Всего новостей: 2528923, выбрано 35 за 0.038 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Панюшкин Валерий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полицияМедицинавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 31 мая 2016 > № 1779241 Валерий Панюшкин

Улыбка Богородицы

Валерий Панюшкин

Однажды Черчилль подарил Сталину саблю. Есть британская кинохроника, запечатлевшая этот торжественный момент. Кажется, премьер Великобритании в юности был кавалеристом, так что преподнести саблю военачальнику союзной державы — это был для него довольно естественный жест.

Но Сталин кавалеристом не был. Во время экспроприаций, которыми занимался Иосиф Джугашвили до революции, сабли не использовались, а все больше маузеры. К тому же Сталин был сухорук. Он неуклюже взял саблю за ножны из рук Черчилля и повернул эфесом вниз. Клинок из ножен выскользнул, запрыгал по полу, а Сталин еще смешно отскочил в сторону, испугавшись, что сабля разрубит ему сквозь сапог шестипалую, говорят, ногу.

И это единственный известный мне случай в истории, когда Сталин выглядел смешным.

Тиран не должен быть смешным. Грозным, мудрым, жестоким, милостивым, добрым, злым, коварным — каким угодно, только не смешным.

Эту кинохронику с падающей саблей, разумеется, в Советском Союзе не показывали. Народы первого в мире пролетарского государства смешным своего правителя не видели до самой его смерти. А Черчилль видел. И британцы видели. И американцы. И граждане всех стран доминиона видели в исполнении Сталина эту смешную неловкость. И мне кажется, именно с этого момента перестали бояться Сталина всерьез, а вовсе не со дня бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

Тирану нельзя быть смешным. Но каждый тиран обязательно бывает смешон. Причем смешным тиран бывает именно в той сфере человеческой деятельности, которую считает для себя важнейшей.

Насколько я понимаю, к концу Второй мировой войны Сталин считал себя в первую очередь полководцем, военным. И именно в качестве военного совершил эту смешную оплошность с саблей.

А Хрущев считал себя в первую очередь народным кормильцем. И именно над его экспериментами с кукурузой смеялся весь народ.

А Брежневу важно было считать себя не просто фронтовиком, но героем. И весь народ смеялся над иконостасом его геройских звезд.

А Путин… Путину удается не быть смешным ни в экономических делах, ни в политических, ни в военных. Даже когда он летает на чем-нибудь или заныривает в какие-нибудь глубины, получается не смешно. Но почему-то экономических, политических и военных успехов Путину мало. Ему, кажется, нужен мистический какой-то успех. Он, кажется, хочет быть не просто властителем, а помазанником. Взыскует личного благословения Пресвятой Богородицы. Для того и ездит на Афон, вероятно, в надежде получить от Богородицы отчетливое знамение.

И Богородица, надо сказать, на знамения не скупится. Всякий раз на Афоне мужественный, мудрый, грозный, коварный российский властитель выглядит смешно.

То осел перед Путиным бежит, то погода препятствует помпезному визиту, то фотограф из пула снимает смешную фотографию со смешным Путиным на троне.

Ничего катастрофического не происходит, ничего постыдного, ничего опасного — просто смешно. А тирану нельзя быть смешным. Смех властен над страхом. Смех противопоказан поклонению. Поэтому из-за своих афонских поездок Путин никогда настоящим тираном не станет и настоящего народного поклонения не получит.

Вы, может быть, не верите в Богородицу. Но еще пара таких ее знамений с озорной улыбкой, и президент России станет объектом насмешек — ничем другим.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 31 мая 2016 > № 1779241 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 мая 2016 > № 1763547 Валерий Панюшкин

Зачем смотреть на облака

Валерий Панюшкин

Психологи, наверное, засмеют меня, что вторгаюсь в их епархию, но мне трудно не воспринимать все происходящее вокруг как посттравматический синдром национального масштаба.

С нами действительно произошла беда. Вернее, кажется, что как сто лет назад начала происходить беда, так и не перестает. Наша страна несколько раз распалась. Мы сто лет уничтожали друг друга. И даже трудно определить, какой именно эпизод великой беды, происходящей с нами, был первый. И какой эпизод самый страшный. Это, насколько я понимаю, был бы рутинный протокол работы с травмой: пациент должен описать самое начало или самую кульминацию беды, произошедшей с ним, и мало-помалу работать над своими переживаниями.

Можно было бы решить, например, что разрушаться наш мир стал с революции 1917 года, а самым жутким эпизодом была Отечественная война. Можно было бы описать эти события, разложить их по полочкам…

Но не тут-то было. Чтобы понять, с чего началась беда и через какую кульминацию прошла, пациент (то есть мы) должен в момент разбора находиться в безопасности, а мы только и делаем, что нагнетаем вокруг себя опасность, ищем себе врагов, а если не можем найти, то придумываем.

Посттравматический синдром, насколько я понимаю, заключается ведь не в том, что с пациентом произошла беда, а в том, что пациенту кажется, будто беда продолжает происходить прямо сейчас. Психотерапевт, насколько я понимаю, должен определить с пациентом триггеры, которые актуализируют травму, запускают в настоящем острые переживания прошедшей беды. А у нас вся жизнь состоит из этих триггеров: царь, Ленин, предки, воины — никто не упокоился, все они здесь, рядом, и даже маршируют иногда под названием «Бессмертный полк».

«Война», «блокада», «победа» — множество слов, связанных с нашей гибелью, стоит только их произнести, запускают переживания нашей гибели как насущные. Это не прадед мой погиб и не дед был ранен, это я сейчас ранен и гибну.

И кто-то же должен губить нас, раз так. Какие-то же вражеские дивизии должны на нас наступать, если мы ощущаем себя в смертельной опасности. В зависимости от политических взглядов пациента, опасностью для себя он может считать войска НАТО на рубежах Родины, европейских геев в золотых трусах, украинскую певицу Джамалу или, наоборот, Рамзана Кадырова с его нукерами, или «Партию жуликов и воров» под предводительством Владимира Путина… Если, травмированный большою бедой, оглядываешься вокруг и ищешь легионы смерти, угрожающие тебе, то обязательно найдешь.

Единственная, говорят, наша надежда — в движении глаз. Мне трудно разобраться в этом, но дружественные психологи, не уставшие еще от моей тревожной назойливости, говорят, будто при посттравматическом синдроме очень полезно двигать глазами, следить за чем-нибудь далеким, следить, например, за движением облаков — это восстанавливает связи в мозгу, нарушенные травмой. Говорят, психолог Франсин Шапиро даже доказала эффективность лечения посттравматических состояний при помощи движения глаз.

Почитав немножко об этом, я поднял глаза к небу и посмотрел на облака. И вдруг сообразил, что не смотрел на облака несколько лет, а то и десятилетий. И возможно, это субъективные ощущения, но, кажется, если смотреть на облака, то мне становится легче.

Вы часто смотрите на облака? Попробуйте. Посмотрите. Ну, или если на облака смотреть не получается, то можно же следить за военно-воздушным парадом над Москвой. Следить глазами за пролетающими в небе самолетами — это терапевтично. Рано или поздно разрушенные связи в мозгу восстановятся.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 мая 2016 > № 1763547 Валерий Панюшкин


Россия. Панама > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 апреля 2016 > № 1720849 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Офшор на Марсе

На фоне этого скандала с «Панамскими документами» я обнаружил в себе странное чувство — любовь к офшорам.

Не в том смысле, в котором офшоры милы бизнесменам и финансистам. Бизнесмен из меня нулевой. Лучшая моя сделка заключалась в том, что однажды я купил подержанный автомобиль за три тысячи, вложил в его ремонт пять тысяч и продал за две. Офшоры мне милы в смысле гуманитарном. Мне хочется, чтобы было где-то на Земле место, где можно уйти от налогов.

Нет, вы не подумайте, я очень законопослушный человек, налоги плачу исправно, а если неисправно, то это исключительно по рассеянности. Но мне важна как таковая возможность обойти закон. Мне хочется, чтобы всегда оставалась лазейка, форточка, черный ход, приоткрытая дверь, амнистия…

Однажды я вычитал где-то, что будто бы на вершину Эвереста не распространяется ни один человеческий закон. Что там — ничья юрисдикция. Что вообще в горах выше восьми тысяч метров не действует никакое право. И я не знаю, правда ли это, но мне хочется в это верить.

Меня захватывает история Толстого Американца. Тот факт, что в позапрошлом веке в России, совершив убийство, можно было бежать и «вернуться алеутом», как пишет Пушкин. То есть человек освобождался от уголовного преследования, если совершит кругосветное путешествие.

Меня тревожит история про британских каторжников, которые отправлялись в Австралию и там, в Астралии переставали быть каторжниками, а становились честными фермерами, как бы начиная жизнь с чистого листа.

Меня волнуют истории о русских побегах на Дон. То есть пока бежишь — ты беглый раб, все вокруг тебя ловят и ищут, а как добежал — всё, вольный человек, казак, живи заново.

Странно, у меня нет и никогда не будет никаких офшорных компаний, но мне важно, чтобы офшорные компании существовали. У меня нет никаких тайных банковских счетов, да и на явных-то счетах к концу месяца остается один овердрафт, но мне важно, чтобы существовали «цюрихские гномы», чтобы стерегли свои хранилища и никому-никому на свете не выдавали банковских тайн.

Я, разумеется, против коррупции. Меня, разумеется, возмущают преступления и обманы, особенно в исполнении людей, приближенных к власти какой угодно страны. Но — вот парадокс! — в то же время меня тошнит от «Викиликса».

У меня, кажется, нет никаких тайн. Ума не приложу, какую бы мою тайну мог извлечь на свет дотошный расследователь так, чтобы меня раскрытие этой тайны хоть сколько-то взволновало, и так, чтобы я сам давно уже не разболтал эту тайну в очередной колонке. Но мне почему-то важно, чтобы в мире существовали тайны как таковые.

Абсолютно прозрачный мир, мир, в котором никак нельзя скрыться, никуда нельзя убежать, нигде нельзя спрятать деньги и ничего нельзя утаить, кажется мне пространством совершенно безвоздушным. И я не могу понять почему. Вроде бы ведь все хорошо должно быть в прозрачном мире, все явно, все открыто, все по-честному — а дышать нечем.

Абсурдное свойство моего сознания. Умом я понимаю, что хорошо и комфортно жить в мире, где все открыто и все по правилам. Сам ничего не скрываю и никаких правил нарушать не собираюсь. Но почему-то мне нужно, чтобы из правил бывали исключения. Причем, чем абсурднее эти исключения, тем мне лучше. Мне совершенно всерьез хотелось бы, например, чтобы в законе о противодействии коррупции битым словом записано было, что взяточник не считается больше взяточником, если преодолеет вплавь озеро Байкал. Зачем мне это нужно — необъяснимая загадка.

И всякий раз, когда я слышу об экспедициях на Марс, я обязательно думаю: «Скорей летите, ребята! Чтобы вот уж был офшор так офшор! Чтобы совсем никак не по земным правилам!»

Россия. Панама > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 апреля 2016 > № 1720849 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 апреля 2016 > № 1710512 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Гормон войны

Я не знал этого механизма, пока не занялся боксом. Звенит гонг — и ты вдруг начинаешь бить симпатичного человека, владельца двух маленьких магазинчиков, который ничего плохого тебе не сделал, а наоборот, всего двадцать минут назад в раздевалке рассказывал тебе про своих милых детишек, а ты ему рассказывал про своих. Но вот звенит гонг — и ты пытаешься свалить его с ног ударом в голову.

Гонг — это условность. Просто так принято, что когда звенит гонг, мы начинаем бить друг друга, а когда гонг звенит еще раз, бить друг друга перестаем. В жизни, в отличие от спорта, сигнал к началу драки менее формализован и отчетлив. Часто его передают по телевизору. И часто это ерунда какая-нибудь. Например, парламент соседней страны принял закон, ограничивающий на территории той страны преподавание и распространение твоего языка. И это casus belli, даже несмотря на то что президент соседней страны наложил на этот закон вето. Никто не будет разбираться про вето — уже воюем. Такая же условность, как гонг в боксе. Просто большое количество людей поверило, что сигнал, который передали по телевизору, — это сигнал к началу новой войны. Любой сигнал. Верховный главнокомандующий что-то там кому-то приказал. Или царек далекой страны обратился с какой-то там просьбой. Главное, чтобы большое число людей поверило, что прозвучал гонг, и вот, повинуясь ему, военные отправляются убивать друг друга, точно так же как я по сигналу гонга принимаюсь бить по голове владельца двух маленьких магазинчиков и отца двоих милых детишек.

Причем все это случайно со мной произошло. Восемь лет назад я был совершенно мирным человеком и никогда никого не бил. Но однажды со мною случился сердечный приступ. Я испугался, отправился к кардиологу, а кардиолог прописал мне лекарства и велел заниматься спортом. Мне было скучно просто таскать штанги и шагать по беговой дорожке. Я решил попробовать бокс и постепенно втянулся. И вот я бью по голове владельца двух маленьких магазинчиков, хотя изначально никого не собирался бить, а просто хотел, чтобы у меня не было сердечных приступов.

Когда получаешь первый удар в голову — это ужасно. Кажется, что голова сейчас лопнет и ты умрешь. Но за несколько лет тренировок ты свыкаешься с мыслью, что получить удар в голову не так уж и страшно. К боли можно привыкнуть. Ты привыкаешь к тому, что на тебя сыплются удары, и начинаешь соображать, хладнокровно защищаться и атаковать. Тебе даже нравится это, потому что сердце стучит часто и не остается времени для печалей и сомнений.

Некоторого, довольно небольшого опыта достаточно, чтобы научиться соображать во время драки. Мысли во время драки быстрые, но очень короткие и очень простые. Короче, чем сообщения в твиттер. Ты подмечаешь два-три приема, которые соперник использует для атаки, и выдумываешь два-три приема, чтобы защищаться от них. Если соперник способен придумать пять приемов для атаки — ты проиграл.

Ты слышишь, что кричит тебе тренер из-за канатов, но понимаешь только очень простые и очень короткие команды.

Ты занят тем, что подмечаешь ошибки, которые допускает соперник: слишком опускает руку, слишком наклоняет голову, теряет равновесие после удара. И ты пытаешься воспользоваться этими ошибками, попасть в него. Зачем тебе нужно попасть в голову или в подреберье владельцу двух маленьких магазинчиков и отцу двух милых детишек — эта мысль не приходит тебе в голову. Просто нужно попасть.

И еще ты не понимаешь эффективности своих ударов. Пока соперник стоит на ногах, невозможно понять, причиняешь ли ты ему хоть какой-нибудь ущерб. Даже когда он упал, ты не сразу это понимаешь. Когда мне впервые удалось отправить соперника в нокаут, я сначала отдышался немного и только потом подумал: «Что же я наделал? Зачем же я так сильно ударил своего товарища, отца двоих маленьких детей и владельца двух маленьких магазинчиков?»

И только уже в душе, облив голову холодной водой, я догадался, что весь этот Донбасс и вся эта Сирия, и весь этот Нагорный Карабах есть и во мне. И новая большая война тоже зашита во мне на биохимическом уровне. И никак нельзя это уладить.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 апреля 2016 > № 1710512 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 марта 2016 > № 1670417 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Агенты иной страны

С Екатериной Чистяковой, директором благотворительного фонда «Подари жизнь», мы встретились совершенно случайно на Марше памяти Бориса Немцова. И Катя абсолютно серьезно сказала мне, что фонд собирается подавать в Министерство юстиции соответствующие документы и объявлять себя иностранным агентом. Потому что знаменитый фонд Чулпан Хаматовой совершенно подпадает под новую редакцию закона об иностранных агентах, давеча внесенную в Думу.

Потому что нет никакой технической возможности запретить гражданам иностранных государств жертвовать деньги на русских детей, больных раком крови. И следовательно, фонд получал, получает и будет получать иностранные деньги. И политическую деятельность фонд тоже ведет: лоббирует законы, побуждал, например, Министерство здравоохранения менять правила применения наркотических обезболивающих, а главу Таможенной службы побуждал пропускать на таможне донорский костный мозг. И даже президента Путина фонд побуждал построить в Москве гематологический центр. И целая толпа политиков федерального масштаба съехались на открытие центра. И даже уличные акции фонд устраивал. Я, например, хорошо помню прогулку детей в белых масках по Красной площади с целью приучить граждан не бояться детей в белых масках, то есть повлиять на общественное мнение. И социологические опросы фонд проводил. И в средствах массовой информации что ни день критикует правительство…

Катя рассказывала мне все это в свойственной ей бесстрастной манере, а я думал: ну, наконец-то!

Наконец-то депутаты сообразили, кто на самом деле занимается политикой в нашей стране. Сами ведь депутаты политикой явно не занимаются. Они занимаются отстаиванием своих мест в партийных списках. Принимают законы, регламентирующие глубину тонировки автомобильных стекол. Запрещают женщинам носить кружевные трусы, а геям — гулять за ручку. Запрещают сыр. Разве же это политика? Разве же это имеет какое-то отношение к res publica, общему нашему делу налаживания жизни вокруг, коренным интересам граждан России?

И оппозиционеры в России тоже политикой не занимаются. Они занимаются блоками и альянсами, слияниями и поглощениями крохотных своих партий. Они проводят праймериз среди десятка своих скучающих сторонников. Разве же это политика? Разве это имеет отношение к тому, как живет российский гражданин?

Политикой в России занимаются только НКО. Некоммерческие организации. Только они заняты вопросами жизни и смерти. Лечат больных, кормят голодных, приючают бездомных, учат детей, обихаживают стариков, усмиряют жестокость силовых структур, добиваются правосудия, берегут воду и воздух — вот это да, политика!

И да, они иностранные агенты. Агенты иной страны. Только не Америки, Германии или Великобритании, а той иной России, какою Россия должна быть и какою, я надеюсь, когда-нибудь будет. России, в которой на лечение людей тратится больше денег, чем на войну. России, в которой просвещение финансируют лучше, чем ложь по телевизору. Это ведь иная страна, правда?

Так что закон правильный: всякое нормальное НКО является иностранным агентом по определению и по определению занимается политической деятельностью.

Правильный закон. Направленный на окончательное уничтожение всякой политики в России. Только он никого не остановит. Возили же молодые трепещущие от страха женщины контрабандой в страну запрещенное лекарство эрвиназа. Мотивированы же не деньгами и не карьерой, а знают это счастье — не слушаться дурацких запретов, чтобы спасти кого-нибудь.

Такая у них политика.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 марта 2016 > № 1670417 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 февраля 2016 > № 1651344 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Волны вечности

До ближайших практических последствий открытия гравитационных волн никто из нас не доживет. Можно вообразить себе далекое грядущее время, например, при жизни моих правнуков, когда сконструирован будет, скажем, гравитационный телескоп, но и он будет занят фундаментальными исследованиями, а практической пользы от него ждать еще несколько поколений.

Эти гравитационные волны, иными словами, никому ни за чем не нужны. Тем не менее люди совершенно далекие от науки обсуждают их, читают про них научно-популярные тексты, расспрашивают родственников и друзей, имеющих естественно-научное образование: как это — гравитационные волны?

Вот и я расспрашивал сына, окончившего химфак МГУ. И мы с увлечением целый вечер толковали про эйнштейново пространство-время и про эксперимент, позволивший уловить пробегающие по этому пространству-времени волны.

Сын рассказывал, а я с удовольствием представлял себе этих ученых, которые прорыли в Антарктиде два четырехкилометровых тоннеля, гоняли по тоннелям туда-обратно лазерный луч и ловили мельчайшие его, обусловленные гравитационными волнами отклонения. Вот ведь работа-то у людей! Вот ведь какая же там в Антарктиде тишина, что лазерный луч дрожит не от проходящего мимо поезда, не от бухающего на соседней улице кузнечного пресса, а от того, что две черных дыры миллиард лет назад в миллиарде световых лет от нас закружились друг вокруг друга и пустили по пространству и времени рябь.

Мне кажется, я знаю, почему сообщения о фундаментальных научных открытиях производят впечатление на широкие обывательские массы. Мне кажется, что это как глоток антарктического воздуха, как минута антарктической тишины — вообразить себе, что есть на свете какие-то счастливые люди, не занятые крысиной возней, а гоняющие лазерный луч по четырехкилометровому тоннелю. Ну, пусть хоть они! Это утешает.

И черные дыры, вращающиеся друг вокруг друга в миллиарде световых лет от нашего вставания с колен так, что трепещет от их вращения ткань пространства и времени, тоже воображать себе утешительно. Вот уж кто не боится ни собянинских экскаваторов, ни играющих желваков Владимира Путина, ни инстаграма Рамзана Кадырова, ни даже ядерного взрыва. Чего им бояться ядерного взрыва? Они сами — один сплошной взрыв.

Мне кажется, людям, полезно воображать себе такие вещи. Мне кажется, наш сегодняшний интерес к открытию гравитационных волн сродни восторгу всего прогрессивного человечества по поводу, например, первого полета человека в космос. Потому что вот живешь всю жизнь посреди собачьей грызни и вдруг слышишь, что какому-то человеку удалось улететь с Земли к чертовой матери. Ну, пусть хоть ему! Ну, пусть хоть ненадолго!

Парадоксальнейшим образом новость о самом что ни на есть научном открытии вызывает у нас самое что ни на есть религиозное чувство — восторг от прикосновения к вечности.

В этом смысле папа и патриарх разочаровали меня. Это ж надо было — встретиться раз в тысячу лет для того, чтобы осудить совместно аборты и гей-браки. Это ж надо так не чувствовать трепета вечности, каковой трепет чувствует даже лазерный луч в антарктическом тоннеле?

Я, конечно, не богослов. И в церковной политике тоже не понимаю. Но меня значительно больше бы впечатлило, если бы, встретившись на час за тысячу лет впервые, патриарх и папа просто отслужили бы литургию на арамейском языке и ни слова бы не заявили о текущих мирских делах. Как будто бы тысяча лет не имеет значения. Как будто бы все, что произошло с нами за эти годы, не более чем пространственно-временная рябь.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 февраля 2016 > № 1651344 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 февраля 2016 > № 1633711 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Протяженность времени

— Вы знаете, а я верю в шаманов, — сказала мне умная, красивая, образованная и успешная женщина доверительным тоном.

Дело было на благотворительном мероприятии. Мы разговаривали о доказательной медицине. Я сетовал на то, что люди в большинстве своем склонны верить во всякую антинаучную ерунду, глотать горстями неэффективные таблетки, а для лечения рака обращаться к травникам и даже шаманам. И вдруг собеседница моя сказала:

— Вы знаете, а я верю в шаманов.

Я вытаращил глаза, уронил на грудь челюсть и выслушал от собеседницы своей историю из личного опыта, каковая история должна была безусловно доказать медицинскую эффективность шаманизма.

Дело было так. Однажды собеседница моя заболела тяжелым респираторным заболеванием. Три дня лечения ремантадином, арбидолом или другим каким-то плацебосодержащим препаратом не дали никакого эффекта. Начался бронхит, а может быть, даже и пневмония. И ничего не помогало. Десять дней собеседница моя принимала антибиотики, но температура не спадала и кашель не проходил.

Однако же ей непременно, обязательно следовало ехать в командировку в Ханты-Мансийск. Так и поехала больной. А там, в Ханты-Мансийске контрагенты моей собеседницы, увидев, что она приехала вдрызг больная, прислали к ней шаманку. Шаманка оказалась очень милой женщиной средних лет. Постучала над моею собеседницей в бубен, подожгла рядом с нею какой-то лишайник, обернула во что-то шерстяное или меховое и уложила спать. И о чудо! Наутро собеседница моя проснулась совершенно здоровой.

Я слушал ее рассказ с трепетом. Я даже переспросил:

— То есть вы выздоровели не от того, что десять дней принимали антибиотики, а от того, что над вами постучали в бубен?

— Ну да! — собеседница закивала. — Я же говорю: антибиотики принимала десять дней без всякого эффекта, а заклинания этой шаманки подействовали сразу.

Умная, повторяю, женщина. Два высших образования, МВА… Но даже умным людям в России свойственно почему-то совершенно не представлять себе протяженность времени и совершенно не верить, что многим обстоятельствам, дабы сложиться, требуется время.

Меньше года, например, было у власти правительство младореформаторов, но кризис 1998 года безусловно ставится им в вину, хотя за время их правления масштабный кризис в большой стране не смог бы создать даже отчаянный диверсант.

Сейчас падение рубля, рост цен, замедление экономики объясняется не событиями двухлетней давности и не пятнадцатилетним предыдущим правлением, а вчерашним демаршем Турции или позавчерашним заявлением американского чиновника. Никак не политикой многих лет.

Ума не приложу почему, но многим людям вокруг меня свойственно не знать, что у поступков и решений бывают отдаленные последствия. Многим людям почему-то трудно представить себе медленную работу времени.

Я и за собой замечаю: мне свойственно ждать мгновенных результатов и трудно упомнить поступки, совершенные мною десять лет назад и вот только теперь возымевшие эффект.

Хорошо еще, что, когда дети рождаются, мы можем соотнести их сегодняшнее рождение с половым актом, произошедшим девятью месяцами ранее. Хоть это обнадеживает.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 февраля 2016 > № 1633711 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 января 2016 > № 1622158 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Правила люстрации

После новогодних праздников в либеральной среде завелось новое развлечение — делить шкуру неубитого медведя, то есть решать между собой, как должна быть обустроена Россия после Путина. Развлечение это, конечно, совершенно теоретическое. Во-первых, Путин никуда не собирается уходить еще лет сто. А во-вторых, когда Господь все же приберет его, вершить судьбы России очевидно будут не теперешние оппозиционеры вовсе, а самый что ни на есть ближний путинский круг. И реформы, если мы доживем до них, разумеется, будут осуществлять не Каспаров и Навальный, а, например, Медведев и Чайка или Патрушев и Иванов, потому что так всегда было, потому что демонтаж даже сталинского режима осуществляли не оппозиционеры никакие, вернувшиеся вдруг из эмиграции, но самый что ни на есть Хрущев. Серьезная смена элит в России, насколько я понимаю, произошла всего однажды, в 1917 году, и то каким-то катастрофическим чудом. Вероятность второй смены элит исчезающе мала.

Однако же в этой оппозиционной болтовне про теоретическое обустройство России после Путина есть одна пугающая меня тема. И это тема люстрации. Чувство такое, что русского человека до сих пор хлебом не корми, дай только люстрировать кого-нибудь.

Справедливости ради надо сказать, что разговоры о люстрации начал не Каспаров сейчас (и уж тем более не Карина Орлова, в качестве раздраженного троллинга предложившая люстрировать стариков), разговоры эти были и прежде. Не удивительно, когда Иван Грозный какой-нибудь, ничтоже сумняшеся, разделяет опричнину и земщину, то есть люстрирует полстраны. Не удивительно, что в Советском Союзе поражены в правах миллионы. На то и тираны.

Но всякий раз, когда Алексей Навальный заводит речь про люстрацию жуликов и воров, всерьез предлагает запретить государственную службу членам партии «Единая Россия», я задаюсь вопросом, понимает ли Навальный, сколько в «Единой России» человек.

Люстрировать жуликов и воров в России — это значит выбросить из жизни три миллиона человек. Запретить государственную службу всем, кто служит при Путине, — это сталинские по масштабам своим репрессии. (Да и где набрать новых управленцев?) Когда Карина Орлова пишет (пусть даже и в шутку) пожилым людям: уйдите, дескать, дайте дорогу молодым, она, кажется, не задумывается про то, куда уйти всем этим противным старикашкам. На что жить? Как добыть себе пропитание, не говоря уж про такие сентиментальные глупости, как самореализация?

Видите ли, в чем дело. Россия довольно большая страна. В больших странах, по-моему, люстраций вообще проводить нельзя, даже если очень хочется и даже если для люстрации есть серьезные основания. В больших странах какую категорию населения ни возьми для люстрации, все равно получатся многомиллионные погромы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 января 2016 > № 1622158 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 января 2016 > № 1613546 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Слабые люди

Меня радует то, что первые дни нового года принесли нам сразу много историй о человеческой слабости. Не знаю, как у вас, но у меня перед праздниками фейсбучная лента забита была старыми и новыми инсинуациями известных и неизвестных авторов про то, какая же мразь все эти герои любимых наших новогодних фильмов.

Про Женю Лукашина из «Иронии судьбы» говорилось, что он, дескать, безвольный маменькин сынок, не способный выстроить ответственных отношений с женщиной, живущий до сорока лет с мамой, плохо зарабатывающий, не принимающий самостоятельных решений и напивающийся водки до потери сознания, стоит только друзьям предложить рюмку.

Про эту его Надю в исполнении Барбары Брыльской тоже обсуждалось, что она форменная тряпка, а не взрослая женщина, что работает несчастной училкой, годами мучается в качестве любовницы женатого мужчины, а потом вдруг влюбляется в первого попавшегося пьяницу в семейных трусах и влюбляется столь безоглядно, что даже везет ему из Ленинграда в Москву банный веник.

Про баталовского героя из фильма «Москва слезам не верит» тоже обсуждалось, что он форменный мэйл-шовинист-пиг и вообще тяжелый невротик, повернутый на своей маскулинности. А про героиню Алентовой из этого же фильма обсуждалась, что она прирожденная рабыня, которая только и ждет случая подвергнуться харрасменту.

Разумеется, все эти обсуждения про безответственность, инфантильность и рабскую психологию вели в социальных сетях люди довольно безответственные, инфантильные и невротизированные. Просто потому, что других людей не бывает на свете, а если они и есть, то никогда не ведут дискуссий в социальных сетях.

Разумеется, инфантильными невротиками являются не только персонажи советских фильмов, но и персонажи вообще любых фильмов, пьес, рассказов, романов и повестей. Просто потому, что про взрослого, ответственного и рационального человека невозможно рассказать никакую историю. Никому не удавалось — от Гомера до Франзена. Даже герои боевиков — инфантильные невротики все как на подбор. Индиана Джонс до седин продолжает играть в бойскаутов и доказывает кому-то, оставшемуся в далеком детстве, что способен разжечь костер с одной спички. Героический полицейский в исполнении Брюса Уиллиса непременно алкоголик, разрушивший свою семью. Про Джеймса Бонда только спустя полвека бондианы выясняется, что вся его отчаянная предприимчивость основывается на травме, которую герой пережил, потеряв в юности первую любовь.

Что уж говорить о драмах? Любого персонажа — классического, голливудского, артхаусного — любая клиника неврозов примет с распростертыми объятиями. Социалистическое реалисты в Советском Союзе пытались было писать книги и снимать фильмы про здоровых и цельных людей, но ничего из этого не вышло. Потому что, во-первых, про здоровых и цельных людей нельзя рассказать никакую историю, а во-вторых, таких людей и нету на свете.

Стоит только пропагандистским машинам всего мира в связи с праздниками перестать продуцировать смыслы, как начинают происходить в разных концах земли истории про человеческую слабость.

Вот и выясняется, что в Кельне на площади перед собором не нашлось в толпе гуляющих сотни молодых и решительных мужчин, чтобы надавать в зубы хулиганам еще до приезда полиции. Вот и выясняется, что прекрасно обученные немецкие полицейские умеют только отказывать женщинам в возбуждении уголовных дел об изнасиловании, а применять оружие и наводить порядок не умеют.

Вот и выясняется, что путешествие зимой по оренбуржской степи до сих пор происходит как в песне про замерзающего ямщика. И буран под Оренбургом до сих пор ничем не отличается от бурана, описанного Пушкиным в «Капитанской дочке». «Ну, барин, беда, буран». И, стало быть, все мы — Петруши Гриневы, недоросли. В лучшем случае можно претендовать на роль раба Савельича или татя Емельки.

По всей Земле экосистемы, энергосистемы, валютные регуляторы и даже ядерные кнопки находятся в руках недорослей, рабов или татей.

Или безответственных невротиков, если повезет.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 января 2016 > № 1613546 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 декабря 2015 > № 1613545 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Кодекс Шлосберга

Лев Маркович Шлосберг ведет себя до такой степени прилично, что про это нельзя даже ничего написать. Любой журналист знает, что о враче, который угробил пациента, можно настрочить целую поэму, а о враче, который пациента согласно протоколу грамотно лечит — писать нечего. Про учителя, который пишет с ошибками, можно составить гневный пасквиль, а про учителя, добротно обучающего детей писать «жи» и «ши» — что напишешь?

Вот так и Шлосберг. Что в наше скандальное время можно написать про политика, который никогда не устраивает скандалов?

Представьте себе на месте Шлосберга кого угодно. Что сделает любой, буквально любой оппозиционный политик, если на съезде своей партии не будет избран лидером? Во-первых, объявит выборы нечестными. Во-вторых, обзовет товарищей подлецами. В-третьих, расколет свою минипартию и создаст микропартию из горстки своих адептов. В-четвертых, выступит с разоблачениями бывших товарищей на НТВ или на «Эхе Москвы», тут уж как повезет. Но Шлосберг, проиграв выборы и не став лидером «Яблока», не сделал ничего подобного. С точки зрения современных PR-технологий поведение его абсолютно необъяснимо.

Он как будто руководствуется неким кодексом сродни самурайскому. Как будто «Сокрытого в листве» начитался. Когда его выгоняли из псковской Думы, он обращался к депутатам-единороссам так, как если бы они были народными избранниками. Апеллировал к их чести и правосознанию. Лев Маркович, дорогой, «честь и правосознание единороссов» — это оксюморон! Но даже когда его лишили мандата, Шлосберг не позволил себе никаких истеричных выкриков в адрес псковского парламентаризма.

На съезде партии «Яблоко» произошло то же самое. Самый знаменитый, самый смелый, самый харизматичный член «Яблока» Лев Шлосберг апеллировал на съезде к решительности и смелости однопартийцев. Однопартийцы, разумеется, Шлосберга прокатили, ибо он апеллировал к тем их качествам, которых нет. Но Шлосберг в ответ… призвал своих сторонников подчиниться партийной дисциплине.

Лев Маркович, дорогой, в наше время так не делают. В наше время проигравшие проигрыша не принимают. Плюются и матерятся в эфире, выкладывают в социальные сети компромат на коллег, закатывают истерики. Во всяком случае, ни за что не проявляют этой вот вашей старомодной сдержанности. Сдержанность не приносит лайков.

Разве что вообразить себе далекое будущее. Представить себе, что однажды скандальная эпоха закончится. Парламенты станут парламентами, оппозиционные партии станут оппозиционными партиями. Популярность будет достигаться не посредством скандальных выходок, а благодаря тому, что сохранил несколько десятков провинциальных больниц или нашел без вести убитых и тайно захороненных воинов.

Если вообразить себе, что однажды общественное мнение будет руководствоваться здравым смыслом, а не волнами интернетных истерик, то тогда Шлосберг прав. Тогда морок развеется, дутые рейтинги рухнут, и Шлосберг чуть ли не единственный останется с хорошей репутацией.

Впрочем, здравый смысл подсказывает нам, что морок не развеется никогда, сдержанность и следование какому-то там нравственному кодексу никогда не будет цениться выше эксцентричных выходок.

И вот в этой связи я помню смутно, что почему-то надо вести себя прилично, даже когда этого никто не видит. Надо почему-то прилично вести себя, даже если приличное поведение никогда и никак не будет вознаграждено. Почему-то. Вспомнить бы почему.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 декабря 2015 > № 1613545 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 декабря 2015 > № 1613544 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Правильные слова

Как вести себя с агрессивным подростком с ментальной инвалидностью, я знаю. А как вести себя со всеми этими здоровыми агрессивными людьми вокруг?

Участница проекта «Сноб» Татьяна Коллинс в частном письме задала мне вопрос, который многие хотели бы задать, но, кажется, боятся. Вопрос: а стоит ли?

Десять раз похвалив мои тексты про больных детей, десять раз извинившись за возможную резкость формулировок, Татьяна спросила все-таки, стоит ли тратить столько денег и столько усилий, чтобы неизлечимо больной ребенок стал чуть менее неизлечимым. Стоит ли маме неизлечимо больного ребенка посвятить всю свою жизнь уходу: смене памперсов, кормлению гомогенной пищей, вертикализации… Кажется, сама ужасаясь своему вопросу, Татьяна все же сформулировала его: «Так ли страшна смерть, чтобы бороться с нею любой ценой и любой ценой длить полную страданий жизнь тяжело больного человека?»

Письмо Татьяны мне очень понравилось. В наши времена, когда в устах большинства медийных персонажей даже слово «здравствуйте» звучит оскорбительно, Татьяне удалось задать свой жесткий вопрос деликатно. И я полагаю, многие задают его себе в сердце своем. И я сам задавал его себе неоднократно. Поэтому я попытался Татьяне ответить.

Я писал, что напрасно Татьяна думает, будто жизнь человека с тяжелыми нарушениями — это не жизнь. Я предлагал Татьяне вообразить себе какого-нибудь миллиардера, который вдруг разорился и принужден был бы жить в деревенском доме (как живет Татьяна) и работать в Петербурге экскурсоводом (как работает Татьяна). Полагаю, что, разоряясь, миллиардер этот представлял бы себе Татьянину жизнь совершенным адом, таким, что лучше повеситься. А Татьяна живет этой жизнью и даже бывает счастлива. И вот, писал я, люди с тяжелой инвалидностью тоже живут себе жизнью, которая, возможно, вам представляется адом, а они живут и даже бывают счастливы. И некоторые любят и любимы, возможно, так, как многим из нас, здоровым, остается только мечтать. И многие чувствуют себя реализованными. Я помню, например, с какой гордостью в псковских мастерских для людей с умственной отсталостью один из работников хвастался мне своим умением клеить конверты и бумажные пакеты для супермаркетов. Во всю свою жизнь я никогда так не гордился ни одной своей работой. Я писал все это Татьяне, и это были правильные слова. Но меня не покидало чувство, что будто бы из объяснений моих ускользает нечто главное.

Тогда я принялся писать Татьяне про смерть. Про то, что смерть действительно не так ужасна, как ужасно то, что она приносит с собой. В компании моих друзей и коллег так уж прямо бояться смерти не принято. Принято иногда даже мечтать о ней. Принято бороться не со смертью собственно, а с болью, унижением и грязью, которые сопровождают ее. Так я писал Татьяне, и опять мне казалось, что я пишу правильные слова, но не главные.

Главные слова о том, почему я вожусь с людьми с тяжелой инвалидностью, я сформулировал только вчера вечером. Я вожусь с ними, потому что мне это нравится.

Когда четырнадцатилетний подросток, превосходящий меня по силе и весу, принимается меня душить, не будучи в силах иначе выразить то ли любовь, то ли раздражение, я понимаю, почему он это делает. Потому что у него органическое поражение центральной нервной системы. А когда совершенно здоровые люди вокруг меня грызут друг другу глотки, я не понимаю, почему они это делают, у них ведь нет органического поражения ЦНС. Как вести себя с агрессивным подростком с ментальной инвалидностью, я знаю: я протягиваю в его сторону раскрытую ладонь и говорю: «Стоп!» И он останавливается. А как вести себя со всеми этими здоровыми агрессивными людьми вокруг, я не знаю: они не понимают никаких стоп-жестов и не реагируют ни на какие стоп-слова.

Наверное, это дурно меня характеризует, но от больных людей я готов терпеть капризы и истерики, а от здоровых не готов. Я понимаю, как это — потратить миллион, чтобы избавить человека от боли, но не понимаю, как это — потратить миллион, чтобы снабдить человека дамской сумочкой. Вероятно, я вообще не понимаю здоровых и довольных. Вообще не понимаю, какого черта они делают и зачем нужно все, чем они заняты.

Вероятно, я просто очень нетерпим к людям.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 декабря 2015 > № 1613544 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 декабря 2015 > № 1613543 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Храброе сердце

Есть такой нож, называется «храброе сердце». Говорят, что его изобрели шотландцы, когда англичане в XII веке захватывали Шотландию то всю, то по частям и запрещали местному населению носить оружие. Или, возможно, этот нож еще раньше изобрели кельты, когда римляне захватили британские острова и тоже, разумеется, требовали от местного населения покорности.

В сущности, «храброе сердце» — это и не нож. Это жалкий лепесток стали, по форме напоминающий половинку ивового листа. Маленький лепесток стали с неудобной рукоятью без всякой гарды. Но зато «храброе сердце» можно спрятать под одеждой, незаметно приторочить к щиколотке или повесить на шею на тонком шнурке.

В руках взрослого мужчины «храброе сердце» выглядит совершеннейшей игрушкой, инструментом чуть больше булавки, однако укол этим ножом наносит тяжелые раны, пробивает кожаный колет и даже легкие латы. Так говорят, во всяком случае. Я не могу подтвердить или опровергнуть, потому что никогда никого не пытался ударить ножом.

Нож «храброе сердце» интересует меня как пример совершенно кустарной технологии, которая победила и на много веков пережила властителей своей эпохи и лучшие технические достижения, служившие им. Английский лук, великое изобретение и наигрознейшее оружие времен англо-шотландских войн, вот уж полтысячи лет как снят с вооружения всех на свете армий, а нож «храброе сердце» до сих пор продается в любом охотничьем магазине, и любая шпана в подворотне может таить его за поясом или в рукаве.

Меня завораживает мысль о том, что на протяжении веков и тысячелетий многие вещи люди намеренно делали неудобными, неказистыми и нетехнологичными, лишь бы только у сильных захватчиков не возникло желания и возможности эти вещи отобрать или запретить.

Взять хотя бы свинину. Про свиней как-то общепринято думать, что животное это нечистое. Что мясо его слишком жирное и в теплом климате слишком быстро портится. После крестовых походов Готфрида Бульонского в уставах рыцарских орденов появился запрет на употребление свинины в пищу, вероятно, потому что слишком много рыцарей потравились свининой в жарком климате Святой Земли. Однако же свинья — очень удобный зверь, если иметь в виду набеги кочевников. Кочевникам легко налететь на деревню и угнать лошадей, овец или коз. Но попробуй-ка ты угони в Золотую Орду стадо свиней. Они не пройдут и пятидесяти метров, развалятся в лужах, разбегутся, примутся верещать, примут смерть, но не подчинятся ни хлысту погонщика, ни воодушевляющему примеру вожака. На этом их свинстве основана вся наша восточноевропейская культура сала и колбасы.

Я, надо признаться, с радостью наблюдаю, как и в современной России, где непременно захватывается властями и отнимается у владельцев любой хорошо придуманный и прорывной бизнес, выживает тем не менее кустарное и неказистое.

Вот только с дальнобойщиками вышла промашка. Сообразили все-таки государственные рейдеры, что если и несподручно отнимать у мужиков подержанный грузовик (не сядет же Ротенберг сам за баранку), то можно же отобрать из-под них дорогу.

Но в остальном держатся партизанские технологии. Все эти фермеры, у которых себе дороже отнимать два десятка гусей. Все эти артели без образования юридического лица, которые тяп-ляп и ищи ветра в поле. Все эти НКО, которые если и имеют деньги, то сразу раздают. Все эти средства массовой информации без редакции, типографии и верстки. Недоделанные, кустарные! Фонд борьбы с коррупцией Навального — это же ведь именно что кустарная газета. Ни тебе периодичности, ни рубрикатора. Но зато ни нового собственника завести нельзя, ни главного редактора уволить. Ищи-свищи!

Маленький стальной лепесток с неудобной ручкой, спрятанный в рукаве или в сапоге.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 декабря 2015 > № 1613543 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 10 ноября 2015 > № 1613540 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Под игом

Я представляю себе ситуацию так: нас захватили. Люди, называющие себя в России государством, силой и хитростью захватили нас и обложили непомерной данью.

Мы платим 13% подоходного налога, плюс еще работодатель платит за каждого из нас, у кого есть работа, как минимум 26% единого социального налога — получается 39%. Еще куча налогов, которые мы платим, запрятаны в акцизные марочки, наклеенные на каждую бутылку вина и каждую пачку сигарет. Зашиты в цену бензина, которым мы заправляем автомобили. Одним словом, примерно половину своих доходов мы отдаем государству налогами.

Такие налоги бывают только в двух случаях: если вы живете в европейском мегасуперэкстрасоциальном государстве или если вас захватила оккупационная армия, обложившая вас непомерной данью.

Оглядываемся вокруг. Своим глазам свидетелей не надо. Вокруг нас никакое не европейское мегасуперэкстрасоциальное государство. И вообще не социальное государство. Потому что социальное государство не стало бы тратить денег на войну в Сирии до тех пор, пока существует на его территории хоть один детский дом. Социальное государство, если бы оно у нас было, ни минуты не задумываясь, поменяло бы местами военный бюджет и бюджет здравоохранения. А бюджет на содержание государственного аппарата поменяло бы местами с бюджетом образования.

Следовательно, у нас не социальное государство. Следовательно, нас захватили. Люди, называющие себя государством и отбирающие у нас половину заработков, кроме того, поганят и транжирят все, что мы называем Отечеством, — язык, народ, землю.

В этой ситуации есть три способа вести себя.

Во-первых, можно было бы совершить революцию. Но на это у нас нет никаких ресурсов. Совсем никаких ресурсов. Три года назад на несколько мгновений нам показалось, будто в качестве ресурса у нас есть белые ленточки, но теперь даже и белых ленточек нету. Ноль ресурсов! Ничего! Zero! Zilch!

Во-вторых, можно было бы совершать отчаянные поступки. Как художник Павленский. Зашить себе рот. Приколотить себе яйца гвоздями к брусчатке. Подпалить ФСБ.

Я понимаю. Иногда я и сам впадаю в такое отчаяние, что мне хочется совершить отчаянный поступок. Как Павленский. Насадить свою жопу на шпиль Спасской башни, вертеться на ветру и скрипеть на всю Ивановскую в том смысле, что какие же вы все, гады, кремлевские флюгеры.

Но я сдерживаюсь. Потому что Павленский молодой человек, а я старый. Когда я достиг пика своей профессиональной карьеры, Павленский учился в пятом классе. Я старый и считаю сдержанность доблестью. Или просто у меня не хватает сил на отчаянные поступки. Смелости. Дерзости. Чего-то не хватает.

Поэтому я выбираю третий путь — утешаю себя тем, что, заплатив непомерную дань захватчикам, организую среди друзей, соседей и знакомых еще одно, второе, альтернативное налогообложение. Я называю его благотворительностью. Я исхожу из того, что вот когда у нас отняли половину заработанного и потратили отнятое у нас на то, чтобы угробить две сотни наших соотечественников над Синаем, все равно ведь надо лечить и учить детей.

Ограбленные на ползарплаты, все равно ведь мы должны скинуться и лечить больных, все равно ведь наскрести по сусекам и рассказать детям, что Земля вертится вокруг Солнца, дуб — дерево, олень — животное, Россия — наше Отечество, смерть неизбежна…

Все равно ведь надо делать это под игом вплоть до того светлого дня, когда неизвестным мне чудом удастся от ига освободиться.

Я делаю всю эту тихую работу и тихо завидую художнику Павленскому, совершающему отчаянные поступки. Возможно, просто прикрываю трусость всей этой болтовней, изложенной выше.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 10 ноября 2015 > № 1613540 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 октября 2015 > № 1613525 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Чудо, которого я жду

Они редко бывают атеистами — родители детей-инвалидов. Я видал полным-полно атеистов на войне, где смерть кажется мгновенной, веселой и происходящей на фоне молодости и здоровья. Среди интеллектуалов атеистов тоже довольно много: им кажется, будто можно совладать знаниями своими и умом с какой угодно проблемой, включая смерть.

Но среди тяжело и хронически больных людей, и особенно среди людей, чьи дети тяжело и хронически больны, атеистов почти нету. Слишком долгий путь. Слишком выматывает. Слишком хочется поверить, что кто-то мудрый и сильный вот-вот возьмет тебя огромными, крепкими, теплыми ладонями и скажет: «Отдохни, малыш, я все поправлю». Слишком ощутимо, тактильно в больном ребенке присутствие души, никак не способной себя выразить. Обнимаешь его безгласного, бездвижного, чувствуешь этот внутри него человеческий трепет, и слишком хочется верить, будто однажды душа должна же освободиться от искореженного тела и жить свободно. Что-то такое смутное чувствуешь, религиозное. Поэтому, я думаю, среди родителей детей-инвалидов атеистов нету — все верят.

И поэтому же многие могут манкировать консультациями правильных врачей, но к священнику приходят все. Потому что ждут чуда.

Я не знаю точно, какого именно чуда они ждут. Мамы детей с церебральным параличом, окуная детей в святой источник, понимают ведь, что вряд ли ребенок выйдет из источника здоровым. Мамы детей с синдромом Ангельмана, причащая своих малышей, вряд ли ждут, что синдром Ангельмана пройдет от того, что ребенок проглотил кусочек хлеба, размоченного в теплом вине, пусть даже хлеб этот и вино превратились в плоть и кровь Бога. Они ведь довольно разумные. Мгновенного исцеления не ждет никто. Но какого-то чуда они ждут. И я не знаю какого.

Зато я точно знаю, какого чуда жду я. Всякий раз, когда мама больного ребенка подносит своего малыша к причастию, всякий раз, когда священник кладет малышу в рот кусочек хлеба, размоченного в вине, всякий раз, когда вытирают ребенку рот и дают поцеловать крест, — всякий раз я жду, что священник склонится к ним и прошепчет:

— Обследуй его!

— Что? — спрашивает мама растерянно.

Несколько раз я такое чудо видел. И всякий раз у мамы были удивленные и счастливые глаза. У нее такие глаза, как будто над нею поет хор ангелов. Потому что хор ангелов поет в этот момент над нею.

— Обследуй его.

Священник может ограничиться этими словами, а может прочесть целую проповедь. Про то, что мир удивителен и прекрасен. Про то, что всемогущий Господь в превеликой милости Своей дал нам магнитно-резонансную томографию, панельные генетические исследования, шкалу GMFM, чтобы оценить нашу способность двигаться, и шкалу Эшворта, чтобы оценить, насколько спазмированы наши мышцы. Вот это все и еще много разного. Чудны, поистине чудны дела Твои!

Чудо — это ведь не сверхъестественное событие. А наоборот, событие, в кои-то веки не противное естеству. Чудо, по определению Алексея Федоровича Лосева, — это совпадение эмпирического и эйдетического. То есть обычно все вокруг, вся жизнь идет шиворот-навыворот, через пень-колоду, через задницу, чтобы быть уж совсем точным. Но иногда в кои-то веки что-то вдруг случается так, как должно было случиться. Это и есть чудо.

Мы интуитивно верим в бессмертие, но все вокруг всегда умирают. Только один человек, говорят, однажды воскрес. И мы две тысячи лет рассказываем друг другу про это.

Мы интуитивно чувствуем, что природа вокруг должны быть дружественной и защищать нас. Но так не бывает. Практически всегда она нас и мы ее уничтожаем. Впрочем однажды, говорят, море расступилось, чтобы пропустить и сокрыть группу беглецов. Вот это было чудо!

Я никогда не видел ничего подобного. Никогда не видел, ни как воскресает человек, ни как расступается море. Но я видел и чаю увидеть еще, как, дав причастие или просто подойдя после службы, священник склоняется к матери больного ребенка и говорит:

— Обследуй его.

Это чудо. Чудеса случаются.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 октября 2015 > № 1613525 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 13 октября 2015 > № 1613526 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Можно я не буду вставать с колен?

Я сидел допоздна на кухне и работал. До полуночи или до часа ночи, не помню точно. Я писал статью про детей с церебральным параличом. Про то, как сами же родители не дают им жить. Таскают с реабилитации на реабилитацию, подвергают болезненным процедурам, требуют, чтобы, превозмогая боль, дети добивались результатов, учились ходить, говорить. Я писал, что дети замученные всеми этими стахановскими методами лечения и что не надо так уж лечить их в хвост и в гриву, а надо дать им жить. Я писал, что это неправильно, когда в жизни больного ребенка есть одна сплошная реабилитация и лечение, а нету игр, счастья, походов в зоопарк, пусть даже и в инвалидной коляске, нежности, любви… Я писал, что знаю много семей с детьми-инвалидами, где детей этих изо всех сил лечат, но почти не знаю семей, где дети-инвалиды садились бы вместе с семьей ужинать. Даже на Новый год. Даже за праздничный стол их не принимают сидеть с мамой, папой, братьями-сестрами, а кормят отдельно.

Я писал эту статью про то, что следовало бы поменьше превозмогать боль и преодолевать трудности, а зато побольше просто жить. И была глубокая ночь. То есть я сидел на кухне за компьютером, преодолевал трудности и превозмогал усталость.

А моя маленькая дочка тем временем не спала. Лежала в темноте и ждала, что я приду к ней спать обнявшись. Она напридумывала себе какого-то страшного волка, который может напасть в темноте, лежала и боялась волка. И ждала папу, с которым можно будет обняться и тогда не страшно. А папа сидел на кухне, преодолевал трудности и превозмогал усталость. Придурок!

К часу ночи, закончив работу и собираясь уже наконец спать, я не удержался все же и заглянул в фейсбук. Там тоже все преодолевали и превозмогали.

У «патриотов», преодолевая экономические санкции и превозмогая международную изоляцию России, наши подводные лодки все же бороздили простор мирового океана. И российские ракеты, превозмогая козни мировой закулисы, летели все же из Каспийского моря в Сирию. «Вопреки» и «несмотря на» Россия возвращала себе статус великой державы.

«Либералы» же, наоборот, писали, что, дабы быть великой державой, не следует запускать ракеты и бороздить просторы мирового океана, а следует изобретать всякое новое и высокотехнологичное: графен, айфон, гугл. Или запускать, преодолевая земное тяготение, частные ракеты, как Илон Маск. Или лететь на Марс, где, преодолевая расстояния, обнаружили воду.

Я выключил компьютер, умылся и лег спать. Дочка прижалась ко мне и уснула, держа меня за руку. Она больше не боялась волка.

Засыпая, я думал, что на следующий день мы с дочкой не станем ничего превозмогать и ничего преодолевать. Мы открутим от велосипеда боковые колесики и пойдем на бульвар кататься на двухколесном велосипеде. У нее уже почти получается кататься без боковых колесиков. Это не будет военный велосипед, утверждающий величие России. И это не будет высокотехнологичный велосипед. Это будет просто велосипед. И дочка будет смеяться от радости, потому что получается ехать и удерживать равновесие. А я буду бежать рядом и слегка придерживать дочку за капюшон.

А потом я буду работать. В моей работе не будет никакого величия. Ничего военного и ничего высокотехнологичного. Я просто буду возиться с больными детишками и писать о них. И для этого мне не надо будет поднимать с колен ни страну, ни даже больных детишек. Наоборот, я сам опущусь на колени, чтобы сподручнее было возиться с ними на ковре.

А потом мы сядем ужинать все вместе: взрослые, дети, больные, здоровые… Я сварю макарон. У меня есть немного запрещенного сыра, дети его любят. И они будут шалить за столом, а я буду делать им замечания, но не очень строго.

И вообще, можно я не буду участвовать во всем этом преодолении и превозмогании? Можно я проигнорирую гонку технологий и конкуренцию? Можно моя работа будет не прорывной и высокотехнологичной, а простой и повседневной? Можно я вообще не буду вставать с колен, а буду просто жить?

Покуда Господь не приберет меня с патриотами и либералами, лидерами и пассионариями, трибунами и изгоями — в одну кучу гумуса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 13 октября 2015 > № 1613526 Валерий Панюшкин


Россия. ЦФО > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2015 > № 1613521 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Чужие лозунги

Я давно не хожу на оппозиционные митинги, вот и в минувшее воскресенье не пошел. Со мной, по самым скромным подсчетам, не пошло еще 90 тысяч человек, если считать, что на Болотную в лучшие времена приходило тысяч 100, а в Марьино 20 сентября пришло 10 тысяч от силы.

Можно, конечно, назвать меня и таких, как я, трусами, которые боятся ОМОНа, дураками, которые не понимают ценностей демократии, приспособленцами и мерзавцами. Но это совершенно бесполезно.

Мы не пришли, потому что разочарованы в этих лозунгах и этих лидерах.

Зависть, конечно, сильное чувство, но довольно постыдное. И со времен Болотной до нас дошло, что расследования Навального адресованы были не нашему чувству справедливости, а нашей зависти. И это отвратительно, конечно, что государственные чиновники под прикрытием государственной службы выстраивают бизнес-империи, но и рассматривать часы на руке богача — тоже отвратительно. Есть в этом сквалыжничество какое-то. За последние годы справедливость не восторжествовала ни на йоту, а сквалыжничество вылезло на первый план. За отчетный период из смелого трибуна и борца Навальный окончательно превратился в человека, который увеличивает фотографию, рассматривает часы, звонит знакомому senior watch editor из глянцевого журнала и выясняет, сколько часы стоят. Тьфу, гадость! Или сам хорошо разбирается в дорогих часах, как стареющий wannabe? Еще хуже!

И нам, вот этим 90 тысячам, которые не пришли, не нужна сменяемость власти сама по себе. Нам нужна сменяемость власти для живых и конкретных целей, из которых состоит наша жизнь.

Я вот, например, занимаюсь помощью больным детям. Сменяемая власть мне нужна, чтобы больных детей лечили наилучшим образом. Но если я рассказываю оппозиционным лидерам про нужды больных детей, а оппозиционные лидеры посылают меня сменить сначала власть, то я воспринимаю это как высокомерие и лидеров таких не поддерживаю. Пойди, дескать, гражданин, туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, установи сменяемость власти, демократию, свободу слова и разделение властей, а тогда и получишь… что ты там просил? лекарство для бабушки? нет? костный мозг для ребенка? ну, костный мозг, не важно… всю там твою социалку, которая тебе нужна, вот всю ее ты и получишь, как только добьешься сменяемости власти.

Я хорошо помню тот день, когда принят был «закон Димы Яковлева» и запрещено было усыновлять американцам российских детей, даже инвалидов. Я тогда поехал по детским домам и составил список детей, которые нашли уже было себе американских усыновителей, должны уже было поехать в Америку в новые семьи, но нет — остановлены были законом. Этот мой список тогда даже стал известен как «список Панюшкина». А оппозиционные лидеры организовали тогда марш протеста. Но…

Марш назывался не маршем за детей, а маршем против подлецов. Демонстранты несли не портреты детей, которые не попадут в семьи, не имена этих детей на транспарантах. А портреты и имена депутатов, которые приняли закон, запрещающий иностранное усыновление. Это был не марш «ЗА», а марш «ПРОТИВ». Организаторы оппозиционного митинга не думали о детях, как бы их спасти, а думали о депутатах, как бы их сковырнуть. И вот тогда, на том марше я понял, что это не мои лидеры.

И полагаю, еще 90 тысяч человек в свое время поняли, что это не их лидеры протеста, потому что они их не слышат, сколько бы ни ходили по дворам и сколько бы ни выступали у станций метро на импровизированных трибунах.

Мне не нравится теперешняя власть, резко не нравится: в Москве, например, 185 детей на аппаратах искусственной вентиляции легких, и хрен допросишься от теперешней власти хлоргексидина, чтобы эти аппараты промывать. Но и оппозиция про хлоргексидин знать ничего не хочет, талдычит про сменяемость власти, рассматривает часики на руке пресс-секретаря президента и подсчитывает, сколько на эти часики можно было бы купить цистерн хлоргексидина.

А мне не нужны остроумные подсчеты в «Фейсбуке». И сменяемость власти мне не нужна. Мне нужен хлоргексидин. И каждому из тех 90 непришедших тысяч тоже что-то нужно — земля, кров, кровь, хлеб…

Нас не надо учить основам обществоведения с трибуны. Нас надо слышать.

Россия. ЦФО > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2015 > № 1613521 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 сентября 2015 > № 1613519 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Государственный вальс России

Журналист Олег Кашин, впечатлившись тем, как Олег Сенцов вместо последнего слова в суде пел гимн Украины, задался вопросом, что же мы станем петь, если совершится, к примеру, и над нами неправый суд или если придется стоять на площади, или в других каких-нибудь случаях патриотического подъема. Ну, не про орла же петь, который что-то там осеняет. Не переделанный же в третий раз гимн Советского Союза. Тут Кашин прав. Безусловно всенародной патриотической песни у нас нету. И бывший гимн Советского Союза никогда не станет такой песней, ибо не только в 91-м году, но и прежде Россия Советскому Союзу противостояла.

Кашин заметил, что в советское время у всех союзных республик были свои гимны, а у РСФСР гимна не было. Но Кашин не первым это заметил. Первым обратил на это внимание Алексей Кузнецов, секретарь Ленинградского горкома ВКП(б), человек, реально руководивший с 1941-го по 1944 год обороной Ленинграда, в то время как Жданов все больше отсиживался в бункере.

Еще Кузнецов заметил, что и национальной партийной организации у РСФСР не было, в то время как в любой союзной республике была своя национальная партия большевиков.

Еще Кузнецов заметил, что и столицы у РСФСР не было. У любого народа Советского Союза была столица, отличная от Москвы, а у русских столицы, не совпадающей со столицей СССР, не было.

В 40-е годы Кузнецов был лидером и символом национального (если не сказать националистического) возрождения. И возрождение это связывал с Ленинградом. Всерьез обсуждалось создание российской партии большевиков со штабом в Ленинграде. Всерьез обсуждался перенос столицы РСФСР в Ленинград, чтобы Москва осталась только союзной столицей. Еще до конца войны многим центральным улицам Ленинграда были возвращены исторические названия вместо революционных. Проспект 25 октября, например, был переименован обратно в Невский, а площадь Урицкого переименована была обратно в Дворцовую площадь.

А после войны Кузнецов, будучи народным любимцем, пошел на повышение в ЦК, но занимался там не московской карьерой, а именно что отделением России от Советского Союза, переносом столицы в Ленинград, созданием русской большевистской партии. В одной из пламенных своих речей Кузнецов сравнил битву за Ленинград с осадой Трои. Не «Каховка-Каховка» какая-нибудь, не «волочаевские дни», а бери выше — Троя, битва, рождающая цивилизацию.

Национальное возрождение 40-х годов связано было именно с Ленинградом. Москве тогдашними идеологами русского национализма отводилось весьма скромное место — координатора союзных государств, крупнейшее из которых было бы государством русских и имело бы столицу в Ленинграде.

Разумеется, Сталин не мог позволить ничего такого и в 49-м году расстрелял Кузнецова, Кубаткина и других высокопоставленных ленинградцев, грозивших увести из-под Сталина страну. Ленинградское дело следует понимать как решительный разгром русского национального движения. Тем более глупо, что сейчас потуги русского национального возрождения связываются с именем Сталина. Ни гимна русским не досталось, ни партийной организации, ни столицы. И даже музей блокады в Ленинграде уничтожен был по приказу Сталина, чтобы стерлась память о великой жертве, позволявшей городу претендовать на роль столицы.

Взамен гимна начавшееся в Ленинграде и жестоко подавленное Сталиным русское национальное возрождение сотворило несколько великих вальсов. В частности «Ленинградскую застольную» Исаака Любана и Павла Шубина. И много позже «Болота Невы» Бориса Гребенщикова.

Это странные тексты. В них говорится об осязаемом присутствии мертвых рядом с живыми. У Шубина «семья ленинградская молча сидит у стола», у Гребенщикова «неотпетый мертвец сел на плечи ко мне», «души мертвых солдат», «пепел в руке»...

У Шубина каждый куплет начинается со слова «выпьем», то есть песня является тризной, поминками. У Гребенщикова песня кончается словами: «Отпустить их домой, всех их, кто спит на болотах Невы».

Я верю, что поэты чувствуют такие вещи. Как-то надо отпеть этих мертвых, как-то отпустить с миром. Тогда будет и гимн.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 сентября 2015 > № 1613519 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 сентября 2015 > № 1613508 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Пропущенный эпизод

Вот теперь мы отчетливо видим, насколько глубокой, универсальной и, я бы даже сказал, философской была акция Олега Кулика, когда, донага раздевшись, нацепив ошейник и посадив себя на цепь, художник с лаем бросался на прохожих, подобно собаке.

В том давнишнем перформансе был один-единственный изъян. Это был акционизм, то есть искусство, не требующее специальной подготовки, не нуждающееся в отточенных ремесленных навыках и, следовательно, доступное каждому.

Этим единственным изъяном воспользовались многочисленные эпигоны, отличающиеся от Кулика тем, что смысл и цель искусства видят не в интуитивном познании мира, а в пятнадцати минутах славы, каковые обещал Энди Уорхолл каждому балбесу.

Больше других преуспели, разумеется, Толоконникова и Алехина. Преуспели, полагаю, посредством тех приемов, что свойственны поп-культуре: профанация, упрощение, актуальность (я бы даже сказал, злободневность).

Нетрудно заметить, что акция Кулика относится к вечному искусству, имела бы смысл и будет иметь смысл как минимум несколько тысячелетий — с тех пор, как человек одомашнил собаку, и до тех пор, пока по той или иной причине распадется наш великий симбиоз. Акция же Pussy Riot сиюминутна. Выкрикнутая ими фраза «Богородица, Путина прогони» имеет смысл лишь до тех пор, пока люди помнят, кто такой Путин. Ну, десять лет еще, ну, сто. Вообразите себе людей, всерьез выкрикивающих: «Богородица, прогони Алариха». Смешно, конечно, но «двушечку» за такое искусство никто не даст, в сериале «Карточный домик» за Алариха никто не снимет и никакая Мадонна не вытащит вас на сцену за проклятия Алариху. Правитель должен быть современный, а они быстро мрут.

Однако вот эта самая слава, внезапно и всею мощью шоу-бизнеса обрушившаяся на Толоконникову и Алехину, сыграла дурную шутку с Цорионовым. Бедняжка, кажется, понял дело так, что акционизм — это значит куролесить в храмах. Но будучи православным, в православных храмах куролесить не мог, а оставались ему только храмы искусства и науки. В них-то он и принялся куролесить. И тоже, в общем, преуспел: ни в каком модном сериале его не сняли, никакая всемирно известная певица за ручку на сцену не вывела, но интервью взяли много, имя с гневом запомнили — а это уже неплохой результат для совершенно ничего не умеющего человека.

Но если вы думаете, что деградация на этом закончилась, то сильно ошибаетесь, конечно. Петербургские казаки-альпинисты (или кто уж они там на самом деле) поняли славу Цорионова так, что следует не публично ломать артефакты с целью художественного высказывания, а просто следует ломать артефакты. Вот и сломали Мефистофеля на Лахтинской улице. Не ради того даже, чтобы раздавать потом интервью, а просто ради того, чтобы сломать нечто противостоящее церкви, то есть буквально находящееся от церкви на противоположной стороне улицы.

Но и это еще не дно. Один шаг остается от разрушения Мефистофеля по адресу: Лахтинская, 24, до просто разрушения чего угодно, что попадется под руку: телефонных будок, трамвайных кресел, стекол в окнах первого этажа. И никакого уже художественного высказывания в этом не будет. И никакого протеста. И никакой славы. А будет только странное и варварское удовольствие сломать что-нибудь или повесить кошку.

Вот, оказывается, прав был художник Кулик — мало чем отличается человек от собаки: любит хозяина, соглашается жить на цепи, бросается на всех подряд с лаем. Не очень-то даже и интересно следить за тем, как превращается человек в собаку. Обычное дело.

Но был в том давнишнем перформансе Кулика эпизод, который пропустили все художественные критики. Попрыгав голышом на четвереньках и облаяв публику, художник ведь встал, надел брюки и отправился домой к семье кушать борщ. Это все проглядели. Но ведь обратная эта метаморфоза произошла как-то.

Механизмы превращения людей в скот понятны нам, ибо превращение это каждый день происходит на наших глазах. Но история подсказывает, что каждую эпоху по неизвестной причине скот, посвинячив вволю, превращается обратно в человека. И даже живут некоторое время цивилизованной жизнью те самые люди, которые прежде куролесили, крушили и вешали.

Как? Вот бы узнать.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 сентября 2015 > № 1613508 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 августа 2015 > № 1613514 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Мешок еды

Я бы понял, если бы приказ уничтожать продукты издал Горбачев. Он из Ставрополя, там у них житница. Я бы понял, если бы такой указ издал Ельцин. Он был с Урала. Но для ленинградцев еда — это своего рода невроз

Когда президент Путин подписал указ об уничтожении контрабандных продуктов, я очень удивился. Не возмутился даже, а именно удивился. Ленинградец? Сын женщины, пережившей блокаду, и мужчины, раненного на Невском пятачке? Брат ребенка, погибшего в осажденном городе? Уничтожать продукты? Как это?

Когда Дмитрий Медведев утвердил разработанную его правительством процедуру уничтожения продуктов, я удивился еще раз. Тоже ведь ленинградец. Сын ленинградцев. Как им удалось избавиться от проклятия, которое наложено на меня и всех известных мне ленинградцев вот уже три поколения подряд?

Я бы понял, если бы приказ уничтожать продукты издал Горбачев. Он из Ставрополя, там у них житница. Я бы понял, если бы такой указ издал Ельцин. Он был с Урала: там люди ищут клады, а не лелеют священную память о великом голоде. Но для ленинградцев (всех, кого я знаю) еда — это своего рода невроз. И я ума не приложу, как Путин и Медведев ухитрились излечиться от этого невроза.

Моя бабушка аккуратно сметала со стола хлебные крошки, чтоб не выкинуть, а съесть. И вместе с тем всегда готовила еду в раблезианских количествах. Четыре супа каждый обед. Три вторых. Недоеденные продукты загромождали холодильник, портились, а бабушка не находила сил выбросить скисшее и стухшее. И каждый день готовила новое. Горами. Тазами. Словно бы всю жизнь отыгрываясь за проклятые девятьсот дней.

Бабушка была завлабом в медицинском институте. Дедушка был начальником окружного военного госпиталя. У них был доступ к спецраспределителям: индийский чай «со слоном», финский сыр «Виола» (гастрономическое чудо по тем временам), венгерская формованная ветчина. У деда было десятеро братьев в Карелии. Все рыбаки. Они везли и слали почтой копченого сига, осетров, икру пальи в трехлитровых банках. Кладовые в доме ломились от съестных припасов. И еще у бабушки был знакомый мясник. Она принципиально и строго не брала никаких подарков, которые обычно суют пациенты врачам, но дружбой с мясником гордилась. Считала крайней удачей то, что лечит сынишку мясника от астмы и за это мясник припасает ей свиную шею и говяжью вырезку. Это редчайшее по советским временам мясо бабушка приносила домой и сладострастно перемалывала в фарш, чтобы лепить пельмени — тысячами. Морозилка ломилась от пельменей.

Никто не мог съесть все эти напасенные бабушкой и дедом продукты, даже многочисленные гости, бывавшие в доме каждый день. Продукты портились. Но бабушка не могла выкинуть испортившееся. Месяцами. И из черствого хлеба непременно сушила сухари знаменитыми ленинградскими кубиками. Наволочки, набитые сухарями, лежали в платяном шкафу. И каждую весну бабушка собирала крапиву и сныть, пекла из них пироги и варила зеленые щи.

Это было безумие, алиментарное помешательство, но бабушка так и прожила с этим безумием до конца своих дней.

Мама моя страдала алиментарным помешательством, конечно, в меньшей степени, но сухари тем не менее сушила. И еды всегда готовила втрое больше, чем возможно было съесть.

И я всегда готовлю как будто бы на роту солдат. Когда еда портится и приходится выкидывать ее, испытываю острое чувство стыда. И вот прямо сейчас, когда я пишу эти строки, в холодильнике у меня уже второй месяц стоит полбанки прокисшей сметаны, а я не решаюсь выбросить.

Потому что я ленинградец. У меня — наследственный алиментарный невроз. Память о великом голоде я несу всю жизнь, как мешок еды за спиной. Довольно тяжелый.

И я завидую ленинградцам Медведеву и Путину. Каким-то чудом они освободились от присущего всем рожденным на болотах Невы локального невроза.

И поднимается же у них рука — уничтожать еду.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 августа 2015 > № 1613514 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 июля 2015 > № 1613506 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Стокгольмский синдром многодетных

Я, конечно, ожидал, что на меня обидятся, когда неделю назад писал колонку про «Единую Россию» и прочих политических спекулянтов, представляющих нам многодетную семью глянцевой мимимишечкой и благочестивой утипусечкой. Но я надеялся, что на меня обидятся политические спекулянты. Обиделись же, однако, сами многодетные семьи.

Ах ты, Боже мой! Он посмел сказать, что у женщины после родов бывают на животе растяжки. (Простите, но действительно бывают, а еще бывает геморрой, грудь теряет форму, портятся волосы, зубы и ногти.)

Какой наглец! Он посмел заявить, что в многодетной семье велика вероятность иметь ребенка с особенностями! (Но так она действительно выше. Полемизируя со мной, портал «Правмир» опубликовал материал «Непридуманные семьи» о многодетных, и там из пятнадцати представленных семей как минимум две имеют особенных детей. И это еще семьи, которые согласились фотографироваться, чтобы представить миру свое счастье. А многодетные семьи, которые обращаются к моим юристам в проект «Русфонд.Право», все сплошь имеют особенных детей.)

Какой мерзавец! Посмел сказать, что многодетные семьи бедствуют, ютятся на маленькой жилплощади, не получают от государства гарантированную законом землю для строительства жилья! (Но позвольте, я очень неплохо зарабатываю. Но у меня четверо детей, и если разделить мою зарплату на количество ртов, которые я кормлю, то получается меньше, чем у моей стажерки.)

Возможно, я неуклюже выразил свои мысли. Возможно, перегнул с провокациями. Но продолжаю настаивать: многодетная семья — это не та мимимишечка, которую водружают на флаги. И не та утипусечка, заботою о которой прикрывают принятие людоедских законов. Многодетная семья — это растяжки у женщин, недосуг у мужчин и высокая вероятность иметь особенного ребенка.

А теперь главное. Я люблю эти растяжки. Я считаю их красивыми. Они меня привлекают. Растяжки на теле у женщины я считаю такими же красивыми, как шрамы на теле мужчины. Потому что если у мужчины на теле шрамы, значит, он сражался за что-то, что любит, или хотя бы платил за что-то. И точно так же растяжки на теле женщины — свидетельство ее битв за жизнь.

И я люблю отсутствие досуга. Может быть, потому что сам не умею ни отдыхать, ни развлекаться. Так или иначе (не осуждая никого), любое времяпрепровождение, кроме труда, я считаю бессмысленным и скучным.

И я люблю детей с особенностями. И вожусь с ними двадцать лет. И не потому даже, что мне их жалко. А потому что они кажутся мне лучшими на свете людьми.

Из вышеизложенного нетрудно сделать вывод, что многодетная семья — растяжки у женщин, беспросветный труд мужчин и дети с особенностями — это мой идеал. И мне не нравится, когда на флаги и в заголовки политических кампаний вместо моего идеала помещают глянцевую мимимишечку и утипусечку.

Печальнее же всего то, что многодетные матери, обижавшиеся на меня публично, журили меня, в частности, за попытку напомнить властям города Москвы, что федеральный закон обязывает эти власти выдавать многодетным семьям землю, чтобы на этой земле семьи могли построить дом для своих детей. «Понятно же, что в Москве вообще никто никаких многодетных с их претензиями на землю не ждал…» — написала одна такая мама.

И я хочу спросить: что значит понятно? Как это понятно? Вы готовы понять чиновников, которые не дают вашим детям землю, принадлежащую им по праву? Вы готовы понять, что ваших детей ограбили и за это нарисовали вам флаг с красивой мамой, довольным папой и счастливыми детишками?

Это стокгольмский синдром, вот что я вам скажу.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 июля 2015 > № 1613506 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 июля 2015 > № 1613502 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Кошмар традиционной семьи

На логотипе французского движения La Manif Pour Tous, выступающего против однополых браков, изображена традиционная семья — мама, папа и двое детишек. Депутат от «Единой России» Алексей Лисовенко украл этот логотип, чтобы и в России защищать традиционные семейные ценности. На его флаге тоже — мама и папа, только детишек трое.

Старшему ребенку на вид лет десять, среднему — лет восемь, младшему — лет шесть. Это значит, что семья, поднятая на флаг равно французскими и российскими традиционалистами, не такая уж традиционная. Как минимум эти прекрасные мама и папа предохраняются. Иначе детей было бы не трое, а по меньшей мере уже пятеро. Впрочем, мама на флаге традиционалистов совершенно не выглядит женщиной, которая родила хотя бы и троих детей, выглядит ни разу не рожавшей девушкой. То есть, пропагандируя традиционную и многодетную семью, равно La Manif Pour Tous и «Единая Россия» врут, рисуют слишком радужную картинку.

О, мама, папа и орава детишек — это прекрасно. Но если совсем уж традиционалистски подходить к устройству семьи, совсем уж следовать церковным предписаниям, то картина будет довольно мрачная.

В совсем уж традиционной семье за то время, пока родители находятся в репродуктивном возрасте, детишек должно народиться человек десять-пятнадцать. И вероятнее всего, один или двое умрут, просто статистически, как и всегда бывало в больших крестьянских семьях, и даже в больших богатых семьях, например, в семье Льва Толстого или Александра Пушкина. Вероятнее всего, хотя бы один ребенок будет инвалидом, просто по закону больших чисел. То есть честно было бы ревнителям традиционной и многодетной семьи предупредить своих последователей, что тем придется пережить смерть хотя бы одного ребенка и выхаживать хотя бы одного ребенка с особенностями.

А маму неплохо бы предупредить, что она, вероятнее всего, не будет легконогой стройняшкой как на флаге «Единой России», а будет довольно грузной женщиной с тяжелыми бедрами и растяжками на животе. Такая женская фигура, на мой взгляд, прекрасна, трогательна, красива и достойна всяческого уважения, и все же надо женщину об этом предупредить, если вы пропагандируете традиционную и многодетную семью.

На флаге этого не будет видно, но еще у мамы из традиционной и многодетной семьи с большой вероятностью случится выпадение матки и хронический мастит. Во всяком случае, моя бабушка, несколько лет проработавшая сельским врачом, утверждала, что этих двух диагнозов не избежала ни одна из женщин старше тридцати лет в той округе, где бабушка работала.

А папу надо предупредить, что если он не получит миллиардного наследства, то ему придется работать часов по двенадцать в сутки, чтобы прокормить эту ораву, как, впрочем, и работали традиционно кормильцы традиционных семей. И не будет ни футбола, ни телевизора, ни боулинга — никаких обычных мужских развлечений, а только труд.

Пусть знает также, что, хоть в федеральном законе и обещано выдавать многодетным семьям землю под жилищное строительство, на самом деле уж во всяком случае Москва никакой земли своим многодетным не выдает. И пусть он не надеется на материнский капитал, а сразу отдает себе отчет в том, как трудно потратить эти предусмотренные, казалось бы, государством деньги на расширение жилплощади — набегаешься по инстанциям. Пусть понимает, что единственная правда, которую сообщает про традиционные семьи флаг «Единой России», заключается в том, что таки придется размещаться впятером на одном квадратном метре.

Я считаю, что честный логотип организации, поддерживающей традиционную семью, должен выглядеть так: худой и замученный папа, болезненно полная мама, десять детей, один из которых в инвалидной коляске.

Что же касается флага, представленного нам «Единой Россией», то он не про традиционную семью, он про планирование семьи. Под таким флагом нужно скорее рекламировать контрацепцию и сексуальное просвещение в школе.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 июля 2015 > № 1613502 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 июля 2015 > № 1613503 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Отлучите меня

Я не видел, как протоиерей Дмитрий Смирнов вломился на концерт, посвященный празднованию дня рождения радиостанции «Серебряный дождь». Но, услыхав об этом святоотеческом подвиге и увидав фотографии его, я испытал острое чувство неловкости.

Когда был скандал с группой Pussy Riot (их выходка в храме Христа Спасителя, к слову сказать, тоже вызвала во мне чувство неловкости), когда вся прогрессивная общественность набросилась на православных, многие мои православные друзья писали в социальных сетях: «Вы нас не знаете! Мы не такие, какими вы нас себе напредставляли!»

Теперь нас знают. Мы показали себя. Мы вламываемся к соседям без спроса и портим им праздник. Мы не можем потерпеть, если у соседей играет громкая музыка, не в позднее вечернее время даже, а среди бела дня. Тогда как соседи с пониманием терпят, когда в пасхальную ночь, например, наши колокола трезвонят что есть духу и не дают спать всему атеистическому либо инославному околотку.

Мы ведем себя неприлично. Те самые церковные облачения, которые Ксении Собчак нельзя было даже примерить в шутку, мы вытащили теперь на сцену и замешали в скандале. Повторяю, это не кощунница Ксения Собчак вылезла на концертную эстраду в епитрахили, это священник Дмитрий Смирнов вылез. Священник! В одеждах, предназначенных исключительно для богослужения! Ввязался в скандал!

Боже, как неловко!

Особенное чувство неловкости я испытываю в тех случаях, когда неприлично ведут себя люди, к числу которых я отношусь. Если на курорте каком-нибудь английские туристы под окнами гостиницы орут ночью футбольную кричалку, я испытываю всего лишь дискомфорт, потому что меня разбудили. Но если под окнами в ночи русские туристы орут «Таги-и-и-ил!», я испытываю острое чувство неловкости и стыда, потому что они орут на моем языке, на языке Пушкина и Толстого, который я знаю и люблю. И мне особенно стыдно, потому что я уверен: Ахматова клялась «сохранить тебя, русская речь, великое русское слово», не для того, чтобы под окнами гостиницы в Анталии орать «Таги-и-и-ил!».

И про епитрахиль я знаю, зачем она. Я знаю это особенное чувство, когда епитрахиль накрывает мою склоненную и покаянную голову. И я представить себе не могу, что должно случиться, чтобы епитрахилью размахивали на концертной эстраде.

Мне неприятно было видеть неприличные выходки православных активистов вроде Дмитрия Энтео, но все же терпимо, поскольку я не отношу себя ни к активистам, ни к фундаменталистам, ни к фанатикам. Но в Символе Веры у нас написано: «Верую во Единую, Святую и Апостольскую церковь». А она Единая, Святая и Апостольская во всей соборности своей и единстве, с апостолом во главе, с атрибутами своими и в апостольских облачениях врывается к соседям, переворачивает столы, лезет на сцену и портит праздник. Во что же я теперь верую? Это ж теперь Символа Веры не прочтешь без горькой усмешки.

Главная беда в том, что от церкви, которая теперь замешана в отвратительном скандале, я не могу отстраниться. Вот не нравятся мне депутаты Государственной думы, принимающие идиотские законы о запрете кружевных трусов и густоте тонировки автомобильных стекол, вместо того чтобы принять множество наинужнейших законов, — ну, так я и не хожу к ним в Госдуму, и по телевизору про них не смотрю, и в газетах про них не читаю. Не нравится мне, как орут и беснуются футбольные фанаты, — так я и не хожу на футбол.

Но к Русской православной церкви я чувствую себя имманентно принадлежащим. Я не могу отказаться от того, что я православный человек. И стало быть, теперь я — один из людей, которые врываются к соседям, чтобы портить им праздники.

Это очень горько.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 июля 2015 > № 1613503 Валерий Панюшкин


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 июня 2015 > № 1613505 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Победа ЛГБТ

Я не люблю победы, вы знаете. В победах всегда находится какая-то червоточина. Победитель коснеет в некотором специфическом самодовольстве и долго еще после победы совершает всякие гадости, ибо шлейфа победы хватает, чтобы гадости прикрывать.

Так, будучи победителем во Второй мировой войне, Советский Союз оттяпал себе половину Европы и попортил жизнь десятку восточноевропейских народов. А еще сослал в лагеря цвет офицерства своей армии-победительницы. И еще много чего натворил отвратительного, прикрываясь шлейфом победы. И до сих пор Россия творит.

А Британия в результате победы потеряла колонии и (что хуже, на мой взгляд) навсегда отказалась от своей цивилизационной роли.

А Соединенные Штаты вдохнули ядерного величия и до сих пор (на мой взгляд) от этого величия несколько подшофе.

Одним словом, победы — это плохо. Поражения куда полезней. Из них можно сделать выводы.

Вот Германия проиграла во Второй мировой и взялась за ум. А Швеция еще раньше проиграла, под Полтавой. Взялась за ум раньше на два века, и результат налицо. Поражения полезней — это, в общем, банальная мысль.

Это я все к тому говорю, что недавняя победа американского ЛГБТ-сообщества, будучи безусловной и долгожданной победой, как и всякая победа, наверняка содержит в себе червоточину. Латентные гомофобы сразу же принялись эту червоточину искать. Ну, например, в том, что создан прецедент, когда закон принимает не парламент, а суд, каковое обстоятельство рано или поздно приведет к крушению парламентаризма, слиянию двух прежде разделенных ветвей власти. Или в том еще можно поискать червоточину, что с принятием однополых браков геи перестают быть собственно геями, веселыми беззаботными парнями, которые пляшут на барных стойках и в ус себе не дуют. Становятся скучными папиками со всеми этими разводами, разделами имущества и прочей связанной с институтом брака скукотней. Или еще… Но я не гомофоб. Мне не интересно искать червоточину в давешней победе американского ЛГБТ-сообщества, я искренне поздравляю американских ЛГБТ с победой и желаю им счастья.

Другое дело — российские ЛГБТ. Признание однополых браков в Америке российскими геями и лесбиянками воспринято было не только как американская победа, но и как российское поражение. Дескать, вот у них однополые браки признали, а у нас никогда такого не будет. Не при нашей жизни. У них справедливость и равноправие, а у нас мракобесие. У них правосудие, а у нас скрепы.

В тот самый момент, когда они стали победителями, мы стали проигравшими. Как в легкоатлетическом забеге все становятся проигравшими в тот момент, когда лидер пересекает финишную черту.

Да, это поражение. Да, у них справедливость и равноправие, а у нас мракобесие. Давайте попробуем сделать выводы — почему это так.

Я давно живу. Насколько я помню, американский президент Рональд Рейган был не меньшим гомофобом, чем наш теперешний. Рейган, насколько я помню, даже СПИД публично объявлял божьей карой для геев и публично желал всем геям сдохнуть от СПИДа за то, что они содомиты и грешники. И ничего, переубедили американский истеблишмент.

И народ тоже переубедили. Насколько мне доводилось общаться с американским реднеком, мне не кажется, что он меньший гомофоб, чем реднек российский. И до сих пор гомофобы остались в американском народе. И даже комически в ответ на разрешение гей-браков затеяли было кампанию по массовому переезду гомофобов в Канаду, пока не выяснилось, что гей-браки там разрешены давным-давно. Но все же в большинстве переубедили народ.

А в России — нет. И позвольте мне предположить, что российский истеблишмент и российский народ не смогли до сих пор избавиться от гомофобии не потому вовсе, что русские — народ-богоносец. А потому что все 90-е годы и все 2000-е ЛГБТ-активисты в России прожирали гранты и устраивали веселые вечеринки вместо того, чтобы просвещать общественность и бороться за свои права.

Я давно живу и хорошо помню — это были действительно веселые вечеринки. Все 90-е и почти все 2000-е годы не было тотального мракобесия, не было инквизиторского давления церкви, была возможность говорить в центральных СМИ и издавать свои, были деньги. Но ЛГБТ-сообщество в России предпочитало устраивать вечеринки.

Только к концу 2000-х я обнаружил в России ЛГБТ-активистов, настроенных на просвещение и защиту прав, а не на приятное времяпрепровождение. Их мало. Они бедны и слабы. Лена Климова чуть ли не вообще одна бьется в защиту своих детей-404. Лена Костюченко митингует за всех ЛГБТ чуть ли не вдвоем с подругой. Игорь Кочетков, когда я последний раз его видел, и вовсе был похож на тень. Они бедны и слабы. Они в агрессивной среде. В плохое время. Но они впервые на моей памяти не устраивают тут веселые вечеринки под видом правозащиты, а действительно стараются добиться равноправия и справедливости.

И вот им я правда желаю победы.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 июня 2015 > № 1613505 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 июня 2015 > № 1613536 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Магический фашист

10 мухаррама (то есть 10 октября) в некоторых мусульманских городах на базаре нанимают специального человека, которого можно было бы назвать актером, если бы театр в исламской культуре не считался греховным делом. Этот человек должен просто стоять и говорить «нет». Его окружают женщины, протягивают к нему младенцев и кричат: «Дай воды хотя бы детям». А он говорит «нет».

Точно так же 10 мухаррама на 61-м году хиджры женщины (по преданию) вздымали младенцев над частоколом военного лагеря в Кербеле. Лагерь оборонял внук пророка Мухаммеда имам Хусейн ибн Али, не пожелавший признать власть халифа Язида. А Язид штурмовал лагерь и велел своим воинам засыпать ручей, который снабжал лагерь водой. Когда не стало воды даже для детей, небольшой отряд Хусейна вступил с огромным войском Язида в последнюю отчаянную битву, и все воины Хусейна погибли, став первыми шахидами.

Именно это событие и возрождают до сих пор в некоторых мусульманских городах на базарах. Женщины протягивают младенцев, кричат: «Дай воды хотя бы детям!», актер, изображающий Язида, отвечает: «Нет», и в конце концов беднягу всем базаром тузят.

Это не театр. Это магия. Попытка простых людей прикоснуться к великому, к священному.

Ну, если не нравится слово «магия», давайте назовем это ритуалом.

У христиан тоже простонародные ритуалы распространены больше, чем молитва: причащаются не все, а яйца на Пасху красят все.

Магия проще знаний и проще религии. В подмосковном городе Раменское на День России дети водили по улицам на веревках актера, наряженного фашистом, но вряд ли кто-то из этих детей и даже их родителей прочел хоть одну серьезную историческую книгу о войне.

Это все магия, понимаете? Не знаю, почему православная церковь не замечает этого и не возражает, но Великая Отечественная война стала у нас своего рода религией, предметом культа и магических ритуалов.

Атеисты сказали бы, что люди прибегают к магическим ритуалам тогда, когда не могут справиться с могущественными природными силами. Вызывают дождь, останавливают эпидемии, подправляют курс национальной валюты… Так сказали бы атеисты.

Но я не атеист. Я полагаю, что люди прибегают к магическим ритуалам для того, чтобы прикоснуться к великому и вечному. Потому что человек, даже совсем необразованный, не может свести смысл своей жизни к покупке новой стиральной машины. Человеку нужно больше.

Я не понимаю, чем традиционные религии не удовлетворили огромное количество людей в России. Но люди почему-то начали конструировать себе новую религию, довольно мрачную, как все религии бывают поначалу.

В ней есть культ усопших предков.

В ней есть злые духи. Злых духов показывают по телевизору. Будь то Барак Обама или Джен Псаки. Это именно духи, бесплотные, телевизионные, почти никакого отношения не имеющие к реальным людям, носящим эти же имена.

В ней, в этой религии, как и в любом молодом культе, есть множество самых странных табу. Нельзя наряжаться ни в какие одежды, кроме строго предписанных. Лучше всего вообще одеваться в форму, так вернее. Нельзя задавать никаких вопросов, кроме канонических. Желательно вообще понимать, что мир чрезвычайно враждебен и полон опасностей. На всякий случай следует обожествлять правителей, потому что не могли же они стать правителями иначе как в результате священной войны предков-покровителей и злых духов из телевизора.

Можно предположить, что вскоре для этой новой религии станут возводиться храмы, но скорее капища и священные рощи. Уже теперь вокруг Дороги жизни под Петербургом я такие рощи видел: пионеры повязывают на деревья свои галстуки, и деревья стоят в галстуках. Многочисленные музеи, диорамы и памятники, посвященные Великой Отечественной войне, не вполне подходят на роль храмов этого нового культа, потому что музеи основываются все же на научной работе, имеют дело с фактами и документами и не слишком годятся для того, чтобы принять в своих стенах культ.

Точно так же, как мечеть не является местом, где устраиваются самодеятельные спектакли, представляющие последнюю битву имама Хусейна. Эти представления, насколько я знаю, можно увидеть только на базаре.

Я часто думаю, что простонародные магические культы как-то связаны с торговлей. Рынку в чистом его адамсмитовском виде чего-то такого магического вечно недостает.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 июня 2015 > № 1613536 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июня 2015 > № 1613524 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Похвала сорокам

Мы приехали на дачу к вечеру. Пока я таскал вещи из машины, дети побежали в сад. А набегавшись по саду и вернувшись в дом, рассказали, захлебываясь от восторга, что в траве там у нас бегает птенец, который, наверное, выпал из гнезда, очевидно не умеет летать, прыгает и пищит.

Тем временем стемнело. Птенца я так и не успел посмотреть. Разбирал вещи и разогревал ужин. И был уверен, что наутро не увижу птенца тоже. Максимум перья. Потому что в доме четыре кошки. И еще соседских кошек вокруг десяток. Должны же они были за ночь съесть птенца, не умеющего летать.

Тем не менее птенец выжил. Утром я выглянул в окно и увидел его. Он был черно-белый, большеротый и длинноногий. Величиною с цыпленка, который в мясной лавке называется «корнишон». Я предположил, что это маленькая сорока. И вскоре предположения мои подтвердились, потому что две взрослые сороки скакали над птенцом с ветки на ветку и ужасно галдели, стоило только кому-нибудь к сороченку приблизиться.

Птенец скакал через нашу лужайку к соседскому участку. И как только пролез под забором, к нему подбежала соседская собака. Сунула было к птенцу любопытный нос. Но в это же самое мгновение две взрослые сороки с грозным стрекотом стали пикировать на незадачливого пса. Пикировали бесстрашно и острыми клювами старались попасть псу в глаз. Бедолага поджал хвост, припал к земле и на полусогнутых лапах уполз под сарай.

Но и птенец испугался. Повернул назад, снова пересек нашу лужайку, попытался было спрятаться в куст сирени, но возле куста его поджидала наша кошка. Кошку сорокам трудно было атаковать так же, как пса. Кошка ловчее и мельче. Пикировать на нее не получалось. Она пряталась под кустами и все ближе подбиралась к сороченку. Тогда взрослые сороки приняли прямой бой. Они слетели на землю. Встали между птенцом и кошкой и принялись нападать на кошку не с лету, а стоя на земле. Нападали так отчаянно, что кошка вскоре повернула вспять. И с тех пор предпочитала сидеть дома. А если и выходила в сад, то обходила птенца на приличном расстоянии и всем своим видом показывала, что идет по своим кошачьим делам и птенцами вовсе не интересуется.

Соседские коты (некоторые из них заслуженные, с изодранными в драках ушами) тоже пытались съесть сороченка. И тоже получали решительный отпор от взрослых сорок.

И так прошел день.

А на следующий день сороченок решил сменить дислокацию. Перебежал снова через лужайку, стремился к зарослям у забора, но по дороге угодил в сетку, по которой вьются у меня каприфоль и виноград. И в сетке застрял. Капитально застрял, намертво. Чтобы освободить его, я решил перекусить сетку и принес из гаража кусачки.

Когда я подходил с кусачками к застрявшему в сетке птенцу, взрослые сороки сидели на ветвях прямо над моей головою. И я подумал: «Лишь бы не выклевали глаза». Вряд ли они боялись напасть на меня, потому что я слишком большой. Они же нападали решительно на большого соседского пса. Мне кажется, они догадались, что я собираюсь не съесть их сороченка, а высвободить из сетки. Сидели и смотрели молча, как я сажусь возле их чада на корточки и перекусываю сетку. А птенец, когда я поднес к нему кусачки, разинул рот. Видимо, перепутал мои кусачки с материным клювом и решил, что сейчас будут кормить.

В тот день сороками было отбито еще несколько нападений кошек. А птенец карабкался по ветвям сирени и ухитрился вскарабкаться примерно на метр от земли.

На третий день он взлетел. Сначала вспорхнул, перепорхнул на соседнюю ветку. Потом перепархивал все выше и дальше. Словно бы тренировался: с лиственницы на дуб, с дуба на ясень, с ясеня на сосну. К концу дня он уже совершал уверенные пятиметровые полеты между ветвями. Я смотрел, запрокинув голову, как они сидят втроем высоко на сосне. И испытывал к ним уважение.

За те три дня, что я наблюдал за ними, они ни разу не сказали ничего антиклерикального и ничего про скрепы. Ни слова не вымолвили ни про патриотизм, ни про демократию. Ни разу никого не обозвали фашистами, даже кошек. Ни разу никому не пожаловались на Лесю Рябцеву. Они сражались со смертью и победили. В то время как люди вокруг них были заняты ерундой.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июня 2015 > № 1613524 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 июня 2015 > № 1613534 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Диалог невозможен

Мой, смею полагать, друг Николай Солодников — прекрасный человек. Он верит во всякие гуманитарные ценности, такие, например, как диалог людей разных взглядов. Для того чтобы люди разных взглядов могли поговорить, а не сразу убивали друг друга, Николай самоотверженно устраивает проект «Открытая библиотека» — публичные такие дискуссии или лекции, в которых я дважды участвовал.

На прошлой неделе, когда разгорелось сразу два скандала — вокруг приглашения на дискуссию Мустафы Найема и вокруг неприезда на дискуссию Владимира Познера. За эту попытку наладить диалог несогласных друг с другом соотечественников, узнать мнения заслуженных деятелей культуры или хотя бы потренироваться в воздержании от драк, Николай непременно получает ушат оскорблений на голову. Проявляет недюжинное терпение. Долго оправдывается, что пригласил украинского депутата и бывшего журналиста Мустафу Найема, не имея в виду немедленно устроить революцию в России. Отдувается перед патриотами за то, что пригласил Владимира Познера. Отдувается перед либералами за то, что Познер не приехал. Терпеливо разъясняет патриотам, что Михаил Ходорковский не имеет никакого отношения к финансированию «Открытой библиотеки». Ведет переговоры с органами правопорядка про то, как будет охраняться библиотека, пока в ней происходят диалоги. Ведет переговоры с движением «Антимайдан» про то, как бы не оскорбить их чувства в процессе проведения дискуссии. Перед началом дискуссии долго увещевает публику, чтобы не хамили друг другу, не выкрикивали оскорбительных слов, не лезли в драку. Потому что, говорит, это же последняя возможность поговорить нам, разновзглядым представителям вконец пересобачившегося народа.

Я участвовал в этих дискуссиях дважды. Я очень люблю Колю и ценю его гуманитарные усилия. Но вот что я вам скажу: диалог невозможен.

К огромному сожалению, даже если представители разных политических взглядов в зале удерживаются от ругани, даже если избегают бранных слов, все равно выходит обидно и тем, и этим. Оскорбительно звучат даже слова «интеллект», «труд» и «здравствуйте».

Когда представители «Антимайдана» говорят, я понять не могу не только смысла их фраз, но и даже просто где в их фразах подлежащее, а где сказуемое. И полагаю, что в моих речах они точно так же не находят ни подлежащего, ни сказуемого, ни смысла. И только расстраиваются, потому что слова вроде знакомые, а понять ничего нельзя.

И в этой связи я думаю, что, к большому сожалению моего друга Коли Солодникова, диалог невозможен.

Да и не нужен.

Вы не можете вступить в диалог с человеком, если не знаете его языка и культуры, а он не знает вашей культуры и вашего языка. Вы не можете вступить в диалог, если одними и теми же словами называете противоположные вещи. Но это, однако, не значит, что невозможна никакая коммуникация.

Коммуникация бывает же и невербальной. Можно сделать вместе что-нибудь. Построить, например, детскую площадку, если мы живем в одном дворе. Убрать вместе мусор. Построить вместе дорогу. Устроить спортивные соревнования или танцы, если мы здоровые и молодые люди. Посидеть на скамеечке и повздыхать о хворях, если мы старики. Записаться в добровольную пожарную команду, если мы живем в деревянных домах. Делать вместе что-нибудь. А о политических взглядах с людьми, предположительно не разделяющими наши политические взгляды, совсем не говорить, до самой старости и смерти.

Я думаю, что беда наша не в озлобленности и не в недоговороспособности. Беда в том, что редко какой россиянин редко какую имеет общественную функцию, кроме как ворчать перед телевизором или ругаться в фейсбуке. Редкий россиянин состоит более чем в одном общественном объединении. А надо бы состоять во многих. В политической партии, в школьном попечительском совете, в объединении футбольных фанатов, в кружке любителей японской поэзии, в спортивной секции, в группе анонимных алкоголиков, в церковной общине — причем все это одновременно. Глядишь, так между делом найдется хоть какой-нибудь общий язык, хоть с кем-нибудь. А если не найдется, то будет сделано какое-нибудь дело. Дело в отличие от болтовни.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 июня 2015 > № 1613534 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 апреля 2015 > № 1613528 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Разлитие желчи

Наши планы весьма рациональны. Каждый вечер мы ложимся спать с разумными представлениями о том, чем мы займемся наутро. Отведем ребенка в детский сад. Посетим спортивный клуб. Сделаем полезную работу. Построим дом, посадим дерево, родим сына…

Утро, однако же, вносит свои коррективы. Насколько я могу судить по себе и всем, буквально всем своим знакомым, утро у нас начинается с кофе и просмотра новостной ленты в одной из социальных сетей. В социальных сетях мы ищем информацию весьма специфического характера. Нам нужна информация, которая нас возмутит, вызовет своего рода разлитие желчи, достаточно сильное для того, чтобы все планы наши пошли кувырком.

У разных людей желчь разливается по разным поводам. Кого-то возмущает постановка оперы «Тангейзер» в Новосибирском театре. Совершенно невозможно некоторым людям благодушно вести ребенка в детский сад, посещать спортивный клуб, строить дом и сажать дерево, если в то же самое время в далеком сибирском театральном зале Бог позиционируется на фоне женских гениталий.

Есть и противоположные люди. Их возмущает не постановка «Тангейзера», а запрет постановки «Тангейзера». Им совершенно невозможно вести благодушно ребенка в садик, упражняться в спортивном зале, строить дом и сажать дерево на том возмутительном фоне, что в далекой Сибири попы попирают свободу творчества.

Взгляды на жизнь у людей разные. Представления о прекрасном — разные. Но люди совершено разных взглядов утром за чашкой кофе пролистывают ленту социальных сетей с одинаковой целью — ищут повода для различия желчи.

Различие желчи только кажется бесполезной вещью. Дело в том, что рациональные наши планы, с которыми мы по вечерам ложимся спать, очень трудоемкие. Благодушно вести ребенка в детский сад — непростое занятие. Оно требует эмоциональной вовлеченности, требует внимания к ребенку, терпения и даже любви. Спортивные занятия тоже требуют прилежания и неординарных усилий. Созидательный труд утомителен и опасен, легко может привести к снижению самооценки. Рожать сына, строить дом, сажать дерево тоже очень рискованно и затратно. Сын легко может вырасти мерзавцем. Дом легко может выстроиться сикось-накось. А дерево так и вовсе может засохнуть еще на стадии маленького ростка.

Куда безопаснее испытывать возмущение по какому-нибудь далекому поводу. Причем чем меньше повод разлития нашей желчи имеет отношение к нашей жизни, тем лучше.

Поссорились ли американцы с Сирией. Помирились ли американцы с Ираном. Назначили ли украинцы губернатором еврея. Изгнали ли еврея из губернаторов. Показали ли в театре на сцене голую женщину. Показали ли голого мужчину. Запретили ли показ голой женщины и голого мужчины. Маршируют ли по улицам православные, мусульмане, демократы, геи, сторонники майдана, противники майдана… В любом случае счастье. Любое разлитие желчи приветствуется нами.

Потому что разлитие желчи является достаточным для нас оправданием, чтобы волочь ребенка за руку в детский сад, не обращая внимания на настроение малыша и огрызаясь в ответ на его вопросы. Разлитие желчи позволяет почти никогда не посещать спортивный клуб, несмотря на то что приобретена годовая карта. Разлитие желчи является хорошим оправданием для того, чтобы не делать работу, а сидеть весь рабочий день в социальных сетях. Разлитием желчи вполне объясняется то обстоятельство, что дом если и строится, то сикось-накось. Благодаря разлитию желчи сына можно вообще не делать, а дерево вообще не сажать.

Так и жизнь проходит.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 апреля 2015 > № 1613528 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 апреля 2015 > № 1613518 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Чувство справедливости

Когда братья Михалковы попросили у государства миллиард на создание сети русских фастфудов «Едим дома», новость эта вызвала волну комментариев. Цунами комментариев, я бы сказал. Колумнисты, блогеры — все на свете всеми на свете способами, от язвительных статей до скабрезных шуток и фотожаб, демонстрировали, что совсем уж это ни в какие ворота не лезет. Посреди кризиса, когда предприятия по всей стране закрываются и отправляют персонал в неоплачиваемые отпуска, просить у государства миллиард на создание сети ресторанов, да еще и у государства же просить для этих ресторанов гарантированных посетителей, сирот из детских домов. И главное, кто просит! Опять Михалковы! Та самая семья, которая при царях получала от государства вотчины, при советах сочинила два государственных гимна, при Путине — еще один гимн, от Черномырдина получила денег на «Сибирского цирюльника», от Лужкова — недвижимость в Москве и так далее и так далее… Доколе!

Естественное наше чувство справедливости было оскорблено.

Это чувство справедливости вообще очень важно для нас. Я бы сказал, является чуть ли не основной чертою национального характера. Политик Владимир Путин, эксплуатируя чувство справедливости, отличающее нас, фактически переделил в стране всю собственность, отнял НТВ у олигарха Гусинского, выдавил из страны олигарха Березовского и посадил олигарха Ходорковского — при всенародной поддержке, поскольку чувство справедливости подсказывало нам у богатых все отнять.

Политик Алексей Навальный тоже построил светлый свой образ, эксплуатируя свойственное нашему народу чувство справедливости. Несправедливо же, что у одних есть квартиры в Майами, а у других нету. Несправедливо одним гражданам иметь шубохранилища, а другим не иметь. Волны возмущения — все, какие были, — основывались у нас именно на том чувстве, что распределение государственных благ несправедливо.

И ведь не возразишь ничего — действительно несправедливо.

Тем не менее чувство справедливости кажется мне крайне вредным чувством. Потому что на самом деле оно не что иное, как зависть. Жгучее чувство несправедливости, которое мы испытываем, глядя на то, как государственные блага распределяются между членами неизвестно как отобранной элиты, свидетельствует о том, что нам вообще интересно думать про распределение государственных средств. Это детское чувство. Чувство, предполагающее государственный патернализм. Чувство, основанное на глубочайшей нашей уверенности в том, что государство должно распределять между своими гражданами материальные блага, только не так, как теперь, а некоторым другим, справедливым способом.

Мне трудно это понять. Единственное желание, которое я испытываю по отношению к государству, — это чтобы оно отстало от меня. Единственная национальная идея, представляющаяся мне конструктивной, формулируется одним словом — отвяжитесь.

Я примерно понимаю, что испокон веку некоторая группа людей, приближенных к власти, всегда исхитряется выхлопатывать себе вотчины, финансирование, бонусы, привилегии. И справедливым мне это не кажется. Но сама борьба за справедливость представляется мне крайне изматывающим и крайне бесперспективным делом.

Возможно, это даже генетическая моя особенность, поскольку предки мои не принадлежали ни к знатным родам, хлопотавшим при дворах государей, ни к подневольным сословиям, ожидавшим милостей от барина. Предки мои — белоглазая чухонь, и нормальным образом жизни мне кажется такое положение вещей, когда делаешь что-нибудь, и вокруг на десятки верст нету ни одного человека, чтобы указывал тебе. В этом смысле меня трудно заинтересовать доходами Михалкова или Якунина, если только никто не мешает мне делать дело, которое я сам себе придумал.

Хуторское мышление. Про справедливость мне не интересно. Не надо мне никакой справедливости. Достаточно свободы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 апреля 2015 > № 1613518 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 31 марта 2015 > № 1613520 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Время гнева

Моя мысль проста. Даже банальна. Раньше мне всерьез казалось, что все вокруг понимают природу наших странностей. Но что-то мы слишком увлеклись ими, как-то мы относимся к себе совсем уж не критично.

Я работаю с мамами тяжело больных детей. Возможно, поэтому я привык более или менее ко всем относиться как к людям с травмированной психикой. Итак, я думаю, что все мы поголовно — люди с травмированной психикой.

С нами случилась беда. У нас нешуточное горе. Великая страна, к которой мы себя относим, перестала существовать, разрушилась, уничтожилась. Можно спорить о датах. Некоторые говорят, что Россия была разрушена в 1917 году. Другие полагают, что в 1991-м. Есть люди, склонные думать, что крах России связан с приходом Путина к власти. Так или иначе, это крах. Сто лет назад на русском языке говорили 10% людей на Земле, сейчас говорят 2%. Потеряны огромные территории. Разрушены культура и уклад. Убиты или изгнаны интеллектуалы. Нас давно уже никто не уважает, а в последнее время даже никто и не боится. Даже когда мы размахиваем ядерной ракетой, никому не страшно.

Это беда. Горе. Другие нации, оказавшись в нашем теперешнем положении, сходили с ума всем народом — итальянцы, немцы… Ну, и мы тоже не железные. Мы переживаем горе.

Этапы переживания горя хорошо описаны психологами. Любой студент психфака вам расскажет. Этапов пять: отрицание, сделка, гнев, депрессия, принятие.

Мамы больных детей, с которыми я работаю, долго не верят, что у их детей церебральный паралич или несовершенный остеогенез. Думают — ошибка. Не могут спокойно обсуждать болезнь ребенка даже с близкими родственниками. Вот так и мы много лет всем народом не верили в распад страны. Ездили на Украину как домой. Удивлялись, что в Латвии молодежь не говорит по-русски. Вахтанга Кикабидзе считали своим народным артистом. Отрицать реальность с каждым годом становилось все сложнее, и мы шли на разные иррациональные сделки.

Мамы больных детей тоже так поступают. Выдумывают себе, что надо повезти ребенка к далекому медицинскому светиле или к святому источнику, на море, на воды, продать квартиру — пожертвовать чем-то, и тогда Господь ниспошлет чудесное исцеление. Мы всем народом тоже так поступали: давали бывшим своим территориям безвозвратные кредиты, делали соседям большие скидки на газ, устраивали Олимпиаду, спортивный праздник для всех — в иррациональной надежде, что как-то разломившаяся земля срастется. Не срослась, и мы очень разозлились.

Мамы больных детей, поняв, что святые источники не лечат от церебрального паралича, злятся. На врачей, не способных на чудесное исцеление, на попов, напрасно окунавших дитя в воду, на мужа, который бросил в трудный момент, на меня, потому что подвернулся под руку… Вот так и мы сейчас всем народом — злимся, гневаемся, все на всех, по любому поводу и вообще без повода. Иррациональный гнев. Не потому что мы такие злые, а потому что гнев — неизбежный этап переживания горя.

Гнев пройдет, и наступит депрессия. Мамы больных детей на этом этапе опускают руки, перестают таскать детей по врачам, лежат, отвернувшись к стенке. И я нисколько не сомневаюсь, что если в ближайшее время от нерационального гнева мы не уничтожим весь мир атомной бомбой, то впадем всем народом в депрессию, будем всем народом лежать лицом к стенке. Пока не наступит принятие.

Любой психолог вам скажет: это финальный этап переживания горя. Мама больного ребенка принимает в сердце своем тот факт, что ребенок ее болен. Успокаивается, начинает действовать рационально. Тут-то и выясняется, что довольно много можно сделать. Если не вылечить ребенка, то очень ему помочь. Заметно компенсировать ущерб. Жить с этим ребенком, любить его, радоваться ему.

И я всерьез надеюсь, что однажды всем народом мы примем факт разрушения великой России. Смиримся с этим. Тут-то и выяснится, что многое можно сделать. Уютную страну. Более или менее счастливое население. Тут-то и станет понятно, как радоваться своей славной истории, своей самобытной культуре, удивительному языку. Тут-то и станет заметно, сколь многое можно поправить, наладить в казалось бы совсем разрушенном русском мире. Но для этого надо принять реальность, а это не сразу. Это постепенно. Давайте хотя бы переживем стадию гнева, не сильно перекалечив друг друга.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 31 марта 2015 > № 1613520 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 марта 2015 > № 1613515 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Лишенцы

Первой слово «депривация» произнесла мне физический терапевт Екатерина Клочкова. Мы разговаривали про реабилитацию детей с церебральным параличом, и Екатерина протестовала против того, что помогать этим детям у нас принято болезненно. Вот есть больной ребенок, которому и так не сладко, а его еще отнимают от мамы, кладут на массажный стол и давай выкручивать руки и ноги, называя это лечебной физкультурой. Ребенок орет, потому что больно и страшно, а мама стоит рядом и смотрит, как ребенок мучается, потому что хочет ведь ребенку помочь, но как помочь без боли — не знает.

Между тем, когда ребенок кричит от боли и страха, а мать стоит рядом и не реагирует, они, мать и ребенок, лишаются друг друга. Когда ребенок плачет, зовет на помощь, мать должна броситься и помочь, у матери даже специальный гормон пролактин вырабатывается, гормон заботы, гормон вскармливания, гормон утешения. Но она стоит и безучастно смотрит, как ребенок плачет, и через некоторое время пролактин перестает вырабатываться, потому что вырабатываться бессмысленно — все равно ни заботы не будет, ни вскармливания, ни утешения, а будет одна только боль.

Почему это? Кто нас приучил? Кто втолковал нам, что нужно терпеть лишения? Попробуйте-ка вспомнить, скольких основополагающих вещей мы были лишены.

Про материнскую любовь мы уже сказали. Не только ведь детям с ДЦП случалось корчиться от страха и боли, тогда как мама стояла рядом и не вырабатывала пролактина. Здоровым тоже часто приходилось испытывать такое.

Но еще мы лишены родной земли. Не страны с флагом и гимном, а куска земли пополам с камнями и глиной где-нибудь в Смоленской области или Медвежегорской, или на Чистых прудах — не важно. Земли, которая всегда была твоя и останется твоя, где до сих пор стоит дом, в котором ты жил ребенком, и где до сих пор сохраняется твоя дурацкая детская комната с пожелтевшими плакатами на стенах. Герои этих плакатов давно стали вздорными дедушками, но ты знаешь, что где-то сохраняется твоя детская комната, и ты можешь в нее вернуться, что бы ни случилось. У кого такое есть? Ни у кого нету. Некоторые мои друзья, выросшие на подмосковных академических дачах, иногда еще относились как к родине к этим Николиным Горам, Рузам, Фирсановкам — но нету и их, участки распроданы, или разделены напополам уродливыми заборами, и даже сами дома разделены так, что печка на одной половине, а вьюшки от печки на другой. И владельцы обеих половин ненавидят друг друга, не разговаривают. Утрачена малая родина. Надо ли удивляться, что люди, лишенные родной земли, с такой охотою хватают чужую землю и объявляют своей?

А еще у человека должен быть учитель. Мудрый, добрый, смелый — такой, которого безусловно уважают родители и которому никто ни из какого министерства не может спустить никакой учебник «Основы черт-знает-чего». Такой учитель, чтобы учил не по дурацкому учебнику, а из головы. У меня еще такие учителя были, а вот у детей моих — уже нет.

А еще у человека должно быть счастье и горе, память о великой беде и великой радости. Но, не знаю, как у вас, а у меня лично проблемы с великой бедой. Вот я родился в Ленинграде, и мама моя родилась в Ленинграде 11 апреля 1943 года, еще в блокаду. Что у меня осталось от этого? Десяток военных фотографий, ни одной блокадной. Ни одного письма от деда с фронта бабушке в окруженный город, потому что они жгли письма, боялись арестов — и правильно боялись. А Музей блокады разрушен, так что даже общей памяти про мою великую беду я лишен.

Кто я после этого? Кто мы все после этого? Лишенцы.

У многих лишенцев в течение непродолжительного времени была хотя бы работа, про которую казалось, что ею можно лишения преодолеть. Многие на работе своей успели стать звездами, легендами, должны были бы стареть в почете, поучая молодежь. Но, не знаю, как среди ваших знакомых, а среди моих почти все лишились работы еще до первых признаков старости.

Лишенцы, одно слово. Лишенцы и есть. И большинство наших поступков объясняется разными видами депривации.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 марта 2015 > № 1613515 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 10 марта 2015 > № 1613511 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Добро и Зло на обеих пяти сторонах конфликта

Я просто заболел гриппом. Несколько дней от совершенной немочи только и мог, что смотреть по телевизору передачи о преодолении атмосферы ненависти, которая захлестнула страну. Разумеется, все эти передачи проводились в атмосфере лютой ненависти всех ко всем. Потом мне стало немного полегче, и я принялся читать интернетные дискуссии о преодолении атмосферы ненависти. Эти дискуссии из ненависти сплошь состояли. И я даже примерно понимаю почему.

Дело в том, что всякую дискуссию, равно как и всякую битву, люди воспринимают как идеальное столкновение Добра со Злом. И себя, разумеется, числят на стороне Добра. Хотя на самом деле Добро и Зло всегда присутствуют на обеих сторонах конфликта и бывают по обе стороны конфликта перемешаны, как соль с перцем в приправе к строганине.

Всегда. По обе стороны. Как соль с перцем.

Я вполне верю, что участники движения «Антимайдан», например, искренне считают либералов Злом. Но ежели бы байкер Залдостанов был последователен, то, произнеся фразу «только страх смерти может остановить российскую оппозицию», закончил бы фразу тем, что он, Залдостанов будет по улицам российских городов сеять этот самый страх смерти, то бишь Зло. Но люди не бывают последовательны.

Вот Навальный называет «Единую Россию» партией жуликов и воров и предлагает всех жуликов и воров посадить. Как? Всех? В партии «Единая Россия» три миллиона членов. Даже если они и вправду все жулики и воры и если их и вправду посадить, получится больше заключенных, чем Сталин посадил в 37-м году. Если бы Навальный был последовательным, то говорил бы, что он не только против коррупции, но и за массовые, миллионные репрессии. Но люди не бывают последовательны.

Или вот Невзоров вполне уверенно называет Церковь человеконенавистническим, репрессивным институтом, раз уж она столько народа уничтожила за время своего существования. И тут трудно спорить, но дело в том, что любой институт человеческого общества можно назвать человеконенавистническим и репрессивным. Разве государство за всю историю существования государств не уничтожило целую кучу народу? Разве автомобильный транспорт не больше уничтожил людей, чем все на свете святые инквизиции? Разве секс не являлся причиною самых страшных на свете эпидемий? Отчего же Невзоров выступает против Церкви, а не против, например, государства, секса или автомобильного транспорта? От того ли только, что если бы выступал против государства, то был бы не Невзоров, а Кропоткин? А если бы выступал против секса, то был бы Милонов. Больше не вижу разницы.

Я верю, что люди, назначающие себя Добром и выбирающие себе Зло, против которого бороться, бывают вполне искренни в своих чувствах. Но эти люди злятся и бесятся, потому что не удается уложить жизнь в парадигму битвы Добра со Злом. Потому что Добро и Зло всегда присутствуют по обе стороны конфликта. В каждой армии есть герои и есть мародеры. Потому что даже про себя самого в сердце своем каждый человек знает, что бывал движим добрыми помыслами, а бывал злыми. И бывало, что из добрых побуждений совершал чудовищные поступки, а бывало, что и добрые дела совершал по злобе.

Потому что добро и зло всегда перемешаны. Их всегда на обеих сторонах конфликта примерно поровну.

К тому же сторон конфликта редко бывает две. Обычно их больше — пять, восемь, двенадцать… Люди бесятся, когда враг не вполне соответствует идеальному образу совершенного злодея. Но еще больше бесятся, если союзник проявляет вдруг одну-единственную крохотную черточку, не соответствующую светлому образу идеального друга.

Из этого состоит разлитая в воздухе ненависть.

Поделать с ненавистью ничего нельзя. Никакая ненависть не подконтрольна нам, кроме нашей собственной. Только про себя самого человек способен понять, что состоит из Добра и Зла вперемешку. И, следовательно, лишить себя оснований ненавидеть кого бы то ни было.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 10 марта 2015 > № 1613511 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 24 февраля 2015 > № 1613507 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Отблески России

Про Россию давно уже — никаких сведений. Этому полковнику давно уже никто не пишет. Банально говорить, что, судя по телевизионным новостям, газетным репортажам и даже фейсбучной ленте, мы живем не в России ни в какой, а на Украине, и президент наш, и правительство, и парламент все свое рабочее время посвящают либо международной политике, либо украинской, а российской политики никакой нету, да и есть ли сама Россия — по СМИ не скажешь. Про Россию нельзя ничего узнать от журналистов. Про эти бескрайние просторы, над которыми восемь часов летит самолет, словно бы заговор молчания. Предполагается, что тут от Калининграда до Владивостока живут люди, но как они живут — Бог весть. Ничего про них неведомо.

Кое-какие сведения о родной стране я узнаю из личного опыта. Но все эти сведения из той сферы, которой я занят профессионально. Вот знаю, что незарегистрированные лекарства приравняли теперь к контрафактным, и легче героин провезти через границу, чем испытанное всеми врачами, кроме российских, снадобье, которое спасет друга или родственника. Еще знаю, что перед самым Новым годом приняты новые перечни средств технической реабилитации для инвалидов. И согласно этим перечням неходячим людям, например, не полагаются больше приспособления, чтобы ходить, а гарантируются приспособления, только чтобы лежать тихо. Еще знаю, что образование детей с особенностями развития оптимизировано, да так удачно, что затраты сократились в десять раз, и само образование тоже — в десять раз. Это я знаю. Это происходит со мной, с моими друзьями, подопечными, партнерами. Я рассказываю про это каждую неделю, но мало кто хочет слушать. Все заняты Донбассом, величием России и ролью президента Обамы в русской истории.

Про Россию, которая вокруг меня, никто не хочет знать. Но и я ничего не могу узнать про Россию, которая не попадает непосредственно в мое поле зрения. Только отблески. Блики фактов. Косвенные признаки некой происходящей в России жизни.

Вот я раскрываю газету или включаю телевизор, решительно пропускаю гвалт про войну в чужой стране и ловлю малейшие намеки на жизнь, которая должна же происходить у меня дома.

Вот репортаж про митинг «Антимайдан». Что можно узнать по репортажу этому про Россию? Немного. По крупицам.

В митинге, например, принимают участие рабочие «Уралвагонзавода». Про них говорится, что приехали, несмотря на кризис и сокращение производства. Ага! То есть сокращение производства вагонов. То есть, стало быть, и сокращение производства всего на свете, ибо вагоны нужны, чтобы возить все на свете, а если вагоны больше не нужны, то значит возить нечего. Никак больше не узнаешь об экономической стагнации. Только из того факта, что у рабочих «Уралвагонзавода» полно свободного времени, нету работы и они едут в Москву митинговать в надежде на государственный заказ на вагоны, в которые нечего грузить.

Или вот еще эпизод из репортажа про «Антимайдан» — идут люди с лозунгом «Мы не майдауны». О чем этот эпизод свидетельствует? Об удивительной, необъяснимой жестокости. О том, что большому количеству людей в России кажется нормальным ругаться медицинским диагнозом. О том, что людям, писавшим этот плакат и несущим этот плакат, никогда ни на секунду не бывало жаль детей с синдромом Дауна. И теперь понятно, почему половину этих детей в России сдают в детские дома сразу при рождении.

А вот плакаты про Кадырова и Путина, дескать, эти двое не допустят в России революции. Про что эти плакаты? Про то, что русско-чеченская война проиграна. Про то, что мятежная чеченская территория не только добилась независимости, не только получает с России контрибуцию, но и лидер этой мятежной территории — второй человек в стране.

А казаки? Что значат казаки, марширующие по улицам столицы и угрожающие применить против народа нагайки? О чем свидетельствует их появление? О том же, полагаю, о чем свидетельствовало их появление на улицах столицы в начале прошлого века — о нелояльности полиции. О том, что про полицию нельзя заранее знать, как она поведет себя в случае погромов или протестов.

А в конце митинга «Антимайдан» играет музыка. «Вставай, страна огромная» — музыкальный символ великой войны. Почему, казалось бы? Митинг ведь контрреволюционный. Державное должно играть что-нибудь, хоть гимн национальный, хоть «Славься», хоть «Боже, царя храни». Но играет военная песня. Этот отсвет подспудных событий, происходящих с моей Родиной, понять легче всего. Просто сейчас увеличат военный бюджет и попилят.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 24 февраля 2015 > № 1613507 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 февраля 2015 > № 1613500 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Драматургичность бога

Гневные слова, сказанные актером и писателем Стивеном Фраем про бога, нашли горячий отклик в сердцах многих моих приятелей. Действительно, каким же чудовищем надо быть, чтобы создать такой ужасный, ужасный, ужасный мир? Все эти войны и эпидемии, все эти вирусы и бактерии, все эти насекомые, единственная жизненная стратегия которых заключается в том, чтобы выгрызать детям глаза! Каким чудовищем, каким садистом и параноиком надо быть, чтобы создать все это?

Да, но…

Подобных богоборческих идей немало было высказано в истории человечества разнообразными ересиархами. Что мир создан дьяволом, пока бог отвлекся. Что мир создан злонамеренным богом. Что мир создан неумелым богом-ребенком. Заметим, все это — богоборческие идеи, но вовсе не атеистические. И Стивен Фрай (во всяком случае, в этой своей реплике) выступает именно как верующий, не понимающий и не приемлющий путей господних.

Таких несогласных с богом верующих — полна Библия. С тем же успехом и тем же смыслом Стивен Фрай вместо своего выступления о мошках, выгрызающих глаз, мог бы процитировать несколько псалмов Давида, а из Нового Завета — уж как минимум «Моление о чаше». Господи, почему? Почему так бессмысленно жестоко?

Протест против бессмысленной жестокости бога в устах царя Давида звучит естественно. Давид — царь, политический деятель, управленец. Ему естественно искать равновесия, мира, гармонии и, следовательно, бессмысленной жестокости избегать.

Но в устах Стивена Фрая протест против бессмысленной жестокости звучит странно. Фрай — писатель. А писатели — это такие люди, которым только дай вывести мир из равновесия и закрутить в узлы трагического конфликта — чтобы двигался, корчился, кровоточил, рождая смыслы.

Шекспир создает «Ромео и Джульетту» точно так же, как бог создает мир. По Стивену Фраю, так следовало бы Шекспиру пожалеть своих несовершеннолетних героев, сделать семьи Монтекки и Капулетти дружественными, чтобы Ромео и Джульетта обвенчались мирно, нарожали кучу детишек и старели вместе, все больше надоедая друг другу.

А Толстому ни в коем случае не следовало бы убивать князя Андрея и Платона Каратаева, потому что это бессмысленная жестокость.

А Достоевскому не надо было бы убивать в «Преступлении и наказании» Лизавету и уж точно не надо было убивать невинного нерожденного Лизаветиного ребенка — это зачем? Это чем лучше мошек, проедающих глаза?

Шекспир, однако, про счастье Ромео и Джульетты не думает, а думает лишь про драматическую напряженность. Убивает их как миленьких и высекает из их смерти самую великую в истории мировой литературы любовь.

А Толстой убивает князя Андрея и Платона Каратаева. И высекает из их смертей смирение и мудрость.

И Достоевский убивает не только Лизаветиного ребенка, но и еще убивает детей в каждом романе. Потому что герои не должны быть счастливы и благополучны. Герои должны действовать.

Значит ли это, что демиурги Шекспир, Толстой и Достоевский не любят своих героев? Значит ли это, что жестокость демиургов бессмысленна? Нет, разумеется. Ясно же, что Толстой любит Платона Каратаева, хоть и бестрепетно расправляется с ним недрогнувшим пером. Просто смысл жестокости располагается по ту сторону мироздания. И Ромео не знает, зачем умрет. И князь Андрей не знает. И Лизаветин ребенок не знает тем более.

Смысл бессмысленной смерти Ромео и Джульетты проясняется только тогда, когда падает занавес, когда рукоплещет и рыдает зал, о наличии которого при жизни веронские любовники не подозревали, когда мертвые Ромео и Джульетта встают, улыбаясь, и идут на поклоны.

Вы скажете, что Ромео и Джульетта выдуманные, а мы настоящие? Это смелая мысль. Ромео Монтекки тоже ведь ни разу за всю пьесу не сомневался в том, что он настоящий человек, а не плод драматургической фантазии своего демиурга.

Ромео относился к себе всерьез. И потому не мог оценить величие замысла.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 февраля 2015 > № 1613500 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 3 февраля 2015 > № 1613501 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Забытое чувство

Во множестве комментариев, которые мне удалось прочесть про Светлану Давыдову, посаженную в тюрьму ни за что, есть какие угодно чувства, кроме самого, на мой взгляд, естественного.

Бывают гневные отповеди про то, что Давыдова, дескать, шпионка, раз звонила врагу и раскрыла военные планы Родины. Надо, стало быть, наказать предательницу по всей строгости закона, несмотря на многодетность.

Бывают презрительные призывы подписать петицию об освобождении Давыдовой. Дескать, Давыдова дура и неудачница и даже антивоенное выступление предприняла неудачное, но все равно надо ее отпустить, потому что у нее семеро детей.

Бывают восторженные призывы. Про то, что у Светланы Давыдовой семеро детей и потому никакому суду она не подсудна и никакому закону не подвластна, ибо семеро детей — это подвиг.

Шпионка или дура, или героиня. Ненависть или презрение, или восторг — вот три базовых чувства современного человека в России. Мне трудно понять эти чувства. Я их почти никогда не испытываю.

Чтобы испытать к человеку ненависть, мне нужно, чтобы человек совершил какое-то прямо ужасное злодеяние, причем по отношению лично ко мне или к моим близким. И я видал много злодеяний, но не таких, чтобы мне испытать ненависть.

Чтобы испытать к человеку презрение, мне нужно было бы забыть, что я и сам довольно смешной и довольно нескладный, понасовершал много глупостей, понаговорил много нелепостей, понаделал приличное число мелких гадостей. Но как же я это забуду, если я этого не могу забыть? И потому презрение является для меня чувством практически недоступным или как минимум экзотическим.

Восторг я тоже испытываю с трудом. То есть бывают, конечно, люди, которыми я готов восхищаться, но я ведь вижу, что кроме черт, восхищающих меня, эти люди обладают еще и смешными чертами, постыдными, жалкими. Бывает, только соберешься восхититься человеком всерьез, а он как раз глупость какую-нибудь ляпнет. Восхищаться я могу только мертвыми, но это потому, что много знаю про их великие свершения и мало — про бытовые подробности их жизни.

А вот чувство, которое мне легко испытать по отношению к любому человеку, — это жалость. От человека, к которому испытываешь жалость, не требуется ни смелости, ни ума, ни совершенства. Жалость легко испытать к кому угодно по любому поводу. И я правда не понимаю, почему в публичном нашем пространстве никто никогда не испытывает жалости ни к кому.

Забытое чувство.

В многокилометровых комментариях, посвященных Светлане Давыдовой, я ни разу не наткнулся на слова «жалость», «пожалеть», «жалко». Может быть, проглядел?

И про украинскую войну словами «жалость», «пожалеть», «жалко» никто как-то не оперирует. Может быть, я невнимательно слежу за дискуссиями?

И про парижские теракты никто как-то не говорил, что кого-то там жалко. И про сбитый боинг. И про эпидемию Эболы…

Кажется, в последний раз в публичном пространстве слово жалко встречалось в песне Сергея Шнурова «Никого не жалко».

И это так странно. Жалость кажется мне таким простым и таким естественным чувством. Но нет. Забыто.

Всеобщая безжалостность еще и потому так бросается мне в глаза, что я регулярно эксплуатирую жалость профессионально. Пишу о больных детях. Собираю деньги на лечение. Давлю людям на жалость. Из жалости незнакомые мне люди дают на лечение детей, про которых я пишу, 45 млн долларов в год. Но это детям. Детей жалеют.

А взрослых не жалко никому. Вот и Светлану Давыдову защищают ведь не саму по себе, а ради ее детей. И это так странно. Жалость — такое простое чувство. Пожалеть можно кого угодно и по любому поводу. Но нет.

(Звучит песня Шнурова.)

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 3 февраля 2015 > № 1613501 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 27 января 2015 > № 1613497 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Апология веры

Мой друг режиссер Андро Окромчедлишвили говорит, будто фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» повествует о вере. Не о свинцовых мерзостях российской жизни, не о коррупции и бесправии, а о вере. О том, что сила — в вере. (А не в правде, как принято было считать, когда главными у нас фильмами были «Брат» и «Брат-2».)

Вот этот отвратительный ужасный мэр верит, что его власть от бога и действительно в его руках концентрируется — да, тупая и жестокая, но безусловная власть.

А остальные герои не верят ни во что. Главный герой говорит вроде бы, что в назначенном под снос доме жили его предки до седьмого колена, но тут же готов дом продать, только подороже. Не верит, стало быть, в священную землю предков.

Адвокат из Москвы вроде бы верит в суды и законы, но везет на всякий случай внесудебный компромат в папочке.

Женщина не верит в любовь — ни в прежнюю, ни в новую.

И все вроде друзья, но никто не верит в дружбу.

Один только мэр верит. Верит в черт знает какую еретическую галиматью, однако же и эта вера дает ему силу и власть.

Верить ведь можно во все что угодно. Говорят, американские индейцы верили, будто без человеческих жертвоприношений солнце на утро не встанет из-за горизонта. И приносили людей на заклание. И солнце вставало. Регулярно вставало, пока не явился конкистадор Фернандо Кортес, который верил в очищающий огонь инквизиции, и пожег их всех вместе с идолами Вицлипончтли и Кецалькоатля. Так, кажется, было дело?

Верить можно во что угодно, и это дает силу. История знает людей, которые верили, что бог есть, и казнили безбожников. История знает людей, которые верили, что бога нет, и казнили священников. Иногда люди верили даже в сострадание, в непротивление, в ненасилие — и вера давала им силы. Но это редко, потому что сострадание и ненасилие слишком трудны для человеческой природы.

И чем абсурднее вера, тем лучше. Это еще Тертуллиан заметил. Верят в нелепое. Поэтому верующего нельзя переубедить, хоть какую разведи вокруг свободу слова. Логичное и очевидное — слишком человеческого ума дело. Второй закон термодинамики можно проверить, он является предметом опыта, но не предметом веры, а стало быть, дает только паровую машину, но силы и власти не дает.

Силу и власть дают абсурдные верования. В противоречивого бога, в великого Путина, в свободную Новороссию, в самостийную Украину, в западную демократию — ничего этого быть не может, и, стало быть, если истово верить во что-нибудь такое, то сила пребудет с тобой.

Можно еще верить в деньги. Подумайте только — верить во всесилие жалких бумажек, покупательная способность которых меняется каждый день по тысяче причин. Это называется культ Ваала, религия, адептов которой в мире больше, чем последователей иудаизма, христианства, ислама и буддизма, вместе взятых. Совершенно абсурдная вера, но дающая всесокрушающую силу и власть.

Итак, подведем итоги. Фильм Звягинцева «Левиафан», теракты в Париже, революция на Украине, война в Донбассе раз за разом демонстрируют нам наглядно, что сила — в вере.

Можно, конечно, выступать против веры как таковой, но это значит обречь себя на бессилие.

Чем абсурднее вера, тем лучше.

Впрочем, редко кому удается довести абсурдность веры до абсурда. Можно, но трудно. Трудно верить в такие вещи, как любовь, сострадание, братство, снисходительность и самоотверженность. Слишком уж они абсурдные.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 27 января 2015 > № 1613497 Валерий Панюшкин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter