Всего новостей: 2525369, выбрано 3 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Понарин Эдуард в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Понарин Эдуард в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363834 Эдуард Понарин

Вернуть Украину

Эдуард Понарин, Борис Соколов

Рессентимент и будущая российская «реконкиста» общественного мнения Украины

Э.Д. Понарин – ординарный профессор НИУ ВШЭ, заведующий лабораторией сравнительных социальных исследований НИУ ВШЭ

Б.О. Соколов – младший научный сотрудник лаборатории сравнительных социальных исследований НИУ ВШЭ

Резюме Усугубляющиеся трудности будут усиливать рессентимент украинцев против Запада и недоверие и даже ненависть к собственным политическим элитам. Россия должна воспользоваться грядущим разочарованием общества в украинском национализме и проевропейском либерализме.

Среди экспертов – как отечественных, так и зарубежных – широко распространено мнение о том, что своими действиями в ходе «революции достоинства» и последовавших затем сецессии Крыма и войны в Донбассе Россия навсегда дискредитировала себя в глазах граждан сопредельной державы и воспринимается теперь в украинском общественном мнении исключительно как агрессор. Некоторые делают вывод, что России бесполезно искать компромиссные варианты разрешения текущего кризиса и следует придерживаться агрессивной политики.

Горячие головы призывают объявить войну Украине и попросту захватить пророссийски настроенные восточные регионы и даже Киев. В качестве обоснования ссылаются на то, что на Украине на долгие годы пришло к власти русофобское правительство, которое будет проводить ярко выраженную антироссийскую политику и стремиться максимально интегрироваться в евроатлантическую систему безопасности. Сторонники радикального подхода полагают, что перспективы появления по соседству крупного озлобленного государства, готового разместить на своей территории военные базы НАТО, в любом случае являются более весомой угрозой национальной безопасности России, нежели риски, связанные с экономическими, политическими и даже военными мерами противодействия, которые будут использоваться международным сообществом в случае прямого вторжения России на Украину.

Наличие под боком крупного и агрессивного государства, активно сотрудничающего с конкурентами в борьбе за влияние на мировой арене и к тому же имеющего территориальные претензии, – действительно серьезная угроза. Вместе с тем не стоит недооценивать потенциал «мягкой силы» для достижения основных целей российской политики на Украине. На данный момент общественное мнение страны весьма негативно настроено по отношению к России и при этом вполне лояльно к Соединенным Штатам и крупным странам Западной Европы – что, несомненно, благоприятствует целям внешней политики этих государств в регионе. Однако теория международных отношений и теория общественного мнения позволяют предположить, что по мере усложнения внутриполитической ситуации на Украине у Москвы появится возможность изменить ситуацию в свою пользу и вновь сформировать позитивный образ России в широких слоях украинского общества.

Рессентимент: исторические аналогии

Чтобы понять механизм, способный привести к такому результату, надо отвлечься от анализа текущей ситуации в терминах геополитики или стратегии рационального выбора и обратиться к истории идей. В философии существует термин рессентимент (от фр. ressentiment – «обида, злопамятность, негодование»). Впервые он был введен Ницше в «Генеалогии морали» для описания специфического феномена переоценки жизненных ориентиров. Согласно Ницше, рессентимент возникает в случаях, когда индивид ощущает свою неполноценность по отношению к некоторому значимому Другому и страдает от невозможности достичь равного с Другим статуса. В результате субъект рессентимента вырабатывает картину мира, отрицающую картину мира Другого, и, более того, постулирует неизбывную ответственность Другого за собственные неудачи.

Как предположила американский историк советского происхождения Лия Гринфельд, рессентимент может проявляться не только на индивидуальном уровне, но и на уровне целых стран. В своем opus magnum «Национализм: пять путей к современности» она иллюстрирует данный тезис примерами из европейской истории XVIII–XIX веков. В начале этого периода главным законодателем политической моды была Англия. Многие деятели французского Просвещения открыто восхищались английскими политическими и экономическими институтами и призывали французское правительство перестроить страну по островным лекалам. На тот момент Англия и Франция являлись главными конкурентами за лидерство на мировой арене, постоянно воевали между собой, и Франция чаще оказывалась битой. Поэтому запрос на модернизацию в стране был достаточно сильным, и реформы рано или поздно последовали. Однако французам не удалось преодолеть экономического и военного отставания от Англии; по итогам Семилетней войны они потеряли Канаду, да и в Индии их позиции были значительно ослаблены.

Одним из побочных результатов этой неудачной гонки преследования стала радикальная смена интеллектуальных настроений: если изначально во французских салонах англофилия считалась хорошим тоном, то во второй половине XVIII столетия большинство мыслящих людей Франции стали англофобами разной степени закоренелости. Похожая ситуация имела место и в Российской империи, которая со времен Петра Великого активно, но не всегда успешно ориентировалась в развитии на европейские образцы, что в итоге привело к формированию влиятельной антизападной традиции в русской социальной мысли, а также в Германии времен Наполеоновских войн, идеалом, а потом объектом ожесточенной критики которой была новорожденная Французская республика.

Яркий пример рессентимента можно обнаружить и в новейшей российской истории. Во времена перестройки подавляющее большинство жителей СССР в целом и РСФСР в частности положительно воспринимали США, демократию и рынок. Сейчас опросы общественного мнения показывают радикально противоположную картину, особенно в отношении Америки. Почему так произошло? Многие в России, особенно среди демократической интеллигенции, рассматривали реформы начала 1990-х гг. как способ рывком преодолеть техническое и экономическое отставание от Запада и превратить Россию из изолированной «империи зла» в одну из ведущих держав стремительно интегрирующейся планеты. При этом предполагалось, что бывший геополитический противник, Соединенные Штаты, приложит активные усилия для скорейшего превращения России в развитую демократию.

Однако США, хотя и оказали экономическую и политическую помощь модернизирующейся России, но далеко не в тех объемах, на которые рассчитывали российские элиты. Более того, американцы воспользовались временной слабостью бывшего конкурента и расширили присутствие в регионах, ранее входивших в советскую зону влияния. Отказ считаться с национальными интересами России уже в середине девяностых вызывал негативную реакцию у отечественной элиты, причем не только у внешнеполитических «ястребов» и ярых сторонников советского строя. Даже такие видные представители либерального крыла того времени, как Григорий Явлинский и Борис Немцов, временами позволяли себе обвинять Соединенные Штаты в недружелюбных действиях по отношению к России.

На разочарование элит наложилось и массовое недовольство населения, сильно пострадавшего от «шоковой терапии» и последовавшего за ней лихолетья. Все это привело к формированию в общественном мнении устойчивых антиамериканских и вместе с этим антирыночных и антидемократических настроений и консолидации значительной части российского социума на основе антизападной идеологии. Одним из частных последствий этого явления стала дискредитация либерально-демократических взглядов и их сторонников в российском политическом пространстве.

Возможен ли разворот?

В преддверии революционных событий прошлой зимы ситуация на Украине во многом напоминала ту, что сложилась в России начала 1990-х годов. Как и у большинства отечественных реформаторов той эпохи, идеология активистов Майдана была построена на том, чтобы сделать из Украины процветающую демократическую страну – а вовсе не на кровожадных русофобских идеях националистов-радикалов. Да, националисты представляли собой наиболее организованный и решительный сегмент украинского гражданского общества времен Майдана и поэтому сыграли непропорционально большую роль в последовавших событиях. Сецессия Крыма и пророссийские выступления в Донбассе сыграли им на руку, разбудив националистические чувства даже у многих нейтральных по отношению к России сограждан. Более того, ненависть к России стала в какой-то момент ключевым компонентом национальной солидарности Украины после Януковича и, будучи пока единственным таким компонентом, искусственно подогревается некоторыми группировками элиты ради удержания власти. Тем не менее изначально Майдан вдохновлялся не антироссийскими лозунгами, а имел вполне позитивную повестку: на улицы вышли люди, которые хотели сделать свою страну лучше.

Война с Россией до победного конца не является их политическим идеалом. Они не готовы расплачиваться за бессмысленное бодание на фронте социально-экономической катастрофой, происходящей не где-то в абстрактной «Луганде», а на улицах Киева. Раз уж обстоятельства сложились таким образом, что их страна оказалась де-факто в состоянии войны, было бы глупо обвинять их в том, что на данный момент они рассматривают Россию как врага и готовы нести определенные издержки ради победы. Но не стоит забывать, что для подавляющей части украинского населения – как и населения любой другой страны – собственные экономические интересы всегда останутся более весомыми мотивами политического поведения, нежели любые идеологические лозунги. Чтобы заставить голодающую страну сражаться до последнего патрона, необходимо обладать репрессивным аппаратом и пропагандистской машиной сталинского СССР или Третьего рейха. Нынешнее же украинское правительство не может эффективно провести мобилизационную кампанию даже в наиболее националистически настроенных западных регионах. Это заставляет предположить, что вскоре основным инструментом завоевания электоральной поддержки для украинских политиков станет способность обеспечить минимальную социально-экономическую стабильность в стране, а вовсе не безответственные призывы продолжать войну с Россией до победного конца.

Продолжение АТО возможно только при условии поступления экономической и военной помощи с Запада. Это прекрасно понимают в Киеве, и именно этого ждут сторонники нынешнего правительства, пока еще сохраняющие светлый образ Запада как олицетворения «всего хорошего против всего плохого». Европейские лидеры, однако, в целом не заинтересованы в противостоянии с Россией: слишком высоки экономические издержки, грозящие в условиях жесткой электоральной конкуренции обернуться потерей власти. Не следует обманываться насчет истинных мотивов европейцев: их куда больше волнует попытка большого соседа силой перекроить государственные границы, нежели достаточно ограниченные выгоды экономического или военного сотрудничества с Украиной. При наличии гарантий сохранения территориальной целостности Украины дипломатическое давление Евросоюза на Россию значительно снизится; экономическая помощь Украине также будет минимальной, позволяющей лишь избежать гуманитарной катастрофы, чреватой потоком беженцев (который, впрочем, будет направлен скорее в сторону России, чем в страны ЕС; соответственно, и издержки Западу будет выгоднее взвалить на Россию).

С Америкой дело обстоит несколько сложнее: там сильны позиции «ястребов», продолжающих мыслить категориями холодной войны и стремящихся обозначить американское присутствие везде где только можно. По их мнению, нынешняя независимая политика России на Украине бросает вызов статусу США как мирового гегемона и должна быть пресечена на корню. Но, положа руку на сердце, следует признать, что действия России если чем-то и отличаются от политики Израиля по отношению к сопредельным государствам, то только свойственным нашей стране масштабом. Усиление Китая и рост исламского экстремизма, который постепенно вырастает из «коротких штанишек» тактики партизанской борьбы и отвоевывает себе место на политической карте мира, являются куда большей угрозой для Соединенных Штатов, нежели реакция потревоженного в своем лесу медведя.

За океаном достаточно людей, которые ориентируются в реалиях современной мировой политики куда лучше, чем потерявшиеся во времени представители последнего «холодно-военного» поколения. Конфронтация с Россией, хорошей или плохой, демократической или авторитарной, не может быть целью номер один американской внешней политики. Тем более если союзником США выступает практически недееспособное политическое образование. Поэтому максимум, на что может рассчитывать нынешнее украинское правительство, – это поставки оружия. Несомненным бенефициаром здесь выступят американские оружейные производители, чьи лоббистские способности хорошо известны. Но проблема Украины вовсе не в недостатке вооружений.

Отсутствие значимой помощи от Запада и пренебрежение интересами самой Украины в большой геополитической игре, таким образом, представляются наиболее вероятным сценарием развития событий. Вкупе с очевидной неспособностью собственного правительства справиться с ситуацией в стране это рано или поздно должно привести к изменению общественного мнения, в том числе и в отношении перспектив дальнейшего сотрудничества с Западом. Сейчас многие политически активные украинцы осмысляют международную ситуацию с помощью простой бинарной оппозиции «Восток – Запад»: зло грядет с востока, а вот помощь должна прийти с запада. Однако если помощь оттуда не придет, – а она не придет – то эта черно-белая семантическая система окажется сломанной. Ориентация на Европу – как в качестве политико-экономического партнера, так и идеальной модели социального устройства, – перестанет быть массовой. Напротив, среди населения, особенно среди образованной и наиболее проевропейской его части, начнет распространяться чувство разочарования в прежних идеалах и обида на европейские страны – тот самый рессентимент. Параллельно будет нарастать и чувство усталости от бестолковых националистических кричалок, выступающих не более чем фоном для элитных разборок.

Если Москва приложит усилия, чтобы уйти с отрицательного полюса упомянутой выше оппозиции и заполнить идеологический вакуум, образующийся в украинском политическом пространстве по мере осознания фиаско националистического и европейского проектов, вполне возможен и радикальный поворот: Россия станет в глазах многих украинцев партнером, гораздо в большей степени заслуживающим доверия, нежели европейские политики, ограничившиеся лишь декларациями, но по факту ничего не сделавшие для спасения Украины.

Конечно, для того чтобы этот гипотетический поворот случился на самом деле, потребуется не только массированное пропагандистское воздействие, тем более что доступ российских агентов в украинское информационное пространство затруднен противодействием украинских госструктур. Убедительным аргументом в пользу союза с Россией будут такие положительные стимулы, как гуманитарная помощь населению, в том числе и оказываемая по линии церкви или НКО, человечное отношение к пленным пророссийских комбатантов в Донбассе, государственные программы поддержки беженцев с Украины, направляющихся в Россию, и жителей приграничных с Россией регионов, предоставление благоприятных условий украинским компаниям, торгующим с Россией, особенно представителям малого и среднего бизнеса. Адресатом такой политики должны выступать рядовые украинцы, а не высокопоставленные функционеры нынешнего правительства. Более того, российская пропаганда, как внутренняя, так и направленная на экспорт, должна подчеркивать различие между нынешней украинской властью и населением.

Не следует огульно клеймить «укропами» и «бандеровцами» всех живущих к западу от линии фронта в Донбассе. Такая стратегия ведет лишь к консолидации украинцев вокруг националистической политики, тогда как необходимо создавать идейный вакуум вокруг радикалов и лишать их массовой поддержки. Украина – независимое государство; поэтому национальные чувства украинцев необходимо по мере возможности щадить. Что сейчас по-настоящему важно, так это положить конец традиционной для идеологов украинского национализма практике формирования украинской идентичности через позиционирование Украины как «не-России». Лучшей возможности, чем очевидный всем политический провал антироссийски настроенных националистов и проевропейских либералов, для этого может и не представиться.

Некоторые элементы подобной политики уже проводятся в жизнь. Однако наблюдателями они интерпретируются скорее как попытка подать косвенный сигнал Западу о мирных намерениях России; тогда как эта информация должна иметь своими адресатами не только западных дипломатов и экспертов, но по преимуществу простых жителей Украины. Если из-за информационной блокады украинских властей этого нельзя добиться через СМИ, то всегда можно использовать неформальные человеческие связи. Распространение позитивного образа России и русских как противников олигархического правительства и радикальных националистов, но не самой Украины и ее народа посредством информационных потоков на микроуровне через друзей и родственников, предпринимателей, солдат, участвующих в АТО, будет иметь даже больший эффект, нежели трансляция позитивной картинки на ТВ.

Следует отметить, что подобная стратегия непрямого действия в случае успеха будет иметь несколько побочных, но очень важных для национальных интересов России позитивных следствий. Во-первых, мирное завоевание общественного мнения Украины позволит (в вероятных условиях продолжающейся политической соревновательности внутри страны) обеспечить приемлемый уровень лояльности украинского правительства в средне- и даже долгосрочной перспективе и блокировать невыгодные для России направления сотрудничества Украины с Западом. При этом неверно будет полностью препятствовать европейской интеграции Украины – чтобы окончательно не оттолкнуть и саму Европу, и проевропейские слои Украины: украинский рессентимент не уничтожит совершенно желание украинцев сотрудничать с Европой. Между тем мягкая переориентация украинского населения на сотрудничество с Россией также позволит снизить остроту противостояния в Донбассе и, следовательно, найти приемлемое решение конфликта, не ставящее под угрозу территориальную целостность Украины. Это внесет вклад в изменение образа «реваншистской» России, которым западные «ястребы» стращают своих более-менее нейтральных коллег и избирателей, и усилит электоральные позиции западных политических и стоящих за ними экономических групп, заинтересованных в сотрудничестве с Россией.

Конечно, было бы абсурдом отказаться от поддержки ДНР и ЛНР. Это будет воспринято всеми заинтересованными сторонами как проявление слабости со всеми вытекающими репутационными издержками. Особый статус ДНР и ЛНР в послевоенной Украине неизбежен, но подобное решение, очевидно, является оптимальным по гуманитарным соображениям и не требует для своей легитимации каких-то хитроумных конструкций, вовлекающих национальные интересы России и способных закрепить ее образ агрессора. Люди, убивавшие друг друга, не научатся жить вместе за один день. Присутствие миротворческих миссий ООН представляется вполне приемлемым компромиссом.

Санкции за Крым также не будут сняты в одночасье; напротив, этот вопрос будет камнем преткновения в отношениях России и Запада еще долго. Однако нарастание украинского рессентимента и последующее потепление отношений между Москвой и Киевом могут привести к парадоксальному результату, когда население страны, формально пострадавшей от территориальной экспансии соседа, будет в меньшей степени озабочено статусом Крыма как спорной территории, нежели посторонние по отношению к данной ситуации представители международных политических структур. Жители любого государства могут быть временно ослеплены ненавистью к врагу; но в конечном счете простые люди часто бывают разумнее политиков и выбирают тех, кто протягивает руку помощи, а не толкает в кровавую бездну.

Эти соображения многим покажутся невероятными. Впрочем, всего несколько лет назад большинство экспертов назвали бы невероятной войну России и Украины. Не стоит недооценивать потенциал «мягкой силы» и роль идеологических факторов в политических процессах. Резюмируя изложенную выше аргументацию, следует сказать прямо: Америке и Европе украинское население как таковое не нужно. Это всего лишь разменная монета в большой геополитической игре, которую по воле одной из группировок политических элит ведут США и в которую с большим нежеланием втягивается Евросоюз. Собственное украинское правительство, эксплуатирующее до времени националистическую антироссийскую идеологию, судя по всему, оказывается банкротом. Усугубляющиеся с каждым днем экономические трудности будут лишь усиливать рессентимент украинцев против Запада, равно как и недоверие и даже ненависть к собственным политическим элитам. РФ должна воспользоваться грядущим разочарованием украинского общества в украинском национализме и проевропейском либерализме. Наличие теснейших экономических, социальных и исторических связей между двумя странами, несомненно, будет только способствовать успеху политики, направленной на восстановление позитивного образа России среди широких слоев украинского населения.

Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363834 Эдуард Понарин


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230711 Эдуард Понарин, Борис Соколов

Глобальная политика глазами российской элиты

Анализ данных опросов 1993–2012 гг.

Э.Д. Понарин – ординарный профессор НИУ ВШЭ, заведующий лабораторией сравнительных социальных исследований НИУ ВШЭ

Б.О. Соколов – младший научный сотрудник лаборатории сравнительных социальных исследований НИУ ВШЭ

Резюме Мышление в терминах холодной войны распространено в высших кругах России, но это не столько фундаментальная характеристика, сколько разочарование от неудачной попытки войти в «первый мир»

Текущая ситуация на Украине практически никем не воспринимается как её внутреннее дело. И отечественные, и западные аналитики видят за происходящим на территориях непризнанных Донецкой и Луганской народных республик не просто выяснение отношений между сепаратистски настроенными жителями окраины и центром, но противоборство Соединенных Штатов (и в меньшей степени других стран НАТО) и России, едва ли не новый виток холодной войны. Эксперты, однако, расходятся во мнениях относительно причин кризиса.

Одни усматривают его истоки в росте экспансионистских настроений российской элиты. Наиболее радикальные сторонники данной позиции сводят все к имперским амбициям российского президента. Другая группа аналитиков указывает на значительную роль в эскалации конфликта на востоке Украины агрессивного курса США и НАТО. Постоянное расширение блока на восток и попытки контролировать внутреннюю политику ближайшего соседа России вызвали естественное противодействие Москвы. Указанные позиции различаются не только относительно того, «кто виноват», но и – «что делать»: вменение вины за развязывание конфликта автоматически определяет содержание взаимных претензий сторон и потому является ключевым аспектом при выработке стратегии деэскалации напряженности.

Выбор между двумя полярными точками зрения (равно как и компромиссной, возлагающей вину на обе стороны) во многом зависит от информации, доступной обозревателю. Традиционная внешнеполитическая аналитика, как правило, строится вокруг обезличенного понятия национальных интересов. Правительства рассматриваются как рациональные агенты, стремящиеся максимизировать выгоды в геополитической игре. Однако стандартизованные представления о том, как видят ситуацию непосредственные участники политического процесса – государственные деятели высшего ранга, дипломаты, военачальники, «капитаны индустрии» и ответственные за формирование и трансляцию соответствующей информации населению, – зачастую упрощают ситуацию.

Исследование российских элит американского политолога Уильяма Циммермана дает наглядное представление о том, что думают отечественные руководители о современной ситуации на международной арене и месте России в мире. С 1993 по 2012 гг. проведено шесть социологических опросов, респондентами которых выступили люди, занимающие высокие позиции в российском обществе. Участников можно разделить на семь групп: военные, представители медиа, деятели образования и науки, чиновники (представители исполнительной ветви власти), депутаты законодательных структур, занимающиеся международными отношениями (члены профильных комитетов в обеих палатах парламента), руководители госкорпораций и ведущие бизнесмены. Им задавались вопросы о приоритетах внешней политики России, основных средствах достижения ключевых целей на международной арене, внутренних и внешних угрозах национальной безопасности и т.д.

Применительно к текущей ситуации вокруг Украины наибольший интерес представляют взгляды российской элиты по следующим проблемам: российско-американские отношения, национальные интересы и эффективность различных способов достижения внешнеполитических целей, а также их эволюция с течением времени. Ниже представлены данные по ответам на три вопроса:

1) «Считаете ли вы, что США представляют угрозу для безопасности России?» Варианты ответа: да/нет.

2) «Существуют различные мнения о национальных интересах России. Какое из двух утверждений ближе к вашей точке зрения: а) национальные интересы России по большей части должны быть ограничены ее нынешней территорией; б) национальные интересы России по большей части простираются шире, чем ее нынешняя территория».

3) «Я зачитаю вам два высказывания о роли военной силы в международных отношениях. Какое из них ближе к вашему мнению: а) военная сила в конечном счете всегда будет все решать в международных отношениях; б) экономический, а не военный потенциал страны определяет сегодня ее место и роль в мире».Статистика показывает, что со временем все больше представителей российской элиты считают: политика Соединенных Штатов представляет угрозу для национальной безопасности (График 1). Настроения отечественного истеблишмента могут колебаться в зависимости от текущей ситуации – пики 1999 г. и 2008 г. отчетливо соотносятся с кризисами в российско-американских отношениях, вызванных конфликтом в Косово и российско-грузинской войной – но общий тренд не вызывает сомнений: в 1993 г. лишь четверть опрошенных видела в политике США угрозу национальной безопасности, тогда как даже в относительно «либеральном» 2012 г., когда еще не была окончательно свернута объявленная Медведевым перезагрузка, такие взгляды разделяла почти половина опрошенных.

Среди множества теорий, объясняющих происхождение антиамериканизма в России, наибольшей популярностью пользуются две: ситуативная и инструментальная. Согласно ситуативной теории, рост антиамериканизма в стране носит временный характер и связан с текущим состоянием отношений. Когда отношения обостряются, как было в 1999 г. или 2008 г., появляется негатив к оппоненту. Ситуативная теория подкрепляется данными массовых опросов, однако среди элит всплеск антиамериканских настроений произошел еще до событий, рассматриваемых экспертами в качестве катализаторов антиамериканизма. Резкий рост негативных установок по отношению к Соединенным Штатам среди элиты отмечается уже в 1995 году. Это можно связать с событиями боснийской войны, но они вспыхнули еще в 1992 г., и позиция Запада и США в частности была хорошо известна с самого начала. Тем не менее в 1993 г. большая часть российской элиты рассматривала Америку скорее как партнера, а не врага.

Сторонники инструментальной теории полагают, что неприязнь к Соединенным Штатам была искусственно сконструирована могущественными группировками для достижения конкурентных преимуществ в электоральной борьбе, а затем использовалась в модусе «идеологии осажденной крепости». Консолидация авторитарного режима обеспечивалась необходимостью противостоять внешней угрозе, которую увязывали с агрессивными империалистическими и якобы русофобскими действиями Америки. В пользу этой теории также можно найти эмпирические свидетельства. Если сравнить динамику изменения отношения к США истеблишмента и масс (График 2), то очевидно, что рост антиамериканизма среди элит опережает соответствующий тренд среди основной части населения. Вполне вероятно, что антиамериканизм в России действительно транслируется сверху.

Это, однако, не объясняет распространение негативного отношения к США среди самой элиты. Инструментальное использование социальных настроений может вести к т.н. эффекту манипулятора: человек начинает верить тому, в чем убеждает других. Но в таком случае рост антиамериканизма среди элиты должен следовать за распространением антиамериканских взглядов по стране в целом, тогда как данные свидетельствуют об обратном. Это наводит на мысль о том, что должна существовать какая-то иная, обойденная вниманием исследователей причина стойкого негативного отношения к Соединенным Штатам российской элиты.Как представляется, корректное альтернативное объяснение распространения антиамериканизма в России можно построить на основе идеи ресентимента, предложенной в работах Лии Гринфельд. Само понятие «ресентимент» было введено Фридрихом Ницше в «Генеалогии морали». Изначально термин использовался для обозначения ситуации, при которой позитивная ориентация на некоторый объект, стремление к обладанию им сталкивается с невозможностью его обретения; в результате позитивное чувство трансформируется в отрицание ценности первоначальной цели. Гринфельд адаптирует концепцию ресентимента для того, чтобы объяснить распространение националистических идеологий в Европе в XVIII–XIX веках. С помощью этого понятия она обозначает феномен формирования негативных установок национальной элиты, а затем и масс, по отношению к какой-либо стране, прежде служившей образцом для развития. По мысли Гринфельд, эффект ресентимента проявляется следующим образом: в одной стране опыт реформ, произведенных в другой, сначала воспринимается как эталонный, но если заимствование этого опыта не приводит к достижению поставленных целей, то у населения развивается разочарование, перерастающее в агрессивную неприязнь к государству, бывшему ранее образцом. Особую роль в этом процессе играют элиты (в первую очередь интеллектуальная элита), которые сначала создают некий идеал, на который призывают равняться (Англия для французских интеллектуалов первой половины XVIII века, Франция для немцев времен наполеоновских войн и т. д.), а затем, по мере разочарования, переходят в оппозицию к своим недавним кумирам.

Похожее явление имело место и в постсоветской России. Крах надежд на улучшение социально-экономической ситуации с переходом от социалистической к рыночной системе, а также к новой форме правления сказался на отношении к США. Во время перестройки младшие поколения с оптимизмом смотрели в будущее; Америка была своего рода ориентиром для изменений в собственной стране. Кроме того, на волне эйфории, вызванной окончанием холодной войны, заокеанская супердержава воспринималась как будущий союзник и партнер, способный сделать многое для улучшения ситуации в России. Резкое снижение уровня жизни и ухудшение международного положения страны, вызванные реформами начала 1990-х гг., поубавили оптимизм сторонников демократии и рыночной экономики. Разочарование в первую очередь отразилось на отношении к Соединенным Штатам, которые, вопреки чаяниям адептов либеральной идеологии, практически ничего не сделали для того, чтобы привести Россию в «светлое будущее».

Рост недоверия и враждебности к США, который обнаруживают социологические опросы, стал естественным следствием крушения радужных надежд времен перестройки. Осознав, что Россия не оказалась в одночасье полноправным членом западного мира, что переход к демократии и рынку вызвал к жизни множество проблем, в решении которых западные партнеры не собирались помогать, что страна фактически превратилась из сверхдержавы во второстепенного актора международных отношений, многие представители российской элиты обвинили в этом Вашингтон. Неспособность соответствовать политическим и экономическим институтам западных демократий вызвала отторжение этих ценностей, равно как и страны, их олицетворяющей.

Соединенные Штаты не только не приложили особых усилий к тому, чтобы помочь России относительно безболезненно пережить реформы, но откровенно воспользовались слабостью бывшего соперника. Америка заняла место России в Восточной Европе (и не только там), став единственной в мире сверхдержавой. К тому же либеральные реформы, целью которых было не только сближение нашей страны с западным миром, но и преобразование политической и хозяйственной жизни самой России, сопровождались социально-экономической катастрофой.

Уже к 1995 г. большая часть российской элиты стала воспринимать США как угрозу безопасности и порядку в России (как раз на это время пришелся первый этап расширения НАТО на восток, а ВВП России приблизился к минимуму). Но это ощущение еще не переводилось на уровень политики. Более того, поскольку люди во власти зависели от той идеологии, которая к власти их привела, по телевизору продолжался разговор о «возвращении в семью цивилизованных народов». Вследствие этого антиамериканизм масс, зависевших от информации, преподносимой СМИ, значительно отставал от ощущения элит. Однако финансовый кризис 1998 г. окончательно похоронил надежды на то, что либеральные реформы повысят благосостояние. Косовский кризис и бомбардировка Белграда самолетами НАТО в 1999 г. со всей очевидностью продемонстрировали, что Россия утратила статус державы, с которой нужно считаться. В этот момент разочарование верхушки достигло такой степени, что выплеснулось на экраны телевизоров. В результате антиамериканизм широких слоев населения стал подтягиваться к уровню элит.

Распространяясь на массовом уровне, антиамериканизм стал самостоятельным фактором внутренней политики. Те политические силы, которые пытались его игнорировать (например, «Яблоко»), исчезли с политической арены. Остальные с разной степенью искренности отвечают на запрос, тем самым поддерживая установившиеся в обществе настроения. Младшие поколения, выросшие в относительно благополучные нулевые годы, были изначально более спокойно настроены к США, тем более что на место «значимого другого» претендовали мигранты. Но каждый новый кризис в международных отношениях, один из которых мы сейчас наблюдаем в связи с Украиной, втягивает российскую молодежь в русло антиамериканских настроений. Кризисы консолидируют и народ, и элиты, которые сплачиваются перед лицом внешней угрозы. Тем самым антиамериканизм в России приобретает инструментальное измерение, которое год от года становится все более значимым фактором при выработке внутри- и внешнеполитического курса.

Готовы ли, однако, российские власти пойти дальше, чем просто использовать образ агрессивной Америки в качестве пугала, позволяющего канализировать негативные настроения россиян и избежать серьезных внутриполитических потрясений, и перейти к открытому противостоянию с Соединенными Штатами? Согласно мнению, распространенному среди западных экспертов, российскому правящему классу свойственны экспансионизм и имперские амбиции. Фактические данные, однако, не вполне согласуются с подобной интерпретацией. Напротив, со временем все меньше людей среди тех, кого можно причислить к власть имущим в России, полагает, что страна должна вовлекаться в большие имперские проекты в дальнем, а в последнее время – даже в ближнем зарубежье. Если в начале 1990-х гг. за активную внешнюю политику выступало почти 80% респондентов опросов элит, то в 2012 г. таких было всего 43,8% (График 3).Если посмотреть на то, как мнения по этому вопросу распределяются в различных профессиональных группах внутри элиты, то наибольшей поддержкой «широкая» трактовка национальных интересов пользуется среди представителей законодательных органов (64%), медиаструктур (57,4%), а также деятелей науки и образования (61,3%). Наименьший процент сторонников экспансионистской внешней политики наблюдается среди бизнес-элиты (23,5%) и, что очень неожиданно, среди военных (28,6%). Правительственные чиновники и высокопоставленные сотрудники госкорпораций также склонны ограничивать сферу национальных интересов страны ее границами. Объяснением этого парадоксального наблюдения может служить тот факт, что образование и культура, медиапространство и законотворческие институты являются сегодня наиболее идеологизированными сферами общественной жизни, в то время как представители тех правительственных структур, которые так или иначе связаны с международными отношениями, склонны в большей степени руководствоваться соображениями Realpolitik.

Подобная интерпретация, в частности, подтверждается тем, что респонденты, принадлежащие к группе «медиа», несмотря на свою приверженность широкой концепции национальных интересов, убеждены, что на международной арене решающую роль играет «мягкая сила» (так считают 85,3%). Наибольшее (по сравнению с другими профессиональными категориями, фигурирующими в опросе) значение вооруженным силам придают военные и представители исполнительной ветви власти: 70,6% и 45,5%, соответственно.

Вместе с тем из приведенных данных не следует, что российская власть смирилась с положением второстепенной державы. Эти цифры лишь означают, что средний эшелон власти все больше представлен людьми, в глазах которых внутренняя политика и дела ближнего зарубежья имеют большее значение для российских национальных интересов, чем претензии на глобальное лидерство. Неясно, однако, является ли этот тренд признаком «прагматизации» и отхода от «романтической» имперской риторики. В любом случае, даже в 2012 г. от 40 до 50% (в зависимости от возрастной категории) представителей элиты придерживались «широкой» концепции национальных интересов. Причем среди старших возрастных категорий (занимающих в общем случае более высокие должности) подобные взгляды были распространены в несколько большей степени. Следует также учитывать, что респондентами опроса Циммермана являются люди, представляющие условно среднюю группу элиты; те, кто сейчас принимают основные внешнеполитические решения, по понятным причинам труднодоступны для ученых-социологов.

Тем не менее все меньше и меньше людей в элите продолжают мыслить роль страны на международной арене в терминах глобального лидерства. Число уверенных, что именно военная сила является решающим фактором международных отношений, напротив, увеличивается. В 1993 г. таких было 12,3%, а в 2012-м – уже 35,4 процента (График 4).В каких случаях использование военной силы может быть оправдано в глазах элиты? Для понимания нынешней ситуации важную роль играет следующее наблюдение: в 2012 г. большая часть опрошенных была согласна с тем, что войска можно использовать для защиты интересов русскоязычного населения в странах бывшего СССР. Процент рассматривающих угнетение русскоязычного населения как повод для военной интервенции сопоставим с долей тех, кто полагает допустимым использовать силу по таким поводам, как защита экономических интересов страны или поддержание баланса сил с Западом: 68,9% против 70,6% и 69%, соответственно – хотя здесь и не наблюдается такого единогласия, как в вопросах защиты территориальной целостности и национальных интересов (>99% в обоих случаях).

Данные свидетельствуют, что в большей степени правы аналитики, указывающие на роль агрессивной политики Запада в развязывании текущей конфронтации. Российская элита действительно недружелюбно относится к США – но эта нелюбовь во многом вызвана политикой Америки и Запада в целом в отношении России: пренебрежение, игнорирование национальных интересов, откровенно оскорбительные для национального престижа русских агрессивные акции против их союзников и партнеров, манера обходиться с Россией как с побежденной – вовсе не этого ожидали отечественные лидеры от перестройки и окончания холодной войны.

Подобное отношение привело к тому, что антиамериканизм стал неотъемлемой составляющей мировоззрения правящих кругов Российской Федерации. Однако данную разновидность антиамериканизма не стоит рассматривать как фундаментальную идеологическую характеристику российского истеблишмента; это всего лишь обида, которая могла бы со временем пройти. Спад антиамериканских настроений среди элиты в 2012 г. показывает, что Америка вовсе не была абсолютным злом в глазах среднего эшелона власти. Конфликт не был неизбежен и с учетом того, что элита все более и более укреплялась во мнении, что страна не должна преследовать глобальные геополитические цели. Все больше представителей правящего класса соглашались, что сфера национальных интересов ограничивается непосредственно пограничными территориями. Хотя эти люди относились скорее к среднему властному эшелону, с течением времени они плавно перешли бы на руководящие позиции и строили внешнюю политику исходя из собственных убеждений, тогда как нынешние «ястребы» постепенно утрачивали бы силу.

Обострение ситуации на Украине и последующий кризис в российско-американских отношениях значительно снизил вероятность реализации подобного сценария.

Нынешний всплеск «экспансионизма» и «реваншизма», однако, вовсе не был неизбежным или даже ожидаемым. Хотя ряд высших должностных лиц, включая президента Владимира Путина, делали заявления, которые можно было бы интерпретировать как намерение восстановить СССР или просто расширить сферу влияния Москвы, такие декларации редко подкреплялись реальными действиями. Даже создание Евразийского экономического союза вряд ли может рассматриваться как попытка собирания земель – так как политической независимостью ни одна из стран-участниц не делится. Интеграционные процессы на постсоветском пространстве вполне соответствуют общемировым тенденциям к унификации правового поля, регулирующего экономические взаимодействия в рамках крупных географических регионов. Налаживание тесного сотрудничества с сопредельными государствами вовсе не означает, что высшие должностные лица России грезят возрождением империи; подобное утверждение требует строгого доказательства, пока еще никем не предоставленного. С неменьшим основанием официальная риторика может рассматриваться как попытка сыграть на соответствующих чувствах населения и обеспечить политическую стабильность.

Последние данные, доступные в рамках исследования Циммермана, датируются 2012 годом. Можно с солидной долей уверенности утверждать, что в текущий момент число представителей элиты, полагающих Соединенные Штаты враждебным государством, значительно выросло, равно как и число «ястребов». Так, массовые опросы показывают, что в 2014 г. антиамериканские настроения в России резко усилились. «Левада-центр» сообщает, что в мае нелюбовь россиян к американцам достигла исторического максимума: 71% граждан России заявили, что плохо относятся к Соединенным Штатам, тогда как в начале 1990-х гг. таких было меньше 10 процентов. Учитывая, что уровень антиамериканизма среди элит в предшествующие два десятилетия был выше, чем в среднем по стране, можно предположить, что людей с проамериканскими взглядами (по крайней мере готовых заявить о своих убеждениях публично) наверху осталось немного. Наверняка увеличилось среди элиты и число сторонников экспансионистской политики, и число «ястребов», полагающих, что основным инструментом разрешения международных споров является военная сила.

Анализ данных, полученных в ходе опросов российской элиты, позволяет сделать следующие выводы. Большая ее часть считает американскую внешнюю политику вызовом национальным интересам. США являются не просто бутафорским монстром, «врагом» для внутреннего потребления, но действительно воспринимаются многими высокопоставленными русскими как прямая и явная угроза. В глазах самой элиты подобное отношение не в последнюю очередь вызвано действиями американского правительства. Вместо того чтобы способствовать скорейшей интеграции России в мировое сообщество (как того ожидала отечественная элита), американцы воспользовались временной слабостью основного конкурента для достижения локальных геополитических целей и не предприняли никаких попыток сгладить огромные экономические и репутационные издержки, понесенные Российской Федерацией в ходе реформ.

Тем не менее, хотя биполярное мышление в терминах холодной войны достаточно распространено среди представителей высших кругов российского общества, оно не является фундаментальной характеристикой их мировосприятия, а в большей степени диктуется обидой и разочарованием от неудавшейся попытки вхождения в «первый мир». Однако каждая последующая конфронтация между Россией и Америкой укрепляет данный тип мышления и способствует все большему его распространению, в результате чего власть ради сохранения поддержки – как на уровне элит, так и на уровне масс – вынуждена проводить все более жесткую внешнюю политику.

Российская элита не претендует на глобальное господство. Вместе с тем она рассматривает ближнее зарубежье как естественную сферу национальных интересов. Не вызывает сомнений, что нынешние российские лидеры готовы использовать вооруженную силу для защиты интересов страны, в том числе и на территории сопредельных государств. Является ли подобная позиция угрозой для кого бы то ни было или просто отражает естественный ход мыслей любой национальной элиты – вопрос другого рода. Однако это необходимая вводная информация, которую должен учитывать любой партнер – или оппонент – России при начале переговоров по выходу из кризиса и выстраивании конструктивной линии межгосударственных отношений.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230711 Эдуард Понарин, Борис Соколов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 12 августа 2013 > № 895895 Эдуард Понарин

От демократов до автократов

Как и почему менялись установки российской элиты на протяжении 20 лет

Об эволюции правящего класса «МН» рассказывает один из авторов недавно вышедшего доклада валдайского клуба «Российская элита-2020», заведующий лабораторией сравнительных социальных исследований Высшей школы экономики Эдуард Понарин

— Как изменились установки российской элиты за 20 лет? Насколько сильно современная бюрократия отличается от советской номенклатуры?

— Сильнее всего изменилось восприятие роли России в мире. Национальные интересы элита понимает сегодня куда более ограниченно, чем в начале 90-х годов, когда еще по советской инерции главенствовали великодержавные ориентиры. Но эта трансформация шла постепенно. Еще в середине 2000-х годов половина опрошенных считала, что сфера национальных интересов России включает в себя территорию СНГ. К 2012 году их число сократилось до 15%. И уж конечно, сегодня никто не мечтает насадить какие-то идеалы в Африке.

Еще один важный индикатор — отношение к США. В 1993 году США были для нас маяком и моделью, однако уже в 1995 году отношение к Штатам внутри элит сменилось на настороженное, что во многом было связано с расширением НАТО. С тех пор отношение российских элит к США колеблется в зависимости от ситуативных политических событий, но остается в целом отрицательным — США воспринимаются как угроза России.

— Что сильнее всего повлияло на трансформацию высших кругов?

— Если попытаться дать интерпретацию, то 90-е были формативным периодом в нашей истории. Либеральная революция, которая произошла в России, была основана на представлении о том, что возвращение в семью цивилизованных народов принесет нам всяческие блага, что страна станет более богатой и уважаемой в мире. К 1995 году, как мне представляется, элиты поняли, что сильно ошиблись. Россия не улучшила ни своего экономического положения, ни международного.

При этом элиты были заложниками своей идеологии, они не могли сказать населению: мы ошиблись, повели вас куда-то не туда. Поэтому они продолжали говорить: потерпите еще немного и станет лучше. Но затем произошло два кризиса, которые окончательно подорвали принципы, лежавшие в основе либеральной революции. Случился августовский финансовый кризис 1998 года, когда в очередной раз были съедены накопления у людей. Это нанесло удар по представлениям о том, что либеральные реформы сделают россиян богатыми.

Плюс произошел косовский кризис 1999 года, когда НАТО предприняло военные действия за пределами своей зоны ответственности, а тогдашний министр обороны США дал понять, что если российские танкеры будут нарушать эмбарго против Югославии, против них будет применена военная сила. Это подорвало представления о том, что братание с Западом укрепит положение России на международной арене. Среди элит выросло число тех, кто считает, что военная сила играет решающую роль в международных отношениях. На старте новой России таких людей в элите было 10%, сейчас уже 30%. Мир стал восприниматься как все более холодный, циничный и опасный.

Полярная, но не радикальная

В докладе «Российская элита-2020», который был презентован в РИА Новости в конце июля, содержится анализ того, как изменились ценности и установки российской элиты после развала СССР. Исследование проводилось в рамках программы грантов Фонда развития и поддержки международного дискуссионного клуба «Валдай». Эмпирической базой послужили опросы, проводившиеся в 1993, 1995, 1999, 2004, 2008 и 2012 годах по методике Уильяма Циммермана. Для сравнения установок элит и масс в ряде случаев использовались данные «Нового русского барометра» (совместного проекта социолога Ричарда Роуза и ВЦИОМ). Авторы доклада, а это как российские, так и зарубежные эксперты, приходят к выводу, что политические установки российских элит отличались неоднородностью на протяжении всего постсоветского периода, сегодня же эта поляризация усилилась. «В определенных кругах элиты назрело недовольство некоторыми аспектами текущего политического курса либо распределением ресурсов и властных полномочий», — говорится в докладе. Главный прогноз, который делают исследователи, — наличие раскола между элитами может стать катализатором будущих изменений. Однако они склоняются к мысли о том, что среди молодежи «приверженность демократической идеологии постепенно снижается», а «авторитаризм и технократия рассматриваются как не менее адекватные формы политического режима» для России.

Элиты и настроение масс

— В каком состоянии элиты находятся сегодня — они на чем-то сосредоточены или скорее рассредоточены?

— Анализ показал, что существует серьезная поляризация внутри элиты. Она делится на две группы: с одной стороны, технократы-авторитаристы, с другой стороны, либерал-демократы. Их расхождение по ключевым вопросам со временем усиливается. Чем это закончится, трудно сказать. Но мы предполагаем, что в ближайшей перспективе автократы будут сильнее, чем либералы. Это связано с общими ценностными установками и внутри страны в целом, и внутри элит в частности.

Элиты зависят от того, в какой стране они живут, их политические возможности зависят от настроения масс. Может быть, кому-то в правящих кругах и хотелось бы больше демократии, но они видят, что апелляция к народу с либеральными ценностями сегодня может быть контрпродуктивна. У основной массы населения ценности вполне материалистические. Значит, править будет тот, кто накормит людей, кто обеспечит им базовую безопасность, а до демократии дойдет на другом этапе развития.

— Но акции протеста зимы 2011 — весны 2012 года наглядно показали, что запрос на демократию существует.

— Существует, но среди определенных сегментов населения, живущего в мегаполисах, которые не испытывают проблем ни с хлебом насущным, ни с базовой безопасностью. Начиная ориентировочно с 2006 года, и то только в крупных городах, где более или менее решены материальные проблемы, мы наблюдаем рост политической активности и предпочтений в сторону демократизации. Если же говорить о стране в целом, то для большинства людей благополучие и порядок пока важнее. Тот, кто сможет их обеспечить, будет более популярным политиком, чем тот, кто будет говорить о свободах.

Сталин и линии раскола

— Вы сказали, противостояние «западников» и «государственников» усиливается. А где конкретно пролегают линии раскола?

— Мы задавали представителям элиты несколько вопросов. Наиболее наглядно усиление поляризации демонстрирует ответ на вопрос о роли Сталина. Одна часть элиты готова его оправдывать, другая — категорически нет. Кроме того, растет различие во взглядах относительно конкуренции политических партий: либеральная часть элиты считает, что это полезно для страны, автократическая — что это опасно. То же самое по единой философии. Вопрос звучал так: «Согласны ли вы с тем, что может существовать только одна-единственная правильная философия?» Имеется в виду, что истина может быть только одна. Две группы элиты продемонстрировали очень сильное расхождение.

— При этом приоритет прав человека, как показывают ваши опросы, за последние 20 лет рухнул для всех групп элит. С чем это связано?

— Тенденция общая, хотя, разумеется, остаются группы, для которых права человека — это постоянный приоритет. Но таких групп очень немного. Почему он рухнул? В 90-е годы, когда люди жили очень тяжело и порой реально голодали, по телевизору очень много говорили о правах человека. Потом политический режим сменился, что совпало с периодом экономического подъема, и это закрепило тренд — правам человека стали уделять меньше внимания, а благополучию и безопасности больше.

— Значение прав человека и дальше будет падать или ниже уже некуда?

— Наоборот, значение прав человека постепенно будет расти, если, конечно, в экономике все будет благополучно. Когда базовые потребности людей будут удовлетворены, то их запросы будут переходить на следующий уровень — они начнут задумываться над такими вопросами, как свобода, права человека и демократия. Но это долгосрочный прогноз. Если же говорить о ближайших годах, то мы видим, что в элитах, как и в народе, установка сейчас скорее на экономический достаток и порядок, чем на права человека и демократию.

— Это то, во что сейчас верит элита, — благополучие и порядок?

— Доминирующая часть элиты. Поляризация вокруг этого вопроса как раз усиливается.

— А когда перестал существовать консенсус внутри элиты? Он же был?

— Довольно сильный консенсус был в 1999 году, как раз в момент косовского кризиса, когда произошла переоценка ценностей. Тогда же началась трансформация политической системы. На протяжении нескольких последующих лет внутри элит сохранялся высокий уровень согласия относительно и методов управления страной, и ценностей. Элиты похожим образом высказывались относительно политической и экономической конкуренции. Но в 2003 году арестовали Ходорковского, и к 2004 году консенсус исчез. Позднее короткий период относительного согласия наблюдался в 2008 году — это было связано с войной с Грузией. Внешняя опасность всегда способствует консолидации элит.

Запад и движение элит

— Помимо разобщенности элит в России есть еще одна проблема — их старение и медленное обновление. А как с этим на Западе?

— Ситуация там очень разная. Скажем, если сравнивать возможности для продвижения в США и Швеции, то политическую карьеру проще сделать в Швеции. В США, как и в России, социальное неравенство очень высокое.

Несмотря на идеологию о том, что каждый может осуществить свою американскую мечту, реально ситуация там развивается скорее в обратную сторону — двери социальных лифтов закрываются. Да, существуют студенческие общества, из которых вышли почти все президенты США. Но в целом в 50-е годы возможностей пробиться наверх с самого низа там было больше, чем сейчас. Преемственность элит в буквальном смысле (то есть генетическая, от отцов к сыновьям) сегодня распространена в США куда больше, чем раньше.

В странах Скандинавии — Швеции, Финляндии, Норвегии — ситуация совершенно другая. Например, там почти нет частных школ, потому что там хорошие государственные школы. И человек из обычной семьи, если он отличается какими-то способностями, имеет гораздо больше шансов пробиться, чем в Соединенных Штатах. В этом смысле Россия и Америка похожи: формирование элиты у нас носит закрытый характер.

— Через какие каналы идет обновление политической элиты в Европе?

— Основной канал — партии. Молодые амбициозные люди со способностями вступают в партии, принимают участие в выборах, растут, добиваются успеха. Скажем, известный немецкий политик Йошка Фишер в студенческие годы был радикалом, но потом дорос до постов главы МИДа и вице-канцлера Германии. Историй много. Герхард Шредер был из небогатой семьи. Да даже у баронессы Маргарет Тэтчер отец был лавочник.

— В этом смысле Владимир Путин тоже из самой настоящей рабочей семьи.

— В истории России был момент конца 1980-х — начала 90-х годов, когда система вообще развалилась, и, конечно, в этот момент элита с неизбежностью обновилась. Но сейчас этого не происходит, элита — довольно замкнутая каста.

— Какие риски несет в себе застаивание политической крови?

— Если люди чувствуют себя отчужденными от власти, если понимают, что система такова, что тебе ничего не светит, каким бы талантливым ты ни был, то растет напряжение и риски социальных взрывов.

Можно вспомнить историю XIX века. В советское время студенты в обязательном порядке читали статью Ленина о периодизации революционной деятельности. Первый период по Ленину был период декабристов, когда «узок круг этих революционеров» и «страшно далеки они от народа». Второй период — разночинцев. Что произошло между этими двумя периодами, условно говоря, между 1820 и 1860 годами? Произошла модернизация России, в стране стало гораздо больше образованных людей, круг которых уже не ограничивался только дворянами. У разночинцев с ростом качества образования росли амбиции, в какой-то момент они сказали, что уже понимают, как управлять государством, но их не допустили. В результате существенно расширились революционные кружки. Потому социальные лифты необходимы, они являются неотъемлемым условием и политической соревновательности, и легитимности всей системы.

Александра Белуза

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 12 августа 2013 > № 895895 Эдуард Понарин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter