Всего новостей: 2464137, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Романова Татьяна в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Романова Татьяна в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Украина. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144831 Елена Павлова, Татьяна Романова

Идейное соперничество или «треш-дискурс»?

«Нормативная сила Европы» vs. «Россия как великая держава»

Резюме: Сложившаяся ситуация – результат систематического игнорирования методологических основ современной политологии и международных отношений отечественными исследователями.

События на Украине обострили давно набившую оскомину дискуссию об интересах и ценностях в отношениях России и Европейского союза. С начала века Москва традиционно представляется и в нашей стране, и за ее пределами как актор, действующий только на основе интересов, тогда как Брюссель (как центр Евросоюза), мол, исходит из ценностей. Этой темой пропитаны и высказывания политиков, и дискуссии экспертов, и зачастую фундаментальные научные исследования.

Однако приверженцы данной точки зрения совершают две методологические ошибки. Во-первых, им кажется логичным при анализе России и Евросоюза применять к первой методологию реализма, так как российские концептуальные документы по внешней политике ставят в центр национальные интересы (базовую категорию реализма). Евросоюз же с 1970-х гг. активно заявляет о том, что его деятельность в мире основана на ценностях, проецируемых на соседей. Как следствие, в оценке ЕС отталкиваются от синтеза реализма и конструктивизма. На наш взгляд, однако, различие дискурсивных практик Москвы и Брюсселя не может служить основанием для методологического эклектизма в рамках одного направления исследований. Иными словами, и к России, и к Евросоюзу должна быть применена единая система методологических установок.

Во-вторых, не бывает ни политики абсолютно вне нормативных рамок, ни политики, где единственным ориентиром служат заявленные ценности. Собственно, прагматизм или рационализм не витают в воздухе, они сами основаны на каких-то ценностях. По меткому замечанию Фридриха Кратохвила, сделанному много лет назад, «определение чего-то как рационального означает приверженность этому в терминах некоторых норм или моральных ощущений». Иными словами, перед тем как определить нечто как рациональное, мы должны обозначить само рациональное, а также критерии для причисления к нему того или иного события. Соответственно, осознание интереса также исходит исключительно из мироощущения актора и его ценностей в конкретный момент.

Понимание тесной связи интересов и ценностей, а также того, что они присущи всем субъектам международных отношений, в частности и России, и Евросоюзу, крайне важно в современном контексте, когда именно ценностная конкуренция, соревнование моделей и норм приобретает глобальное измерение и становится одним из основных ресурсов всех игроков на международной арене. Даже в концепции внешней политики России 2013 г. говорится о «соперничестве различных ценностных ориентиров», хотя это и понимается скорее в русле реалистической традиции.

В украинских событиях 2013–2014 гг. Москва поначалу делала акцент на экономических рычагах (определение цены на газ, предоставление кредитной линии, элементы таможенной войны), а также на невмешательстве во внутренние дела соседнего государства в части требований тех или иных реформ. Эти действия сами по себе основаны на определенной нормативной составляющей, на том самом прагматизме, частью которого является и вера в неограниченные возможности позиционирования России на евразийском континенте. С изменением контекста событий на Украине Москва усилила нормативную, а затем и откровенно ценностную (антифашизм) риторику, все четче формулируя и собственную позицию, и критику ЕС (опять же с позиции российских ценностей – невмешательства во внутренние дела, приоритета экономики над политикой, незыблемости итогов Второй мировой войны и т.д.). Напротив, Евросоюз в силу внутриукраинских сдвигов вынужден был под лозунгом своих нормативных приоритетов пойти на ряд прагматических материальных шагов (выделение помощи, обсуждение параметров участия МВФ, снижение таможенных пошлин на украинский экспорт в Европейский союз), а также включиться в чисто геополитическое соперничество.

Разговор о том, что политика одного игрока основывается лишь на интересах, а другого – лишь на ценностях, лишен смысла. И Россия, и ЕС (как любой другой актор международных отношений) характеризуются наличием обоих компонентов.

Для нас в данной статье важно нормативное столкновение России и ЕС, которое ярко проявляется ныне в событиях на Украине, но существует и вне этого контекста, а также то, какое освещение это столкновение получает в экспертных и академических кругах.

Две стороны одной монеты?

Центральными для идеологической коллизии России и Европейского союза стали две дискурсивные практики: «нормативная сила Европы» и «Россия – великая держава на евразийском пространстве». Обе идеи – явления одного порядка, в равной степени и формирующие внешнюю политику сторон, и дающие возможности для ее критики извне.

Концепция нормативной силы Европы окончательно оформилась на рубеже веков, когда ЕС проходил через стадию активного расширения. Однако корни нормативной силы можно проследить до 1970-х гг., когда страны Европейского экономического сообщества начали координировать свою деятельность на мировой арене, и для этого потребовалась цементирующая идея. А зерна концепции были брошены еще в 1950-е гг., когда страны Западной Европы встали на путь переосмысления истории и постарались создать механизмы, которые гарантировали бы предотвращение новой мировой войны. Именно в 1970-е гг. европейские сообщества впервые сформулировали мысль о соответствии внутренней политики и внешней, о том, что последняя также должна основываться на ценностях прав человека и демократии, верховенстве закона и противодействии воинственности, и распространять эти нормы в мире. Данные положения впоследствии были зафиксированы в учредительных документах Евросоюза.

Российский аналог нормативной силы как обоснование нового этапа активной внешней политики стал вновь завоевывать позиции в период президентства Владимира Путина. Экономическая стабильность позволила наметить новую идеологическую канву, а внутриполитическая ситуация и мироощущение не только элит, но и простых российских граждан, их желание принадлежать к великой стране, аналогичной СССР по своему весу в мире и влиянию, потребовали это сделать. Как и в случае Евросоюза, концепция не была абсолютно новой, скорее она стала результатом освоения исторического наследия, в частности концепций евразийства и славянофильства, специфики Просвещения в России, явилась новым осмыслением географического положения страны и ее ресурсов (военных и энергетических; культурных и интеллектуальных).

При этом в России пока не выкристаллизовалась четкая концепция, аналогичная дискурсу «нормативная сила Европы». В этом плане научно-политическая жизнь России отличается бóльшим разнообразием. На протяжении последних десятилетий отечественных коллег поочередно завораживали «евразийская держава», «русский мир», «русская цивилизация» и другие не менее звучные формулы. В этом же ряду идеи восстановления и поддержания Россией своего статус-кво мировой державы, защиты русскоязычных за рубежом. Однако, как и в случае с Евросоюзом, очевидно, что все эти дискуссии – не обсуждение внешней политики, а важнейшая часть дискуссии о сущности российской государственности и идентичности.

И концепция нормативной силы Европы, и российская идея великой державы на евразийском континенте концентрируются на нормативном аспекте и транслируют мысль о собственном нормативном превосходстве. И Россия, и ЕС обосновывают это своей особой политикой: успешностью интеграционных процессов в Европе, с одной стороны, и суверенным, особым путем развития, с другой. В равной степени они отражают курс на формирование внешней политики, задаваемый основными линиями дискуссии об идентичности, и легитимируют целый ряд политических действий внутри и вовне. Способность определять нормальное (как ядро нормативной силы), транслируемая Европой, и спасение Европы от коллапса, восстановление мировой справедливости и общечеловеческих (консервативных) ценностей как «истинных», что артикулирует Россия, – близкие цели.

Ссылки на «энергетический шантаж» России и ее различные «имперские» экономические проекты на просторах СНГ мы вполне можем сопоставить с «политической обусловленностью», проповедуемой Евросоюзом, или его соглашениями об ассоциации. По сути, для обоих анализируемых акторов это прикладные инструменты популяризации своих ценностей.

В этом же русле надо оценивать и взаимоисключаемость двух интеграционных проектов, что проявилось на Украине. Напомним, что долгое время именно Россия предлагала попытаться выработать вариант сочетания этих двух проектов (Таможенный союз и соглашение об ассоциации с ЕС), тогда как Евросоюз от этого последовательно отказывался. В данном контексте уместно вспомнить и типичное для европейских политиков высказывание, что «целью русских является восстановление влияния России на пространстве бывшего Советского Союза, и это нарушает принципы свободной и живущей в мире Европы». Отсутствие критического осмысления проекта «русских», от которого, пусть и нехотя, отказываются сегодня в украинском контексте, лишь вносит вклад в дальнейшее взаимное непонимание.

Изначально дискурсы России и Евросоюза строятся на частных нормах, т.е. противопоставляемых тем, что существуют в других сообществах, так как основным критерием идентичности является определение Другого. Однако Европейский союз идет здесь еще дальше, определяя, согласно автору концепции нормативной силы Европы Иану Маннерсу, свои нормы как «способные формировать понятие нормального во всем мире», что заставляет многих говорить о новом типе актора на мировой арене. Россия здесь выглядит скромнее, постулируя, по словам одного высокопоставленного должностного лица, свою способность предложить «новые модели сотрудничества». Скромность России, впрочем, обусловлена скорее некоторой неуверенностью в своих силах, нежели недостаточной амбициозностью.

Серьезная разница между нормативными дискурсами России и ЕС состоит в вопросах, которые составляют их ядро. Европейская сторона пытается ответить на вопросы: «что для нас нормативно, за что мы боремся, что может быть основой для дискуссии и углубленного сотрудничества». Поиск ответа ведется в концепциях прав человека, демократии и верховенства закона, как они понимаются и практикуются прежде всего в Старом Свете, но при этом претендуют на универсальный характер.

В российском варианте основной акцент делается на вопросах: «кто определяет эти нормы, кто имеет право задавать критерии нормальности» (вспомним знаменитую дилемму Достоевского, выбор между «право имеющим» и «тварью дрожащей»). Москва также спрашивает, насколько демократичен существующий мировой порядок, когда ценности и «нормальное» определяет только Запад (что придает совершенно новое звучание термину «демократичный», возвращает нас к истокам, к демократии прямой и участии всех в процессе управления). Не случайно, что нынешняя концепция внешней политики России заявляет о намерении продвигать «справедливую и демократическую международную систему, основанную на коллективных началах в решении международных проблем». Причем себе Москва такое право приписывает именно в силу своего исторического прошлого, географической и культурной специфики. Вопрос «кто», однако, ограничивает возможность экстраполяции российских норм вовне.

Так, в статье «Не рыбу, а удочку» Константин Косачев делает вывод о том, что «русский мир» – это «соотечественники – и симпатизирующие, и специализирующиеся на России». Вопрос «что» здесь точно так же подменяется вопросом «кто». Забегая вперед, отметим, что ангажированность современной российской политической науки приводит к тому же эффекту, поскольку оценивается нередко не смысловая составляющая политических действий, а сам автор. По сути, либеральная общественность здесь ведет себя ровно так же, как большинство россиян, с той лишь разницей, что безусловная поддержка действий Владимира Путина заменяется безоговорочным отрицанием: Путин по определению ничего верного сказать или сделать не может.

Отсюда важной отличительной чертой доминирующих российского и европейского дискурсов становится различная степень инклюзивности. Акцент может делаться как на максимальное включение различных социальных групп, то есть привлечение большего количество адептов, так и на стремление к исключению, к эксклюзивности. Линия на социальную закрытость (в духе концепций Макса Вебера) является частью обоих проектов, и разница здесь лишь в способности субъектов дискурса акцентировать внимание на нормативной, а не идентификационной составляющей. В этом российская практика проигрывает европейской. Европейская нормативная сила, делая заявку на универсальность, может претендовать на бóльшую инклюзивность, то есть готовность поддержать любые сообщества, демонстрирующие приверженность европейским ценностям. России же, отталкивающейся от вопроса «кто говорит» и от своей истории и географии, остается лишь региональный уровень, и то только в рамках неоимперской логики.

Таким образом, подчеркнем еще раз, не может ставиться вопрос о правильности или неправильности одного из дискурсов, поскольку категория «истинности» здесь просто неприемлема. И европейский, и российский дискурс в равной степени заслуживает быть предметом изучения. Мнение об исчерпанности данной темы, на наш взгляд, не соответствует действительности. Как нелепо говорить и о том, что у России нет своих норм, и обзавестись она ими может, только импортировав нормативное поле Евросоюза или в целом Запада.

Об академическом мещанстве и треш-дискурсах

Появление любого политического проекта – обычно результат определенного социального запроса, на который реагирует академическая братия. При этом нет возможности, да и необходимости, определять первичную точку отсчета; по сути это каждый раз лишь приспособление уже существовавших нарративов к сегодняшним настроениям общества. Естественно, любой подобный проект одновременно существует на разных уровнях социального дискурса и может быть использован и политическими элитами как представителями того же общества.

И здесь часто круг замыкается, так как академическое сообщество начинает изучать проект в попытках его воплощения, используя в качестве отправного пункта уже конкретные заявления политической элиты отдельно от существующих нарративов. Возникает проблема, о которой говорил еще Мишель Фуко: дискурс рассматривается лишь как совокупность знаков, вопрос изучения дискурсивных практик, формирующих объекты, становится невостребованным.

Каждая из двух анализируемых нами идей (нормативная сила Европы и великая держава на евразийском континенте) возникла в результате философской и политической эволюции, затем преобразовалась в ряд идеологических проектов. Однако сегодня они чаще всего используются как последний аргумент, догма, причем не только политиками, но и, к сожалению, учеными. Более того, в настоящую академическую проблему превращается то, что критический анализ участники научного сообщества нередко подменяют демонстрацией собственной политической позиции. Это обусловлено востребованностью радикальных мнений, что, однако, не способствует выходу из замкнутого круга, мешает предложить конструктивное решение. Напротив, общество еще более радикализируется и поляризуется. Все это как нельзя более отчетливо проявилось в освещении современных событий на Украине.

С академической точки зрения, нет разницы между широко обсуждаемым постом о том, как «мы Крым стырили» (Ольга Кокорина), с одной стороны, и разглагольствованием о «пещерном желании Европы» (Марк Энтин), с другой. В обоих случаях авторы демонстрируют удивительную для научной и аналитической братии нетерпимость и уверенность в своей правоте. Конечно, мы можем говорить о политической конъюнктуре, об ангажированности ряда создателей подобных текстов, однако все равно остается открытым вопрос, почему авторы так уверены, что найдется аудитория, готовая аплодировать подобным тезисам.

Проблема современной российской науки, а также экспертного сообщества в том, что двадцать лет мы приоритетно заимствовали западные идеи, а не методологию. В результате порожден порой уродливый симбиоз: использование каждой конкретной теории у нас неразрывно связано с определенной политической позицией. Так, работы с конструктивистской методологией и дискурс-анализом идут рука об руку с прозападной либеральной позицией самого автора, работы же в стиле реализма, пусть даже в рамках самых новых веяний, – это обычно разговор в духе консервативных ценностей и защиты особой позиции России в мировой политике.

Весьма популярные среди российской общественности идеи великого будущего России в ряде научных трудов приобретают почти религиозные коннотации. А действия Запада представляются в русле конспирологических теорий и вульгарного реализма как «психоисторическая спецоперация», направленная на «создание славян-русофобов как психокультурного типа и политической силы», призванных «оторвать Украину от России и противопоставить ее последней как “антирусскую Русь”» (Андрей Фурсов). Отсюда логичен и вывод сторонников данного подхода: «Независимо от наличия или отсутствия ресурсов для ведения геополитической игры, Россия должна ее вести. У страны просто нет другого выхода, и если Россия не объединит Евразию в той или иной форме, то станет субъектом чужой геополитики» (Игорь Шишкин). Интересно, что на Западе исследования России также однобоки, сквозь призму исключительно российского национализма, часто выражающегося в восстановлении империи.

Даже если методологическое заимствование происходит, оно оказывается кособоким и малоосмысленным. Российские сторонники нормативной силы Европы отнюдь не стремятся понять иной подход, выявить возможную другую нормативность; их цель – лишь продемонстрировать превосходство западной нормативной базы. При этом зачастую игнорируется тот факт, что идея нормативной силы Европы как «хорошей силы», которая выступает «за все хорошее, против всего плохого», давно отброшена серьезными исследователями. Точно так же никто из ведущих западных аналитиков не отрицает возможность применения силовых методов как противоречащих нормативной силе. Очевидная необходимость более гибкого подхода к европейским нормам, отказ от однозначной и безоговорочной поддержки концепции нормативной силы как единственно верной активно обсуждается в самой Европе, но не пользуется особым спросом в России или в Восточной Европе.

Абсолютизация западного нормативного блока, а практически ровно такой же религиозный подход, как в случае с «российским великодержавием», подчас приводит к ситуации, когда анализ современной политики России, не акцентирующий внимание на безоговорочном осуждении режима Владимира Путина, видится лишь как путинская пропаганда. Российская история нередко упрощается вплоть до высказываний, в которых утверждается, что «курс на разрушение западного общества» россияне всегда несли «в себе… временами маскируя своего внутреннего зверя либеральными фразами» (Григорий Гутнер). А Россия позиционируется как подтвердившая «свой статус Абсолютного Зла – отстойника и покровителя самых отвратительных подонков со всего мира, с одной стороны, и врага всего свободного и прогрессивного, с другой» (Юрий Нестеренко).

Более того, возникает новый термин – «треш-дискурс», которым приверженцы либерального Запада и нормативной силы Европы обозначают любое направление российской политической мысли, отличное от западных стандартов. Изобретателям подобных терминов в голову не приходит, что анализировать российский дискурс только с точки зрения западных, мыслимых как универсальные, ценностей, стандартов не имеет никакого смысла при той поддержке, которой пользуется Владимир Путин и продвигаемые им концепции на современном этапе. Подчас они просто отказываются слушать сторонников противоположной точки зрения, приглашать их на конференции и иные мероприятия или публиковать их статьи. Доминирующим становится опасение, что это легитимирует «плохой» дискурс. Мысли о том, что конструктивный обмен мнениями поможет найти точки соприкосновения двух дискурсов, пути выхода из современного тупика, просто не возникает.

Именно подобная порочная практика во многом и привела к столь широким возможностям для пропаганды с обеих сторон. То, что мы наблюдаем сегодня, – не только результат сложного положения в отношениях России и Запада, в том числе в связи с Украиной. Это итог длительного процесса некритического, нерефлексивного стремления включить Россию в систему западных ценностей. Сложившаяся ситуация – также следствие систематического игнорирования методологических основ современной политологии и международных отношений отечественными исследователями. Анализ политической обстановки в стране – не элементарная экстраполяция нормативных идей разного происхождения, а стремление понять обстоятельства и основные тренды дискурсивных практик, существующих здесь. Именно в попытках деконструкции российского дискурса нам видится определенный шанс выйти из нынешнего экзистенциального научного кризиса.

Конечно, было бы несправедливо утверждать, что хороших исследований, переосмысливающих российский дискурс, нет вообще, но их катастрофически мало, и они тонут в целом потоке публикаций, где личная оценка политических процессов играет ведущую роль.

И последнее. Возможно, как было отмечено в одной академической дискуссии в социальных сетях, «когда торжествует “пурга”, совершенно не к месту выглядит попытка научной критики», ибо она подобна «попытке встроить свой голос в невежественный и ксенофобский хор». Но не слишком ли давно мы себе это говорим, оправдывая свою бездеятельность?

Е.Б. Павлова – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Тартуского университета.

Т. А. Романова – к. полит. н., доцент факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета.

Украина. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144831 Елена Павлова, Татьяна Романова


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966394 Тимофей Бордачев, Татьяна Романова

Как сделать Европу надежным тылом

Будущее ЕС и стратегия России

Резюме Новая стратегия Москвы в отношении ЕС должна рассматривать Европу как спокойный тыл России и быть основана на политике сдержанного вовлечения. Отличительной чертой наступившего этапа является смена парадигмы завышенных ожиданий на прагматическое взаимодействие.

В сентябре 2010 г. Международный дискуссионный клуб «Валдай» вынес на суд участников, российской и международной общественности доклад «К Союзу Европы». В его основе лежала объективная оценка потерь, которыми оборачивается неспособность России и Европейского союза выработать общее видение стратегии взаимоотношений. Проанализировав внутреннее состояние партнеров и их роль в мире, составители доклада предлагали тогда решительно двинуться к общему политическому и экономическому будущему – созданию Союза Европы. Движение к этой новой геостратегической общности должно было, по замыслу авторов, составить смысл долгосрочной интеграционной стратегии. О ее отсутствии и необходимости выработки заговорили еще в первой половине 2000-х, теперь же это стало практически общепризнанным.

Спустя три с лишним года после опубликования доклада, вызвавшего широкую дискуссию, очевидно, что шансы на преодоление раскола Европы минимальны, а, по мнению многих, вообще слабо просматриваются. На фоне стабильных экономических связей в России и Евросоюзе неуклонно сокращается стремление к взаимному познанию, пониманию и сближению.

Расхождение по углам

Совпали два процесса. Внешнеполитическое сознание Старого Света становится все более замкнутым, отстраненным от дел мира, хотя риторика утверждает противоположное. Неспособность повлиять на глобальные события и неудачи в региональной политике (наиболее ярким примером является фактическое исчезновение Европы как значимого игрока на Ближнем Востоке) в сочетании с по-прежнему острыми внутренними проблемами толкают ЕС к тому, чтобы сконцентрироваться на себе. Москва между тем, с одной стороны, переживает период осознания новой идентичности, что сопровождается идеологическими зигзагами, с другой – начинает всерьез переосмыслять глобальную ориентацию под воздействием фундаментальных сдвигов мировой расстановки сил с запада на восток. И если в 2010 г. разворот России в Азию, а Европы внутрь себя только намечались, то в 2013 г. новое позиционирование партнеров в отношении друг друга и внешнего мира стало очевидным.

В последние месяцы Россия и Евросоюз продемонстрировали минимальную способность отказаться от принципов игры с нулевой суммой, при которой выигрыш одного из партнеров обязательно означает потери другого. События лета-осени 2013 г., связанные с запланированным подписанием Украиной договора об ассоциации с ЕС, стали яркой иллюстрацией подобного конфронтационного мышления, которое не просто не настроено на совместный поиск решения, но – в случае с Евросоюзом – не может даже вообразить такую возможность. Сначала Брюссель, а потом и Москва выдвинули Киеву ультиматум – или/или, делайте выбор сейчас. Бесперспективность и пагубность такой постановки вопроса очевидна. Но отказаться от бесплодной логики «охоты за трофеями» ни Россия, ни Европейский союз не в состоянии.

Наблюдатели все чаще фиксируют признаки атрофии институционально-правовой базы отношений России и ЕС. Перспективы создания более работоспособных механизмов призрачны, этим попросту прекратили всерьез заниматься. Но наиболее существенный вклад в то, что контакты скатились к стагнации, внесли тенденции внутреннего развития каждого из партнеров. В Евросоюзе они серьезно ограничивают силы и волю к выстраиванию осмысленно-конструктивных отношений на Востоке, заставляют ориентироваться на наиболее важные географические направления, в первую очередь – на трансатлантическое сотрудничество. В России они по разным причинам стимулируют проведение географически более дифференцированной внешней политики.

Россия взяла курс на выстраивание собственного интеграционного блока, в целом ориентированного на новый мировой центр гравитации – Азиатско-Тихоокеанский регион, рассчитывая в ходе этого строительства найти и ответы на все более серьезные и опасные вызовы национального развития. При этом происходящие сдвиги не являются конъюнктурными, временными, они обусловлены общемировыми долгосрочными тенденциями. Даже глубокий экономический и политический кризис в России, который заставит ее свернуть амбиции и соотносить желания с возможностями, не возродит неоспоримую прежде ориентацию на Европу. Впервые за 300 лет Старый Свет перестает быть для России универсальным полюсом притяжения и ценностным ориентиром, а становится одним из внешних партнеров, пусть пока и наиболее важным в категориях торгового оборота и потребительского поведения.

Это не означает, что навсегда сохранится нынешний консервативный уклон в российской общественно-политической дискуссии, которая все больше противопоставляет себя идейному пространству современной Европы. Скорее он являет собой этап поиска новой самоидентификации, которая в конце концов достигнет точки баланса между культурной традицией и современностью. Однако солидаризации России с тем, что сегодня называется «европейскими ценностями», не произойдет и в этом случае, равно как и признания, что Запад имеет моральное и политическое право указывать стране ориентиры и направления ее движения.

Россия и Евросоюз обнаруживают себя в принципиально иной системе координат. И это делает беспристрастный анализ природы, содержания и перспектив кризисных явлений внутри ЕС крайне актуальным для российской внешней и внешнеэкономической политики.

Что происходит в ЕС?

Чтобы сделать первый шаг в данном направлении и привлечь внимание российской политической, интеллектуальной и деловой элиты к новым вызовам и возможностям, Совет по внешней и оборонной политике провел весной 2013 г. ситуационный анализ «Будущее Европейского союза», в котором приняли участие представители академического сообщества, ведущие специалисты МИД России, других ведомств и бизнеса.

По результатам сделаны следующие основные выводы.

Европейский союз переживает кризис, который по всем признакам носит системный характер, поскольку поразил как базовые элементы интеграционной конструкции (институты и основные общие политики ЕС), так и механизмы их взаимодействия. В том числе он негативно сказался на способности Евросоюза к принятию и воплощению в жизнь коллективных решений.

Сам Европейский союз, который на протяжении довольно долгого времени в целом отказывался признавать системность возникших проблем, сейчас приблизился к пониманию этого факта. Реакция стран-участниц на системный кризис будет выражаться, с одной стороны, в попытках ужесточать регулирование на уровне сообщества, а с другой – в расширении практики гибкой интеграции и создания коалиций из государств, желающих углубленного сотрудничества и способных к нему в разных областях. Сочетание этих тенденций станет наиболее серьезным вызовом для политической философии, преобладавшей в интеграционном процессе на протяжении полувека. Она предполагает равное участие стран во всех направлениях взаимодействия и достаточную мягкость в вопросах регулятивной гармонизации.

Однако некоторая централизация механизма принятия решений, стремление к большему регулированию не означает роста авторитета и расширения возможностей Еврокомиссии, а отражает стремление стран-членов к выработке коллективных, пусть даже и половинчатых, неэффективных, решений. На деле следует ожидать укрепления межправительственной составляющей и сужения реальных полномочий наднациональных органов управления.

Системный кризис качественно изменил баланс сил между ведущими странами – членами Европейского союза. Успешная Германия, которая в последние годы явно выигрывает экономически, балансирует на грани острого конфликта не только со странами европейского юга, но и с Францией, своим историческим партнером по строительству единой Европы. Политически от кризиса наиболее выигрывают противники углубления интеграции, во главе которых стоит Великобритания. Именно ее идеология «разноскоростной» интеграции «по интересам» может выдвинуться в будущем на доминирующие позиции. Впрочем, ситуация в британской политике такова, что сам Лондон, не справившись с нарастающей волной евроскептицизма, может быть вынужден согласиться на выход из Евросоюза, что снова кардинально изменит расстановку интересов и приоритетов в объединении, обесценит Великобританию как для континентальной Европы, так и в глазах США.

Тем не менее преобладание концепции «разных скоростей» станет важнейшим фактором, определяющим наиболее вероятные сценарии развития – вялотекущей интеграции при опережающем развитии механизмов гибкого участия. Такой путь будет постепенно размывать политические основы единой Европы и уже через пять-семь лет поставит ее лидеров перед принципиальным выбором между политическим прорывом к большей интеграции и формальным признанием неизбежности распада ЕС как политической, а затем и экономической общности.

Все участники ситуационного анализа согласились с тем, что в текущей перспективе подобное развитие событий не скажется на активности Евросоюза в отношениях с внешними партнерами. Более того, в ряде случаев общеевропейские институты будут стремиться компенсировать сокращение своих полномочий внутри интеграционной группировки наступательной тактикой вовне. Россия уже столкнулась с ситуацией, когда «третий энергетический пакет», выгодный в первую очередь странам-членам, продвигается и подается как исключительно брюссельское начинание.

В сложившихся обстоятельствах России предстоит принять на вооружение более сдержанную, хотя и демонстративно неагрессивную, политику в отношении ЕС. Европейский союз остается крайне важным партнером в самых разных сферах взаимодействия. Но Москва уже не может исходить из неизбежности и желательности стратегического сближения с прицелом на создание в будущем единой международно-политической общности. В центре новой стратегии должна находиться идея Европы как спокойного тыла России на западе, отношения с которым обеспечат ресурсы, необходимые для ответа на важнейшие вызовы, брошенные национальной внешней и внешнеэкономической политике в XXI веке. Большинство из них исходят с юга и востока.Новая стратегия России

Совсем невелики шансы на то, что послекризисный Европейский союз, каким бы он ни стал, превратится в благорасположенное к России образование или тем более будет стремиться построить с ней единое политическое, экономическое и человеческое пространство. Более того, растущая слабость и неуверенность Евросоюза в себе как международном игроке и сближение его с США в рамках вероятной через несколько лет трансатлантической зоны свободной торговли сделают Европу еще более сложным собеседником.

Не случайно все участники ситуационного анализа сошлись во мнении, что по мере нарастания в самом Европейском союзе кризисных тенденций не наблюдается сколько-нибудь заметного снижения наступательного характера действий его бюрократии. Более того, логика выживания институтов ЕС будет диктовать им необходимость доказывать странам-членам свою полезность и незаменимость, постоянно усиливая нажим на внешних партнеров. Такая тенденция надолго останется раздражающим фактором в отношениях не только с Россией, но и с другими важнейшими игроками мировой политики и экономики.

Вместе с тем степень экономической взаимозависимости России и Евросоюза, а также отсутствие весомых объективных причин для повышения уровня конфликтности не позволят скатиться к полноценной напряженности. Даже выход на первый план символических и частных претензий к Москве, соперничество за страны промежуточной периферии и обоюдное ухудшение имиджа не изменят стагнационный тренд на конфронтационный. В этой связи наиболее адекватной реакцией России на новую конфигурацию отношений могло бы стать принятие обновленной стратегии взаимодействия с этим по-прежнему важным, но все более непростым актором. В центре стратегии должно находиться осознание того, что Европа уже не может рассматриваться в качестве универсального ориентира российской внешней и внешнеэкономической политики.

Признание этого будет означать новый взгляд на более чем 300-летнюю парадигму позиционирования России, начало постепенного отхода от восприятия Европы и Запада в целом в качестве наиболее важного и самоценного направления национальной внешней политики – точки отсчета, источника основных угроз, образца и главного центра притяжения. Россия не может и не должна отказываться от своих преимущественно европейских корней. Как не могут и не должны делать этого, например, Соединенные Штаты или Бразилия и другие страны Латинской Америки. Более того, в силу географического положения Россия останется для большинства внешних партнеров, включая государства БРИКС и соседей по Евразии, державой именно европейской, со всеми коннотациями – положительными и отрицательными.

Однако тянущаяся из глубины веков психологическая и отчасти политико-институциональная зависимость от Европы должна быть преодолена. Просто потому, что она становится ограничителем на пути приобретения Россией качества современной глобальной державы. Та же Бразилия, скажем, гордясь своими европейскими истоками и всячески стимулируя связи с Евросоюзом, ведет и воспринимает себя как совершенно независимый и тем более не зависящий от Старого Света субъект международных отношений с собственным мировосприятием.

Интеграционное объединение в Европе, каким бы оно ни было, – не главный партнер и не основной вызов для Москвы. Европа – это спокойный тыл России, которая разворачивается в сторону тех частей света, события в которых представляют реальную угрозу или насущный интерес с точки зрения перспектив взаимодействия. Тем более что задача, решение которой становится ключевой предпосылкой для подъема России, требует именно стратегического разворота на восток – развитие Сибири и Дальнего Востока. Не обратившись к пространствам, граничащим с ее зауральской частью, Россия никогда не сможет превратить колоссальную территорию от Екатеринбурга до Владивостока в полноценную часть современной цивилизации.

Отказ от концептуально закрепленной европейской ориентации вызывает беспокойство немалого числа россиян, которые опасаются, что в этом случае страна скатится к «азиатчине» в худшем значении этого слова, к антидемократическим или откровенно мракобесным принципам организации политической и общественной жизни, утратит внешние стимулы для прогрессивных преобразований. Риск отката в направлении архаических и деструктивных представлений о развитии действительно существует, учитывая богатую традицию подобных попыток в русской истории и наличие мощной интеллектуальной школы такого рода. Однако формальная привязка к Европе и дежурное декларирование приверженности «европейским ценностям», как мы наблюдали на протяжении практически всей постсоветской истории, никоим образом не дает гарантии от процессов ровно противоположного содержания.

Сама по себе идея о том, что для выхода на «торную дорогу» цивилизации нужен внешний «магнит», доброжелательный патронат наставника со стороны, работает (да и то не стопроцентно) только в государствах, готовых полностью подчиниться «руководящей и направляющей силе» европейской интеграции и стать ее частью. Пример Украины наглядно показывает, что такая модель имеет обратный эффект, если страна в силу каких-то причин не может рассчитывать на полноценную интеграцию, но все равно апеллирует к внешним образцам. Это только тормозит процесс становления национальной элиты, подменяя ответственность за свое будущее стремлением переложить ее на «старших партнеров». Любая интеграция возможна, лишь когда решение о ней принимается осознанно и исходя из просчитанных долгосрочных интересов, а не для того чтобы в пожарном порядке заткнуть политико-экономические прорехи или заполнить идейный и моральный вакуум.

Вопрос о вхождении России в ЕС не стоял никогда и не может быть поставлен по объективным причинам, а значит использовать образ Европы как института и юридического объединения для создания образа будущего России бесполезно, если не вредно. С государствами, которые объявляют о своей ориентации на Европу, Евросоюз умеет общаться только при помощи инструментов нормативной экспансии, иной модели он просто не знает. А поскольку Россия не готова и не намерена готовиться к такой форме отношений, для плодотворного взаимодействия ей нужно убедительно позиционировать себя как самостоятельную и самодостаточную в идейном отношении силу.

В свою очередь успешное развитие Россией восточного направления политики, обретение собственных стимулов для модернизации сделает ее намного более интересным партнером и для Европейского союза, возродит интерес, который сегодня явно затухает, а это, в свою очередь, будет способствовать и «европеизации» за счет более глубокого и интенсивного обоюдовыгодного сотрудничества.

Стратегия Европы как надежного тыла диктует необходимость выработки новой политики вовлеченного сдерживания и требует придать политико-правовому и институциональному формату взаимоотношений прагматический характер, нацеленный на конкретные результаты.

В первую очередь России вместе с ее партнерами по евразийской интеграции нужно разработать и осуществить комплекс мер по вовлечению Евросоюза в конструктивное взаимодействие с институтами Таможенного союза и Единого экономического пространства. Надо четко и недвусмысленно поставить перед европейскими визави вопрос о том, что объем обязательств, принятый странами Таможенного союза, уже не допускает исключения органов интеграционного объединения из двусторонних контактов с ЕС. Стоит настаивать на скорейшем установлении прямого диалога по линии Еврокомиссия – Евразийская экономическая комиссия. Возможно, на первых порах привлекая представителей ЕЭК к официальным и рабочим мероприятиям России, Казахстана и Белоруссии с Евросоюзом. В этой связи необходимо четко разграничить предмет компетенций сторон в рамках диалога Россия – ЕС и Европейский союз – Евразийский экономический союз. Также следует рассмотреть вопрос о создании постоянно действующих консультационных и информационных механизмов, обеспечивающих необходимый уровень взаимной прозрачности внутренних (политических и экономических) процессов в Евросоюзе и Едином экономическом пространстве.

Экономическая ситуация в Европе не улучшается, а руководители пока не способны определить убедительную стратегию выхода из кризиса. Поэтому требуется качественно повысить уровень внимания органов российской государственной власти и экспертного сообщества к секторальному анализу экономики стран ЕС и оценке эффективности принимаемых там мер государственного регулирования. Имеет смысл, видимо, поставить перед европейскими партнерами вопрос о необходимости регулярного информирования ими внешних партнеров о реальном состоянии дел в экономике Евросоюза. Также необходимо направить специальные усилия на изучение успехов и неудач интеграционного взаимодействия стран Европы, чтобы извлечь уроки, которые могли бы быть использованы при строительстве Евразийского экономического союза.

Все эти меры не должны, впрочем, негативно сказываться на темпах и глубине диалога Россия – Евросоюз, опорными направлениями которого являются работа над новым базовым соглашением и взаимодействие в энергетике. По первому из этих направлений, где переговоры фактически заморожены с конца 2011 г., следует сохранять приверженность выработанному видению формата соглашения как краткого политического документа и серии дополняемых в будущем секторальных соглашений. Вместе с тем подход к содержанию политического раздела придется скорректировать, исключив из него однозначные указания на приоритетность для России европейского вектора и обозначив Евросоюз, наряду с Китаем, Индией и США, в качестве одного из стратегически важных партнеров.В сфере международной политики и безопасности пора признать, что возможности институтов Европейского союза к диалогу на эти темы пока, к сожалению, ограниченны. Данная сфера пребывает в ЕС в кризисном состоянии, а действия ведущих держав, таких как Великобритания и Франция, которые пытаются (впрочем, довольно безуспешно) самостоятельно повысить свой международный престиж, только ухудшают ситуацию. Потребуется время и на восстановление возможностей Германии лидировать в данной области и выдвигать совместно с Россией инициативы стратегического характера.

Одновременно нужно стремиться к воплощению в жизнь принципов Партнерства для модернизации, на словах провозглашенного в 2010 г., созданию условий для того, чтобы Евросоюз оставался для России источником ресурсов, необходимых для ответа на самые острые вызовы развития. Особое внимание надо уделить налаживанию механизмов привлечения и защиты европейских инвестиций в производственные мощности на территории Сибири и в первую очередь Дальнего Востока, расширение сотрудничества Россия – ЕС в подготовке управленческих кадров для бизнеса и органов государственной власти, в том числе в контексте евразийской интеграции. Также речь может идти о совместных программах привлечения в Россию грамотных специалистов из стран Европейского союза.

В энергетических отношениях России и ЕС особняком стоят два блока. Первый на виду у всех – торговля углеводородами. Именно эта сфера провоцирует страхи Евросоюза по поводу асимметричной зависимости от Москвы. Здесь же сконцентрированы и основные противоречия, связанные с попытками Брюсселя распространить на Россию свое законодательство по либерализации рынков (пресловутый «третий энергетический пакет»). По сути, действия Евросоюза направлены на то, чтобы избавиться от собственных геополитических страхов путем экспорта в Россию своего видения рыночных отношений. При этом Москва тоже рассматривает торговлю углеводородами прежде всего в бизнес-ключе (эффективность использования энергетических рычагов в политических целях на самом деле низка и краткосрочна), однако для нее важно справедливое распределение прибыли, а не тип организации рынков.

Конфликт удастся свести к минимуму лишь выработкой взаимоприемлемой юридической базы отношений в рамках международной организации, где и Россия, и Европейский союз – полноправные участники. Только так получится сдвинуться от примитивного «обмена газа на колбасу» к созданию единого энергетического комплекса. Самый простой шаг – синтезировать Договор к Энергетической хартии (ДЭХ в основном отражает представления Европы) и концепцию глобальной энергетической безопасности, согласованную в ходе российского председательства в «Большой восьмерке» в 2006 году. Шанс для этого представляет текущая модернизация ДЭХ. (О перспективах ДЭХ читайте в следующем номере журнала.) В концептуальном плане стоит напомнить Брюсселю, что конкурентные рынки – не самоцель (как он сейчас проповедует), а одно (и не единственное) средство обеспечить стабильное энергоснабжение по приемлемым ценам.

Второй блок энергетических отношений России и Евросоюза включает «зеленую энергетику», то есть технологии повышения энергоэффективности, сбережения электричества и тепла, а также использования возобновляемых источников энергии (ВИЭ). Находясь вдали от общественного внимания, такое взаимодействие развивается динамичнее, чем торговля углеводородами. Приоритеты, безусловно, не полностью совпадают: ЕС заинтересован прежде всего в ВИЭ, они призваны сократить его зависимость от поставок извне, Россия же делает акцент на повышение энергоэффективности. Но имеющиеся расхождения не влияют на конструктивность диалога по «зеленой энергетике», эта отрасль стимулируется финансово и организационно, тем более что налицо и схожесть законодательства сторон.

Риски, правда, кроются и тут – существует опасность наращивания и без того заметной технологической зависимости России от единой Европы, поскольку именно компании Старого Света продают конструктивные решения и оборудование. Следовательно, вероятно усугубление «колониальных» связей: помимо того что Россия сегодня де-факто меняет природные ресурсы на продукцию машиностроения и бытовые товары, она станет еще и рынком сбыта европейских технологий в «зеленой энергетике». Выходом могли бы оказаться совместные исследования и разработки в области сбережения тепла и электричества, использования ВИЭ, а также размещение производств соответствующего оборудования на российской территории. Это, кстати, вполне укладывается не только в логику модернизации России и соответствующего партнерства Москвы и Брюсселя, но и в курс Европейского союза на новую индустриализацию, провозглашенный в 2012 году.

Два блока энергетических отношений – торговлю углеводородами и «зеленую» повестку – стоит связать. Брюссель не дает (и, по всей видимости, никогда не даст) четкого ответа, готов ли он в будущем покупать дополнительные объемы нефти и природного газа у России, поэтому нет смысла разрабатывать новые месторождения для западных потребителей и прокладывать дорогостоящие трубопроводы с востока на запад. Долгосрочное стратегическое партнерство следует выстраивать в Азии. В случае возникновения спроса со стороны ЕС требуемые объемы природного газа и нефти разумно обеспечить за счет повышения внутренней энергоэффективности, сбережения электричества. Тем более что основные центры потребления углеводородов расположены в европейской, а не азиатской части России.

Следует, видимо, обсудить и ревизию институциональной базы отношений Россия – ЕС, возможно, отказавшись от отдельных изживших себя форматов. Так, в частности, уже давно непонятно, что дает такая форма диалога, как регулярная (тем более два раза в год) встреча на высшем уровне. Этот и ряд других форматов систематизированного взаимодействия могли бы быть с успехом заменены на интенсивные рабочие контакты, допускающие более широкое вовлечение деловых кругов.

* * *

Представленный контур новой стратегии России в отношении Евросоюза не может пока претендовать на полноту и законченность. Эта стратегия, рассматривающая Европу как спокойный тыл и основанная на предлагаемой концепции сдержанного вовлечения, может и должна быть развита и конкретизирована, исходя из национальных интересов в первой четверти XXI века, требований евразийского интеграционного проекта и на основе тщательного анализа тенденций внутреннего развития в самом Европейском союзе. Однако уже сейчас российское экспертное сообщество и органы государственной власти могут признать наступление нового этапа в отношениях Россия – Евросоюз. Этапа, отличительной особенностью которого является смена парадигмы завышенных оптимистических ожиданий на прагматическое взаимодействие.

Данная статья излагает сжатые результаты ситуационного анализа, проведенного Советом по внешней и оборонной политике (СВОП), журналом «Россия в глобальной политике» и Национальным исследовательским университетом – Высшая школа экономики (НИУ ВШЭ) 15 марта 2013 года. В нем приняли участие: Афонцев С.А., д. э. н., заведующий отделом экономической теории Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) РАН, профессор МГИМО (У) МИД РФ; Бордачёв Т.В., к.п.н., директор МНО Центра комплексных европейских и международных исследований (ЦКЕМИ), заместитель декана ФМЭиМП НИУ ВШЭ по стратегическому планированию, профессор кафедры мировой политики НИУ ВШЭ; Борко Ю.А., д.э.н., главный научный сотрудник, руководитель Центра европейской документации Института Европы (ИЕ) РАН; Журавлёв А.В., директор по стратегическому планированию и анализу компании TelecomСonsult; Кондратьева Н.Б., к.э.н., доцент кафедры международных экономических организаций и европейской интеграции НИУ ВШЭ; Капырин И.Н., заместитель Постоянного представителя России при Совете Европы; Кузнецов А.И., к.и.н., директор Историко-документального департамента МИД России; Лукьянов Ф.А., глава Совета по внешней и оборонной политике, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»; Полянский Д.А., заместитель директора Первого департамента стран СНГ МИД России; Романова Т.А., к.п.н., профессор им. Жана Монне, заместитель заведующего кафедры европейских исследований факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета, доцент кафедры международных экономических организаций и европейской интеграции НИУ ВШЭ; Соколов С.О., директор по связям с органами власти и корпоративным вопросам ООО «Найк»; Солтановский И.Д., к. и. н., директор Департамента общеевропейского сотрудничества МИД России.

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.

Т. А. Романова – к. полит. н., доцент факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета.

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966394 Тимофей Бордачев, Татьяна Романова


Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886271 Татьяна Романова

Империя норм

Регулятивная экспансия ЕС и ее пределы

Т. А. Романова – к. полит. н., доцент факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета.

Резюме: В попытке оспорить действия Евросоюза важно не отказ от предложенных норм, а выработка конструктивной экономической альтернативы. В противном случае и правовые меры, и санкции, и открытое неповиновение будут только краткосрочным решением

С 1 января 2012 г. в Евросоюзе вступила в силу директива о включении гражданской авиации в систему ограничения выбросов газов, провоцирующих парниковый эффект. Новые требования, как и все нынешние действия ЕС в экологической сфере, исходят из двух частично противоречащих друг другу положений. Первое имеет нормативно-политический характер: тезис о важности охраны окружающей среды позволяет претендовать на статус лидера, продвигающего передовые нормы и, следовательно, имеющего право определять, что правильно, а что нет. Второе – экономическое, акцентирует проблему глобальной конкурентоспособности компаний Европейского союза, а также рентабельность охраны окружающей среды. Такая комбинация отражает плюрализм приоритетов внутри блока.

Изюминка инновации, между тем, в ее действии за пределами блока, т.е. в регулятивной экспансии ЕС, которая не может не вызывать оппозиции партнеров. Ошибка, однако, в том, что, пытаясь защитить свои предприятия от регулирования Брюсселя, они концентрируются на экономической составляющей, не вскрывают противоречий в мотивации Евросоюза, неубедительно выстраивают аргументы нормативно-политического характера, а также исходят из негативной повестки (блокируют действия ЕС), вместо того чтобы предложить конструктивную альтернативу. Именно поэтому их усилия пока ни к чему не привели.

Анатомия регулятивной экспансии

Стремление Брюсселя к распространению своего законодательства на третьи страны – явление не новое. Оно появилось еще в 1980-е гг., когда Европейское экономическое сообщество (ЕЭС, предшественник ЕС) интенсифицировало строительство внутреннего рынка. Усложнение и гармонизация правил внутри блока повышали желание предложить аналогичные условия партнерам, заинтересованным в выходе на его рынок. Причем целью было главным образом сохранение конкурентоспособности предприятий Евросоюза, предотвращение регулятивного демпинга. Подобные действия стимулировала либерализация мировой торговли, переход от управления импортными потоками на границах (пошлины, количественные ограничения) к их регулированию внутри страны/ЕС (например, жесткими экологическими нормами или санитарным законодательством). Таким образом, на первых порах мотивация была по большей части экономической.

Постепенно Евросоюз сформировал целостную концепцию экспорта своих норм – в разных случаях их принятие может быть обязательным и добровольным, всеохватывающим и затрагивающим только отдельные сферы. При этом блок предпочитает максималистские схемы, наиболее полное внедрение своих правил в других государствах. Диалог с развитыми странами допускает как совместную выработку новых норм, так и одностороннюю трансляцию Брюсселем уже готовых правил. Менее успешные государства, как правило, сталкиваются с примитивным экспортом норм единой Европы. Правда, в качестве стимула нередко используются программы технического содействия: денежные средства выделяются на условии того, что реципиенты следуют в фарватере нормативного развития Союза.

Со временем, однако, логика регулятивной экспансии менялась, превращаясь из преимущественно экономической во все более политическую. Нормы транслировались на третьи страны не только для того, чтобы избежать регулятивного демпинга (ситуации, когда, например, компании ЕС должны были учитывать жесткое экологическое законодательство, а другие – нет). Экспорт правил был обусловлен растущей убежденностью в том, что они единственно верные и все остальные должны попросту принять решения, подготовленные Брюсселем. Ян Маннерс окрестил такой подход «нормативной силой» Евросоюза, т.е. воздействие не материальными факторами (военным потенциалом, экономическим давлением), а ценностными, выработанными в процессе сложной работы над собой. При этом все чаще игнорировалось, что те или иные проблемы могли вообще отсутствовать у партнеров или требовать иного решения.

Убедительности нормативно-ценностной аргументации способствовали как минимум три фактора. Первый – успешный исторический опыт европейской интеграции, основанной на преодолении вековой вражды Франции и Германии, а затем и на согласованной реализации на своей территории других передовых норм (экологического, научного, социального характера).

Второй – специфика политической природы ЕЭС (и затем ЕС). В попытке определить суть этих акторов, идеологию их действий на мировой арене за основу были взяты базовые нормы демократии, прав человека, верховенства закона, охраны окружающей среды и социальной справедливости. Их проецирование вовне стало экзистенциальным вопросом. Более того, не имея возможности действовать традиционными инструментами силы, ЕЭС и Евросоюз искали именно в этой сфере альтернативные способы воздействия.

Наконец, третий немаловажный для регулятивной экспансии ЕЭС и ЕС фактор заключается в том, что до начала нынешнего тысячелетия страны сообщества были относительно гомогенны и солидарны в нормативных приоритетах. Они следовали им на своей территории, что обеспечивало согласованность экономической и нормативно-ценностной мотивации регулятивной экспансии. Например, государства Европейского союза, имея одинаково высокий уровень развития, могли ограничить экономический рост в пользу консервации среды обитания, а также для того, чтобы впоследствии извлекать выгоды именно из развития экологичных, энергоэффективных, низкоэмиссионных технологий (некоторое исключение представляли, правда, Греция и юг Италии).

Последний фактор, однако, был поставлен под вопрос расширениями 2004 и 2007 годов. К единой Европе присоединились страны, для которых ценности охраны окружающей среды не имели приоритета, были вторичны по отношению к поощрению экономического роста. В результате экологические нормы Евросоюза становились противоречивее, поскольку согласовывались в ходе сложных переговоров «зеленых» стран и их более умеренных коллег. Распространялись же нормы вовне все больше не из ценностных побуждений, а для сохранения конкурентоспособности компаний стран, отсталых с экологической точки зрения. По сути, Европейский союз стал экстернализировать свои внутренние противоречия, а разрыв между экономической и ценностной частями регулятивной экспансии расширялся. Учитывая уровень развития большинства нынешних претендентов «на руку и сердце» Евросоюза, можно прогнозировать усугубление этой тенденции.

При этом нынешняя стратегия развития ЕС опирается именно на энергоэффективные и экологичные технологии. Жесткое ограничение эмиссий парниковых газов должно способствовать инновационному росту экономики внутреннего рынка, причем средства ожидаются как от загрязнителей внутри Европейского союза, так и от тех, кто находится за его пределами. Здесь еще одно новшество современной регулятивной экспансии. Евросоюз продвигает свое законодательство еще и для того, чтобы зарабатывать на этом за своими пределами, создавать принципиально новую экономику на своей территории, в том числе и за чужой счет.

Инструментом шантажа в отношении компаний третьих стран становится доступ на привлекательный и емкий европейский рынок. А выстраиваемая зависимость имеет долгосрочный характер. Вначале компаниям третьих стран предлагается заплатить за разработку инновационных технологий в Евросоюзе, а затем им будет предложено купить соответствующую продукцию, которая позволит и дальше работать на внутреннем рынке.

Можно, конечно, говорить о возврате к исторической форме регулятивной экспансии, которая обосновывалась аргументами сугубо экономического характера. Однако сам ЕС от нормативно-ценностной основы процесса отказываться не хочет. Во-первых, она прикрывает разнобой в экономических предпочтениях членов сообщества и дает ему возможность продолжать позиционировать себя как глобального экологического лидера. Во-вторых, отказ от нее подорвет авторитет Европейского союза в смежных сферах, его способность определять «нормальное» и, следовательно, давать характеристику другим игрокам на мировой арене, например, в части прав человека или демократии. В-третьих, именно нормативно-ценностная база экологического лидерства Евросоюза дает ему основание вмешиваться и в удаленные от него регионы (как, например, Арктика), где непосредственного права голоса у него нет.

Ограничения авиационных эмиссий как пример экспансии

Напомним, директива № 2008/101/EC от 19 ноября 2008 г., вступившая в силу в начале прошлого года, предполагала, что все авиакомпании, осуществляющие регулярные рейсы внутри Евросоюза, а также между ним и третьими странами, должны ограничить выбросы двуокиси углерода в 2012 г. до 97% среднего уровня их эмиссий в 2004–2006 гг. (а с 2013 г. – 95%). При этом 85% прав на эмиссии СО2 будут выделены бесплатно, а еще 15% – распределены через аукцион (они и формируют реальные затраты авиакомпаний).

Как здесь проявляется регулятивная экспансия?

Во-первых, под действие законодательного акта попали предприятия 92 стран. Причем государства ЕС и еще три его сателлита (Норвегия, Исландия и Швейцария) участвовали в проработке новых правил, а 62 страны (в т.ч. Россия, США, Индия, Китай) были поставлены перед свершившимся фактом. Компании всех внешних держав должны отчитываться перед органами власти того государства Евросоюза, куда они преимущественно летают, а не того, где они зарегистрированы. Иными словами, возникает ситуация, когда юридические лица одного государства могут быть вынуждены следовать разным административным процедурам.

Во-вторых, экологический ущерб, за который авиакомпании должны отчитаться, рассчитывается исходя из дальности всего полета (т.е. расстояния между пунктами вылета и назначения плюс 95 км). Иными словами, оплачивать в ЕС надо ущерб, который нанесен не только в его воздушном пространстве, но и за его пределами, на территории третьих государств или в воздушном пространстве Мирового океана, являющегося, по международным нормам, общим достоянием, территорией, открытой для транзита.

И первый, и второй фактор – вызов суверенитету 62 государств, базовой норме современного международного права. Евросоюз здесь вообще «креативно» относится к международному праву. С одной стороны, он действует вопреки не только сложившимся нормам, но и требованиям Международной организации гражданской авиации (ИКАО), позиция которой заключается в разработке глобальной и приемлемой для всех системы сокращения эмиссий СО2 в авиации. Более того, Суд Европейского союза отверг обвинение в нарушении Чикагской конвенции по гражданской авиации, заявив, что хотя страны-члены и являются участниками данного соглашения, сам блок им не связан. С другой стороны, Брюссель не забывает подкрепить аргументацию международными документами. Например, он напоминает, что дискуссии о сокращении эмиссий в авиации идут в ИКАО с 2001 г., а включение всех авиапредприятий в новую систему отвечает принципу недискриминации (установленному Чикагской конвенцией).

Теоретически права на эмиссию СО2 можно приобрести и за пределами блока. Это и реверанс в сторону партнеров, и индикатор того, что Брюссель поддерживает глобальный режим. Однако единственная жизнеспособная система пока создана только в Евросоюзе. Таким образом, у компаний нет реальной альтернативы: возможность компенсировать нанесенный ими ущерб окружающей среде существует лишь в единой Европе.

В-третьих, примечательно, как ЕС планирует расходовать полученные средства. Часть из них предполагается направить на финансирование мероприятий по снижению эмиссий парниковых газов в развивающихся странах. Это дает Брюсселю основание заявлять, что новый сбор – не налог, поскольку основной целью является не повышение доходов государств или блока, а снижение экологической нагрузки. Цель благородная, но от ее воплощения будет выигрывать главным образом репутация Европы как глобального лидера в охране окружающей среды. Более того, этими средствами он будет закрывать собственные обязательства перед развивающимися странами.

При этом неясно, как будут расходоваться оставшиеся средства. Предполагается, что страны Евросоюза пустят их на сокращение выбросов СО2, повышение энергоэффективности и другие экологические мероприятия. Но пока отсутствует точный порядок, что дает возможность примирить разнообразные национальные приоритеты («зеленые» страны смогут на эти средства расширять производство экологичных товаров и услуг, а отсталые – оказать помощь предприятиям, испытывающим сложность в связи с новым режимом). Партнеры же Европейского союза в любом случае будут платить за то, чтобы поддерживать представление о ЕС как об образце.

Наконец, неочевидно, что режим Евросоюза по сокращению эмиссий в авиации – наилучший из возможных способов действия. Достаточно вспомнить дискуссии, которые сопутствовали принятию директивы. Европейский парламент отстаивал тогда более жесткую позицию (требовал снизить допустимые объемы эмиссий до 75% от уровня 2004–2006 гг., заставить компании покупать 25% прав на выбросы на аукционе с последующим увеличением этой цифры до 100%; включить в режим частные самолеты; учесть негативное воздействие более вредного парникового газа, NOx). А компании Евросоюза предупреждали, что включение авиации в систему ограничения эмиссий парниковых газов возможно только в глобальных масштабах. Исследование Ernst and Young, проведенное в июне 2011 г., однозначно говорит, что нормы нанесут ущерб гражданской авиации: новые издержки авиакомпаний составят около 4 млрд евро, а подорожание билетов повлечет спад спроса на авиаперевозки.

Введение платы за эмиссии СО2 в авиации, однако, повысит стоимость выбросов парниковых газов в Евросоюзе в целом (за счет нового спроса на них). Это сделает более привлекательным низкокарбоновые товары и услуги и оправдает и экологическую, и экономическую стратегию Европейского союза. (Напомним, что отсутствие должного спроса и чрезмерное предложение на рынке прав на эмиссии привело к тому, что в 2012 г. стоимость эмиссий упала до рекордно низкой оценки, делающей экономически нецелесообразной их ограничение.)

Иными словами, принятое решение отнюдь не лучшее, а лишь то, которое приемлемо на данный конкретный момент времени для Евросоюза. Это хрупкий компромисс, который нашли состоятельные и развитые страны (предпочитающие жесткое экологическое регулирование), и те, что отдают приоритет экономическому росту. При этом нынешняя кризисная ситуация в зоне единой валюты и критика, с которой Брюссель столкнулся в мире, стимулирует его не к умеренности, а к еще более агрессивному экспорту своих норм. Это своего рода компенсационная стратегия, призванная сбалансировать падение глобального авторитета.

Пределы регулятивной экспансии

Очевидно, регулятивная экспансия Евросоюза не может вызывать симпатий партнеров на международной арене. Однако все мероприятия, организованные для нейтрализации Брюсселя, направлены на то, чтобы разбить экономическую часть его аргументации, а не нормативно-ценностную.

Во-первых, это правовые действия. Американские и канадские компании сразу после вступления новой нормы в силу оспорили и применение правил к иностранным компаниям, и включение в режим всей дистанции перелета. Но Суд Европейского союза в декабре 2011 г. рекомендовал отказать им в удовлетворении требований. В своих разъяснениях он оговорился, что иностранные компании могут не летать в ЕС, если не хотят выполнять соответствующие требования. Этим правовые шаги на территории Евросоюза были исчерпаны. Тем не менее правовой механизм, очевидно, будет задействован в других форумах. В частности, ИКАО 4 октября 2011 г. рекомендовала Брюсселю исключить иностранные авиакомпании из системы сокращения эмиссий парниковых газов (за это проголосовали 26 из 36 членов, в т.ч. Россия, США, Китай, Индия). Не исключено и использование ВТО (его требований о свободе торговли), хотя это осложнено растущим вниманием организации к связи торговли и охраны окружающей среды.

Во-вторых, противники нового режима попытались подойти к правовым новеллам ЕС как к торговым мерам и ответить асимметрично. В этом особенно преуспел Китай. Вначале отдельные авиакомпании Поднебесной заявили о готовности бойкотировать продукцию Airbus, а к осени не покупать продукцию европейского авиаконцерна рекомендовал и официальный Пекин. (Примечательно, что в результате Германия и Франция обратились к Еврокомиссии с просьбой действовать более осторожно по отношению к третьим странам.) В 2012 г. намерение ввести дополнительные сборы с европейских компаний изъявил Дели. Средства должны, по задумке индийского правительства, компенсировать убытки, которые авиабизнес понесет в связи с новациями в европейском регулировании. К этой же группе шагов относится и встреча 21–22 февраля 2012 г. в Москве, где обсуждалась возможность коллективного ограничения рейсов европейских авиакомпаний на свою территорию, мотивируя его теми же соображениями охраны окружающей среды.

В-третьих, партнеры испытали и простое саботирование новых норм. Американские конгрессмены в октябре 2011 г. внесли законопроект, запрещающий компаниям США принимать участие в торговле эмиссиями Евросоюза. Аналогичным образом 6 февраля 2012 г. Госсовет Китая узаконил запрет авиапредприятиям участвовать в европейском механизме ограничения эмиссий парниковых газов в авиации.

Однако нам представляется более интересным и убедительным противодействовать нормативно-ценностным доводам, а не ограничиваться только экономикой. Это важно по крайней мере для обеспечения равенства в соответствующих дискуссиях. Дебаты в экономической плоскости фиксируют его. В то же время неопровержимость нормативно-ценностной аргументации (прикрывающей ныне противоречия стран-членов и коммерческие интересы компаний Союза) базируются на фундаментальном неравенстве, на том, что Брюссель продвигает нормы как лидер, навязывает свои решения, ранжирует партнеров в соответствии с тем, насколько хорошо они их выполняют. Не оспаривая этой аргументации, партнеры ЕС де-факто соглашаются с ролью ведомого, ставящего под вопрос не стратегию, а только тактику. Неоспоримость нормативно-ценностного лидерства дает Брюсселю основания вмешиваться в вопросы, которые с формально-юридической и экономической точки зрения находятся вне его сферы ведения (как уже упомянутая Арктика).

Как минимум две возможности позволяют ограничить нормативно-ценностную аргументацию европейцев. Во-первых, интересным представляется сделать явными нынешние противоречия и несоответствия между экономической и нормативно-ценностной мотивацией, которые мы описали выше. Демонстрация того, что в самом ЕС нет единства, взрывает нормативную составляющую, оставляя только экономическую аргументацию в глобальном экологическом лидерстве Евросоюза. Кроме того, необходимо вскрыть и противоречивое отношение к международному праву, манипулирование им, использование Брюсселем только тех норм, которые ему выгодны.

Во-вторых, важно сформулировать альтернативные нормативные обоснования своей позиции. В этом отношении выделяется, пожалуй, только Китай, который в мае 2011 г. предложил создать особые условия для авиации развивающихся стран. Таким образом, Пекин заговорил об альтернативной справедливости, о том, что состоятельные страны должны взять на себя большую нагрузку. (Напомним, что эта же дискуссия мешает выработке документа – приемника Киотского протокола.)

Еще одним вариантом может стать тезис о необходимости создавать новые директивы сообща, в рамках профильных международных организаций. Это соответствует базовым правовым нормам современности, а также идеям о многосторонности, как это понимает сам Брюссель. В этом отношении призыв, звучавший в 2012 г. (на авиационном салоне в Сингапуре, на встрече в Дели, а также на консультациях противников режима эмиссий в Москве), о необходимости задействовать ИКАО, логичен и правилен. Недавнее решение Европейского союза приостановить на год действие директивы № 2008/101/EC, для того чтобы в рамках ИКАО был разработан глобальный механизм, – это окно возможностей для данного варианта.

Наконец, в попытке оспорить действия Евросоюза важен не отказ от предложенных норм, а выработка конструктивной экономической альтернативы. В противном случае и правовые меры, и санкции, и открытое неповиновение будут только краткосрочным решением. В этой связи логичен вопрос комиссара ЕС по изменению климата Конни Хадегаард о том, что противники могут предложить взамен. Регулятивную экспансию надо останавливать не только ставя палки в колеса, но и действуя позитивно.

Для этого, однако, необходима долгосрочная стратегия политико-правовой гармонизации, в нашем случае России и третьих стран (прежде всего Евросоюза как нашего основного торгово-экономического партнера). Сам процесс сближения норм не остановить, он востребован из-за растущей плотности экономических контактов, а также взаимодействия на транснациональном уровне (между компаниями, неправительственными организациями, гражданами). Однако его можно и нужно направить в конструктивное русло, ответив на вопрос о том, каковы цели России в той или иной области, что выгодно бизнесу, гражданам, государству в целом. Исходя из постановки этих целей должны быть прописаны и механизмы их реализации. При этом очевидно, что вначале надо переварить все параметры вступления в ВТО, но это не должно мешать думать и на перспективу.

В случае авиационных эмиссий необходимо говорить о разработке собственных мер по сокращению выбросов СО2, исходя из приоритетов экономического развития, а также научного, технологического и промышленного потенциала. Этому благоприятствует емкость внутреннего рынка, а также развитие экологического протекционизма под влиянием Евросоюза. В США подобные дискуссии уже идут. Разрабатывает свою систему и Китай. «Зеленые» форумы по авиации, которые стали проводиться в нашей стране, – также шаг в правильном направлении.

Национальные меры, которые учитывают специфику России, позволят освободить российские компании от соответствующих сборов на территории Евросоюза. Более того, они же будут способствовать – при условии должного инвестиционного климата – и разработке собственных технологических решений, а значит, обновлению промышленной базы, инновационному развитию экономики, созданию новых рабочих мест и ограничению интеллектуальной зависимости от европейских разработок. Иными словами, необходимо переходить от финансирования решений на территории Евросоюза к инвестированию в собственный человеческий и промышленный капитал.

Наконец, необходимо проанализировать, как ЕС (и страны-члены) будет использовать получаемые доходы. Направление этих средств на снижение выбросов СО2, повышение энергоэффективности, сохранение биоразнообразия будет способствовать возобновлению экономического роста, созданию новых и высококвалифицированных рабочих мест в Евросоюзе. Однако если средства идут на разработку новых технологий, следует поставить вопрос об общем владении соответствующими разработками. Если же средства потратят на развивающиеся страны в контексте глобального предотвращения изменения климата, лавры не должны достаться только ЕС. В ситуации, когда часть финансирования ложится на иностранные компании, нормативно-ценностное лидерство не может принадлежать только Брюсселю.

В завершение отметим, что описанные выше рекомендации применимы не только к сфере эмиссий, хотя здесь ситуация будет постепенно ухудшаться. (Например, ЕС ставит вопрос о создании аналогичной системы для морского судоходства.) В этом свете, например, необходимо оценивать дебаты по новой индустриализации, которые не сегодня – завтра начнутся в отношениях с Европейским союзом. Напомним, что в нашей стране они обрели вторую жизнь в контексте дискуссий о модернизации России и о направлениях ее реализации. ЕС также в октябре 2012 г. поставил вопрос об индустриализации (с акцентом на экологичные и прорывные технологии) и постарается в ближайшем будущем задать для нее специальные, юридически обязательные рамки, а не только идентифицировать приоритетные цели и сформулировать желание достичь 20% промышленного производства в своем ВВП к 2020 году.

Эта же логика может быть востребована и в энергетике для объяснения того, какие условия функционирования рынков хороши и приемлемы, а какие нет. И здесь вполне допустимо задействовать такие нормативные аспекты, как благополучие конечного потребителя, важность устойчивого газоснабжения для обеспечения экологических целей, неизменность договоров, которые подписаны ранее, или сомнительность сланцевого газа для окружающей среды. Это гармонично дополнит озабоченность коммерческими потерями российских игроков. Здесь же очевиден и альтернативный вариант, который могла бы выдвинуть Москва: играть в рамках либерализации по первому пакету, принятому в ЕС в 1998 г. и вполне приемлемому для того же «Газпрома», а не по излишне радикальному третьему пакету, одобренному в 2009 году. Это тем более безболезненно, что большая часть положений 1998 г. (прозрачность расходов, ослабление госрегулирования цен) уже в той или иной степени реализуется в нашей стране. А допустимость такого варианта вытекает хотя бы из того, что именно он прописан в Договоре к Энергетической хартии, за который ратует, по крайней мере официально, сам Брюссель.

В завершение отметим, что современная эпоха требует, чтобы решения принимались быстрее, иначе существовать придется в постоянном догоняющем режиме, реагируя на регулятивную экспансию, а не упреждая ее.

Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886271 Татьяна Романова


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter