деятелей, экспертов и политиков. Согласно одной точке зрения, сама постановка вопроса о возможности сочетать ценности исламской цивилизации с демократическими принципами в корне неверна, так как она демократична по своей сути и не нуждается в заимствовании из других систем. Сторонники иной точки зрения обвиняют исламские общества в авторитаризме, попрании прав человека, отсутствии свобод и т.п. Есть и приверженцы концепции конвергенции.

Приведу в этой связи пример, касающийся Всеобщей декларации прав человека 1948 года. В ее создании от арабского мира участвовал известный в то время ливанский политический деятель, христианин Шарль Малик (во время гражданской войны 1975–1990 гг. он был "идеологическим наставником" "Ливанских сил" – правой христианской милиции). Лишь позднее в исламском мире возникло неприятие отдельных положений Декларации, в частности статьи 18, гарантирующей свободу выбирать веру и менять ее, что противоречит базовым положениям шариата. В результате Организация Исламская Конференция (ОИК) разработала Каирскую декларацию прав человека, которая была принята на саммите ОИК в Каире в августе 1990 г. (напомню, что Россия имеет статус наблюдателя в этой структуре, которая теперь называется Организацией исламского сотрудничества). Нетрудно догадаться, что с принятием Каирской декларации базовые противоречия с нормами шариата, прежде всего – положений статьи 18, были устранены.

Но насколько непримиримы концепции прав человека в шариате и в большинстве государств мира? Можно ли сегодня вообще говорить об абсолютной универсальности какой-либо концепции в этой сфере? Можно ли, в частности, предположить, что в обозримой перспективе модернизационный процесс в исламе приведет к отказу от запрета на переход мусульманина в другую веру?

МОДЕРНИЗАЦИЯ И КУЛЬТУРНАЯ КОНВЕРГЕНЦИЯ

Успех модернизационного проекта будет зависеть во многом от того, как будут складываться отношения между различными культурами и цивилизациями. По Иану Питерсу, можно говорить о трех глобализационно-культурных парадигмах, или перспективах развития этих отношений: культурном дифференциализме, или сохраняющихся различиях; культурной конвергенции, или растущей похожести (sameness); культурной гибридизации, или постоянном смешении. Ключевым здесь является отношение к культурно-цивилизационным различиям: приведет ли глобализация к их нивелированию, стиранию путем поглощения одних другими, гомогенизации (конвергенция); будут ли они, напротив, укреплены, увековечены (дифференциализм, лежащий в основе теории "столкновения цивилизаций" Сэмюэла Хантингтона) или же будет идти процесс их смешивания (гибридизация). Следует заметить, что дискурс, основанный на известной еще в XIX веке концепции гибридизации, получил на Западе развитие именно в литературе, посвященной феномену миграции. Этот дискурс представляет собой антидот "эссенциализма", "фетишизма границ" и "культурного дифференциализма расистских и националистических доктрин", ключевыми понятиями которых являются этничность и идентичность. Гибридизация в определенном смысле может трактоваться как потенциальная утрата и того, и другого. Фетишизации межкультурных границ противопоставляется тезис об их неизбежной эрозии. Характерные для концепции гибридизации ключевые понятия – смешение, синкретизм. Ее сторонники анализируют такие процессы, как "креолизация", "метисизация", а также "ориентализация" западного общества. В данном контексте мусульманский Восток выполняет функцию агента гибридизации.

В истории исламского мира было немало примеров гибридизации. Вспоминается один почти забытый сегодня факт. Османские султаны-мусульмане не возражали, когда европейцы называли их столицу по-старому – "Константинополь", а сами они использовали различные наименования, включая такое известное, как "Высокая Порта", причем арабы чаще называли город именем "аль-Истана" (от перекочевавшего из персидского в староосманский слова, означавшего "место власти"). В республиканской Турции лишь в 1930 г., с принятием закона о почтовой службе, было предписано именовать столицу исключительно Стамбулом. Фактическое сохранение старого названия соответствовало желанию османских султанов перенести на себя величие византийской столицы, показать себя и наследниками ее культуры. Двойная идентификация здесь работала на имидж державы.

В какой-то мере этому подходу можно уподобить озвучиваемое ныне рядом видных российских историков новое прочтение взаимоотношений между русскими княжествами и Золотой Ордой, при котором подчеркивается цивилизационно-культурное взаимовлияние, а не вражда. А можно ли говорить в этом контексте о цивилизационном сближении, к примеру, арабов и евреев – носителей двух близких по духу авраамических религий?

АРАБЫ И ЕВРЕИ: РАЗРЫВ ИЛИ СБЛИЖЕНИЕ?

Сегодня подобная возможность явно блокируется нерешенностью арабо-израильского конфликта и продолжением израильской оккупации палестинских территорий. Палестинцы, утрачивая веру в возможность создания собственного государства, все чаще обращаются к идее создания единого демократического арабо-еврейского государства. Однако они осознают, что альтернативы концепции двух государств все равно не существует и разговоры о едином государстве обречены на то, чтобы остаться разговорами.

В то же время эта концепция получает поддержку ряда западных критиков Израиля, которых становится все больше, в том числе в еврейской общине США. Даже критическая реакция западных лидеров на резкое высказывание турецкого премьера Реджепа Эрдогана, сравнившего сионизм с фашизмом, хотя и не заставила себя ждать, все же была относительно мягкой. Напротив, именно после этого Обама выдавил из Биньямина Нетаньяху извинение за нападение на турецкую флотилию, направлявшуюся в Газу, в результате которого погибло девять турецких граждан.

Мое внимание привлекла опубликованная в The New York Times статья профессора философии из Массачусетского университета в Амхерсте Джозефа Левина. Он пишет: "Моя точка зрения состоит в том, чтонеобходимо подвергать сомнению право Израиля на существование и что поступать таким образом вовсе не означает проявлять антисемитизм". Но добавляет: "если речь идет о его существовании как еврейского государства". По мнению Левина, за евреями безоговорочно должно быть признано право жить на земле предков, но оно все же не влечет за собой право на "еврейское государство". Кстати, в XIII–XIX веках, когда евреи вели борьбу за эмансипацию, сломав стены гетто, они считали антисемитизмом любое отрицание своего права быть лояльными гражданами того европейского государства, в котором проживали. Левин призывает не подменять понятие народа в гражданском смысле понятием, основанным на этничности (что вполне напоминает дискуссии, ведущиеся сегодня в нашей стране по поводу "российской нации"). Народ в этническом смысле, подчеркивает Левин, должен иметь общий язык, культуру, историю и привязанность к общей территории, что делает применимость этого понятия к евреям трудным. Народ в гражданском смысле объединен общим гражданством и проживанием на имеющей границы территории. Однако 20% жителей Израиля – не евреи, а большая часть мирового еврейства не живет в Израиле. В гражданском смысле следовало бы говорить об "израильском государстве", а не еврейском.

Не буду приводить все непривычные для западного дискурса и вызывающие раздражение в Израиле рассуждения Левина на эту тему. Упомяну лишь его вывод, состоящий в том, что исключение из полноправного вхождения в народ Израиля его нееврейских граждан (в основном палестинцев) нарушает демократический принцип равенства всех его граждан. Левин говорит о "неизбежном конфликте между понятиями 'еврейское государство' и 'демократическое государство'". Недавно в Израиле стали негодовать по поводу исключения ультраортодоксальных партий из правящей коалиции, замечает автор, но никто не замечает того, что ни одну арабскую партию никогда не приглашали войти в правительство.

Замечу, что авторов подобных высказываний в Израиле обычно клеймят как self-hating Jews, т.е. "ненавидящих самих себя евреев". Кстати, к числу подобных причисляются такие известные личности, как Джордж Сорос, Вуди Аллен, Ури Авнери, Сэнди Бергер и другие, подвергающие Израиль критике за те или иные аспекты его политики. Это проявление все того же кризиса идентичности, а также характерного для израильского истеблишмента "менталитета окруженности", который отмечают многие авторы.

Нельзя не согласиться с исследователями, отмечающими типологическую близость позиций живущих в Израиле палестинских арабов и мизрахим – евреев, вышедших из стран Ближнего Востока и Северной Африки. И те и другие считают себя "жертвами ашкеназийского сионизма", подвергаясь дискриминации, которая превращает их – хотя и по-разному – в маргиналов. Как заключает Аталия Омер, если палестинские арабы строят свой протест на парадигме прав человека, "аргументация мизрахим возводит систематическое неравенство, характерное для израильского 'государства', к его эксклюзивистскому, этнореспубликанскому пониманию 'нации'".

ФУНКЦИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

Кризис идентичности тесно связан с исторической памятью. У одних народов она сильна, у других слаба. Ко второй категории относятся не только "новые нации", и между нациями, имеющими долгую историю, в этом плане есть немалые различия. Так, к примеру, у народов Ближнего и Среднего Востока историческая память настолько сильна, что оказывает мощное воздействие на менталитет, на отношение к другим народам и вообще к жизни. Можно упомянуть и о своего рода "генеалогической памяти", имеющей разную протяженность в зависимости от этнической принадлежности. Достаточно спросить у статистического русского и арабского юношей, сколько поколений своих предков он знает. Можно быть уверенным, что араб знает значительно больше.

Отдельные факты истории для некоторых наций приобретают сакральный характер (Холокост для евреев, геноцид для армян). Особенно горька память о поражениях в войнах. Для арабов память о неудачах в нескольких войнах с Израилем невыносима, она создает комплекс неполноценности, для преодоления которого нужно ощущение достоинства и даже превосходства в чем-то ином.

Религия дает не только утешение, но и надежду, а в соединении с идеей избранности – то самое ощущение достоинства и превосходства. Как пишет известный ливанский интеллектуал Амин Маалуф, "ислам – это пристанище как для этничности, так и для достоинства". Поскольку арабские общества постоянно отставали в развитии от других стран (за исключением отдельных случаев), их армии терпели поражение за поражением, их территории подвергались оккупации, а люди унижались, "религия, которую они дали миру, стала последним прибежищем для самоуважения". Нет сомнения в том, что все данные обстоятельства были среди причин, породивших и "арабскую весну", и разгул насилия в обострившихся меж- и внутриконфессиональных и межэтнических столкновениях. Ближневосточная гангрена на наших глазах расползается за рамки региона, в том числе в северном направлении.

Позволю себе еще раз обратиться к Маалуфу, который упоминает и о "культурном (цивилизационном) достоинстве", с которым непосредственно связано стремление любой этнической группы сохранить язык и религию (при этом отмечается, что религия эксклюзивна, язык – нет). Автор вводит понятие "глобализованного коммунитарианизма (общинности)", являющегося одним из наиболее вредных последствий глобализации, когда резкое возрастание роли религиозной принадлежности сочетается с объединением людей в "глобальные племена" при помощи всепроникающих потоков информации. Это особенно заметно в исламском мире, где "беспрецедентная волна коммунитарного (общинного) партикуляризма, находящего яркое выражение в кровопролитном конфликте между суннитами и шиитами" (добавлю: и между различными направлениями в суннизме), выступает вместе с "интернационализмом". Последнее означает, что "алжирец добровольно идет воевать и умирать в Афганистане, тунисец в Боснии, египтянин в Пакистане, иорданец в Чечне, индонезиец в Сомали". Лишь в одном не соглашусь с автором – это не всегда происходит добровольно.

Трансляцию исторической памяти, в том числе и за пределы этнической группы, что оказывает непосредственное влияние на политику и вызывает порой бурные политические коллизии, облегчают современные мощные информационные потоки.

Память распространяется на весьма далеко отстоящие от нас по времени события, особенно если этносы, в них участвовавшие, сохраняются и в наше время, состоя в определенных отношениях с другими участниками тех событий. Достаточно упомянуть в этом контексте Куликову битву для русских и татар, битву на Косовом поле для сербов и т.п.

Все это имеет непосредственное отношение к формированию у этносов представления о самих себе, того, что по-английски называется self-image. Замечу, что в нашей литературе чаще говорят об "образе Другого", что превратилось уже в своего рода клише, а концепт вышеназванного "само-образа", как правило, остается за рамками научного интереса, воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Не могу не согласиться с Ламонтом Кингом, отметившим, что нация – это тоже вид этнической группы. Но "если этническую группу определяют другие (other-defined), нация определяет себя сама (self-defined)". Людям, отнесенным другими людьми к определенной этнической группе, от этого не уйти, даже если они этого захотят, однако отказаться от принадлежности к нации можно. Более того, нация "также отличается от более общей (generic) этнической группы своим желанием контролировать государство". Историческая память и здесь инструментальна, ее функция в том, чтобы поддерживать национальную солидарность и сплоченность.МИФЫ И символы

Элементы исторической памяти почти всегда мифологизируются. Для понимания этого явления полезно обратиться к теории символического выбора (ТСВ), центральной идеей которой является идея комплекса "миф-символ". По Маррею Эделману, миф – это "разделяемое большой группой людей убеждение, которое придает событиям и действиям определенное значение". В рамках такого понимания то, состоялось ли на самом деле или было вымышлено, сконструировано событие, выполняющее функцию мифа, не имеет значения. Символ, в свою очередь, понимается как "эмоционально заряженная ссылка на миф". Стюарт Кауфман, один из авторов, работающих в жанре ТСВ и внесших немалый вклад в ее применение к исследованию конкретных этнических конфликтов, в том числе и на постсоветском пространстве, пишет, что комплекс "миф-символ" представляет собой "сеть мифов и связанных с ними символов". (Комплекс "миф-символ" рассматривается в одной из работ Энтони Смита; роль символов – в работе Здислава Маха.) Иначе говоря, люди совершают политический выбор не столько по расчету, сколько руководствуясь эмоциями и отвечая на предлагаемые им символы.

По Доналду Хоровицу, непосредственным побудителем к этническому насилию являются эмоции, как, например, страх перед угрозой исчезновения группы, а Крауфорд Янг фокусирует внимание на важной роли стереотипов (мифов) и символов в "поддержании идентичности и продвижении групповой мобилизации". Таким образом, парадигма возникновения этнической конфликтности, которую в русле теории символической политики предлагают Янг и Хоровиц, выглядит следующим образом: страх перед уничтожением группы (или уничтожением ее идентичности) ведет к возникновению чувства враждебности, а затем и к групповому насилию. Согласно Янгу, атмосфера враждебности и угроз повышает групповую солидарность, побуждает людей рассматривать события в этнических терминах.

В рамках данного теоретического дискурса понятие идентичности занимает видное место, при этом она фактически выступает и как фактор мировой политики (не случайно с 1990-х гг. это понятие стало разрабатываться – в особом ключе – и наукой о международных отношениях). И опять: в русле символической политики может рассматриваться и парадигма возникновения конфликтности на религиозной основе. Во всяком случае, страх перед исчезновением исламской цивилизационно-культурной идентичности и, соответственно, утратой позиций социально-политических групп, базирующих на ней свою легитимность, столь же очевидно способен порождать враждебность и насилие. Вспомним жесткую реакцию части населения исламского мира на публикацию в датской газете карикатур, изображающих пророка Мухаммада.

Через комплекс "миф-символ" – с помощью разжигания агрессии на основе разного рода сконструированных исторических и историко-религиозных мифов – могут преодолеваться слабость идентичности и трудности проведения мобилизационной политики. Такие мифы, в свою очередь, строятся на интерпретации политики в этнических терминах. Точно так же мифологизация, к примеру, событий первых веков ислама через символы может побудить рассматривать события, в том числе современные, в религиозных терминах. Речь не идет о том, что каких-то событий не было или они были не такими, как их сегодня представляют, а о том, что им придается определенное символическое значение, побуждающее к действию политического характера. При этом не будем забывать, что этничность и религия насколько тесно связаны, что и этническая мобилизация может апеллировать к религиозным мотивациям, и, соответственно, наоборот. Войну против Ирана Саддам Хусейн называл "своей Кадисией", проводя аналогию с битвой, в которой в 636 г. арабы одержали верх над персами, впоследствии обращенными в ислам: здесь соединены этнический и религиозный мотивы, хотя ирано-иракская война XX столетия велась уже между единоверцами. "Миф-символ" Кадисии тем не менее не сработал, и привлечь арабское население Ирана на сторону Ирака не удалось.

Генри Тудор считает, что "миф в его современном смысле – коллективный проект социальной группы", а Тирца Хехтер из Университета Бар-Илана в Израиле в этой связи утверждает, что хотя Холокост и был "трагическим историческим событием", он сыграл и "конструктивную роль", послужив средством "универсальной легитимации основания государства Израиль". Чарльз Либман поясняет, что "миф о Холокосте" (снова напомню: не в том смысле, что его не было, а наоборот, что он был самым трагическим и травматическим событием в истории евреев) говорит о "коллективной попытке найти смысл в гибели шести миллионов евреев". Этот коллективный проект послужил мощным инструментом национальной мобилизации. Показательно, что у израильских ученых нет табу на обсуждение символической роли Холокоста. Аналогичную функцию для армян выполняет коллективный проект геноцида в Османской империи – столь же травматического и трагического события.

КРИЗИС НАЦИЙ-ГОСУДАРСТВ

Рассмотренный выше кризис идентичности неразрывно связан с расшатавшейся устойчивостью современной системы наций-государств. В последние десятилетия, как известно, распался целый ряд таких государств в различных регионах мира (СССР, Югославия, Чехословакия, Судан), образовались новые. Феномен "арабской весны" заставил некоторых экспертов и политиков заговорить о кризисе постколониальной конфигурации Ближнего Востока, или о конце системы Сайкс-Пико, созданной после Первой мировой войны.

Историки могут рассказать, насколько произвольно и в какой спешке в офисах французских и британских колонизаторов чертились границы между частями отвоеванных у Османской империи арабских вилайетов. На некоторых международных конференциях тема "конца Сайкс-Пико" стала названием секций (например, на весьма авторитетном Стамбульском форуме 2013 года). На том же форуме годом ранее известный турецкий автор в качестве одной из причин "арабской весны" называл то, что арабские страны будто бы не знали своей национальной государственности, а были созданы "из осколков Османской империи". При этом он странным образом игнорировал тот факт, что, к примеру, египетская государственность, несмотря на периоды иностранного господства, насчитывает несколько тысячелетий. Безусловно, за этим высказыванием стоит популярный сегодня в Турции неоосманский дискурс, который, в свою очередь, также свидетельствует о том, что постимперская национальная государственность еще не вполне укоренена в сознании турок. Я думаю, что политика Анкары в отношении сирийского кризиса в определенной степени продиктована и тем, что часть турецкой политической элиты склонна рассматривать Сирию именно в качестве вышеупомянутого "осколка", как минимум одной из составляющих "стратегической глубины" (по Давутоглу).

Французский аналитик и экс-посол Жан-Поль Филью считает, что система постколониальных границ и очерченных ими государственных образований изжила себя. В странах Ближнего Востока подобные взгляды встречаются не реже. А иранские исследователи Сейед Абдулали Гавам и Мохаммад Гейзари вообще заявляют, что сама концепция нации-государства, подобно идеологии национализма, импортирована на Ближний Восток с Запада.

НАЦИОНАЛИЗМ И ГОСУДАРСТВО

В задачи данной статьи не входит рассмотрение соотношения государства и нации. Однако, говоря о кризисе наций-государств, стоит хотя бы кратко затронуть этот вопрос. Джек Плэйно и Рой Олтен подчеркивают в определении государства фактор территории. Оно представляет собой "юридический концепт, описывающий социальную группу, которая занимает определенную территорию и организована в рамках общих политических институтов и эффективного правительства". Нация же видится как "социальная группа, которую объединяют общая идеология, общие институты, обычаи и ощущение однородности". С этим и подобными объяснениями контрастирует, к примеру, предложенное Робертом Лоуи понимание государства как "универсальной черты человеческой культуры". Это толкование сегодня не находит широкой поддержки у исследователей, подобно тому как концепция этнических групп как культурных единиц (cultural units) уступила место пониманию этничности как социальной организации (social organization).

Говоря словами уже упоминавшегося Иана Питерса, лишь период с 1840 по 1960 гг. был эпохой "наций", и "темной стороной нацие-строительства были маргинализация, изгнание, экспроприация, угнетение иностранцев, а также политика национальных чисток. Турция (армяне и другие), Германия (евреи), Уганда (индийцы), Нигерия (ганцы), Болгария (этнические турки), Индия (мусульмане) являются знакомыми примерамиÖ, но это лишь верхушка айсберга". В последние же десятилетия "пафос наций-государств" несколько поубавился, и ему на смену приходят глобализация, регионализм и эпоха этничности. Становится общепризнанной роль диаспор, "национальные" идентичности видятся как смешанные, сохранение культурного разнообразия становится общепризнанным императивом.

Тем не менее именно отношение к иммигрантам стало одной из линий водораздела между сторонниками различных моделей развития России, однако здесь "почвенники" и "западники" нередко объединяются в стремлении ограничить приток "чужих". И это притом что речь идет о наших бывших соотечественниках по Советскому Союзу, к тому же приезжающих сюда работать. Вообще всякие ограничения на перемещения людей представляют собой сопротивление глобализации, в которой из трех потоков свободного глобального циркулирования (капиталов и товаров; информации; людей) лишь два первых никто не может остановить (экономический и культурный протекционизм в целом не имеют успеха). Впрочем, и с этими двумя потоками не все однозначно.

Уместно упомянуть здесь и тезис Дани Родрика о "трилемме" несовместимости гиперглобализации, демократии и национального самоопределения, исходя из того, что первая глобальна по сути, вторая является уделом государств, а самоопределение национально по определению.

Еще в XIX веке Эрнест Ренан говорил о "нации" как о "ежедневном плебисците". Знаменитый французский философ, бесспорно, имел в виду то, что единство и сплоченность нации были обеспечены лишь постольку, поскольку принадлежащие к этому сообществу люди в это верили. Если этой веры нет, растет гетерогенность, повышается уровень внутренней конфликтности, способной выплескиваться в насилие.

УНИВЕРСАЛЬНОСТЬ НАСИЛИЯ

В связи с часто обсуждаемой темой о высоком уровне насилия в непосредственно связанных с проблемами меж- и внутриконфессиональных, межнациональных отношений, идентификационного выбора и судеб наций-государств в конвульсиях "арабской весны" замечу, что и за пределами арабского и исламского мира можно найти немало примеров ожесточения. Американский автор Кристофер Хитченс с долей язвительности пишет, что не может отказать Далай-ламе "в некотором обаянии и привлекательности", но то же самое можно сказать и об английской королеве, что, однако, никому не запрещает подвергать критике принцип наследственной монархии. "Точно так же первые иностранные визитеры в Тибет откровенно ужаснулись феодальному подчинению и страшным наказаниям, с помощью которых население удерживали в состоянии рабства у паразитической монашеской элиты". Этот же автор обращает внимание на то, что и среди приверженцев таких вроде бы мирных религий, как индуизм и буддизм, есть немало убийц и садистов. Такие факты действительно широко известны. Прекрасный остров Цейлон оказался разрушен благодаря насилию и репрессиям в ходе длительного вооруженного конфликта между буддистами и индуистами, напоминает Хитчинс.

В сегодняшней Бирме, также переименованной в Мьянму (или в Мьянмар), несмотря на начавшийся процесс демократизации, жестоким преследованиям подвергается мусульманское меньшинство – рохинджа (их численность – до 800 тыс. человек), в результате чего власти этой страны и ее буддийская община (особенно араканцы, живущие бок о бок с мусульманами) стали объектом непримиримой критики со стороны практически всего исламского мира, вплоть до призывов к джихаду отдельных радикальных групп. В сегодняшней Африке некоторые приверженцы христианских сект повинны в жестоких убийствах мусульман.

* * *

Все сказанное делает еще более актуальным призыв к уважению национального суверенитета независимых государств, часть из которых под напором вызовов гиперглобализации и необходимости идентификационного выбора испытывает кризис государственности. Межцивилизационный диалог представляет собой неоспоримо важный инструмент предотвращения перерастания порожденной этим кризисом враждебности этнических и конфессиональных групп, наций и государств в кровопролитные войны.

В.В. Наумкин – член-корреспондент РАН, профессор, доктор исторических наук, директор Института востоковедения РАН, член Группы высокого уровня и посол доброй воли Альянса цивилизаций.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049177 Виталий Наумкин


Малайзия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 29 июня 2013 > № 885376 Виталий Наумкин

«В исламе не существует понятия секуляризации»

Резюме: Запад думает, что, рассуждая о правах человека, может вмешиваться во внутренние дела других стран. Но эти проблемы – их собственное изобретение, представляющее собой не существовавшие ранее ценности. И до настоящего времени они не имели нынешней значимости и весомости.

Виталий Наумкин недавно взял обширное интервью у доктора Махатхира, отрывок из которого мы публикуем. Полный текст беседы издан Институтом востоковедения РАН.

Виталий Наумкин: – Еще совсем недавно казалось, что основная траектория развития современного международного сообщества – обеспечение всеобщего процветания и мира. Однако мир захлестнула волна различного рода конфликтов, в том числе этнополитических с применением насилия. Все новые государства стремятся приобрести ядерное оружие, не удалось добиться решающих успехов в борьбе с бедностью, огромные массы людей не имеют доступа даже к чистой воде, капитализм и в особенности его финансовые институты вступили в период острого кризиса, усугубились экологические проблемы. Что же было сделано не так?

Махатхир бин Мохамад: – Когда холодная война закончилась, мы ожидали, что победитель установит такой мировой порядок, который будет основываться на принципе мира, безопасности и демократических формах правления. К сожалению, обнаружилось, что победитель все равно нуждается в противнике, ему нужен враг для того, чтобы поддерживать свой военный потенциал, так как существует опасение, что кто-то другой может занять место противоборствующей стороны в рамках нового витка холодной войны. И на сей раз в качестве такого «кого-то другого» были избраны мусульмане. Конечно, мусульмане многочисленны, но все же они очень слабы и слишком разрозненны. Тем не менее необходимо иметь врага для того, чтобы мобилизовать людские массы и совершать определенные действия.

ВН: – Исламский мир становится все более влиятельной силой в мировой политике…

МБМ: – Мусульмане сами по себе чрезвычайно дезорганизованы. Исламский мир подразделяется приблизительно на 60 государств, которые постоянно наступают друг другу на «любимые мозоли». Некоторые из них придерживаются проамериканских взглядов, а некоторые антиамериканских. Тем не менее Израиль всякий раз находит способ воспользоваться противоречиями между мусульманами, а в особенности между арабами, и ослабить их единство.

Мусульман еще отличает то, что они крайне слабы в военном отношении – сейчас ведь уже не существует Османской империи. Они пользуются технологиями, заимствованными у других, а это делает их еще более уязвимыми, несмотря на внушительное численное превосходство. Те страны, которые подверглись оккупации, почти все без исключения – исламские государства. Мусульманские общины испытывают притеснение. Например, в республике Мьянма. Во многих странах, где мусульманское население составляет этническое меньшинство, оно подвергается дискриминации. И ничего не может с этим поделать, потому что слишком слабо и разобщено. Даже если мы возьмем палестинское движение, то увидим, что есть исламские страны, которые оказывают поддержку палестинцам, однако есть даже некоторые арабские страны, которые в действительности помогают Израилю в его борьбе против палестинцев.

ВН: – Но Запад, в том числе Соединенные Штаты, в 2011–2012 гг. поддержал протестные движения в арабском мире, в результате которых во многих государствах пришли к власти исламистские партии.

МБМ: – США оказали поддержку восстаниям в арабских странах по той причине, что сочли их подходящей возможностью осуществить смену режима в этих государствах. Они бы хотели провести на ключевые посты своих кандидатов. Но лидирующие позиции в этих восстаниях удерживают преимущественно исламисты, поскольку именно они чувствуют себя притесняемыми. В тех странах, где произошли массовые восстания, сформированы исламские режимы. Они не собираются поддерживать дружеские отношения с Западом. Наоборот, хотят освободиться от его влияния. И конфликт между ними будет продолжаться отчасти из-за того, что внутри своей страны этим исламистским силам, одержавшим победу, противостоят другие силы, которые хотят иметь иную форму правления. Наряду с этим американцы будут пытаться дестабилизировать арабские страны в надежде на то, что в какой-нибудь из них появится, наконец, прозападный лидер. Но этого не произойдет в ближайшей перспективе. А если вообще и произойдет, то уж точно очень не скоро. Таким образом, взаимоотношения между мусульманами и Западом не улучшатся, поскольку мусульмане сейчас ясно осознают, что Запад создал эту проблему, Запад пытается манипулировать нами, а так как нам это совсем не нравится, то и наши отношения не могут улучшиться.

Вдобавок ко всему прочему Запад испытывает подспудный страх из-за того, что исламисты могут добиться стабилизации в своих странах, обрести силу, и тогда нанести удар по Израилю. По мнению Запада, необходимо остановить Иран, например, с помощью наложенных на него санкций, ослабить его. Дело доходит даже до прямых угроз развязывания войны, вторжения на территорию этого государства. И люди, конечно, напуганы, ибо силы союзных стран Запада способны вести военные действия, как это уже было продемонстрировано, когда они осуществили вооруженное вторжение в Ирак и Афганистан.

ВН: – В настоящее время наши арабские друзья занимаются поиском моделей, которые они смогли бы взять на вооружение. Некоторые говорят о турецкой модели, другие вспоминают Малайзию и Индонезию как примеры демократических государств, достигших экономического процветания. Существует ли такое явление, как малайзийская модель, и могут ли ею воспользоваться арабские государства?

МБМ: – Я беседовал с египтянами, встречался с другими арабскими представителями. И я говорил им: для того чтобы быть демократичными, вам надо научиться проигрывать и принимать свое поражение. Если вы участвуете в выборной кампании только для того, чтобы выиграть, никакой демократии не получится. А если победителем окажется кто-то другой, а вы захотите подорвать его силы… свергнуть его?… Вы тоже не сможете победить. Потому что в этом случае в вашей стране не будет стабильности. Поэтому готовность к потерям и поражению – очень важный компонент любой демократии. Причина того, почему демократия победила на Западе, это то, что побежденный признает свое поражение.

К примеру, Альберт Гор мог бы выиграть президентскую избирательную кампанию у Джорджа Буша, однако не выиграл и признал свое поражение. В арабских же странах мы наблюдаем перманентное желание правителей оставаться у власти до скончания века, независимо от того, победители они или проиграли на выборах. А вот в Малайзии другая модель. Мы уступили пять штатов оппозиции, но это произошло в результате честных выборов. Это очень важно для нашей демократии. В противном случае нам пришлось бы обманывать избирателей в процессе выборов.

ВН: – Одновременно с повышением своего веса в мире исламские государства переживают период ожесточения межрелигиозных противоречий, выплескивающихся порой в прямые насильственные столкновения. Вражда между суннитами и шиитами, салафитами и приверженцами суфизма и т.п. стала элементом повседневной жизни многих сообществ. Отдельные проповедники самочинно присваивают себе право выступать от имени ислама. Ситуацию делают еще более напряженной непростые отношения между мусульманским большинством и христианским меньшинством в ряде государств, например на Ближнем Востоке. Кроме того, можно видеть осложнение отношений между сторонниками религиозного государства и поборниками светской, секулярной модели, утвердившейся в ряде стран. Как можно преодолеть губительные для развития исламских государств распри? Есть ли шанс добиться торжества религиозной толерантности?

МБМ: – В Малайзии мы все толерантны. Толерантны по отношению к религии, которую исповедуют люди, а также к их этнической принадлежности. Можно было бы ожидать, что люди будут настроены агрессивно друг к другу. Однако нам удалось найти способ работать вместе, объединив наши усилия, и меньшинство согласно с тем, что, когда мы прибегаем к использованию наших полномочий, они должны подчиниться воле большинства, тогда как большинство, со своей стороны, нуждается в поддержке меньшинства и должно следить за его благосостоянием. Вследствие того, что мы смотрим на эти вещи в духе толерантности, нам удалось сохранить мир и стабильность со времени обретения независимости. Поэтому мы можем совершенствовать и развивать нашу систему, а также реализовывать демократические свободы таким образом, чтобы добиваться смены правительства без какой бы то ни было революции. Все, что для этого необходимо, – провести всенародное голосование. Такое понимание пока еще не сформировалось в новых демократических исламских государствах, потому что до этого там царили авторитарные режимы. Требуется переворот в сознании определенных людей. И этому придется еще долго учиться.

Расхождения во взглядах между мусульманами, включая салафитов, ваххабитов, суннитов, шиитов и других, основываются на вероучениях и различных толкованиях Священного писания, принятых разными религиозными учеными. Но существует один-единственный ислам. И этот единственный ислам проистекает из Корана. Если вы обратитесь к Корану, то у вас никаких проблем не возникнет, но если вы обратитесь к вашему конкретному наставнику или имаму, то убедитесь, что другой имам может быть неправ. То есть сейчас наставники отдельных сект имеют обыкновение становиться чересчур фанатичными в отношении своих собственных религиозных убеждений, полагая, что другие мусульмане недостаточно просвещенные для того, чтобы считаться истинными мусульманами, и их последователи враждуют друг с другом.

Нам повезло – все малайзийцы являются мусульманами-cуннитами, последователями имама аш-Шафии. Но теперь уже политики пытаются использовать ислам для осуждения других за то, что они якобы не являются истинными мусульманами. И это стало приводить к конфликтам даже в Малайзии. Но мы все-таки в состоянии справиться с такой проблемой, потому что понимаем, что некоторые люди просто-напросто неправильно трактуют положения нашей религии. В сообществах, где мусульмане проявляют фанатизм в отношении своих сект, всегда будут происходить столкновения, проявления враждебности на религиозной почве, что несовместимо с демократией и толерантностью.

ВН: – Многие интеллектуалы и аналитики пытаются осмыслить события так называемой арабской весны, неожиданно потрясшей порядок, существовавший десятилетиями. Одни пытаются привести корни всех протестных движений, революций, переворотов к одному знаменателю, другие подчеркивают их специфику в каждой стране. Одни считают, что они вызваны исключительно внутренними причинами, другие видят в них (во всяком случае, в части стран) роль внешних сил. Одни утверждают, что это явление исключительно регионального формата, особенно часто такие утверждения слышны в Тунисе и Египте, где народные массы выступают с призывами к равенству, уважению принципов человеческого достоинства и полномасштабному участию в политическом процессе. Другие – что в этом явлении заложены признаки, свидетельствующие о его глобальном значении. Одни говорят о «революции фейсбука», считая, что современные информационные технологии играют основную роль в мобилизации населения, другие акцентируют внимание на значении традиционных инструментов, в частности использовании мечетей и проповедей.

МБМ: – Все, что происходит, не может объясняться одной-единственной причиной. Да, люди не чувствовали себя счастливыми. В прошлом они не могли общаться между собой. А сейчас они могут общаться не только в мечетях, но и через интернет. Интернет во многом облегчил людское общение, и поймать кого-нибудь в нем очень трудно. В мечети, если вы выступаете с призывом, вас могут арестовать, и если вы начинаете произносить ваше обращение у выхода, вас тоже могут арестовать. В этой связи возможность поддерживать общение, оставаясь незамеченным, очень важна, и такая возможность сыграла важнейшую роль в упомянутых событиях.

Основной причиной арабского пробуждения было просто-напросто то, что люди чувствовали себя крайне подавленными и несчастными. У них не было ни работы, ни доходов, ни средств к существованию. Люди, получившие университетское образование, вынуждены были продавать овощи на рынке. Все эти обстоятельства являются очень распространенными причинами, которые порождают в человеке чувство неудовлетворенности, и если степень недовольства доходит до критической отметки, это может привести к взрывоопасной ситуации.

ВН: – В последнее время резко обострились противоречия между двумя типами международных акторов. Одни привержены принципу национального суверенитета государств, лежащего в основе Вестфальской системы, невмешательства в их внутренние дела, опоры на международные правовые нормы и институты. Другие противопоставляет этому концепцию «гуманитарной интервенции». Она допускает внешнее вмешательство, в том числе в рамках «ответственности за защиту». Что вы думаете по этому поводу?

МБМ: – Когда западные государства утратили свой имперский статус, они лишились права осуществлять вмешательство во внутренние дела других стран. И некоторое время они уважали наше право на суверенитет и не вмешивались в наши дела. Но потом случилось так, что они упустили определенные возможности, появившиеся в других странах. И тогда им понадобилось заполучить к ним доступ, расширить свои рынки сбыта. А проникнуть туда они могут при одном условии – если обнаружат слабые места в тех странах, которые недавно обрели независимость.

После этого они стали заострять внимание на вопросе о правах человека. Эти проблемы – их собственное изобретение, представляющее собой не существовавшие ранее ценности. И до настоящего времени они не имели нынешней значимости и весомости. А теперь Запад думает, что, рассуждая о правах человека, может вмешиваться во внутренние дела других стран. Должен все же оговориться на этот счет, ибо в отдельных случаях такое вмешательство может быть оправдано. Например, в Камбодже правительство уничтожило огромное число своих собственных граждан. Это могло бы послужить поводом для иностранной интервенции, но только на основе однозначного международного мандата, одобренного, скажем, Советом Безопасности ООН. Если любое отдельно взятое государство единолично присвоит право принятия таких решений даже под знаком помощи «угнетенному народу», то это будет противозаконно. Если это позволить, то на Земле никогда не будет мира.

ВН: – Женщины играют важную роль в современных обществах, а гендерное равенство стало универсальной ценностью. Уже никто не может открыто утверждать, что женщина в чем-то уступает мужчине или не способна добиваться такого же успеха, как мужчина, во многих сферах деятельности. Однако в отдельных государствах исламского мира существуют порядки, которые воспринимаются за их пределами как дискриминирующие женщин. Возможно, дело в инерции тех родоплеменных институтов и норм, которые существовали в этих странах до ислама?

МБМ: – Трактовка ислама разными людьми является причиной возникновения многочисленных проблем. Если обратиться к основополагающим принципам вероучения, фундаментальным основам, изложенным в Коране, вы не найдете там ни одного положения, которое предписывало бы женщинам закрывать лицо и укрывать тело под покровами бесформенной одежды или не разрешало бы женщинам участвовать в определенных видах деятельности.

Я часто задавал себе вопрос – как мы должны относиться к женщинам в Малайзии? И всякий раз я отвечал на него, помня, что мы – небольшое государство. Нам необходимо мобилизовать усилия всей страны. Если мы исключим женщин из этого числа, то вычеркнем половину нашей собственной силы. То есть мы никак не может исключить женщин. Они способны выполнять работу наравне с мужчинами там, где требуется высококвалифицированный и профессиональный труд. И это ни в коей мере не противоречит принципам, заложенным в исламе. Те, кто думают иначе, руководствуются доисламскими традициями или практикой, присущей определенной общности. Но это ничего общего не имеет с исламом.

По правде говоря, ношение вуали было изначально распространенной практикой в христианстве. Лишь позже было принято решение отказаться от требования носить вуаль. Эта христианская практика явилась предвестницей исламского хиджаба. В исламе женщины могут обнажать лицо и руки. Итак, если вы обратитесь к первоосновам исламского вероучения, то, как я полагаю, не найдете ни одного прецедента, который бы оправдывал то, что женщины могут быть в какой-то степени притесняемыми.

ВН: – Один турецкий политик недавно высказал мнение о том, что среди причин, почему европейская модель не приветствуется в мусульманском мире, ее излишняя секуляризация, проявляющаяся в государствах Евросоюза. Эта точка зрения разделяется многими мыслителями в мусульманском обществе. Со своей стороны, представители западных стран в целом полагают, что отделение религии от государства является принципиально важной составной частью демократического общества наряду с такими элементами, как власть закона, независимость судебной системы, уважение к правам меньшинств, свобода слова и т.д. До какой степени мы можем говорить об общих ценностях человечества, таких как демократия или права человека?

МБМ: – Никакой секуляризации в исламе нет, потому что, как вы знаете, ислам – это универсальный образ жизни. С одной стороны, ислам разъясняет все происходящее в нашем обществе, потому что в Коране содержится свод наставлений применительно к каждому аспекту жизни, что отличает его от Библии или Торы. Но, с другой стороны, те вещи, которые мы должны делать, полностью совместимы с демократией, и это нисколько не противоречит исламскому вероучению, ибо демократия существовала еще во времена самого раннего мусульманства.

Когда Пророк Мухаммед умер, у него не было сына, который наследовал бы ему, и верующие избрали нового халифа, Абу Бакра ас-Сиддика. Они избрали его в качестве преемника Пророка Мухаммеда, а после него было избрано еще три халифа. И только Муавия бин Аби Суфьян основал династию, но это уже не являлось частью исламского вероучения. Таким образом, демократия – неотъемлемая часть ислама, и мы должны быть честны перед собой, когда мы применяем ее. А вот надругательства над системой и нарушения ее принципов идут вразрез с исламской верой. Иначе вы не выполняете истинных демократических наставлений нашей религии.

ВН: – Сегодня много спорят о соотношении свободы слова и уважения к религиозным ценностям. Хорошо известны примеры грубого оскорбления чувств мусульман со стороны некоторых представителей западного общества. В чем тут дело? В укоренившейся в западном мире исламофобии? В хамстве и распущенности, которые прикрываются свободой слова? Но если свобода самовыражения является универсальной ценностью, заложенной в Хартии прав человека, означает ли это, что запреты на подобные выходки неприемлемы? Кстати, недовольство выражают не только мусульмане. Не так давно на демонстрацию вышли ливанские христиане, который сочли турецкий фильм «Завоевание. 1453» оскорбительным для себя. Но турецкие власти поддержали права авторов фильма на выражение своего художественного видения истории. Даже ряд турецких журналистов увидели в этом проявление двойных стандартов.

МБМ: – Не существует такого явления, как абсолютная свобода. Что бы вы ни делали, нельзя выходить за определенные рамки. Конечно, вы можете высказывать то, что хотите, и подойти к человеку, права которого вы ущемили. Но что тогда сделает этот человек? Он вступит в борьбу с вами, ударит вас, потому что вы нарушили границу дозволенного. Поэтому свобода тоже имеет ограничения. Нельзя пользоваться свободой, чтобы оскорблять людей. А если вы себя не сдерживаете, то власти окажут на вас соответствующее воздействие. Интерпретация свободы различна в разных обществах. В Европе вы можете появляться на пляже в обнаженном виде. Но это ни в коем случае не приемлемо в нашем обществе. У нас вы должны соблюдать наши правила и обычаи. Те же, кто считает, что свобода не имеет границ, видят ее в ложном свете.

Если мы начнем переходить установленные границы, в обществе наступит хаос. Люди станут совершать непозволительные вещи, начнут оскорблять других людей, сквернословить или говорить непристойности о чьих-то родственниках и т.д. Если одна группа говорит гнусности в адрес другой, используя при этом недопустимые ругательства, это может спровоцировать спонтанную реакцию, ответные действия и неизбежно приведет к дестабилизации. А обществу нужна стабильность, и власти обязаны ее поддерживать. Поэтому да, нам нужна свобода, но только до определенного предела.

ВН: – Было бы очень интересно услышать от вас несколько слов по поводу идеологии, которая была создана в вашей стране, я имею в виду рукунегару.

МБМ: – Рукунегара, по существу, является сводом ценностей, которые все мы должны разделять, будучи гражданами нашей страны. Нам безразлично, является ли это идеологией или нет и к какому виду эта идеология относится, если вообще ее можно считать таковой. Если та или иная система ценностей способна помочь Малайзии, мы принимаем ее к использованию. С одной стороны, мы взяли на вооружение несколько социалистических принципов, таких как главенствующая роль государства в торговле и пятилетние планы развития. С другой стороны, нам вполне подходит капиталистическая система торговли и инвестиций. Иными словами, мы принимаем все то, что полезно и пригодно для нас, и не отвергаем ничего, исходя из идеологических соображений. В общем и целом можно сказать, что у нас вообще нет никакой идеологии.

Махатхир бин Мохамад на протяжении 22 лет (1981–2003) был премьер-министром Малайзии, превратив ее в бурно развивающееся государство, одного из экономических лидеров Азии.

Известен как автор собственной модели развития, которая отвергает неолиберальные принципы, страстный критик западной экономической политики и идеолог самоопределения мусульманского мира.

В.В. Наумкин – член-корреспондент РАН, профессор, доктор исторических наук, директор Института востоковедения РАН, член Группы высокого уровня и посол доброй воли Альянса цивилизаций.

Малайзия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 29 июня 2013 > № 885376 Виталий Наумкин


Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 1 мая 2013 > № 886270 Виталий Наумкин

Культурное многообразие, демократия и хорошее управление

К итогам пятого Глобального форума Альянса цивилизаций

В.В. Наумкин – член-корреспондент РАН, профессор, доктор исторических наук, директор Института востоковедения РАН, член Группы высокого уровня и посол доброй воли Альянса цивилизаций.

Пятый Глобальный форум Альянса цивилизаций, состоявшийся в Вене 27–28 февраля этого года, особо отметил важность культурного многообразия, демократии и хорошего управления. Они были определены как универсальные ценности мирового сообщества и движущие силы развития, которые, на мой взгляд, тесно взаимосвязаны и соподчинены друг другу. Общеизвестно, что большинство государств мира неоднородны в этническом и конфессиональном плане, а регулирование разнообразных культур – важнейший вопрос для всех них. Признание культурных различий весомым компонентом цивилизационной среды и обеспечение равных возможностей для всех групп в социально-политической жизни – задачи, от решения которых зависит успешное функционирование общества.

В глобализирующемся мире именно цивилизации, культуры, народы оказывают друг на друга растущее воздействие благодаря более активной циркуляции капитала, людей и информации (хотя фактически циркуляция свободна лишь для капитала и информации, а не для людей). Глобализация не является продуктом нашего времени. Но сегодня ее характер и масштабы меняются. И если основой глобализации в последней четверти ХХ века было доминирование Запада, в нынешнем столетии положение стало иным. Как писал Фарид Закария в своей знаменитой книге «Постамериканский мир», эпоха возвышения Запада сменилась подъемом «остальных» в ХХI веке.

В условиях глобализации все нации, государства и цивилизации активно взаимодействуют друг с другом, правила и нормы, которыми руководствуются экономические и политические системы, сближаются, но всякая цивилизация высоко ценит культурные устои, на которых зиждется ее идентичность. Даже в экономической сфере институты и правила, разработанные одной цивилизацией, могут оказаться в целом более эффективными, чем те, которые присущи другой цивилизации.

Движение во все стороны

К сожалению, за годы после создания Альянса цивилизаций усилия, предпринятые ради существенного улучшения отношений между исламским миром и Западом, не увенчались полным успехом. Причины ясны, прежде всего они лежат в сфере политики. Продолжается израильская оккупация и даже аннексия арабской Палестины при отсутствии сколько-нибудь серьезной реакции со стороны Запада, имеет место неоправданное применение военной силы в других частях исламского мира. Среди этих причин также террористические атаки со стороны тех, кто произвольно присваивает себе право действовать, как они говорят, от имени ислама. Конечно, есть надежды на улучшение ситуации. Отчасти они связаны с политикой Барака Обамы, который пытается коренным образом изменить отношения между США и мусульманским миром.

Идея исламского мира как общины, якобы отрицающей демократию, превратилась в привычный штамп в западном политическом дискурсе. Этот стереотип часто использовался, чтобы оправдать давление на мусульманские государства. Но, по мнению профессора Джорджтаунского университета Джона Эспозито и его коллеги Джона Волла, приверженность вестернизации не гарантирует демократии точно так же, как применение исламского права не доказывает стремления к авторитаризму, якобы изначально присущего исламу. Общеизвестно, что по всему мусульманскому миру интенсивно ведутся поиски оптимальной модели сочетания исламских ценностей с методами современного менеджмента, свободами и правами человека. Иными словами, никакие общества не могут избежать неминуемых перемен, и мусульманские не представляют исключения, но они могут законно гордиться и духовными ценностями, нравственными традициями, которые были даны им около полутора тысяч лет назад. События «арабской весны» показали всем, что стремление к демократии, человеческому достоинству, равному участию в делах общества является важным побудительным мотивом для значительного сегмента арабских и мусульманских обществ. Также они оказывают и продолжат оказывать воздействие на внешний мир, поскольку процесс взаимного обогащения цивилизаций – это улица с двусторонним движением.

Одна из таких «дорог» – «шоссе мигрантов». Превращение мусульманской диаспоры на Западе во влиятельную социально-политическую силу не может не оказывать воздействия на систему его государственных и политических институтов. В целом возрастание численности и влиятельности мусульманской диаспоры способствует появлению новых центров власти и росту неопределенности в системе международных отношений. Новые связи, которые устанавливаются между акторами мировой политики отчасти благодаря фактору, упомянутому выше, порой описываются с помощью концепта полиархии. Американский политолог Сейом Браун дает определение полиархии как системы, в которую включаются «влиятельные неправительственные наднациональные и транснациональные акторы в дополнение к национальным правительствам» и которая «охватывает региональные и универсальные институты с наднациональными органами». Таким образом, данный концепт в самой упрощенной форме отразил основной тренд, в русле которого следует современная трансформация мировой системы управления: от драматического упадка, имевшего место в начале, до быстрого роста числа игроков различного веса, принимающих участие в этом менеджменте. Естественно, общины иммигрантов рассматриваются в качестве подобных игроков.

Основываясь на достигнутом уровне теоретического осмысления проблемы, можно говорить о трех глобализационно-культурных парадигмах согласно определению, предложенному Яном Недервеном Питерсом (Калифорнийский университет, Санта-Барбара): культурный дифференциализм или сохраняющиеся различия; культурная конвергенция или растущее тождество; культурная гибридизация или постоянное смешение. Ключевым фактором является отношение к культурным и цивилизационным различиям: приведет ли глобализация к их выравниванию, ликвидации путем поглощения некоторых из них другими, гомогенизации (конвергенции) или, напротив, утвердятся ли они, сохранятся ли до бесконечности (дифференциализм, составляющий основу теории «столкновения цивилизаций» Сэмюэла Хантингтона) или же будет продолжаться процесс их смешения (гибридизации). Следует отметить, что дискурс, основанный на концепции гибридизации, известен с XIX века и разрабатывался в западной литературе по миграции. В этом контексте мусульманский Восток выполняет функцию агента гибридизации.

Здесь мы должны вернуться к идее Альянса цивилизаций. Взаимодействие реализуется не какими-то абстрактными цивилизациями, но людьми – носителями различных культурных и цивилизационных ценностей. Однако идейные побуждения наряду с культурным и цивилизационным алгоритмом действий не только отдельных лиц, но и намного более обширных сообществ людей, таких как нации или государства, зачастую приобретают такую значимость, что без преувеличения могут выступать в роли «движущей силы истории».

Концепция Альянса – это способ преодоления отчуждения, непонимания, враждебности между людьми, особенно опасных для судьбы мира. К сожалению, даже в либеральной, демократической и просвещенной Европе до сих пор не все делалось для того, чтобы обеспечить живущим там мусульманам возможность комфортного вступления в общество. Интеграция нередко понимается как лишение мигрантов собственной культурной идентичности. Любопытно, что один германский политик сетует на отсутствие где-либо в мире успешного мультикультурного общества, утверждая, что «интеграция – это не ассимиляция. Вы не должны отказываться от своей религии, но должны подчиняться нашим фундаментальным ценностям». Он также придумал выражение: «Kinder statt Inder» («Больше детей, но не индийцев»). А один американский автор, превратно интерпретируя взгляды видного европейского мусульманского профессора, утверждает: «Лишь когда европейские традиции будут пониматься как мусульманские, мусульмане будут им следовать. Если нет, то они им следовать не будут». Знаменитый журналист идет еще дальше в приписывании несуществующих намерений мусульманам, говоря, что подобно исламистам прошлого, которые «цинично использовали технические нововведения Запада», исламисты нашего столетия «так же относятся к западным свободам и правам». В действительности подход, продемонстрированный журналистом, отрицает культурное многообразие, которое всегда отстаивало большинство западных мыслителей.

Религия, секуляризация и толерантность

В современных обществах наблюдаются две противоборствующие тенденции: растущая роль религии и секуляризация. Столкновение двух тенденций, особенно болезненное в случае, когда разделяющая их линия разлома проходит между различными этноконфессиональными группами, рождает конфликты. Поэтому, согласно Маттиасу Кёнигу и Полу де Гюштенейру, «важнейший вопрос заключается в том, как в процессе политического регулирования религиозного многообразия соблюсти право личности на религиозную свободу, признавая в то же время религиозные идентичности в публичной сфере».

Некоторые аналитики зашли так далеко, что возлагают на существующий и даже углубляющийся раскол между миром веры и миром атеизма вину за обострение напряженности между культурами, служащее препятствием для усилий по взаимному узнаванию и сближению. Ожесточенная борьба сторонников религиозного и светского государства на Ближнем Востоке в результате «арабской весны» явственно демонстрирует необходимость осознания возможных угроз, коренящихся в этом конфликте ценностей.

Демократический ответ на вызов религиозного многообразия должен обеспечивать разумный плюрализм, что, однако, не означает, что он в равной степени удовлетворяет все социально-политические силы, прибегающие к религии для продвижения своих целей. Я вкратце коснусь такой общепринятой черты религиозного плюрализма, как толерантность. Даже в обществах, которые далеко продвинулись по пути демократических преобразований, можно нередко услышать критику толерантности, будто бы размывающей религиозную идентичность. Концепция толерантности сталкивается с идеей исключительности отдельной религии. Споры о том, верят ли представители различных авраамических религий в одного и того же Бога, может ли адепт другой веры достичь спасения, не говоря уже о позиции, которую следует занять по отношению к неверующим и отступникам, носят ожесточенный характер и пока что не привели к сближению позиций.

Когда мы затрагиваем тему взаимосвязи между религией и этничностью, значение приобретает вопрос о том, что те или иные группы считают основным маркером идентичности. Один из представителей Русской православной церкви Владимир Легойда полагает, что религия, будучи сокровенной частью человеческой жизни, является одновременно могучей социальной силой ввиду того, что «она есть то, что философы называют идентичностью человеческого предела». В то же время в России наблюдается разрыв между культурно-религиозной и чисто религиозной идентичностью. Иными словами, люди, причисляющие себя к отдельной конфессиональной группе, в реальной жизни не руководствуются догматами, в которые они на первый взгляд веруют. Часто их религиозность сводится к соблюдению обрядов – и нередко не всех из них. Но, по мнению, например, директора департамента Минрегиона России Александра Журавского, в России как светском государстве религиозная принадлежность не может быть доминантной идентичностью, превалировать должна лишь гражданская идентичность. В Татарстане, где растет роль ислама, подавляющая часть татарской интеллигенции все еще считает, что этничность должна преобладать над религиозностью. Вышеуказанный аналитик, подобно многим другим, утверждает, что проблемы, стоящие перед Россией в этой сфере, вызваны появлением нетрадиционных форм ислама, как правило, нехарактерных для России. Борьба между суннитским ханафитским и тарикатистским исламом, которые традиционны для нашей страны, с одной стороны, и приверженцами «чистого ислама», салафитами, с другой, принимает иногда довольно острый характер. Естественно, это создает серьезную проблему для менеджмента этого аспекта культурного многообразия, в котором трудно избежать ошибок.

Разумеется, демократические институты в таких ситуациях обеспечивают наилучшие условия для взвешенного решения проблем. Но, как уже говорилось, даже в обществах с безупречной демократической репутацией наблюдаются процессы, которые вряд ли способствуют нахождению оптимальных форм регулирования культурного многообразия. Я имею в виду элементы дискриминации по отношению к мусульманским общинам, которые можно заметить в политике ряда правящих партий некоторых европейских государств.

В данной связи полезно обратиться к опыту Индии. Как утверждает Гурприт Махаджан (Университет Джавахарлала Неру, Дели), способность Индии сохраниться как мультикультурной демократии «чаще всего относят за счет (1) наличия полной сил демократии; (2) толерантности доминирующей культуры». Я не уверен в том, уместен ли термин «доминирующей» в контексте тезиса о толерантности, но для поддержания межкультурного мира она, очевидно, должна проявляться всеми культурами, представленными в обществе. Однако если нетолерантность проявляется носителями культуры большинства, не подлежит сомнению, что носители культуры меньшинства ответят им тем же. Вообще говоря, я не уверен в том, что цивилизации можно делить на толерантные и нетолерантные. Представители многих из них склонны применять тезис о толерантности как раз к собственной цивилизации, подчеркивая, что ей присуще это качество. К сожалению, однако, в истории всех культур были периоды – у кого более длительные, у кого менее – когда отношение к людям чужой этничности или веры не соответствовало канонам терпимости.

В нашем глобализированном мире вопрос культурной идентичности стал мощным императивом, так как приверженность к своему языку, религии и другим маркерам этой идентичности (независимо от того, унаследованы ли они с точки зрения символической антропологии или сконструированы) рассматривается как определяющий фактор, гарантирующий сохранение этноконфессиональных групп. Предрассудки, мифы, ошибочное восприятие, а также страхи и чувство угрозы порождают национализм, ксенофобию, исламофобию, антисемитизм, враждебность ко всему непохожему. В этом плане мы, возможно, были более терпимы 150–200 лет назад. Величайший русский поэт Александр Пушкин, которого мы, русские, считаем символом национальной культурной идентичности, писал в письме другому литератору, Петру Чаадаеву: «Je vous parlerai la langue de l’Europe; elle m’est plue familiere que la nЩtre» [«Буду с Вами говорить на языке Европы; он мне более привычен, чем наш»]. Такое предельное выражение культурного смешения. Проницательный Фёдор Достоевский отметил, что «Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность». Живи оба гения сегодня, от наших националистов и тому и другому досталось бы как следует.

Можно вспомнить, что в XX веке две мировые войны и две великие революции в России и Китае показали хрупкость не только мировой политической системы, но и мира в целом. «Мы, цивилизации, теперь осознаем, что мы смертны», – констатировал французский поэт Поль Валери. Политики и экономисты к концу прошлого века открыли для себя, насколько ограниченны имеющиеся в их распоряжении инструменты для разрешения конфликтов и преодоления угроз, возникающих в мире.

Оказалось, что принадлежность к определенной цивилизации не гарантирует гармоничного развития, так как внутри общества и внутри отдельных индивидов таятся деструктивные элементы варварства. Становится все более очевидно, что нужно подавлять не отличные от своих цивилизационные принципы, а элементы варварства, дремлющие в мире.

Прыжок вспять?

Прекращение идеологической и отчасти межгосударственной конфронтации в конце ХХ века вызвало кризис идентичности у широчайших масс людей. Состояние умов во все возрастающей степени требует самоидентификации, и мир совершил прыжок вспять, вернувшись к первозданным основам – религии и культуре. Но этот процесс потенциально влечет за собой угрозу распада мира на дискретные религиозно-культурные блоки, не готовые к сближению и гармоничному сотрудничеству. Некоторые аналитики пророчат наступление «периода интенсификации культурных войн». Этого, однако, можно избежать. Необходима готовность власти и интеллектуальной элиты к диалогу и сотрудничеству. И если раньше цивилизационные принципы обеспечивали условия и возможности для принятия политических решений, в настоящее время решения, принимаемые политиками, должны служить целям защиты отличных друг от друга цивилизаций и сотрудничества между ними.

Сила все еще остается основным аргументом в политике, но ее значение как фактора мировой стабильности и устойчивости сокращается. Мир един, все в нем взаимосвязано. Вражда и нетерпимость в условиях глобализации перестают быть частным явлением, они вольно или невольно приобретают глобальный контекст, вырастая в угрозу всему миру. Отношения между цивилизациями не могут сводиться к противостоянию и конфликту. Напротив, они давно развиваются как взаимодействие в областях высокой культуры и благосостояния, как знакомство друг с другом, признание и обмен достижениями. Не столкновение цивилизаций угрожает миру, но ослабление цивилизационных принципов в современной жизни различных народов.

Отвечая в Вене на пятом Глобальном форуме Альянса цивилизаций профессору Ту Вэймину, который высказал общепринятую мысль о том, что сегодня мы живем в эпоху «растущего многообразия культур», я возразил, что на самом деле мы являемся свидетелями уменьшения многообразия культур. Некоторые малые и слабые культуры уже почти исчезают, маргинализируются или теряют важнейшие основы своей идентичности под влиянием глобализации, ряд других чувствуют себя уязвимыми, их выживанию угрожают более сильные культуры, агрессивно проецируя свои ценности и культурные продукты или прибегая к прямой интервенции. Это грозит углублением опасных раздоров и легко может превратиться в источник конфликтов. Целью Альянса цивилизаций должна быть защита всех культур с тем, чтобы позволить носителям малых и слабых культур почувствовать себя уверенными, свободными от страха потерять свою идентичность.

Отвечая Ту Вэймину, я также подчеркнул, что одним из стержней защиты культурного многообразия, развития демократии и хорошего управления должно быть наше уважение меньшинства. Меньшинства по взглядам и мнениям, этничности, религии, культуре. Уважение ко всей непохожести. Уважение к слабым. При этом, конечно, всячески должна быть поддержана идея значимости межкультурного диалога, что прозвучало лейтмотивом во многих выступлениях. В то же время я поставил вопрос о необходимости и, возможно, приоритетности диалога внутри одной культуры, учитывая, что сегодня мы являемся свидетелями растущей напряженности главным образом в рамках одной культуры, одной религии, одного общества. Например, относительно интерпретации такой универсальной ценности, как права человека. В этой связи можно упомянуть продолжающиеся в европейских обществах горячие дебаты о регистрации однополых браков или праве однополых семей на усыновление детей. Или еще более ожесточенные дебаты внутри мусульманских обществ по вопросу такфира, предполагаемого права группы верующих подвергать других анафеме. Нет нужды напоминать о том, насколько серьезно эти общества страдают от межрелигиозных вооруженных столкновений, иногда в форме отвратительных зверств, жестокого подавления и кровавых конфликтов. Необходимость борьбы с экстремизмом остается условием успешного строительства международного порядка, основанного на упомянутых выше широко разделяемых ценностях, поддерживаемых Альянсом.

Всеобщая декларация ЮНЕСКО гласит, что культурное многообразие «столь же необходимо для человечества, как и разнообразие видов для природы». Демократия и хорошее управление обеспечивают наилучшие условия для его сохранения и развития.

Резюме: Состояние умов во всё возрастающей степени требует самоидентификации, и мир совершил прыжок вспять, вернувшись к первозданным основам – религии и культуре.

Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 1 мая 2013 > № 886270 Виталий Наумкин


Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 августа 2011 > № 739694 Виталий Наумкин

Снизу вверх и обратно

«Арабская весна» и глобальная международная система

Резюме: Глобальная международная система образца 2011 г. продемонстрировала не только неготовность адекватно реагировать на изменения, которые никто не смог предсказать, но и недостаточную управляемость. В условиях нарастающей дивергенции и неопределенности утопичны рассуждения о формировании «мирового правительства» из ведущих игроков.

Многие аналитики полагают, что серьезные изменения, которые переживает сегодня глобальная международная система (ГМС), являются продолжением некоего долгосрочного переустройства мира, которое началось с крушением прежнего миропорядка еще в 1980-е годы. Распространяясь по модели «сверху вниз» (top down), этот процесс постепенно охватывает все новые регионы. Однако изменения, весьма вероятно, генерируются и «снизу вверх» (bottom up), оказывая влияние на всю ГМС, что проявляется в турбулентности, возникающей то в одном, то в другом регионе.

ГМС проходит период трансформации, одним из направлений которой, в частности, является перераспределение глобальной силы в пользу Азии, также очевидно расхождение, или дивергенция, иначе говоря, бЧльшая разнородность, которая собственно и делает мир полицентричным. Характерной чертой эволюции глобальной международной системы образца 2011 г. служит и неопределенность. А одним из главных агентов изменений, происходящих сегодня на региональном и глобальном уровнях, выступает «арабская весна», которая смела одни казавшиеся стабильными ближневосточные режимы и раскачала другие.

Разнородная активность арабских обществ

Для описания «арабской весны» используются различные термины-клише. Это и революция, и бунт, и политическое цунами, и мятеж, и переворот, и движение «фэйсбуковской» молодежи, и даже гражданская война. Разнобой в терминологии отражает не только смятение в умах, но и разнородную противоречивую действительность, что стоит за процессом глубоких и начавшихся изнутри изменений арабских обществ, каждое из которых и похоже, и не похоже на другое. Хотя процесс находится в самом начале, а его развитие и конечные итоги очень трудно предсказать, уже есть основания для его первоначального осмысления в контексте эволюции мировой системы международных отношений (как ядра ГМС) и дальнейших сдвигов в балансе сил и правилах игры мировой политики.

«Арабская весна» включает в себя элементы, известные из истории, и новый опыт, необычный для региона. Новизной стало не инспирированное внешним воздействием спонтанное светское массовое движение молодежи, преимущественно образованной и либерально настроенной, что особенно ярко проявилось в Египте и Тунисе. При этом, несмотря на некоторое сходство, категорически неправомерно ставить знак равенства между тем, что произошло в Египте, Ливии, Сирии, Йемене, на Бахрейне и в других странах. В одном случае это революционное движение молодежи и среднего класса, в другом – повстанческая активность племен, в третьем – мятеж конфессиональной группы и т.д.

Тем не менее, все эти массовые протестные движения нового типа вызваны не в последнюю очередь социальными, точнее социально-экономическими причинами. Это безработица, дороговизна, коррупция, неравенство, непотизм, многолетнее засилье правящих элит, полностью оккупировавших верхние ступени социальной лестницы и лишивших молодежь возможности самореализоваться, повышать свой статус даже в сфере мелкого и среднего бизнеса, удушаемого коррумпированным чиновничеством. Есть причины и политические: отсутствие представительства, архаичность системы управления, ее приспособленность под интересы все тех же элит, монополизировавших доступ к власти и ресурсам, жесткий авторитаризм, лишающий людей возможности отстаивать свои интересы легальным путем. И везде – тираны, правившие своими странами в течение десятилетий и аккумулировавшие огромные богатства.

Новые движения носили сетевой характер, не имели четкой организационной структуры, единого руководства, программы и плана действий. Восставшие выдвигали простые требования – улучшение условий жизни, создание рабочих мест, отстранение от власти засидевшихся диктаторов, их кланов, семейств, ближайшего окружения и реформирование контролируемых ими институтов (правительств, парламентов, партий, руководства силовых структур). В большинстве случаев требования либо изначально носили ярко выраженный политический характер, либо вскоре переходили от экономических к политическим.

Впрочем, существовали и причины «традиционного» характера, специфичные для каждой страны. В Ливии, например, это противоречия между восточной провинцией – Киренаикой и западной – Триполитанией (в меньшей мере юго-западной частью – Феццаном), а также между различными племенами. В Йемене – давний конфликт между Севером и Югом, недовольство южан дискриминацией со стороны правящего режима, а также противоречия между родоплеменными элитами и соперничество племен. На Бахрейне – недовольство шиитского большинства правящим суннитским режимом и т.д. Для арабских государств независимо от их устройства всегда был характерен высокий уровень персонификации. Одна из причин взрыва: засидевшиеся и утратившие доверие населения авторитарные правители потеряли сначала способность эффективно управлять страной, а потом и саму власть отчасти и в результате нежелания значительной части государственных структур (в Тунисе и Египте, в первую очередь армии) встать на их защиту.

В этой связи необходимо подчеркнуть очевидную несостоятельность двух конспирологических теорий, которые нетрудно обнаружить в выступлениях некоторых отечественных аналитиков, пытавшихся объяснить феномен «арабской весны».

Согласно первой из них, события инспирированы и даже управлялись некими западными (прежде всего американскими) кругами через Интернет (Google, Twitter, Facebook и т. п.) и в этом смысле явились аналогами «цветных революций», которые в недавнем прошлом имели место на постсоветском пространстве. Как утверждал Сергей Кургинян, «одновременно в Тунисе, Египте, Иордании, Йемене, Сирии люди просто так на площади не выйдут». Но то ли автор не совсем понял ситуацию в регионе, то ли сознательно передернул факты (тут напутаны и время, и страны), лишь бы найти повод обвинить американцев, которые, оказывается, давно все именно так и запланировали. Многотысячными массами образованной арабской молодежи просто манипулировали американские кукловоды, которыми, по объяснению автора, вела рука «все того же Бжезинского». А он будто бы давно и преданно работает над проектом «глубокого партнерства США и радикального ислама». Подобные суждения ранее можно было услышать исключительно из уст представителей крайне правых израильских кругов (кстати, автор утверждает, будто Израиль – чуть ли не единственное «препятствие на пути объединения Соединенных Штатов с исламизмом»).

При этом, конечно, нельзя отрицать того, что коммуникационно-сетевая «публичная дипломатия» США, распространяя определенные ценности, оказывала воздействие на часть молодежи. Права Наталья Цветкова, которая пишет: «Публичная дипломатия не ставила своей целью осуществление революций в арабском мире, но они явились незапланированным продуктом публичной дипломатии США и популярности сетевого общения».

Согласно другой теории, все протестное движение организовали и тайно возглавили мусульманские фундаменталистские силы. Утверждения подобного рода гармонировали с эскападами Каддафи, пытавшегося свалить всю вину за кровопролитие в стране на исламистов. Полемизируя со мной в одной из телепрограмм, Евгений Сатановский заметил, что в конце туннеля всех подобных революций все равно стоит «мрачный бородатый дядька в чалме и с автоматом Калашникова». Иначе говоря, даже если сейчас исламские радикалы и не правят бал на обновленном арабском политическом поле, в дальнейшем они все равно воспользуются плодами победы протестных масс. Никаких аргументов не приводится. Действительность, напротив, такова, что инициативу протеста у исламистов (к слову сказать, совсем не единых) в этом случае перехватили другие игроки.

У отдельных отечественных авторов обе теории слились воедино. Так, по утверждению того же Кургиняна, «исламизм – особая религиозная субкультура, которую взрастили при прямом участии Запада». Организация «Братьев-мусульман» у него – «британский проект». А Барак Обама даже виноват в том, что в своей знаменитой речи в Каире протянул руку дружбы исламскому миру. Будто бы современный мир не разделен глубоким непониманием между Западом и исламским сообществом.

Стоит заметить, что нападки на любые движения под исламскими лозунгами вряд ли принесут России какие-либо дивиденды. А «Братья-мусульмане» в Египте (как ранее в Иордании) через созданную ими Партию свободы и справедливости уже становятся влиятельной политической силой. То же можно сказать о родственных им объединениях – партии «Ислах» в Йемене и движении ХАМАС в Палестине. Американская администрация, поначалу колебавшаяся, а затем поддержавшая восстание в Египте, явно набрала очки, завоевав симпатии тех, кто, возможно, завтра будет править этой страной, но и не утратив доверия традиционных сторонников – египетского военного истеблишмента.

На самом деле и для Запада, и для национальных и транснациональных исламских движений события явились полной неожиданностью. Помимо накопления предпосылок для всплеска активизма и синергии традиционных и новых механизмов мобилизации в каждом случае проявились свои «триггеры», взорвавшие ситуацию. К примеру, спусковым крючком для первого спонтанного выхода на улицы тунисской молодежи стал акт самосожжения молодого человека, отчаявшегося бороться с коррумпированной бюрократической машиной. Жестокие репрессии силовых структур против школьников в Дераа сыграли такую же роль в Сирии.

Общими чертами событий в разных странах стали инструменты мобилизации и формы социального и политического активизма. При этом значение Интернета и информационных сетей (пока не получивших массового распространения в арабском мире) сильно преувеличивается. Ничуть не меньшую роль, чем Twitter и Facebook (скажем, тысячи протестующих женщин с покрытыми никабами лицами, вышедшие на улицы йеменских городов, вряд ли когда-либо о них слышали), сыграли гораздо более традиционные механизмы, в первую очередь консолидация протестной массы, собравшейся на пятничную молитву в мечетях, и сами пятничные проповеди (что не означало руководящей роли духовенства).

Три «арабских кризиса»

В ходе событий «арабской весны» проявилась еще одна важная черта, для понимания которой полезно посмотреть на события, которые я мог бы условно назвать «третьим арабским кризисом», в двадцатилетней региональной ретроспективе (период 1990-х – 2000-х гг.). Во всех трех кризисах ключевую роль играл фактор вооруженного насилия с участием глобальных акторов. (Здесь я не рассматриваю случаи с участием только местных или региональных акторов, к примеру, вторжение Израиля в Ливан и его войну с «Хезболлой» 2006 года.)

«Первый арабский кризис» рубежа 1990–1991 гг. пришелся на время крушения биполярности, чего не понял правитель Ирака Саддам Хусейн, решившийся атаковать Кувейт, хотя Багдад был ослаблен изнурительной войной с Ираном. Начавшаяся операция коалиционных (в первую очередь – американских) сил под кодовым названием «Буря в пустыне» фактически означала реабилитацию силовых подходов к решению международных проблем, о чем в ту пору писал автор этих строк. Это особенно рельефно диссонировало с еще популярной тогда в России внешнеполитической философией «нового политического мышления» (читай: «мира без насилия») Михаила Горбачёва, о которой теперь уже мало кто вспоминает. Та почти гандианская философия стала рукой, протянутой Западу и всему миру, но по ней вскоре был сделан чувствительный шлепок. Тем не менее, иракские войска «благополучно» изгнали из Кувейта, отчасти в результате того, что вокруг операции сложился беспрецедентный региональный (и глобальный) консенсус. Вспомним, что союзниками США выступали такие разные арабские страны, как Сирия и Египет, не говоря уж о политической поддержке со стороны Ирана.

Фоном для «второго арабского кризиса» 2003 г. послужили трагические события 11 сентября 2001 г. и начавшаяся вслед за ними американская Глобальная война против террора с вторжением в Афганистан, которое было поддержано международным сообществом. Второй арабский кризис был, как и первый, связан с Ираком, но в этом случае даже такие союзники Соединенных Штатов и члены Североатлантического альянса, как Франция и Германия выступили против вооруженного вторжения. Вторжение не одобрила Россия и региональные державы (хотя, как ни парадоксально, действия США и на этот раз отвечали интересам Ирана, с их помощью триумфально начавшего продвижение к статусу едва ли не самой влиятельной страны этой части мира). Тем не менее, основы «нового интервенционизма» были заложены, а Джордж Буш-младший, опиравшийся на влиятельную группировку неоконсерваторов, решил действовать в одностороннем порядке, без учета мнения своих союзников и значительной части собственного населения. Буш окончательно отошел от сформулированной еще Джорджем Кеннаном концепции «сдерживания» (тогда – применительно к Советскому Союзу), заменив ее, по замечанию Иэна Шапиро, «доктриной агрессивного унилатерализма и упреждающих ударов».

В ходе «второго арабского кризиса» проявился казус псевдоигры с нулевой суммой, частично воспроизводивший парадигму, характерную для ушедшей эпохи биполярного мира. Антиинтервенционистский квазиблок объединил совсем разные страны (в том числе входившие в НАТО), которые заняли эту позицию в силу разных причин. Новыми элементами в действиях Соединенных Штатов и примкнувших к ним государств явились цель операции – смена режима, а также выдвижение в адрес иракского правителя двух несостоятельных обвинений, оправдывавших вторжение, – обладание ядерным оружием и поддержка «Аль-Каиды».

Конечно, сама стратегия смены режима не была совершенно новым явлением. Но в прошлом она осуществлялась не путем масштабной военной акции, а преимущественно с помощью операций спецслужб, опиравшихся на местных союзников. Так, к примеру, смещали лидеров Ирана, Гватемалы, пытались свергнуть Гамаля Абделя Насера, Фиделя Кастро.

Впрочем, вместо указанных двух, как известно, вскоре был найден новый предлог – необходимость установления в Ираке демократического порядка. В любом случае, имело место нелегитимное насилие (в последнем варианте – в рамках демократизации путем насильственной смены режима). Собственно говоря, уже в ходе «второго арабского кризиса» проявились признаки упоминавшейся выше дивергенции.

Особенности «третьего арабского кризиса»

«Третий арабский кризис» возник под влиянием «арабской весны» в ходе событий в Ливии, которые вспыхнули на фоне быстрого отстранения от власти «рассерженной молодежью» лидеров Туниса и Египта. Барак Обама, декларировавший уход от доктрины унилатерализма и явно не желающий еще больше увязнуть на Ближнем Востоке, все же увлекся перспективой вписать Ливию в будущий североафриканский «пояс демократии» и приложил усилия к проведению через Совбез ООН резолюции о «бесполетной зоне». Главным же агентом «неоинтервенционистской» акции на этот раз явился Николя Саркози (поддержанный Дэвидом Кэмероном), который с помощью внешнеполитического активизма решал, в частности, и внутриполитические задачи (предвыборное соперничество с другими политическими партиями, желание парировать обвинения в адрес правительства за слишком тесное и небескорыстное сотрудничество с диктаторами). «Сменорежимная» стратегия пережила ребрендинг и была вписана в парадигму гуманитарной интервенции. Важнейшим фактором, сделавшим операцию возможной, была ее легитимация Лигой арабских государств, в первую очередь группой арабских режимов во главе с Катаром (лично у Муаммара Каддафи преданных сторонников и друзей в международном сообществе не оказалось практически вовсе).

Как известно, в ходе «третьего кризиса» образовалась группа влиятельных глобальных и региональных акторов (государства БРИК, к которым потом присоединилась Южная Африка, члены НАТО – Германия, Турция и др.), которые не поддержали проект бесполетной зоны, но и не стали ему мешать, а когда действия коалиции, что было нетрудно предположить, стали выходить за рамки резолюции 1973 СБ ООН, подвергли их критике. С альтернативным проектом выступила и Организация африканских государств. А Тегеран, несмотря на неприятие всякого рода западного интервенционизма, фактически выступил против Каддафи столь же решительно, как и США (правда, он пытается увидеть в протестном движении «римейк» исламской революции 1979 г. в Иране).

Кстати, события продемонстрировали, что на опасные риски Иран не идет даже в случае, когда затронуты его идеологические интересы. По мнению одного из западных дипломатов, Тегеран пережил болезненное унижение из-за того, что не смог (точнее, благоразумно не захотел) вступиться за единоверцев-шиитов, взбунтовавшихся на Бахрейне.

Некоторые исторические параллели

Является ли влияние региональных изменений на ГМС (по модели «снизу вверх») феноменом, характерным только для нашего времени, или подобные примеры можно найти в недавней истории Ближнего Востока?

Ближневосточная региональная подсистема складывалась как часть ГМС биполярного мира после Второй мировой войны. Правила «игры с нулевой суммой» диктовали поведение глобальных акторов на региональной арене, где баланс сил определяли разделительные линии, характерные для той эпохи.

Однако и тогда внутренняя конфигурация региональной подсистемы, во-первых, далеко не всегда была подвластна правилам, навязанным двумя сверхдержавами и их союзниками (лидеры государств «третьего мира» даже пытались, иногда небезуспешно, манипулировать сверхдержавами в своих интересах). Во-вторых, и в условиях биполярности там проявлялись элементы дивергенции. Среди причин ее можно, к примеру, назвать разное отношение к колониализму, да и к использованию военной силы, у США и их европейских союзников, вместе противостоявших «коммунистической угрозе».

Июльская антимонархическая революция 1952 г. в Египте поначалу встретила позитивный отклик со стороны премьер-министра Израиля Давида Бен-Гуриона и особенно министра иностранных дел Моше Шарета (заметим, кстати, что в СССР, ориентированном в ту пору исключительно на арабских коммунистов, отношение к переменам было тогда, напротив, враждебным). А администрацию Дуайта Эйзенхауэра в Тель-Авиве небезосновательно рассматривали как недружественную Израилю. Не случайно Бен-Гурион отверг первый совместный американо-британский мирный план («План Альфа»).

Вообще, бытующее в отечественной литературе представление о том, будто американские власти всегда и во всем безоговорочно поддерживали Израиль, исторически несостоятельно. Было время, когда американские стратеги даже разрабатывали план военной акции против Израиля в том случае, если он пойдет на несогласованные действия, способные нарушить сложившийся баланс сил и интересов в регионе.

В 1956 г. произошел Суэцкий кризис, в ходе которого также имело место нехарактерное для холодной войны размежевание. Желая восстановить контроль над Суэцким каналом, национализированным Насером, Англия и Франция в союзе с Израилем, преследовавшим собственные цели, совершили вооруженное вторжение в Египет. СССР решительно выступил против, а Соединенные Штаты заняли позицию, которая была ближе к советской, нежели к английской. Тот факт, что американцы не хотели участвовать в прямых военных действиях, объяснялся их стремлением привлечь на свою сторону новых националистических лидеров, в которых они видели потенциальных союзников для нейтрализации угрозы коммунизма.

Провозглашенная 5 января 1957 г. «доктрина Эйзенхауэра» фактически предопределила возможность использования американской военной силы во имя идейно-политических целей. Помимо экономической и военной помощи в ней упоминалось применение вооруженных сил «для оказания содействия любой нации или группе таких наций, обратившихся за помощью против вооруженной агрессии со стороны любой страны, находящейся под контролем международного коммунизма». Сначала эта доктрина не распространялась на Израиль. Но ситуацию меняло то, что компонентом наступающего кризиса 1958 г. с израильской стороны была демонизация Сирии, в которой все более заметной силой становился баасизм. Отчасти поэтому летом 1957 г. политика США стала более произраильской, Вашингтон пришел к выводу, что Дамаск опасно разворачивается к Москве. В августе 1957 г. ЦРУ предприняло неудачную попытку свергнуть сирийское правительство, а Бен-Гурион сделал заявление в поддержку Соединенных Штатов.

Создание Объединенной Арабской Республики в феврале 1958 г. было первым (и, как оказалось, последним) опытом реализации насеровской националистической доктрины арабского единства, что серьезно усилило страхи лидеров западных держав и Израиля. Опасения резко усугубились после того, как антимонархическая революция во главе с Абделем Керимом Касемом произошла и в Багдаде – центре антисоветской блоковой структуры.

В то время вице-президент США Ричард Никсон настаивал на немедленном военном вторжении в Ирак и даже требовал заменить тех американских послов, которые выступали против этой идеи. Со своей стороны, госсекретарь Джон Фостер Даллес, не одобрявший подобный план, напоминал Никсону о бесславном итоге суэцкой авантюры для англичан (он открыто говорил о необходимости дистанцироваться от европейского колониализма). Хотя Эйзенхауэр не разделял панических настроений Уинстона Черчилля, предвещавшего, что если Запад не предпримет решительных действий, весь Ближний Восток может скоро оказаться под советским контролем, он также опасался революционного «эффекта домино», подобного тому, что имел место в Юго-Восточной Азии.

Через два года после Суэца США и Великобритания вновь действовали совместно и обсуждали планы возможной интервенции. Однако в отличие от британского премьер-министра Гарольда Макмиллана Эйзенхауэр не проявлял решимости прибегнуть к военной силе, тем более что его доктрина вовсе не предполагала, что для свержения коммунистических или левых режимов Америке следует непременно использовать войска.

Международный кризис вокруг Ирака в 1958 г. был значительно более серьезным, чем еще не так давно было принято считать. Советский Союз выступил с резкими угрожающими заявлениями по поводу англо-американской интервенции в Ираке, но при обсуждении вопроса в руководстве СССР возникли серьезные разногласия.

Повторяя опасения военных, маршал Климент Ворошилов на заседаниях Политбюро критиковал реализацию политики советского правительства на Ближнем Востоке, говоря, в частности, что частое повторение угроз в адрес Запада их обесценивает. Он считал, что активная поддержка прогрессивных режимов на Ближнем Востоке может иметь для Советского Союза катастрофические последствия, спровоцировав войну с США. Другие члены Политбюро также не хотели воевать, но считали, что лучший способ избежать этого – постоянно угрожать Соединенным Штатам. Такую точку зрения поддерживал Никита Хрущев. Анастас Микоян полагал, что американцы все еще размышляют, пойти ли им на интервенцию в Ираке, и принятие того или иного решения якобы зависит от того, будет ли СССР в этом случае готов выступить в защиту этой страны.

Климент Ворошилов же утверждал, что Запад уже принял решение о вмешательстве, поэтому не надо рисковать, чтобы тем самым не оказаться обязанными вступить в открытое столкновение с Соединенными Штатами. В общем, можно сделать вывод, что схватка великих держав из-за Ирака была тогда достаточно вероятной. Советское руководство приняло решение оказать военную помощь Багдаду, доставка вооружений и военной техники осуществлялась с помощью Египта. В то же время оно спокойно отнеслось к отправке американских и британских войск соответственно в Ливан и Иорданию.

После того как вопрос об интервенции был снят, западные державы не могли прийти к согласию и по поводу признания Ирака. Англия считала необходимым сразу сделать это, чтобы не толкать Багдад в объятия СССР, США же не хотели торопиться, чтобы не вызвать обиду у лидеров Ирана и Турции.

Признание Ирака Западом было расценено Никитой Хрущевым как политическая победа наступательной стратегии СССР. Запад, мол, хотел силой свергнуть иракский режим, но отступил под советским нажимом, следовательно, мощное политическое давление – единственный язык, который понимают западные соперники. Отчасти поэтому во время кубинского кризиса (предтечей которого был иракский кризис 1958 г.) советский лидер с самого начала (но, к счастью, не до самого конца) действовал весьма решительно.

Конфигурация ближневосточной региональной подсистемы ГМС и баланс сил окончательно сложились только в 1970-е гг., но после распада биполярности арабские страны и весь Ближний Восток переживают период болезненного приспособления к динамично меняющемуся миру. Об этом удачно высказался автор термина «полиархия» американский международник Сейом Браун: «Структура мировой политики со времени окончания холодной войны все еще характеризуется глобальной гегемонией США (но не монополярностью), только американская гегемония все активнее вписывается в полиархическое поле игроков: национальные государства, террористические сети, субнациональные группы, транснациональные религиозные и прочие организации, глобальные и региональные экономические организации и структуры безопасности. Эти сообщества и организации часто вступают между собой в интенсивную конкуренцию за ресурсы, поддержку и лояльность базы своих сторонников».

О назревавших серьезных изменениях в ближневосточной подсистеме ГМС специалисты говорят уже несколько лет. Незадолго до событий «арабской весны» директор Ближневосточного центра Карнеги в Бейруте Пол Салем утверждал, что регион «сломан». На самом деле если Ближний Восток и «сломался» сам, то в то же время он стал успешно «ломать» и других, оказывая возрастающее воздействие на мировой порядок. Но если Салем имел в виду, что структуры и баланс силы, сложившиеся здесь к концу 1970-х гг. и видоизменившиеся с концом холодной войны и распадом Советского Союза, более уже не существовали, то это утверждение недалеко от истины.

Подводя итоги сказанному, можно заметить, что, во-первых, «арабская весна» подготовлена всем ходом мирового развития в послевоенный период, в особенности – в XXI столетии; во-вторых, влияние изменений на Арабском Востоке на глобальную международную систему не является принципиально новой чертой.

Последствия и возможные сценарии

В отличие от весны климатической «арабская» не завершилась с наступлением лета. Главная трудность для предсказания ее последствий состоит в отсутствии ясности, каким будет облик новых режимов в арабских странах, подвергшихся экзекуции масс. Можно говорить о трех основных сценариях:

демократический режим,исламский режим,новая (возможно, военная) диктатура.

Теоретически существует еще четвертый, маловероятный, но и не совсем нереальный, сценарий – неуправляемость, хаос.

Осмысления требует тот факт, что, судя по всему, арабские монархии устояли перед натиском протестного активизма, жертвами которого стали республиканские государства, где имеются институты демократии, пусть и формальные, жестко контролируемые авторитарными режимами. И дело не только в финансово-экономических возможностях монархий – они далеко не у всех из них столь велики. Вероятно, свою роль играет фактор легитимности, которая в полноценном монархическом режиме выше, чем в республике, где не проводятся демократические и тем самым легитимирующие власть выборы. При этом некоторые монархические режимы менее авторитарны, чем отдельные республиканские, где правят диктаторы.

Очевидным результатом стало и беспрецедентное усиление двух стран, фактически находящихся на ближневосточной периферии, – Ирана и в особенности Турции. Часто говорят о том, что Турция во главе с Реджепом Тайипом Эрдоганом (его просвещенная Партия справедливости и развития вновь победила на выборах 12 июня 2011 г.), стремящаяся объединить исламские и европейские ценности и добившаяся больших успехов в экономическом развитии, становится моделью для таких стран, как Тунис и особенно Египет. Но новые элиты не менее энергично начали изучать посткоммунистический опыт стран Центральной и Восточной Европы.

Еще одна страна – Израиль – окончательно утвердилась как держава, доминирующая в военном отношении. Однако критическая ситуация в ближневосточном конфликте во многом обесценивает это преимущество. Мировое сообщество пока не в полной мере оценило прошедшие недавно репетиции, обкатку сирийцами мирного штурма границы с оккупированными Голанскими высотами (попытка штурма границы с Израилем была предпринята и с территории Ливана). Как сообщил автору один из высших руководителей палестинского движения сопротивления, используя опыт «арабской весны», палестинцы при необходимости мобилизуют на такой мирный марш-прорыв (главным актором будет «рассерженная молодежь») до 500 тысяч человек. Они даже не будут вооружены палками или камнями, так как не должны совершать акты насилия против израильтян.

Подобный мирный марш, между прочим, не был инновацией. Видный израильский политолог и бывший офицер военной разведки, а затем высокопоставленный сотрудник «Моссада» Йоси Альфер рассказал автору этих строк, что в 1950 г., после первой арабо-израильской войны, палестинские беженцы собирались совершить массовый переход через границу для возвращения в свои дома. На вопрос Альфера, что делать, его начальник генерал Аарон Ярив (впоследствии убежденный сторонник замирения с палестинцами) сказал: «В этом случае я буду вынужден открыть огонь». Но тогда марш не состоялся.

В арабском мире, с архаичным состоянием которого западные правительства вроде бы уже смирились, похоронив идею экспорта демократии, неожиданно для Запада произошли революции под демократическими лозунгами, а основным актором событий в Тунисе и Египте, как уже говорилось, стала либеральная образованная молодежь. Запад трактует эти события как свою победу, подтвердившую привлекательность вызывавших на Востоке отторжение либерально-демократических ценностей и западной модели общества в целом. Уже выделяются немалые, хотя явно недостаточные, ресурсы для поддержки тех арабских стран, где могут установиться демократические режимы. При этом США понимают, что в политике этих режимов могут (и скорее всего будут) проявляться весьма сильные не только антиизраильские, но и антиамериканские настроения. Кроме того, исламским политическим силам предстоит играть важную роль в этих трансформирующихся обществах, хотя степень их влияния никто не возьмется предсказать даже в краткосрочной перспективе.

Значительное повышение роли исламского фактора является еще одним важным вектором влияния событий в арабском мире на трансформацию глобальной международной системы. Естественно, что это непосредственно затронет государства Евросоюза, поскольку еще больше подхлестнет миграцию с Ближнего Востока и из Северной Африки. Уже сегодня миграция становится для Европы серьезной проблемой, трансформирующей вполне сложившиеся европейские институты (вроде Шенгенской зоны) и общую атмосферу европейской политики (достаточно посмотреть на результаты выборов в одной стране ЕС за другой, где растет спрос на популистские партии антииммигрантского толка).

Не исключено, что в арабском мире возникнет своего рода дихотомия традиционных авторитарных монархий и новых, по ценностям близких Западу (хотя и не обязательно во всем ему дружественных) демократических режимов, конечно, в том случае, если этот сценарий будет реализован. Здесь, очевидно, развернется противоборство между двумя тенденциями развития – к секуляризму (с исламским лицом) и исламскому «клерикализму» (условно экстраполируя это изначально связанное с католицизмом, но уже ставшее универсальным понятие на ислам).

Глобальная международная система образца 2011 г. продемонстрировала не только неготовность адекватно реагировать на изменения, которые никто не смог предсказать, но и недостаточную управляемость. В условиях нарастающей дивергенции и неопределенности утопичны расхожие рассуждения о формировании своего рода «мирового правительства» из ведущих глобальных игроков. Использование военной силы, в том числе в порядке, на который не получен соответствующий международный мандат (оставим за рамками этого анализа интервенционистское, но санкционированное межправительственными соглашениями в рамках ССАГПЗ применение силы региональными державами, прежде всего Саудовской Аравией, на Бахрейне), не ушло в прошлое с уходом с политической сцены Джорджа Буша. Тем более что такие нетрадиционные угрозы международной безопасности, как религиозный экстремизм и терроризм, нелегальный оборот наркотиков, не говоря уже о возможных новых региональных взрывах нестабильности, сохраняют свою актуальность.

В.В. Наумкин – профессор, доктор исторических наук, директор Института востоковедения РАН, зав. кафедрой региональных проблем факультета мировой политики МГУ им. М.В. Ломоносова, президент Центра стратегических и политических исследований, главный редактор журнала РАН «Восток – ORIENS».

Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 августа 2011 > № 739694 Виталий Наумкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739778 Виталий Наумкин

Многообразие против единства?

Применим ли в России канадский опыт мультикультурализма

Резюме: Мультикультурализм – не панацея и не императивное руководство к действию. Но в ближайшей перспективе это одно из эффективных средств предотвращения потенциальных конфликтов на этнической и религиозной почве и полезное орудие модернизации России.

В статье использованы материалы доклада, подготовленного группой российских экспертов во главе с автором статьи, совершивших в 2007 г. ознакомительную поездку в Канаду.

У российских политологов в последнее время вошла в моду несколько пренебрежительная критика Запада за неспособность в рамках известных парадигм, в том числе мультикультурализма, решить проблему адаптации иммигрантов (это касается в основном Европы), а также улучшить взаимоотношения с исламским миром (в первую очередь речь идет о США). Действительно, идущие в странах Евросоюза процессы (рост мятежных и экстремистских тенденций среди иммигрантов, с одной стороны, и ксенофобии, радикального национализма – с другой), как и участившиеся заявления европейских лидеров о крахе политики мультикультурализма, дают основания для пессимистических оценок. В целом кризис в отношениях между Западом и исламским миром пока лишь усугубляется.

Но и Россия лишилась иммунитета от болезней, поражающих во всем мире сферу межнациональных и межконфессиональных отношений, растеряв позитивную часть советского наследия. Резкое ухудшение ситуации на Северном Кавказе, где постоянно расширяется ареал действий террористов, появление беснующихся групп националистов на Манежной площади, бесконечные нападения на иностранцев, рост «этнической» преступности, распространение ксенофобских настроений, потрясший столицу теракт в аэропорту Домодедово – все это требует мобилизации усилий для переформатирования политики. В частности, необходимо обеспечить беспристрастное, свободное от политической конъюнктуры изучение опыта других государств.

Одна из наиболее успешных моделей внедрена в Канаде, первой стране западного мира, признавшей в 1971 г. мультикультурализм в качестве официальной политики (раньше такой курс зафиксировала Конституция Индии, принятая в 1950 году).

В самом общем виде мультикультурализм сводится к признанию правомерности и ценности культурного плюрализма, и по этой причине предполагается, что все современные государства обязаны предоставлять своим культурным, этническим и религиозным группам равный социальный статус. Непохожесть и отличие рассматриваются не как второсортное и чужое, они оцениваются просто как «иное»; в этой ситуации меньшинства становятся объектом особого внимания.

Но мультикультурализм – это также и средство, которое способно смягчить негативные (прежде всего для традиционных культур, этнических и конфессиональных групп) последствия глобализации. Одно из них – миграционные перемещения, изменяющие в короткие сроки исторический, социальный и этнокультурный облик населения государств. Поэтому термин «мультикультурализм» часто используется для описания демографических условий культурного и этнического разнообразия (там, где оно имеется) вне зависимости от того, поддерживается ли такое разнообразие официальной политикой государства или нет. В целом, мультикультурализм – это теория, практика и политика неконфликтного сосуществования в одном жизненном пространстве множества разнородных культурных групп. Она утверждает уважение к различиям, но при этом не отказывается от поиска универсальности. То есть взаимодействие культур происходит через координацию, а не субординацию.

Канадский опыт

Канадский мультикультурализм законодательно закреплен в двух документах: Конституционном акте 1982 г. (в его части «Канадская хартия прав и свобод») и в «Акте о сохранении и развитии мультикультурализма в Канаде» от 21 июля 1988 года. (Примечательно, что оба эти документа так и не были ратифицированы правительством канадской провинции Квебек, где идея особого национального самоопределения франко-канадцев пустила глубокие корни.) В стране действуют также акт об официальных языках, акт об иммиграции и защите беженцев и некоторые другие нормативные документы. Мультикультурализм не противопоставляется национальному (этническому) и религиозному многообразию, а включает их в качестве вариантов культурной идентичности.

Во-первых, мультикультурализм не подменяет общегражданскую идентичность, а подтверждает то, что она является «улицей с двусторонним движением». Иммигранты вживаются в принявшую их страну, принимают ее культуру и законы, но государство уважает культурную идентичность иммигрантов и даже готово несколько адаптировать свои институты и законы с учетом этого фактора.

Во-вторых, мультикультурализм отражает культурное и расовое разнообразие канадского общества и признает за всеми его членами право сохранять и развивать их культурное наследие.

В-третьих, мультикультурализм рассматривается как «фундаментальная характеристика канадского наследия и идентичности».

В-четвертых, признается существование общин, члены которых объединены общим происхождением и историческим вкладом в развитие канадского общества.

В-пятых, все индивидуумы получают равную защиту со стороны законодательства, а их разнообразие (diversity) уважается и ценится.

В-шестых, при развитии социальных, культурных, экономических и политических институтов Канады принимается во внимание и уважается мультикультурный характер страны.

В-седьмых, помимо официальных языков Канады – английского и французского – сохраняется возможность пользования другими языками.

За проведение политики мультикультурализма отвечает система государственных органов федерального и провинциального уровней. На федеральном уровне выделяются Министерство канадского наследия (Heritage Canada) и специальная структура в Министерстве иностранных дел и международной торговли. На провинциальном действует, к примеру, министерство иммиграции и мультикультурных связей провинции Онтарио. Кроме того, институциональный элемент политики мультикультурализма включает и ряд общественных организаций – в частности, Совет мультикультурных связей в провинции Квебек и ряд этнических неправительственных организаций, поддерживаемых государством.

Идея сохранения иммигрантами культурной идентичности является главной отличительной чертой канадского подхода. Но любое культурное (этническое, религиозное) своеобразие допускается лишь при условии соблюдения канадского законодательства и в его рамках. Любые конфликты разрешаются в судебном порядке.

Важнейшим элементом политики мультикультурализма является тщательная работа с иммигрантами. Сначала строгий отбор из числа кандидатов на переезд в Канаду лиц, которые должны набрать необходимое число пунктов по определенным критериям, различающимся от одной провинции к другой (points system). Прошедшие отбор должны сдать экзамен по языку; для тех, кто не владеет английским или французским, организуются курсы. Правоохранительные государственные органы получают специальные знания и рекомендации относительно обращения с представителями культурных меньшинств. Примечательно, что уровень преступности среди иммигрантов в Канаде ниже общего по стране.

Особое внимание уделяется образованию, которое относится к сфере полномочий не федерации, а провинций. В частности, в государственных школах ученикам даются знания по основным религиям. Особенностью канадского опыта является возможность создания частных религиозных школ, выпускники которых при условии усвоения общей программы получают возможность поступать в университеты. Государство не финансирует частные школы (за исключением католических).

Отмечая несомненные и общепризнанные успехи канадской модели мультикультурализма, нельзя не учесть, что она не полностью отражает фактическое положение в сфере культурного многообразия. Некоторые канадские эксперты отмечают, что политика мультикультурализма, призванная ломать национальные барьеры и наводить мосты между представителями различных этнических и религиозных общин, подрывает устойчивость Канады как национального государства, стимулирует сепаратизм отдельных групп и не ускоряет, как это планировалось, интеграцию иммигрантов. Так, согласно исследованиям, проведенным в 2007 г. Университетом Торонто, многие вновь прибывшие в Канаду небелые иммигранты не идентифицировали себя как «канадцы».

Восприятие идей мультикультурализма в России

Для России, переживающей все еще транзитный период развития, понятия, которыми мы пользуемся при обсуждении проблем мультикультурализма и религиозного плюрализма, являются во многом новыми. У России пока еще нет долголетнего исторического опыта, который накоплен в этой сфере западным миром. В Российской империи традиционно доминировала поддерживаемая государством Русская православная церковь, но соответствующие указы Екатерины II и Николая II способствовали развитию веротерпимости.

Во времена СССР декларировался интернационализм. Толерантность, равно как и уважительное отношение к представителям разных культурных групп, официально не ставились под сомнение, но де-факто часто имели место ограничения, налагаемые на развитие национальных культур, языков и особенно религий.

Сегодня благополучное сосуществование этнических и конфессиональных групп в едином российском культурном пространстве, имеющее многовековую историю, сочетается с целым рядом проблем не только межэтнического и межрелигиозного, но и социального характера. В религиозной сфере, к примеру, довольно значительные доктринальные и ритуальные различия, а также заложенная в некоторых доктринах или традициях нетерпимость к инакомыслию иногда практически перечеркивают возможность межконфессионального диалога. Возникающие проблемы, как правило, не находят решения в рамках существующей еще с советских времен парадигмы. До определенной степени они могут сниматься в ходе межконфессионального и межэтнического диалога, но для него необходима единая внеконфессиональная платформа, приемлемая для всех участников.

Даже внутриконфессиональный диалог (христианство, ислам) затруднен из-за притока все новых носителей нетерпимости, экстремизма и ксенофобии. Известно, например, сколь острые противоречия разделяют представителей традиционных толков ислама (в том числе последователей суфийских орденов) и адептов салафизма. Увеличение на российском исламском поле за пределами Северного Кавказа, в том числе среди служителей культа, числа выходцев из северокавказских субъектов федерации, республик Центральной Азии и Южного Кавказа и даже из стран Арабского Востока вызывают недовольство традиционно доминировавших в этой сфере представителей татарского этноса.

Тем не менее, тема мультикультурализма как возможного варианта решения этнонациональных и религиозных проблем современной России все чаще звучит в выступлениях и исследованиях отечественных социологов, политологов и культурологов.

На одном фланге находятся противники практики мультикультурализма, рассматривающие его как чужеродное явление и разрушительную идею, грозящую расколоть единое культурное пространство страны на мозаичные, не связанные друг с другом фрагменты, что сведет на нет попытки создания и привития гражданам России «национальной идеи». Мультикультурализм объявляется «провальной» политикой, ярко проявившей свои негативные стороны (в большей или меньшей степени) во всех странах, где он практикуется на государственном уровне, в том числе в Канаде.

Среди наиболее опасных последствий мультикультурализма отмечаются:

– этническая фрагментация общества;

– ухудшение самочувствия и ослабление роли русского этноса – государствообразующей группы с ее опорной идентифицирующей конфессиональной основой – православием;

– сознательный отказ от малейших проявлений ассимиляции основной господствующей культурой (даже в среде вновь прибывших иммигрантов) и, как результат, нарастание напряженности в межэтнических и межконфессиональных отношениях.

Противники мультикультурализма подчеркивают, что он ведет к маргинализации этнических общин, так как сознательно формирует «фольклорный» образ представителей различных этнокультур, способствуя не диалогу, а конфликту.

Критиков мультикультурализма особенно тревожат абсолютизация и обособление национальных различий применительно к России. Для исторически сложившегося многонационального государства западная идея, родившаяся в «иммигрантских» государствах, будет опасным шагом назад. Еще одним аргументом против распространения теории и практики мультикультурализма является констатация того факта, что положение с межнациональными и межконфессиональными отношениями в Российской Федерации вовсе не является удручающим, а значит, не требует срочной смены стратегии развития. Длящиеся или время от времени обостряющиеся этнонациональные конфликты при подробном и пристальном рассмотрении обнаруживают не этническую, а политическую и экономическую первопричину. С точки зрения интересов интеграции, которые никем не оспариваются, мультикультурализм не дает ответов на вопросы ни в многонациональной России, ни на постсоветском пространстве – такова основная мысль, высказываемая противниками этой концепции.

В свою очередь, сторонники мультикультурной модели преподносят ее как воплощение политического прагматизма и даже новую «культурную революцию», способную заменить в глобализующемся современном мире вполне традиционную ксенофобию на «ксенофилию». Они призывают распространить эту, либеральную по своей сути, концепцию существования полиэтничного государства на практику межэтнических отношений в Российской Федерации, коль скоро она провозгласила устами своих лидеров приверженность либерально-демократическим принципам строительства государства.

Многокультурная идея, по мнению ее сторонников, даст России ряд как внутриполитических, так и внешнеполитических выгод. Внутри страны это снижение конфликтного потенциала в отношениях между этническими и конфессиональными группами, повышение шансов на адаптацию иммигрантов. Принятие этой модели улучшит взаимопонимание с Западом, который настораживает сконструированный им самим образ угрожающе огромной славянской православной державы, якобы ностальгирующей по имперским временам. Мультикультурализм, по мнению отдельных аналитиков, предлагается использовать в России и для формирования единого евразийского пространства, на котором воздвигнется геополитическая общность, противостоящая как «атлантизму», так и «европеизму». Это государство будет базироваться на многообразии этнических сообществ, а инициативу создания новой модели общества должны взять на себя русские.

Мультикультурная форма существования полиэтнического сообщества в нашей стране, по мнению ее сторонников, является объективной необходимостью также в связи с таким относительно новым вызовом, как рост потоков иммиграции. В условиях режима, ориентированного на развитие демократии, вновь прибывшие (как для постоянного, так и для временного проживания) члены общества имеют право получить от принимающего государства хотя бы формальное признание их культурных ценностей и обеспечение равенства возможностей. Общество должно озаботиться защитой основных прав и свобод иммигрантов, таких, как свобода совести, вероисповедания, других предусмотренных Конституцией РФ прав и свобод, предоставить новым гражданам России возможности для культурной, а затем и общественно-политической репрезентации. Мультикультурная модель, опробованная в странах, традиционно принимающих иммигрантов (в том числе в Канаде), может указать пути решения этих непростых задач. Наконец, по мнению сторонников мультикультурализма, осуществление его принципов может способствовать повышению в российском обществе уровня толерантности (она трактуется как терпимость, а также стремление и способность к установлению и поддержанию общности с людьми, которые отличаются – этнически, религиозно, культурно – от превалирующей группы), снижению этноконфессионального потенциала его конфликтности.

В России издавна проживают представители разных этнических и конфессиональных групп, которые пользуются одинаковыми гражданскими правами и свободами, в том числе правом сохранять и развивать собственную культуру, исповедовать религию или оставаться вне религии (атеисты и агностики). По действующей с 1993 г. Конституции, Россия строится как светская федерация, все субъекты которой равноправны и существуют в рамках единого правового пространства. Созданы и государственные институты, специально занимающиеся проблемами межэтнических и межконфессиональных отношений (соответствующие парламентские комитеты, подразделения Общественной палаты, органы при президенте и правительстве).

Среди форм взаимодействия, которые на протяжении последнего десятилетия складывались между государственными органами федерального уровня и религиозными структурами, есть и такая, как соглашения (например, Министерства культуры с рядом мусульманских, буддистских, иудаистских организаций). Опыт подписания соглашений существует и на уровне федеральных округов (к примеру, в Уральском федеральном округе действует соглашение между православными епархиями округа и полпредом президента; администрация Пермского края заключила соглашение с местным межрелигиозным органом). Таким образом, имеется широкий диапазон договоренностей, и религиозные структуры часто выступают в качестве партнеров государства – вместе и по отдельности.

Что в канадском опыте приемлемо для России

Россия, как и Канада, является федерацией, хотя и отличается тем, что многие субъекты выделены по этническому признаку и опираются на «титульные нации». Такой базис межнациональных отношений является наследием Советского Союза, где права этнических меньшинств признавались и защищались, а многонациональность поддерживалась и в социально-экономическом, и в культурном плане. Последствием такой политики, в частности, стало формирование местных этнических элит, которые, стремясь к неограниченной власти, реально способствовали развалу Советского Союза. В 1990-е гг. призывы к «заглатыванию суверенитета» большими порциями также были восприняты этими общественными кругами с энтузиазмом, грозившим разделить на этнические «квартиры» пространство самой России.

В этих условиях России было бы контрпродуктивно пытаться сохранить «русское лицо», чтобы не породить реакцию отторжения нерусских этнических элементов государства, а, напротив, сохранить и приумножить их лояльность. Политика многокультурного пространства может оказать реальную помощь в государственном строительстве.

Российская Конституция фактически закрепляет основную идеологию мультикультурализма, поскольку, следуя общедемократическим установкам, запрещает пропаганду расового, национального и языкового превосходства, с одной стороны, а с другой – предусматривает для меньшинств особые права, носящие характер преференции (например, для малочисленных народов Севера). Таким образом, реализуются основные постулаты мультикультурализма – защита государством (в определенной степени) отдельных групп, культурно отличных от основной массы населения.

В известной мере целям мультикультурализма отвечает и принятый в 1996 г. Закон «О национально-культурной автономии», который предусматривает сохранение самобытности, языка, культуры на уровне федерации и регионов. К 2002 г. учреждены 14 национально-культурных автономий федерального уровня. В 1998 г. была создана Ассамблея народов России, региональная деятельность которой вполне соответствовала практике мультикультурализма.

В целом, канадская модель может оказаться полезной для России и дать, в случае ее адаптации к конкретным условиям, следующие положительные результаты.

Во-первых, в контексте политики мультикультурализма объектом повышенного внимания – как в Канаде, так и в России – становятся меньшинства, что дает возможность каждой группе, даже самой малочисленной, развивать свою культуру наравне со всеми другими.

Во-вторых, мультикультурализм признает прежде всего коллективные права этнических и других меньшинств. Такой вариант более подходит для России и в целом соответствует ее традиционному коллективизму. Жители Канады, как и подавляющее большинство россиян, четко осознают свою специфическую этничность.

В-третьих, канадский мультикультурализм предполагает свободу выбора индивидуума в отношении культуры: индивиду нельзя навязывать этническую культуру доминирующей группы, равно как он не обязан придерживаться ценностей своей этнической группы. Такая позиция актуальна для России, где культурная идентичность в постсоветское время приравнивалась к этнической, а национальные и конфессиональные различия поднимались на щит этнобюрократическими элитами.

В-четвертых, канадская модель противостоит как ассимиляции, так и социально-культурной изоляции этнических групп, способствуя «мозаичности» культурной картины общества. Канадцам она позволила не только сделать выбор из многочисленного спектра культур, но и быть уверенными в государственной поддержке культуры путем принятия целого ряда законодательных и финансовых мер на федеральном, провинциальном и муниципальном уровнях. Канадская «мозаичность», помогающая сохранить этнокультурное лицо, является предметом национальной гордости канадцев, не желающих в культурном плане являться географическим продолжением своего мощного южного соседа – США. Такой вариант сохранения самобытности в целом подходит и для России с той лишь разницей, что ее «мозаичность» сложилась исторически, вместе с формированием государства и его территориальным расширением. Россия, в отличие от Канады, может не опасаться утраты этой мозаичной структуры под давлением культурной традиции какого-либо сильного соседа.

В-пятых, в качестве положительного опыта канадского мультикультурализма Россия может и должна заимствовать отказ от чрезмерной коммерциализации культуры ради сохранения ее этнического многообразия и традиционных ценностей. Создание в Канаде в 1993 г. Министерства канадского наследия свидетельствует о беспрецедентном внимании государства к духовной жизни различных этнических и религиозных групп общества. Политические функции министерства состоят в координации и продвижении ценностей канадской культурной самобытности, способствуют развитию канадской идентичности и мультикультурности. Так, канадское государство поддерживает кинопродукцию «канадского содержания» и стимулирует ее налоговыми льготами. Это привело к тому, что объем продукции «канадского содержания», несмотря на мощную конкуренцию со стороны южного соседа, за последние десять лет вырос в два раза.

В-шестых, канадский опыт может быть особенно полезным для решения проблем, порожденных миграцией. Она обогащает этническую и культурную жизнь государства, но выявляет и обостряет этнокультурные противоречия между различными группами населения. Актуальной задачей для Российского государства становится поиск новых форм отношений с прибывающим, особенно иноэтничным, населением, для того чтобы не только адаптировать его к местным нормам повседневного поведения и оптимально использовать новые трудовые ресурсы, но и ориентировать принимающее население на толерантное взаимодействие с мигрантами.

Внимания заслуживает опыт канадского правительства и общественных организаций по адаптации к местным условиям иммигрантов, прибывающих из стран Азии, Африки и Ближнего Востока. Им, в частности, предоставляются бесплатные услуги, касающиеся оформления необходимых для проживания документов, устройства детей в школу, информации об условиях поступления в высшие учебные заведения, учебы на курсах английского или французского языков и т. п.

В-седьмых, канадский опыт может быть использован для решения в России проблем радикального национализма и экстремизма, тем более что на эти вызовы общество и государство, несмотря на энергичные усилия власти в последнее время, пока еще не смогли предложить адекватные ответы. Принятый в 2002 г. Закон «О противодействии экстремистской деятельности» до сих пор действовал слабо. Целевая программа «Формирование установок толерантного сознания и профилактика экстремизма в российском обществе (2001–2005 гг.)» ограничилась преимущественно методическими разработками и не переросла в общественную кампанию и в практическую деятельность. Усилия и мероприятия в рамках политики многокультурности и по обеспечению этноконфессионального согласия, предпринимаемые в некоторых регионах, не получают должного освещения и поддержки. Но самое главное – это неудачи правоприменительной практики по части быстрого реагирования и адекватной, в том числе и судебной, оценки индивидуальных и групповых форм проявлений экстремизма и насилия.

Полезным представляется преимущественная трактовка в Канаде толерантности не как индифферентности к этническим и религиозным различиям, а как способности воспринимать людей другой национальности или религии такими, какие они есть, готовность взаимодействовать с ними. Это тем более важно с учетом того, что у нас в стране есть представители элит, которые с подозрением относятся к концепции толерантности как к якобы порождению массовой западной культуры, основанной на распущенности и вседозволенности, а в ее распространении видят чуть ли не попытку лишить Россию ее культурно-цивилизационной самобытности и духовности (об этом, в частности, говорят отдельные иерархи Русской православной церкви).

В-восьмых, российская школа, особенно начальная и средняя, может почерпнуть много полезного из канадской практики преподавания в государственных общеобразовательных учреждениях предметов и курсов по истории, культуре, религиоведению. Принцип светскости государства, как в Канаде, так и в России, предполагает учет разнообразия мировоззренческих подходов в системе образования и необходимость уважительного отношения к пониманию частью общества религии как основы традиционной культуры семьи, народа, нравственного развития и формирования личности ребенка. Преподавание в государственных и муниципальных общеобразовательных учреждениях учебных предметов и курсов по истории и культуре конкретных религий (христианства, ислама, буддизма, иудаизма и др.) осуществляется на основе добровольности. К сожалению, представители Министерства образования Канады так и не дали автору и его коллегам достаточной информации о том, как в стране соблюдаются права нерелигиозной части общества (а таковая, разумеется, там существует) – проблемы, весьма актуальной для сегодняшней России.

Большой практический интерес для российских школ может представить разработанная правительством провинции Онтарио всесторонняя стратегия безопасных школ (Safe School Strategy). Она включает в себя программу по предотвращению издевательств, специальное обучение учителей и директоров, а также сотрудничество с телефонной линией «Помощь детям» (Kids Help Phone). Выпущенная Министерством образования провинции на 22 языках, включая и русский, брошюра «Третирование: мы все можем помочь это остановить» с некоторыми модификациями применима в российских школах, где обучаются представители различных этнических и культурных групп, приверженцы не только православного христианства, но и ислама, а также других религий.

Заслуживает внимания опыт канадского телевидения по подготовке передач на языках этнических меньшинств. Речь может идти, как в Канаде, о выделении в сетке вещания одного из федеральных телеканалов ограниченного времени (скажем, не более часа два-три раза в неделю) для передач на языке такой дисперсно проживающей в России и многочисленной народности, как татары, а может быть, и украинцы. Для всех остальных народностей (чеченцев, башкир, аварцев) передачи могут вестись только по ротационному принципу. Противники такой меры могут сказать, что лоббирующие группы соответствующих меньшинств могут начать оказывать давление с целью увеличения квот, что вызовет недовольство носителей доминирующей русской культуры. Но если ввести процесс в жесткое законодательное русло, его положительный эффект окажется чрезвычайно велик и будет содействовать комфортному сосуществованию этнических и конфессиональных групп.

Успех канадского опыта убеждает в том, что при реформировании административной системы в России необходимо совершенствовать нормативную базу полноценного культурного включения всех меньшинств и иммигрантов в российское общество. Иммигранты (не говоря уже обо всех автохтонных меньшинствах) должны знать русский язык, культуру, историю и традиции России, что следует закрепить законодательно. Нужно разрабатывать программы школьного образования, способствующие культурной адаптации иммигрантов.

И еще один важный вывод. Федеральные власти должны уделять больше внимания вопросам межэтнических, межкультурных и межнациональных отношений, а также сохранению наследия всех народов России. Целесообразно разработать финансируемую из государственного бюджета программу научных исследований по вопросам решения проблем, отражающих многонациональный, поликонфессиональный характер российского общества, с позиций государственных интересов России и с учетом зарубежного опыта, включая канадский.

Что в канадском опыте неприемлемо для России

Если в XX столетии Россия была по преимуществу страной эмиграции, то к XXI веку она превратилась в страну иммиграции индивидов и групп, имеющих «свое» государство за рамками политического сообщества, которое они пытаются здесь обрести. Следствием этих новых процессов явилась растущая полиэтничность.

Между тем практика мультикультурализма (в том числе и на российской почве) подразумевает опору на главную культурную норму – русского народа, составляющего примерно 80% населения и являющегося в массе своей приверженцем православной религиозной традиции. Однако культурные нормы других этнических групп и конфессий должны иметь равноправные возможности для сохранения и развития. В идеале это даст новый толчок развитию культур этнических меньшинств, или иначе – мультикультурализму. Такая практика, однако, приносит не только положительные плоды: результаты ее неоднозначны и в Канаде.

В настоящее время не только в Канаде, но и в других странах (США, Австралии) мультикультурная модель, задумывавшаяся как вариант интеграционной идеи в глобализирующемся мире по менее болезненному, мягкому сценарию, пока не реализует свой объединяющий потенциал, а все более расширяется в сторону усиления «мозаичности» и даже фрагментации отдельных культур. Для них мультикультура полиэтничных государств – способ избежать интеграции, которая расценивается как утрата в конечном счете своей идентичности и реальная возможность противостоять давлению унифицированного социокультурного пространства.

Канада, где мультикультурализм существует на уровне постоянной практики, сложилась как государство в результате иммиграции, и в ней имеются «главные» нации, первоначально формировавшие национальную идею: франко-канадцы и англо-канадцы. Вновь прибывающие иммигранты должны доказать соответствие этой идее, так как от этого зависит их успех на новой родине. В отличие от Канады российская историческая традиция такова, что за несколько веков она сумела «переварить» влившиеся в государство в результате иноземного нашествия, экспансии и миграций инокультурные этноконфессиональные группы и перемешать, не без помощи самих этих групп, все «иное» в своеобразном «плавильном котле» единой российской цивилизации.

Интеграционная составляющая, которая делает возможным применение мультикультурной практики в Российской Федерации, не всегда удовлетворяет этнические меньшинства, исконно проживающие на территории России. Не устраивает она и мусульман, которые являются второй по величине после православных христиан религиозной общиной. Будучи автохтонами или исторически воспринимая себя таковыми, мусульмане Северного Кавказа, Поволжья имеют больше оснований отстаивать свою идентичность по соображениям «исторической справедливости», нежели иммигранты, которые, приезжая в Канаду, должны быть готовы ради своего блага принять культуру и «правила игры» страны-реципиента.

В России, по сути, не существует пресловутого «конфликта цивилизаций» (между русскими и иммигрантами, к примеру – выходцами из республик Южного Кавказа, из Центральной Азии, Афганистана, Китая, Юго-Восточной Азии), а также болезненной несовместимости культур. Действия экстремистов и межнациональные стычки – единичные случаи, которые, хотя частично и вызваны ксенофобией, больше все же относятся к проявлению социальных противоречий либо имеют криминальную подоплеку. Однако в будущем ситуация с растущим этническим и религиозным плюрализмом, культивируемым по образцу канадского мультикультурализма, способна породить в обществе напряженность (от такого рода этнонациональной и религиозной напряженности не застрахована и сама Канада), превратиться в серьезный вызов и даже угрозу стабильности и целостности Российского государства. Результатом может стать появление в России в ближайшее десятилетие более масштабных, чем прежде, конфликтов на этнической почве, наподобие тех, что имеют место во Франции, где нестабильность инициируется детьми и внуками людей, прибывших в эту страну начиная с 1950–1960-х гг., из преимущественно сельских районов Ближнего Востока.

Вообще в целом российская политическая традиция ближе не столько к канадской, сколько к республиканской французской (внедренной задолго до появления идей мультикультурализма), особенно в том ее аспекте, который касается целей построения «единого и неделимого государства». Напомним, что Франция, в отличие от той же Великобритании, традиционно придерживалась принципа ассимиляции в отношении иммигрантов, которые должны были полностью воспринять французскую культуру и язык, не считая необходимым сохранение и поддержание общинами своей идентичности. Сегодня практика регионализма и автономизма, введенная в российскую политику, видится больше вынужденной мерой, необходимой для умиротворения настроений в среде малых этносов, повышения комфортности их существования как этнических групп. Но в будущем, если в рамках поощряемого государством «разнообразия» (мультикультурализма) подобная практика возьмет верх над тенденцией экономической, политической и культурной интеграции, а также над задачей формирования нации как согражданства, Россия может столкнуться с серьезными вызовами своей целостности как суверенного государства.

Не панацея, но полезный инструмент

В России мультикультурализм так же возможен, как и в других государствах с множественной культурой, этнически и конфессионально разнообразным населением. При мультикультурной парадигме Российское государство, представляющее культуру большинства, с одной стороны, и культурные меньшинства – с другой, принимает на себя определенные обязательства и в теории должно обеспечить согласие в обществе.

Конечно, механическое перенесение канадского опыта на российскую почву создало бы серьезные препятствия для формирования в российском народе представлений о себе как о гражданской, исторической и социально-культурной общности, или «единой нации», для осознания того, что в границах Российской Федерации проживает один народ – россияне. А именно такое направление национальной политики видится чрезвычайно важным для сохранения целостности Российского государства, предупреждения развития в нем этнического и культурного партикуляризма. Но именно для этого необходимо использование в России рассмотренных выше наиболее полезных элементов канадской модели мультикультурализма. Творческое освоение самой философии этой модели может стать предметом совместных усилий политиков и экспертного сообщества.

С помощью мультикультурализма не удастся разрешить все национальные проблемы, однако включение некоторых положений этой теории, например, в сферу миграционной политики или же в систему образования способствовало бы выработке более приемлемой, с точки зрения демократии и реформ, внутренней политики России. В целом мультикультурализм – не панацея и не императивное руководство к действию. Но в ближайшей перспективе это одно из эффективных средств предотвращения потенциальных конфликтов на этнической и религиозной почве и полезное орудие модернизации России.

В.В. Наумкин – профессор, доктор исторических наук, директор Института востоковедения РАН, зав. кафедрой региональных проблем факультета мировой политики МГУ им. М.В. Ломоносова, президент Центра стратегических и политических исследований, главный редактор журнала РАН «Восток – ORIENS».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739778 Виталий Наумкин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter