Всего новостей: 2527512, выбрано 39 за 0.187 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Баунов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
Великобритания. Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 апреля 2018 > № 2564634 Александр Баунов

Отдельная комната. О пользе брекзита для России

Александр Баунов

После брекзита появляется тот самый просвет, в который Россия может вписаться. Теперь, оставаясь вне ЕС, можно быть как Британия, а не как те, кого не взяли

Если Путин способствовал брекзиту, как в свое время уверяли премьер Кэмерон и англоязычная пресса по обоим берегам океана, он должен давно раскаяться. Более неприязненно настроенного по отношению к России правительства в британской истории, кажется, не случалось и задолго до Скрипаля. Министр иностранных дел Джонсон уже два года назад звал к демонстрациям у российского посольства, а министр обороны Фэллон посылал самолеты на показательный перехват корабля «Адмирал Кузнецов», идущего в Сирию.

Новая англо-американская связка гораздо эффективнее действует как точка сбора антироссийской Антанты. Будь на месте Трампа другой республиканец, Тереза Мэй напоминала бы Тэтчер, которая, согласно популярной версии, вместе с Рейганом похоронила СССР. Впрочем, и Трамп в пророссийских действиях пока не замечен.

Что касается российских оппонентов Кремля, то здесь картина еще яснее, раньше всяких пролетариев соединяются люди умственного труда: одним нечего терять кроме цепей, другим кроме ценностей. По этой причине образованные русские сплошь и рядом оказываются более убежденными европейцами, чем сами европейцы, и горюют о разводе Британии и Европы, как о распавшемся браке двух любимых друзей.

Сейчас из Галилеи под названием Британия не ждут ничего доброго ни сторонники Кремля, ни его противники. Однако от брекзита есть определенная, вполне осязаемая польза не для современного российского режима, а как раз таки для более свободных, правовых и демократических версий России, если они когда-либо состоятся.

Эта польза состоит не в том, что ЕС стал слабее, и не в том, что Евросоюз покидает наиболее придирчиво настроенная к России большая страна, делая континент потенциально менее антироссийским. А в том, что рядом с Евросоюзом появляется вторая, нееэсовская Европа, создавая и легитимируя ту единственную нишу, которую Россия может занять.

Европа перестала быть равна Евросоюзу. С выходом Британии все, что вне ЕС, перестанет быть ненастоящей Европой, Европой второго сорта, переходным состоянием, которое должно рано или поздно прекратиться, разрешившись присоединением, а если не разрешится, горе народу, оставшемуся на обочине истории. Теперь появляется тот самый просвет, в который Россия может вписаться. Теперь, оставаясь вне ЕС, можно быть как Британия, а не как те, кого не взяли.

Политическое единство Европы

До брекзита ЕС по умолчанию включал в себя все лучшее, что было в Европе. Добровольные исключения в виде нефтяной Норвегии или античной полисной Швейцарии казались временными и несущественными погрешностями. Швейцария исторически аномальна (ссылаясь на нейтралитет, до 2002 года не вступала даже в ООН), а в Норвегии время от времени проводят референдумы о ЕС и вопрос не снят.

В остальном с тех пор как Евросоюз собрал в себя самую развитую часть Европы и после распада советского блока стал подбирать менее развитую с расчетом рано или поздно подобрать всю, он перестал быть исключительно экономическим и даже политическим объединением. Он стал этической категорией. Шаблоном. Посланием. Синонимом Европы как таковой. Почвой и судьбой.

Он собрал лучшие экономики, лучшие партии, лучшую прессу, лучшие суды и, разумеется, лучшие ценности. С тех пор как самые благополучные развитые страны соединились в одном пространстве, оставшиеся снаружи объявили национальной идеей присоединение к этому монополисту благополучия и добра.

Европа поделилась снова, но не на враждующие военные блоки, а на Европу первого и второго сорта. Европу в собственном смысле и с оговорками – еще не Европу, находящуюся в нестабильном переходном состоянии до вступления в ЕС.

Для восточноевропейской страны за пределами ЕС предполагался один путь: переговоры о вступлении, заканчивающиеся присоединением. На этом пути страна – кандидат в члены Союза должна улучшить экономику, суды, партии и ценности. Как улучшит до необходимого минимума, так возьмем.

Самосовершенствование восточноевропейской страны и ее движение в сторону Союза начали совпадать в одном процессе до неразличимости. Не только второе не мыслились без первого, но и наоборот. Самосовершенствования до европейского качества на континенте не предполагалось без вступления: если ты такой умный, почему ты до сих пор не в ЕС. Направление стало подменять качество, движение к Свану – собственное здоровье и цели двигающегося. Тем более что движение проходило под надзором развитых стран, которые и экзаменовали качество институтов. Для восточноевропейских политиков на долгое время вступление в ЕС стало беспроигрышной формой политической программы, но после ее выполнения иногда оставалась политическая пустота.

Елка для богатых

Такое устройство Европы имело неприятную сторону для России и еще нескольких государств, так как не предполагало совершенствования до европейского уровня без вступления в ЕС. Сама такая возможность не признавалась. Не вступил – значит, хуже. Коли хорош – чего не вступаешь. Не взяли – значит, не заслужил.

Россия слишком большая и многолюдная для того, чтобы присоединиться к ЕС, не травмировав его. Она нежеланна в этом Союзе для некоторых его нынешних участников: придя в ЕС, они принесли с собой свое отталкивание от России – любой России, не обязательно путинской.

Присоединившись, Россия не просто критически увеличила бы совокупный вес больших государств, она попросту оказалась самой большой страной ЕС, что немыслимо. В то же время она слишком европейская, чтобы полностью выписать ее за политические и культурные границы Европы. Это не вполне получается даже с Турцией.

Положение большой европейской страны, которая не может быть принята в ЕС, в рамках конструкции, где все хорошие европейцы собраны в одном месте, а те, кто вне его, те похуже, ставило Россию в непрестижное и неустойчивое положение Европы второй свежести, чреватое обидами. И при этом давало российскому интеллектуальному сословию ложную программу, ложную задачу: в прекрасном далеко добиваться вступления, начать двигаться куда-то в качестве условия для улучшений, вместо того чтобы разделить эти две задачи.

Брекзит поможет России их разделить. Остановит примелькавшийся кадр. Придя в Европейское экономическое сообщество в 70-е, Британия улучшила его качество – принесла туда свое право, политику, культуру, экономику, которые были среди лучших в Европе. И, покидая Евросоюз, Британия совершенно не собирается от всего этого отказываться, наоборот, хранить и развивать.

Она ведь покидает Союз не по тем причинам, по которым теоретически могла бы покинуть, например, Польша (мужиков заставляют друг на друге жениться), или Венгрия (не признают нашей национальной драмы от уполовинивания страны), или Хорватия (требуют судить наших героев, которым слава). Покидая ЕС, Британия по-прежнему намерена сохранять и развивать и суд, и экономические свободы, и прессу, и толерантность к меньшинствам. Потому что все это принадлежит не ЕС, а самой Британии, идет не снаружи, а изнутри.

С уходом Британии закрепляется парадоксальная ситуация, когда внутри ЕС оказываются страны с более коррумпированной политикой, худшими выборами, менее свободной и добросовестной прессой, терпимыми обществами и церквями. А Британия со всеми этими позициями на более высоком уровне – вне.

Страны с пока еще слабо развитыми институтами и ценностями – кандидаты на вход, а Британия – с высоким уровнем того и другого – кандидат на выход.

Возникает не ценностный релятивизм, как опасаются многие, а совершенно естественная ситуация, где одни и те же или близкие ценности можно исповедовать, не принадлежа к одной организации.

Море внутри

Это хорошо не только для России, но и для оставшихся вне ЕС стран к востоку от Союза, вроде Украины, Белоруссии, Закавказья, Турции, Молдавии, где то и дело возникают силы с декларативной проевросоюзовской программой, но, придя к власти, они в своих практиках мало чем отличаются от неевропейских сил – так же вороваты и хамоваты. Так было с Ющенко – Тимошенко, так много лет происходит в Молдавии и так далее.

Европейцы в любом конфликте не могут не поддерживать силы, объявившие своей целью конечное вступление в ЕС (как СССР вынужден был поддерживать тех, кто объявлял конечной целью построение социализма). Но если снять ложную и невыполнимую в обозримом будущем повестку присоединения к ЕС и перестать разделять политические силы по этому признаку на тех, кто «за нас», и остальных, которые сразу же превращаются в «против», можно добиваться реальной европеизации изнутри, работая с теми, кто способен гарантировать управляемость и развитие и добиться европеизации за формальными границами единой Европы.

До выхода Британии равными себе по институциональному качеству в ЕС признавали страны, находящиеся далеко за пределами Европы, – Канаду, Австралию, Японию, Южную Корею. Никому не приходило в голову считать, что им надо присоединиться к Союзу для подтверждения своих лучших качеств.

Теперь такая Канада, Австралия, Япония появились на Европейском континенте, и, значит, лучшие европейские качества можно развивать без вступления в ЕС и быть признанным Европой первого сорта без членства.

Свет с Востока

Это не про то, что Россия прямо сейчас равна Европе, а про то, что выход Британии создает новую рамку, в которой она может быть равна без присоединения. В Восточной Азии ведь нет спора о том, кто настоящая Восточная Азия, кто Азия больше, а кто меньше, кто Азия первого, а кто второго разбора. Нет разговора о том, к кому присоединиться и куда вступить, чтобы жизнь удалась. Азиатские режимы рассматриваются по отдельности в зависимости от своих экономических, политических, культурных, институциональных и внешнеполитических достижений, а не в зависимости от того, удалось ли им слиться-разлиться.

Тот факт, что именно России в целом, а не Путину, режиму и так далее выгоден брекзит, показывает и главную проблему безопасности в Европе по сравнению, например, с Восточной Азией. В Азии мы как будто имеем дело с другой Россией, которая для самого Запада не является ни главной угрозой безопасности, ни единственным объектом сдерживания, не враждует тяжко с соседями даже при наличии взаимных претензий и исторических обид и сама менее раздраженно реагирует на американские войска на их территории. И не только потому, что там есть еще и Северная Корея.

Разница в том, что в Азии нет той двуполярности, которая взлелеена в Европе. Биполярная конструкция автоматически создает деление на своих и чужого. То, что один из лагерей сохраняет намерение расширяться в основном на восток и за счет бывших частей другого лагеря, не так важно, как то, что их два. Отсутствие биполярной структуры в Азии производит такой чудесный эффект, что кажется, там действуют другая Россия и другая Америка. В Азии – там тоже есть напряженность, но она не биполярная, не проходит по границе России и заставляет участников сотрудничать.

Конечно, Великобритания остается в НАТО и на шкале вычитания России из Европы расположена дальше почти всех европейских государств. Конечно, она в НАТО и военный союзник Америки. И все же сам факт возникновения третьего пространства, подкрепленный тем, что Турция тоже осталась вне ЕС, создает для России новое положение: у таких, как она, в Европе появляется отдельная комната.

Европа после брекзита – это Европа, где альтернатива Евросоюзу представлена не отстающими или еще не готовыми странами на востоке Европы, а Великобританией, которая добровольно предпочла членству в ЕС независимое развитие равновеликой ЕС политической, правовой и экономической культуры. Россия и другие страны, у которых нет перспектив вступления в ЕС или чьи перспективы (Турция, Украина) призрачны, теперь остаются не в прихожей ЕС за пределами Европы, а в новом, открытом Британией измерении европейского качества без европейского членства.

Великобритания. Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 апреля 2018 > № 2564634 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 марта 2018 > № 2527258 Александр Баунов, Константин Гаазе, Андрей Перцев

«Все у нас получится». Баунов, Гаазе и Перцев о предвыборной кампании

Александр Баунов, Константин Гаазе, Андрей Перцев

«Кириенко дал понять, что не будет прикрывать тех, кто будет фальсифицировать выборы и будет пойман. Но он точно так же дал понять, что не будет наказывать тех, кто будет фальсифицировать результаты и пойман не будет. Если он заложил мину замедленного действия под эту кампанию, то именно этим своим амбивалентным отношением к роли губернаторов в результатах»

Президентская кампания 2018 года подходит к концу. Подводя ее итоги, главный редактор Carnegie.ru Александр Баунов, политолог Константин Гаазе и корреспондент издательского дома «Коммерсантъ» Андрей Перцев собрались обсудить, как была устроена эта кампания под руководством Сергея Кириенко и можно ли назвать ее удачной.

Александр Баунов: Пока все дружно обсуждают тело избирательной кампании, вернее, ее тела, кандидатов, вне поля зрения осталась душа кампании – ее режиссеры, сценаристы и, можно сказать, реальные руководители. Недавно я писал, что внешне все выборы Путина одинаковые, потому что все они неконкурентны, а соперники иллюзорны. С точки зрения того, кого Путин собирается победить, все выборы похожи друг на друга. С точки зрения того, что именно – какую идею, какой концепт, в каком контексте Путин побеждает, – выборы существенно разные. И это может быть потому, что все выборы проводят разные замглавы администрации президента по внутренней политике? По крайней мере, почти все. Сначала это был Волошин, это была победа, одержанная Путиным вместе с «семьей» Ельцина над сторонниками передела собственности, приватизированной в девяностые. Потом это был Сурков, потом Володин, который, как я понимаю, не собирался покидать свой пост, а собирался продолжить руководить внутренней политикой России. Но вместо этого неожиданно возник Сергей Кириенко, который ассоциируется с теми самыми девяностыми отчасти, которые Путин побеждает на каждых выборах и не в меньшей степени на этих выборах, чем на любых других. Сейчас в лице Грудинина ему надо победить русского Лукашенко, такой советский колхозный строй без СССР, который мог быть в России, а в лице Собчак – девяностые, которые могли бы продолжаться и сейчас. А Кириенко, он же ассоциируется с девяностыми, с дефолтом. Разумеется, он был эффективным главой «Росатома». Но про эту сторону жизнедеятельности Кириенко широкий избиратель не знает. Другое дело, что, наверное, избирателю не надо знать про деятельность замглавы администрации по внутренней политике. В общем, почему под следующие выборы был сменен (явно против собственной воли) глава управления внутренней политики и под какую идею, под победу над чем и ради достижения каких следующих целей возник Сергей Владиленович Кириенко, ассоциирующийся с этими самыми девяностыми?

Андрей Перцев: Вчера Константин прислал мне очень хороший ролик из 1990-х, называется «Все у нас получится». Он мне показался очень хорошей метафорой того, что происходит сейчас в избирательной кампании. Содержание его вкратце такое: мужики сидят на лесопилке, скучают. Думают, что им делать. Покурить, в шашки поиграть – все уже они делали. И тут замечают снегоходы современные и берутся их догнать и обогнать на старом ЗИЛе – большом, допотопном и неповоротливом. У них сначала получается, ЗИЛ поднимается на горку, а потом мы видим, что он лежит в снегу по кабину и по кузов и не может двигаться. А мужики говорят: «Все у нас получится»; ну получится у них вытащить машину, которая в принципе до этого спокойно стояла и ни в каком снегу не завязала, и в общем головной боли и проблемы никакой не было. Зачем-то им потребовалось вот эту неповоротливую махину поднимать на горку, гнаться за какой-то такой странной целью ну и, в общем, эту машину погружать в хаос, снег и недвижимое состояние. Кажется, именно такое происходит в избирательных кампаниях. По крайней мере, до падения этой машины в снег сценарий воспроизводится достаточно точно. Скучают вот они на своей лесопилке эти люди кремлевские, ничего не происходит, ничего опасного для выборов не было, и в принципе на володинской инерции это все бы хорошо прошло. Но зачем-то им понадобилось тянуть эту машину на горку «70/70». То есть цели они себе обозначили очень красивые и взялись их достигать. В итоге сейчас, как сказать, то ли машина большая, то ли горка крутая, как бы не за тем они погнались. В общем, получается, что просто сейчас происходит уничтожение последних структурных, системных элементов, которые все это держали. Очень хочется спросить, зачем вы это сделали? Зачем сделали Собчак? Зачем сделали Грудинина? Зачем все это происходит?

Ладно, они выдвигаются, эти люди: образ батьки Лукашенко в лице Грудинина, хаос девяностых в лице Собчак. Мы видим эти картины, которые, кстати, должны зачем-то повышать явку. Вроде как это и разнообразие, и символические победы, и все что угодно в одном наборе. Но потом все вот это символическое и технологическое наполнение кандидатов начинает уничтожаться черным пиаром. Плюс попутно начинают им же уничтожаться некие былые табу, такие как, например, распространение чернухи. В большом издании «Газета.ру» мы наблюдаем колонку политолога Олега Матвейчева, запрещенного в свое время самой же властью за резкие высказывания в адрес оппозиции, что ее надо на танки намотать. А тут в «Газете.ру» Матвейчев сообщает, что компромат – это хорошо, что люди должны знать, откуда берутся деньги у кандидатов, что они вообще делают, насколько законно зарабатывают, что перетряхивать грязное белье хорошо. Невеселое это зрелище.

Константин Гаазе: Сложно это все как-то охватить, чтобы начать свою линию аргументации, но я попробую. В логике Андрея есть одна непроговоренная гипотеза, которая является фундаментом всего его рассуждения. И эта гипотеза выглядит так: «Существуют некоторые осознанно создававшиеся, запланированные институты этого режима, этой диктатуры, которые последовательно, через трех кураторов внутренней политики в течение 12–14 лет развивались, укреплялись и которые пришедший на смену системному Володину пан Кириенко начал ломать». Это вменение логики задним числом. Никакой логики у строительства политических институтов в России не было и нет. Партия «Единая Россия» в любой момент могла бы быть социал-демократической, или левой, или правой, какой угодно. А губернаторы могли подбираться и подбирались по абсолютно разным классификационным признакам. Кириенко не разламывает то, что строилось, Кириенко работает с тем, что наросло. Оно наросло случайно. Оно могло быть абсолютно другим. Давайте просто вспомним чехарду с назначением выборов губернатора. Это же цирк! О какой логике развития политических институтов можно говорить, когда мы каждые четыре года меняем онтологию региональной власти, меняем просто ее источник: то это население региона, то правящая партия, то президент, то снова население. Никакого строительства политических институтов нет, есть их случайное, стихийное нарастание.

Дальше мне представляется важным другое различение, от которого нужно отказаться, – это условно различение на реальную и нереальную политику. Различение, смысл которого заключается в следующем: есть какие-то реальные политические процессы, а есть какой-то перформанс. Перформанс – это, простите, президент в проруби, а реальные политические процессы – это когда Грудинина мочат? Это абсолютно фиктивное, ложное различение, его нет. И то и другое – это политика перформативности. А Кириенко не брался за обслуживание, за опубличивание той «реальной политики», которая осуществляется при дворе Владимира Путина. Кириенко не имеет никакого отношения ни к освещению процесса над Улюкаевым в СМИ, ни к процессу передела государственных подрядов, ни к процессу борьбы за пост председателя правительства, за посты вице-премьеров и так далее. Выстраивая картинку опять же задним числом, мы говорим о том, что этот человек был нанят на работу в ситуации ожидаемого кризиса, внешнеполитического в связи с приходом к власти в Америке госпожи Клинтон. Это была команда кризис-менеджеров, которые были наняты заранее, в ожидании того, что в январе 2017 года Кремлю придется иметь дело с крайне враждебным (с его точки зрения) режимом в Вашингтоне. Этого не случилось. Дальше, как мне представляется, Кириенко начал сам выдумывать себе задачу. Учитывая, что у нас президент в общем вернулся во внутреннюю политику только осенью 2017 года. Поэтому оценивать работу Кириенко нужно исходя не из логики развиваемых им институтов или из логики его неумения справиться с реальной политикой, которой на самом деле нет. О чем можно говорить? Мне кажется, можно говорить о некотором жанровом возвращении того, что было в политике в самом начале 2000-х: выкуп новостных блоков на сотнях региональных радиостанций. Действительно, абсолютно пустая перформативность: тулуп, валенки на президенте. Возвращение медиатизированной, пустой кампании. Такая кампания у нас в истории была только одна, в 2004 году.

Добьется ли Кириенко той задачи, которую сам себе поставил, 70/70, – вот это вопрос хороший, но мы ответ на него раньше 18 марта не узнаем. Как мне представляется, с точки зрения создания окружающей среды избирательной кампании (имея в виду, что заказчиком создания этой среды является не Российская Федерация, а президент Путин), с созданием этой окружающей среды для президента Путина Кириенко справляется блестяще. Есть нерв кампании, есть довольно серьезное напряжение, есть конкурентные кандидаты, они очень громкие, более того, власти даже приходится с ними бороться. Власти приходится лить компромат на Грудинина, которого она сама же утвердила. Если вам кажется, что это шизофрения, то ничего подобного. Это создание препятствий, которые должны показать заказчику кампании, то есть президенту Путину, что это реальный политический процесс. В этом смысле Кириенко успешен. А если говорить о «реальности реальности», то о ней мы сможем говорить только после 18 марта, когда получим результаты выборов.

Перцев: Я ведь говорил не об институтах, которые наросли. Я о выборах президента как о маркетинговом проекте. У любого проекта, а не института есть цели и задачи. Цели и задачи зачем-то они опубличили. Они зачем-то вбросили «70/70», а в голове у них другое. Появляется Собчак, откуда-то и зачем-то. Собчак играют. Появился зачем-то проект «Грудинин». Зачем понятно: популист, предприниматель, повышает явку. Хорошо, цель понятна. Результаты и задачи примерно понятны. Грудинин заработал, его показали первые пару раз благосклонно по ТВ. И его начинают мочить. Зачем? В сторону изначальных целей это работает? Нет, не работает. В какую сторону это работает? В сторону понижения результата Грудинина. Но ведь повышение результата Грудинина автоматически повышает явку. А понижение результата Грудинина явку снижает. Зачем это нужно?

Гаазе: Давайте посмотрим. Если явка мобилизует протестный электорат, то Грудинин работает на повышение явки. Если Грудинина мочат, то его мочат совершенно для другого. Не для того, чтобы протестный электорат не пошел на выборы, а для того, не дай бог, чтобы электорат вполне пропутинский, потенциально смущенный этим обострением политической борьбы в верхах, вдруг не потерял ориентиры и случайно не проголосовал за Грудинина. Я приведу пример: в 2007-м во время думской кампании «Единая Россия», с одной стороны, активно продвигала аграрную повестку; с другой стороны, именно в этот же момент происходило слияние Аграрной партии с «Единой Россией». Никакого противоречия в инкрустации кампании Грудининым и сбросом на Грудинина компромата я не вижу. Это попытка провести очень четкую грань между мобилизацией протестного электората, которая нужна для явки, и недопущением голосования электората провластного, который часто любит одинаково и коммунистов, и единороссов, поскольку и риторика у них примерно одинаковая. Чтобы не наступила путаница, его мочат. Это логично.

Что еще мне представляется важным в контексте «явка / результат Путина», так это, конечно, – и в этом новация этой кампании, – попытка выстроить две абсолютно не связанные параллельные структуры управления выборами. Одна структура чисто перформативная: общественники, штаб, Собчак, Грудинин. Другая – старые добрые, можно назвать их володинскими, можно сурковскими, совещания с замгубернаторами по внутренней политике. Старые добрые накачки, в отношении которых весь этот штаб, общественники, волонтеры, Грудинин и Собчак, – вот это все действительно является дымовой завесой. Володин любил напустить дымку, но Кириенко включил дым-машину! Он привез на сцену в «Лужники» тонну сухого льда, и теперь вся кампания не только в стробоскопах и диско-свете, она еще и в дыму. И штабы Путина на местах очень четко разделены пополам на штаб в кабинете замгубернатора по внутренней политике и перформативный штаб, который состоит из «ломов», лидеров общественного мнения. И пока штабы, созданные из «ломов», не начнут, простите за жаргон, косячить, мы можем сказать, что все работает вполне успешно, потому что одна кампания является дымовой завесой для другой. Еще и повышает явку.

Баунов: А вот Навальный. Почему бы Кириенко не продавить, и как либералу, и как человеку, которому поручено сделать кампанию живой и политической, регистрацию кандидата Навального, обреченного на поражение? Думал ли он об этом? Советовался ли он об этом с кем-нибудь в Кремле? Хотел ли он этого? И почему он этого не добился, если хотел? А если не хотел, то почему не пытался использовать такой очевидный прием, хорошо сработавший бы и на явку, и на борьбу, и на внешнюю легитимацию итогов выборов. Участие Навального он заменил участием Собчак, которая не работает ни на то, ни на другое. Она не подняла волну, не случился, как говорят, хайп вокруг Собчак. Ее телевизионность и узнаваемость не перешла в набор скорости и высоты. Движение есть, но тяга слабая.

Перцев: Я бы удивился, если бы кандидат, имя которого Путин по каким-то магическим причинам не произносит, оказался в бюллетене. Насколько я себе представляю, своей социологии они не очень верят. На примере Грудинина это тоже можно хорошо показать. Что произошло? Появился на выборах популист, с которыми система не очень умеет бороться. Выдвинулся Грудинин, пошел в соцсетях. И так много было, еще больше стало. Возникла реакция отторжения. Вот тут я не соглашусь, что он привлечет протестный электорат. После такого утюга, которым по нему прошлись, кого он привлечет, я не знаю. Это будут очень странные люди, либо обратная реакция: уж сильно человека обижают, наверное, зря, и он хороший. У Навального ситуация чем-то похожа. У Навального есть некие вполне понятные структуры в регионах, которые могут за него агитировать. Были тысячные митинги в городах. То есть что-то у него есть. Своей социологии в Кремле не верят, но что-то видят. Что это и куда это пойдет? Этого они не знают, и, конечно, проще его не пускать. Проще пустить Собчак, про которую все понятно.

Гаазе: Давайте отметим все-таки на секунду, что и реконструкция логики избирателя, и реконструкция логик Кремля – это такие занятия спекулятивные. И здесь, собственно, переходя к Навальному, нужно держать в голове три вещи. Первая: «Он вам не Димон» и тот факт, что объектом для самой сильной политической атаки минувшего сезона был выбран другой лидер, федеральный лидер из окружения президента Путина, премьер Медведев. И допущение Навального означало бы еще один конфликт между президентом и премьером. А как я понимаю, с какого-то момента был взят курс на минимизацию всяких возможных конфликтов. В том смысле, что премьер был бы просто обижен. Это означало бы, что те политические аргументы, которые Кремлем были названы негодными, а затем премьером были названы компотом, что они как бы легитимизируются фактом, что этот политик допускается в бюллетень.

Баунов: То есть это не авторитарный Путин не пустил Навального, а внешне более либеральный Медведев?

Гаазе: Просто тандем есть. У него одно большое колесо, которое крутит Путин, и маленькое, все дальше уменьшающееся колесико, которое продолжает крутить Медведев, но он есть и продолжает работать. По крайней мере, конституционно он продолжает работать. Премьер – лидер правящей партии. Эта смычка хотя бы на бумаге, но существует. Это важное обстоятельство. Другое важное обстоятельство, я здесь полностью с Андреем согласен, – это очень нерешительные отношения с молодой генерацией популистов. Такой вот подход в русле ленинского «Шаг вперед, два шага назад». С одной стороны, мы видим, что Кремль, очевидно, хотел бы выдвинуть новую генерацию политиков-популистов в контексте Думы 2021 года, имея в виду и Собчак ту же самую. С другой стороны, есть популизм и «популизм». И Навальный в корзине плохих популистов. Собчак пока в корзине хороших.

Вот это как раз связано не с деятельностью Кириенко как политического менеджера, а с деятельностью Кириенко как политического стратега. Потому что с начала прошлого года структуры Кириенко вроде Экспертного института социальных исследований говорили, что за популизмом будущее, это политическая форма завтрашнего дня. И понятно, что не играть в нее означает выпадать из тренда. А, поверьте, нет сейчас хуже для путинского чиновника обвинения, чем обвинение в том, что он недостаточно современен или недостаточно следит за актуальными политическими трендами. Как найти грань между популизмом плохим и популизмом хорошим? Вот они ее опытным путем ищут.

Третий момент, связанный с недоверием социологии. Здесь бы я все-таки сказал следующее: социология – это единственный способ объективации того, что все они делают. И, конечно, социология – это главная форма отчетности перед президентом. Поэтому если таким образом выстроено обсуждение кампании с президентом, что Грудинин конкурент, то, следовательно, падение рейтинга Грудинина или рост антирейтинга Грудинина является показателем вашей эффективности, если вы работаете на команду действующего президента. При этом понятно, что у этого разговора всегда есть двойное дно. Потому что был до этого, в другом фрейме, в другом кабинете, при других обстоятельствах, был разговор о допуске Грудинина, где было сказано, что, конечно, он сыграет на повышение явки. Здесь тоже нужно эту двойственность учитывать и понимать, что эта двойственность не расшивается. В одном случае мы будем показывать рост антирейтинга Грудинина, в другом случае мы будем показывать рост явки и кивать в сторону того же самого Грудинина. Это абсолютно привычная практика двоемыслия кремлевского. Сошлюсь тут тоже на свой текст: это нормальная практика скачка из дневного в ночное государство. Есть государство формальных процедур, где вы, собственно, работаете, где ваш президент победил, а его конкуренты получили меньше. И государство ночное, где вы управляете уже не только своим президентом, где вы должны управлять всей поляной, не признаваясь при этом, что вы это делаете. И, возвращаясь к Навальному: вопрос о том, брать ли его в следующий цикл, вопрос о том, брать ли Навального в Думу 2021 года, мне кажется, до сих пор не решен. И будет решаться в зависимости от президентских выборов в марте 2018 года.

Баунов: Ну чем больше они сейчас бьют Навального и сравнивают его с Саакашвили, тем, очевидно, меньше вероятность, что его возьмут. Просто народ не поймет.

Гаазе: Тем не менее такие ставки тоже есть, как мне кажется. И опять же это возвращает нас к вопросу о том, кто и какие ставки делает в придворных партиях.

Перцев: Только Навальный сам своими действиями все дальше начинает отпугивать и систему, и общественное мнение. Когда он, например, упрямо обзывает тех, кто собирается идти голосовать за Явлинского. Это же обычные ортодоксальные, искренние или, может, не очень искренние люди. Когда он прямо в блоге пишет: «Если вы идете на выборы, вы идиоты». Он прямо оскорбляет своих же потенциальных сторонников. А про Собчак... Да, есть, наверное, люди, которые, может быть, искренне верят, что Собчак – это какой-то мостик, что она действительно несет какие-то ценности, проговаривает их, ну и хорошо. А когда их Навальный их обзывает еще хуже, чем идиоты, они могут подумать: «Я ведь хороший человек, зачем он так обо мне?»

С другой стороны, есть люди, о которых мало что известно. Например, Навальный набрал в Москве 27% – непредсказуемо много, но это еще ладно. А вот что Собянин набрал 51% – это для власти совсем нехорошо. Потом, в Иркутске выиграл коммунист. Неожиданно. Направили десант всех кремлевских политтехнологов во второй тур, но все равно выиграл коммунист. Марий Эл чуть не выиграл неизвестный коммунист из Кировской области, привезенный так, для декорации. Там тоже этот один процент решающий. В Москве мы хотя бы можем надеяться, что он какой-то более-менее честный, а в Марий Эл понятно уже, что этот один или сколько там процентов накидали. В общем, люди есть. Надо каким-то образом взаимодействовать.

Гаазе: Столкновение с реальностью как столкновение с бездной. Но имя этой реальности все-таки не Навальный. И если мы про эту реальность что-то знаем, то мы знаем про нее только то, что мы про нее ничего не знаем. Это, кстати, ход сторонников Навального – когда на социальную реальность, на то, что происходит каждый день в регионах, навешивается Навальный. Он кандидат того, что там происходит по правде, поистине. А не кандидат от всего кремлевского, всех этих танцев и перформативных мероприятий и плясок. Вопрос на самом деле в том, насколько путинское большинство, эти 86% представляются Кириенко, Путину, Кремлю, режиму уязвимой позицией. Позицией, которая может быть атакована, и позицией, которая может быть отвоевана. И второй вопрос, важный в связи с этим: как далеко придворные партии могут зайти в игре вокруг этих 86%, вокруг идеи, что президент Путин является президентом национального консенсуса? Почему мочат Грудинина? Вот потому и мочат. Именно потому и мочат. Иначе говоря: допускают ли на капитанском мостике «Титаника» появление айсберга? Да, допускают. Но этот айсберг всегда появляется неожиданно. Поэтому они его не прогнозируют, скажем так.

Баунов: Тут мы как раз все согласны, потому что сплошь и рядом в дряхлеющих режимах, не то чтобы в дряхлых и разваливающихся, а просто в режимах, где рутинизировался политический процесс, где кажется, что все под контролем, вдруг действительно выплывает айсберг. Причем этот айсберг не то чтобы из темноты появляется. Айсберг даже иногда появляется контролируемый, рукотворный. То есть это кусок льда из морозилки, его достают, запускают в воду, и вдруг он пробивает обшивку, и корабль начинает тонуть. Например, в Бирме военные, когда решили переутвердиться как гражданская хунта. То есть те же люди, которые просто сняли мундиры, даже не все сняли, надели костюмы и переименовались. Следующая генерация, военные технократы. Они-то были уверены, что они победят. Другой-то партии нет. Они проиграли на первых же выборах! Или мексиканская институционально-революционная партия. Она в 1988-м проиграла точно так же. Будучи у власти, вместе с предшественниками, с 1920-х годов. Причем она намного тоньше управляла политическим процессом. Там всегда менялись первые лица, всегда была оппозиция на выборах, всегда были представители нормальной, реальной оппозиции. И декоративная оппозиция, но и реальная оппозиция была в нижней палате парламента. И вдруг в 1988-м ей пришлось отменять результаты и делать вид, что машины сломались, и досчитывать вручную. И насчитать своему кандидату этот самый один процент. Но уже этому кандидату пришлось начинать политическую революцию и политический транзит, потому что стало ясно, что так можно в последний раз. И в этом смысле я понимаю и нежелание разморозить систему, и страх того, что льдинка, которая откалывается, и она маленькая, она может пробить обшивку, и все потонет.

Но, кстати говоря, мы рассуждаем так, как будто голоса на выборах считают честно: нужно замочить кандидата, нужно увеличить явку, но при этом не размыть долю. Но все эти технологии имеют смысл, если голоса считаются честно. Я понимаю, что, в частности, появление Кириенко, а также Памфиловой – это тоже инструмент легитимации, внешней и внутренней, легитимации результата. Хотя я считаю, что отсутствие Навального их внешнюю легитимацию подрывает довольно сильно, внутреннюю, может быть, не очень.

Давайте напоследок это проясним. Вот есть Кириенко, позванный не только для того, чтобы повысить явку, не только для того, чтобы оживить процедуру, но и для того, чтобы стать совестью этой процедуры. Кириенко, он же из девяностых, он же либерал, он же современный человек, он руководитель большой глобальной корпорации. Вот при нем подсчитают честно. Подсчитают?

Гаазе: Подсчитают так, как сочтут нужным в регионах. Я бы сказал, что главный риск для Кириенко, причем он такой, амбивалентный, заключается в следующем: риск, связанный с тем, что каждый губернатор будет принимать решения самостоятельно. Кириенко дал понять, что он не будет прикрывать тех, кто будет фальсифицировать выборы и будет пойман. Но он точно так же дал понять, что не будет наказывать тех, кто будет фальсифицировать результаты и пойман не будет. А поэтому риск в данном случае двойной. Это риск и того, что губернатор самоустранится и подсчитают так, как проголосовали. И того, что губернатор не самоустранится и подсчитают так, как, он считает, его попросили в Кремле, и потом Кремлю придется за него краснеть и от него отказываться. И в этом смысле да, Кириенко создает некую зону напряженности, связанную с тем, как губернатор должен вести себя в отношении результатов выборов.

Ты можешь подсчитать так, как есть, – у тебя, например, будет хороший результат за Путина, но низкая явка. Или ты можешь докинуть явку, а дальше нужно будет принимать довольно такое гамлетовское решение: тебе эту явку докидывать в пользу одного кандидата или гармонично распределять по всем? Там есть уже абсолютно инструментальные, технические проблемы, очень серьезные, которые очень сложно решить. Это сложная модель: ты должен докидывать в чей адрес? Конечно, если Кириенко заложил мину замедленного действия под эту кампанию, то он заложил ее именно этим своим амбивалентным отношением к роли губернаторов в результатах. Уже не в ходе кампании, а уже относительно роли губернаторов в контексте результата. Там, где губернаторы достаточно сильны для фронды, они будут делать то, что считают нужным. А вот там, где сидят новые губернаторы, не имеющие никакого политического веса, просто бывшие замминистры из Москвы... Конечно, большинство их них сидит в регионах, не представляющих какой-то большой электоральной значимости, но там еще Пермь, Нижний, это уже не просто миллионник среднерусский. Вот как они будут решать этот вопрос? Если говорить про реальное затруднение, то это вот оно. Это не Грудинин, не Собчак, не «сломал то, что Володин построил», не «придумал излишнюю театрализацию». Нет. Мне кажется, что главный риск это вот это.

Перцев: Там же еще есть бедствие. При Володине были эмиссары, политтехнологи, их отправляли в регионы, они мониторили ситуацию по определенным критериями, им давали какие-то установки и советы. При Кириенко такого нет. Причем политтехнологи были формально имеющие какой-то статус, либо в экспертной среде, либо «говорящие головы», а установки спускались сверху. А сейчас, насколько я могу судить из моих бесед с вице-губернаторами, я делаю вывод, что никаких таких эмиссаров нет. Каждый понимает как хочет.

Баунов: Давайте тогда два коротких вопроса и коротких ответа: что будет считаться успехом для Кириенко в этой кампании? И останется ли он на этой должности после нее?

Гаазе: Результат работы Кириенко – это удовлетворенность заказчика. Причем удовлетворенность не только формальная результатами выборов, но и было ли это комфортно, интересно, азартно. И Кириенко, конечно, не останется на своем посту. В случае, если он будет успешен, он пойдет туда, куда может пойти. В случае, если он будет неуспешен, – на этом его карьера закончится, и он уедет послом в богатую страну.

Что касается политической системы в целом, есть два варианта развития. Или окружение Путина согласится с мыслью, что они и есть политика и им нужно себя начинать опубличивать, не как фигуры дворцовые, а как фигуры политические. Либо политикой станет то, что ею является за закрытыми дверями, то есть придворные войны. И эти придворные войны станут войной партий. И эти партии должны будут определиться. И Сечин должен будет определиться: правый он или левый, консерватор он или прогрессист, либерал он или коммунист. И Ротенберг должен будет определиться. Либо этот режим будет изображать политику сколько угодно долго, и всегда найдутся желающие, которые будут готовы делать это после Кириенко вместо Кириенко, но просто в какой-то момент появится та банановая шкурка, на которой этот режим расшибет себе башню.

Перцев: Тут я с Константином согласен. Все зависит от успеха проекта. Точнее, от интерпретации результатов проекта, которую представит сам Кириенко. Будет красивая презентация, яркая – будет, наверное, у него все хорошо. Хотя допустить, что он останется, я тоже могу. А если другого не предложат? Но для того, кто будет следующим, эксперименты Кириенко, наверное, вредны. Потому что, когда ты делаешь ОДИ (организационно-деятельностная игра, элемент методологии, приверженцем которой считается Кириенко. – Ред.) на основе людей, которые не понимают, что они в ней участвуют, то вряд ли это можно считать успешной организационной деятельностью, методологической игрой.

Кириенко досталась в наследство от Володина очень гнилая, разрушенная партийная система. Подотделы Кремля. Руины декораций. При нем они еще больше руинировались. Можно вырастить нового политика из коммуниста – наверное, можно. Можно было бы. Но сейчас этого человека облили помоями, что он олигарх, сталинист и вообще никто. Наверное, эту страничку можно вычеркнуть. Можно было встроить Навального в систему. Можно было бы что-то сделать с Собчак. Но получился с ней и кампанией против нее одноразовый проект. Очень много игровых одноразовых проектов, которые построению каких-то основ, новых декораций, точек опор для непубличных игроков явно не способствуют.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 марта 2018 > № 2527258 Александр Баунов, Константин Гаазе, Андрей Перцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 февраля 2018 > № 2488005 Александр Баунов

Окоп Владимира Путина. Где пройдет линия обороны четвертого срока

Александр Баунов

Отсутствие реформ по умолчанию принято критиками за осознаваемый властью изъян, который нужно маскировать. Однако российский правитель может найти тысячу объяснений, почему слово «реформы» и предполагаемый ими набор действий не является бесспорным благом для вверенной ему страны. Все, что называется реформами, может быть куплено руководством у интеллектуалов не иначе как под маркой средства для укрепления режима, и проводиться они будут без широкой огласки, иначе рубеж «все правильно делали» придется сдать

Путин, как видно из первого обзора диспозиций на поле боя, борется с идеей упущенных им возможностей под лозунгом «все правильно сделали».

Вербальным воплощением темы неосуществленных возможностей является слово «реформы». Это синоним зияющей амбразуры между «есть в наличии» и «могло быть на этом месте», на которую бросается Путин. Их, по мнению критиков, президент все никак не решается начать, и надо бы подтолкнуть, а по мнению симпатизирующих, вот-вот решится и запустит, потому что ни у кого больше нет на это ресурса. Соответственно, на знамени разочарованных оппонентов начертано «не провел реформ», а на знамени очарованных оптимистов «догонит и еще проведет». Вот сейчас выступит и объявит, переизберется и сделает.

Между тем коннотации слова «реформы» в русском языке значат, что обширные и глубокие изменения под откровенным именем реформ после переизбрания Владимира Путина невозможны. Любые перемены без ущерба для лица засидевшегося правителя могут проводиться исключительно под предлогом укрепления текущего положения дел. Бурный старт реформаторской программы на двадцатый год пребывания у власти означал бы, что критики правы: много чего не делалось или делалось не так, и Россия на пятой пятилетке нынешнего режима – страна упущенных возможностей. А это и есть главный рубеж обороны на нынешних выборах.

Нечего скрывать

Непроведение реформ по умолчанию принято критиками за осознаваемый властью изъян, за постыдный факт, который нужно замаскировать – например, упомянутым в предыдущем обзоре нарочитым делением российской истории на девяностые и Путина. Однако можно представить себе систему координат, в которой отсутствие реформ – благо, цель и предмет для гордости, который если и не выпячивают, то не особо и маскируют.

Хотя население гораздо больше готово к переменам, чем принято считать, само слово «реформы» не слишком у него популярно, потому что ассоциируется с девяностыми, с набором идей догматического рыночного либерализма и для большинства избирателей означает если не прямо ужесточение борьбы за выживание, то более непредсказуемую, стихийную среду, жесткий мир и беспокойство существования. Конкуренцию, в которой не обязательно выигрывают лучшие. Добровольно повернуть в сторону такого мира не торопятся не одни только жители России. Фраза «необходимы структурные реформы» давно стала таким же магнитом для французских интеллектуалов, как и для наших, но попытки их начать раз за разом выводили на улицы достаточное количество людей, чтобы все останавливалось, пока наконец почти вся Франция не согласилась с тем, что надо что-то менять, и не вручила надпартийный чрезвычайный мандат президенту Макрону.

Но и сам российский правитель вместе со своим окружением может найти тысячу объяснений, почему слово «реформы» и предполагаемый ими набор действий (быстрый старт невооруженным глазом заметных изменений одновременно во многих областях в сторону их дерегулирования) не является бесспорным благом для вверенной ему страны.

«Вот, – говорят Путину, – если бы своевременно и правильно проводил реформы, если бы держался прозападного курса, если бы уступил власть реформатору, вот тогда было бы международное уважение, довольное население и устойчивый рост». Но в соседней столице один вчерашний перспективный реформатор, которому до выборов не дают денег ни ЕС, ни МВФ, в отчаянной борьбе за политическое выживание гоняет по крыше другого недавно перспективного реформатора – оба с большим международным уважением и самыми оптимистическими ожиданиями в анамнезе, но скорее с недовольным населением при повторном обследовании.

И это еще любимцы. А если реформы будут подписаны антипатичным для западного мира именем Владимира Путина, и вовсе нет никакой гарантии, что в любой момент от него (и страны в целом) не отвернутся при малейших трудностях и не перейдут к поддержке любого оппонента при пустячном конфликте.

И будут ли вообще приняты Западом реформы, которые ведут к укреплению конкурентоспособности России, если, оправившаяся после проигрыша в глобальном противостоянии и потерявшая половину экономики, она смогла так скоро насолить бывшему противнику. Доставить столько неприятностей – подлинных и вымышленных, и продолжает оспаривать существующий мировой порядок. Нет ведь гарантии, что возросший в результате реформ, даже сопровождающихся разрядкой, потенциал не достанется потом в руки кому-то, кто захочет насолить еще больше. Есть ли готовность повторить ошибку? У русского либерализма нет ясного ответа на вопрос, что выберет Запад, если появится такая возможность в России, – прозападную диктатуру или демократию, которая отстаивает российские интересы там, где они противоречат западным?

Критики говорят, что Россия угнетена и раздавлена отсутствием свободной политики, но с точки зрения правящей группы, она этим и спасена. До и после переизбрания президенту Путину предстоит продолжить разрешать и модерировать с десяток конфликтов в российской экономической и политической верхушке – Володина с Кириенко, «Роснефти» и «Газпрома», Рагозина и Шойгу, правительства и Сечина, Кириенко и Вайно, Шойгу и Собянина в Подмосковье, Бастрыкина и Чайки, Мединского и культуры, и будут подходить все новые. Если разгерметизировать политику, каждый из них будет протекать публично, с привлечением журналистов и населения, станет политикой, а это, кажется им, ни к чему.

Брежневский НЭП

Что касается социалистических контрреформ (которые по русской филологической традиции не реформы, а, например, преобразования или переустройство), то и для них есть препятствия. Нет никаких объективных гарантий, что переход от рыночной экономики к регулируемой не будет означать такого же падения производства и не потребует таких же жертв потребления, как девяностые, только в обратную сторону. Наоборот, есть все признаки того, что потребует (как потребовал в России большевиков, коммунистическом Китае, Кубе Кастро и Венесуэле Чавеса). А зачем нынешнему режиму даже умеренный риск повторить девяностые – не важно, в ходе реформ или «преобразований» – и остаться в истории не тем, что он есть сейчас, еще одним утратившим контроль над процессом инициатором перемен.

Субъективная причина в персоналистском режиме не менее важна, чем объективная. Кроме того, что нет столь отчаянного положения в экономике, которое подтолкнуло бы к чрезвычайным экспериментам, даже у нас, а тем более на Западе плохо понимают, насколько Путин – стихийный рыночник, натуральный капиталист. В том смысле, в каком сторонником рынка является каждый не страдающий беспамятством советский человек его лет, способный быстро прикинуть в уме, что попытка насытить рынок товарами по фиксированным ценам при помощи централизованного планирования кончится тем же, чем она кончилась везде, от СССР и прежнего Китая до Бирмы, Кубы и Венесуэлы. На этой житейской памяти простого молодого ленинградца 60-х и 70-х Владимира Путина, вместе со своим поколением радовавшегося любому мелкому заграничному гостинцу: мыльцу или конфетке, плавленому сыру «Виола» или просто хорошей паре кроссовок (кстати, что там было в магазинах для дзюдо?), встрече с западными и японскими товарами в комиссионках, у фарцовщиков и во французских фильмах, – во многом держится удивительная для нашего режима (особенно его обращенной к простому народу разновидности, которая наступила после 2012 года) автономия экономической части правительства от пропагандистско-идеологического крыла. У нас можно с грехом пополам поставить вопрос об эротических танцах летчиков Ульяновского училища, но для вопросов, есть ли в магазинах подтяжки и когда подвезут, пока нет оснований.

Эта интуитивная приверженность рынку не выглядит слишком прочным его фундаментом: сохранять даже нынешний уровень автономии рыночных субъектов и экономического блока во власти никто никому не обещал. Ни в какой официальной программе следующего срока это не записано. Кроме памяти правителя (и пока еще большой части населения) о трудностях плановой экономики, помогает то, что Путин добился популярности не только как в целом успешный главнокомандующий в чеченской войне, а потом еще в крымской и сирийской кампаниях, но и как правитель времени роста доходов, когда культура потребления в больших российских городах перестала быть советской и постсоветской и приблизилась к западным образцам. При рынке пройдены кризисы 2009 года и гибридный 2014-го, и сейчас экономика удерживается и не тонет в период санкций. В то время как даже выигранные войны, но с очередями и карточками в тылу, вряд ли сейчас были бы популярны, кроме самых отечественных.

Потенциально четвертьвековой период сравнительной сытости и бытовой свободы, без массовой эксплуатации граждан государством и без разрушения государства гражданами, сам по себе рассматривается властями и гражданами как достижение, которое действующий политический режим собирается предъявлять на суде истории. А на суде местного общественного мнения скучный, лишенный великих побед и гораздо менее комфортный брежневский период обгоняет по популярности сталинское время, превозносимое от имени народа левонационалистическими контрэлитами.

Если описать идеальную Россию Путина, может выйти как раз что-то вроде СССР периода застоя, с бессменным руководителем, бесспорным международным влиянием, но без старческого политбюро (отсюда омоложение власти технократами), без товарного дефицита и с экономической моделью, которая исправно загружает магазины.

Запуск масштабных реформ или контрреформ сопровождается риском разрушить это неброское, как русская природа, достижение, не приобретя ничего взамен. Реформатор Порошенко тщетно пытается выбить обещанные 4 млрд у МВФ, который ставит пять невыполнимых для него условий, плюс ЕС требует принять свои.

Некому спросить

Между сторонней похвалой «он проводил реформы» и уже почти достигнутым брежневским сроком у власти, но без очередей, пока без Афганистана и без высмеивающих дряхлость анекдотов и заманчивыми перспективами стать популярней Брежнева в народной памяти Владимиру Путину предлагают выбрать первое, но его естественным образом тянет ко второму.

По этой причине все реформы могут быть проданы российскому руководству только ради сохранения достигнутого: надо ускориться, чтобы остаться на месте. Все преобразования, все, что называется реформами, может быть куплено властью у интеллектуалов не иначе как под маркой средства для укрепления режима. Именно так Каррера Бланко назначил (а Франко одобрил) молодых технократов из Opus Dei, чья принадлежность к консервативному религиозному братству была принята в качестве залога, что реформы будут проводиться не ради смены режима, а ради его консолидации.

При этом у интеллектуалов, работающих на трансформацию российского режима под маркой его сохранения, нет не только ответа на вопрос, в какой степени будут приняты их предложения, но и на вопрос, начнется ли хотя бы подготовка к транзиту власти и созданию менее персоналистской политической системы в ближайший президентский срок.

В этой среде по умолчанию принято считать, что следующий срок будет последним. Этим соображением они охотно делятся с экспертным сообществом и через него с общественным мнением. Однако никто ничего такого никому не обещал. Имеет место сочетание дедукции (Путин не нарушал Конституцию напрямую, Путин оберегает экономический блок) и самовнушения: хочется думать, что работаешь на современное, развитое, интегрированное в мировые тенденции государство, пусть с особенностями, а не на азиатскую деспотию.

Однако никаких обещаний на этот счет не получено и никаких разговоров об этом не ведется. В окружении Путина нет человека, который мог бы подойти и спросить, собирается ли тот уходить в 2024 году и как намерен организовать передачу власти. Аналогичный вопрос начальнику поставил бы в затруднение сотрудника и западной партии, и современной рыночной корпорации, а тут и подавно. В некоторых случаях ответ следует сам собой из политических традиций и институциональных ограничений, но там, где их нет, в дыры проникают тени пожизненных сенаторов или разговоры о третьем Буше, третьем Кеннеди, вторых Клинтон и Обаме.

Молодым технократам, которых все больше в окружении Путина, спросить об уходе шефа еще труднее, чем старым соратникам, но и тем практически невозможно: тот, кто задаст такой вопрос, автоматически поставит себя в худшее положение по сравнению с остальными и проиграет. Нет никаких гарантий, что Путин, получив на выборах 2018 года больше 70% голосов (скорее всего, путем искусственного снижения результата за счет помощи формальным соперникам) и пробыв у власти еще шесть лет вполне азиатского четвертого (по другому счету – пятого) срока, будет так уж бороться за западный дизайн собственной власти в условиях, когда отношения с Западом непоправимо испорчены и, как именно оформлено правление Путина, для Запада уже не важно.

Закрепление идеала

В стране разворачиваются два противоположных процесса. Во внутренних делах Путин отходит от ручного управления и ежедневного менеджмента, предпочитая действовать по формуле, приглянувшейся еще во время первого срока: профессионалы готовят предложения, а президент говорит «да» или «нет». Окружение из технократов – одна из сторон этого механизма. Во внутренних вопросах многие компетенции спускаются на более низкий уровень и децентрализуются, возникают конкурирующие центы если не принятия, то подготовки решений. Конкурируют администрация президента, Дума, «Единая Россия», экономический блок, силовики, где-то влиятельные главы регионов. Часто Путин не считает нужным вмешиваться в борьбу даже там, где какие-то решения не приносят ему прямой выгоды (вроде дел Серебренникова и Улюкаева), а являются равнодействующей борьбы конкурирующих групп: кто победит, тот победит, а государство пользуется результатами, чтобы показать свою беспристрастность или, напротив, человечность.

Одновременно происходит еще большая концентрация внешнеполитических полномочий в руках президента, которые и раньше были его прерогативой, а теперь превращаются в эксклюзивную зону личной ответственности. Герман Греф от имени Сбербанка, «Альфа групп» от имени частного финансового сектора, команды Кудрина и Орешкина от лица патриотически настроенной либеральной бюрократии один за другим подсказывают, что для перезапуска экономического роста, для сокращения технологического отставания нужна деэскалация отношений с Западом или хотя бы гарантии того, что дальнейшей эскалации не будет.

Но Владимиру Путину не нужен рост за счет достигнутого равенства, за счет отхода от вовлеченности в мировые дела. Перезапуск роста должен опираться прежде всего на внутренние ресурсы, чтобы внешний мир не мог им управлять и тормозить по своему желанию. В отличие от макроэкономики, во внешнеполитических делах он не слушает интеллектуалов-рыночников, которых в их собственной нише защищает от чрезмерного давления любителей тотальной суверенизации: он сам знает, как лучше, как надо. Они-то советуют так, будто Россия была одной из стран и к ней были применимы общие рецепты, а она другая, прежде всего потому, что является объектом тревожного внимания, неравной конкуренции со стороны Запада и выиграть за счет общих рецептов ей не дадут. То, что он сам – одна из причин тревожности, не противоречит общей картине: был бы другой, были бы те же аптека и фонарь.

Таким образом, Россия пока движется не к Ирану или Венесуэле, как опасаются многие, а к забытому и потому совершенно новому состоянию (туда же, куда Турция, или в бесконечно более мягкой форме – Великобритания) — а именно к чему-то похожему на полную противоположность Саудовской Аравии. В Саудовской Аравии различимо другая, отличная от западной ежедневная жизнь (даже в «Старбаксах» сидят люди, чья принадлежность другой цивилизации наглядна), но прочно встроенная в западную систему безопасности внешняя политика. В современной России граждане живут все менее отличимой от Запада ежедневной жизнью, а правительство в целом соблюдает общепринятый набор глобальных макроэкономических постулатов, но внешняя политика и система безопасности полностью оторваны от западной.

Россия, таким образом, приближается к ностальгическому идеалу Путина – ко времени соперничающих западных держав. Как сто или полтораста лет назад Франция, Германия, Британия, Россия не сильно отличались друг от друга по устройству повседневости, особенно у элиты, но могли быть врагами. Или союзниками в зависимости от различия и сходства интересов. Это полная противоположность принятой во время холодной войны модели, где главное – быть союзником Запада, а остальное приложится (она была популярна у нас в девяностые и отчасти сейчас). Владимир Путин, который на первых порах пытался реализовать эту модель, сейчас строит свою легитимность на ее отрицании. Последний срок будет посвящен попыткам и дальше строить государство, где экономика похожа на западную, безопасность отдельная, культура и мораль – по обстоятельствам.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 февраля 2018 > № 2488005 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 января 2018 > № 2482652 Александр Баунов

Ненужных зачеркнуть. Зачем американские бюрократы сплачивают российскую элиту

Александр Баунов

Судя по списку, американское руководство перестало разделять российскую элиту на конструктивную и безнадежную части. Однако список свидетельствует и об усталости профессионального сообщества США от неопределенных требований наказать Россию с неясной конечной целью. Хотите наказывать русских за все, вот вам все русские, выбирайте кого хотите

Наказывать Россию санкциями можно двумя путями. Один – вызвать раскол внутри элиты, отделяя нейтральных агнцев от пропутинских козлищ. Изолировать вторых и работать с первыми, более или менее прямолинейно используя угрозу перевода из одной категории в другую как стимул к сотрудничеству. Попробовать сделать так, чтобы симпатии всегда осторожного капитала, политическая и интеллектуальная поддержка начали перетекать в зону комфорта, то есть к агнцам, усиливая их политический вес, и они – если всех за это не перебьют – одержат верх, и российская политика изменится.

Однако американская исполнительная власть пошла другим путем и записала в пропутинские козлища всех российских предпринимателей и политиков, какие были видны на радарах на момент составления списка. Авторы списка будут намекать, что проделана огромная аналитическая работа, но из самой России список выглядит лишенным ясных критериев отбора.

Это напоминает то, как на год раньше американское общественное мнение, пресса и политическая машина перешли от точечного наказания к коллективному – чтобы отделять тех русских, кто выбирает свободу, от тех, кто мешает ее выбирать. Невозможность получить визу для простого жителя Сибири и Дальнего Востока слабо связана с наказанием путинского окружения, которое собрано в Москве, на худой конец – в Питере, зато бьет по открытой миру части российского среднего класса.

Раньше русская аспирантка, живущая в Лондоне с английским паспортом и задающая после лекции вопросы американскому чиновнику, была положительным примером глобального русского, теперь она – опасный контакт, за который политик должен вовремя отчитаться, а иначе ему будет плохо, как случилось с Майклом Флинном. Раньше так не делали, а теперь пожалуйста.

Если источником коллективной угрозы и предметом коллективного наказания де-факто признано все население России (который год продлевающее полномочия Путина), то почему бы этот подход не распространить на российскую элиту. Вот и распространили. Прекратили делать ставку на неоднородность России, где ничего издалека не разобрать, работаем по площадям. Разрядка не самоцель, иногда нужна вражда ради мира на земле. Поведенческая модель, хорошо известная в России.

Разумеется, опубликован лонг-лист, а из него потом будут делать шорт. Это и есть, по мнению составителей, действенный инструмент влияния: не хотите перейти из длинной части кандидатов в короткую, сотрудничайте или держитесь от Путина подальше. Некоторые так и поступят. Для других – причем именно для тех из списка, кто и так, насколько возможно, подальше (или поближе, но считает, что с благими целями), – само попадание в длинный список слишком большая обида, чтобы впредь доверять обидчику.

Если раньше можно было ожидать, что за нормализацию отношений с Западом естественным образом выступает большая часть российской элиты, теперь она оказывается в общей неволе с той ее частью, которая против нормализации. Теперь обе половины – в чем-то естественные союзники. Даже там, где союз выглядит противоестественно.

Например, когда в списке кандидатов на санкции вместе и Сечин, и глава АФК «Система» Евтушенков – жертва Сечина и через него чуть ли не путинского режима, предмет сочувствия российских интеллектуалов. В одном и том же перечне кандидатов и глава патриотического банка ВТБ Костин, и прогрессивный глобальный менеджер Греф, только что не без риска публично выступивший на Гайдаровском форуме за деэскалацию отношений с Западом, и глава крупнейшего частного банка Петр Авен – финансист из допутинских девяностых, признанных на Западе временем свободы, совсем уж рискованно отказавшийся финансировать российский оборонный заказ и выпустивший ностальгическую книжку о Борисе Березовском. Среди кандидатов есть председатель Совета по правам человека Михаил Федотов, но нет одиозного Константина Малофеева (он, конечно, в прежних списках, но его отсутствие, когда рядом есть Сечин, все равно выглядит поразительно.

Те, кого в списках нет, могут не радоваться, о них просто забыли или руки не дошли – всех-то все равно не включишь. Надежда на то, что те, кто не попал в список (там нет, например, Кудрина или Чубайса), останутся на стороне санкций против собственных друзей и единомышленников, тоже не вполне обоснованна. Новый список не увеличивает, а уменьшает влияние творцов стратегий перехода к менее воинственной России.

Вместо размывания поддержки Путина список может стать причиной консолидации российской элиты, которую наказывают не за то, что она путинская, а за то, что она российская.

Список не столько отделяет друг от друга конструктивную и агрессивную часть элиты, сколько элиту от народа. В этом смысле он не столько антипутинский сколько антиэлитарный – похожий на митинг КПРФ в девяностые или предельно упрощенную версию митингов Навального против жуликов и воров. Однако тот момент, когда народ ополчится на всю элиту и заменит ее новой, он не приближает: население по-прежнему слишком хорошо живет для революции, а главным источником антиэлитарных чисток видит не Госдеп, а Путина. Только при самом радужном стечении обстоятельств вся элита соберется против Путина, чтобы избавиться от источника проблем: для этого в ней слишком много противоречий.

Список получился впечатляющий и нелицеприятный, но с бюрократической и дипломатической точки зрения менее профессиональный, чем все, что делалось в Америке на российском направлении до сих пор. Впрочем, он точно так же риторичен и не слишком профессионален, как сам закон, по требованию которого он представлен.

Бунт профессионалов

Если раньше американские санкции напоминали удары высокоточным оружием, теперь они все больше похожи на ковровую бомбардировку. Но ведь Америка слишком развитая и технически оснащенная страна, чтобы заниматься ковровыми бомбардировками.

Американский избиратель выбрал Трампа, но наказать американского избирателя за это нельзя: он обидится и еще раз проголосует не так. Но и оставить удар по американской демократии без ответа тоже невозможно. Давайте накажем тех, кто радовался неправильному выбору американского избирателя и проблемам у американской демократии. Не будем бить своих, чтобы боялись чужие, будем бить чужих, чтобы своим стало стыдно за негаданного союзника.

Это отдаленно напоминает логику ответа администрации Буша на теракты 11 сентября. Америка не может оставить безнаказанным удар, но конспиративные квартиры террористов во Франкфурте и убежища главарей в компаундах Лахора – сложная и не слишком впечатляющая цель для ответа, как и глинобитные поселки Афганистана. Как говорил тогда Рамсфелд Кларку: «В Афганистане нет хороших целей, они есть в Ираке». Давайте ударим по противнику Америки, который наверняка рад этому теракту и мог бы даже ему способствовать при иных обстоятельствах.

Это решение по Ираку было источником противоречий в американской профессиональной среде – среди дипломатов, экспертов, политиков и военных. И среди американских союзников.

Примерно то же самое, хоть и с меньшим драматизмом (так и не одиннадцатое же, слава богу, сентября) происходит в среде американских профессионалов по российскому вопросу. С одной стороны, есть консолидация и двухпартийный консенсус – Россия ведет себя слишком вызывающе, нарушает сложившийся мировой порядок, заставляет американцев терять лицо, а Путин токсичен и надоел. Никто в американской политике не решится публично заступиться не то что за Россию, а за каких-то русских из любого списка – слишком велики издержки. И вообще жалко, что в свое время не добили, – так, может, теперь.

С другой стороны, профессиональное сообщество – дипломаты, эксперты, кремленологи, разведчики, технократы, бизнесмены начинают испытывать неудобство от того, что вместо решения конкретных задач им подносят большую Россию, потому что там есть хорошие цели, а в Пенсильвании в «ржавом поясе» их нет. Все эти люди не очень понимают, чего от них хотят на российском направлении.

Какова конечная цель предпринимаемых действий? Убрать Россию с карты? Путина из Кремля? Устроить третью русскую революцию? Вывести только из Донбасса или еще из Крыма? Вернуть к сотрудничеству или изолировать? В конечном счете включить в Европу или отделить от Европы навсегда? Какие из этих задач реалистичны, а какие нет? Каков оптимальный путь? Есть усталость от упоминания России в любом контексте и в ответе на любой вопрос, так что, если ты не видишь, где на твоем направлении бороться с Россией, ты не очень хороший профессионал. Но не все хотят превращаться в профессиональных борцов с Россией.

Из общения с бюрократами и экспертами в Вашингтоне иногда складывается впечатление, что требования нового закона о противниках Америки им самим не до конца понятны, а язык закона кажется не юридическим, а политическим и несколько риторическим. Некоторые об этом говорят достаточно прямо.Что такое senior political figures? Это начиная с какой должности? А учитывать надо только должность или неформальное влияние тоже, и как замерять второе? И как быть с теми, кто потенциально работает на смягчение позиции России? Что такое closeness to the Russian regime – это сколько метров? И где кончается Russian и начинается regime?

Что такое oligarhs, олигархи? С какого состояния начинать считать? Только тех, кто сделал состояние при Путине, или те, кто при Ельцине, тоже? Государственные или частные, но тоже сблизившиеся? А за 18 лет Путина у власти сблизившихся и нет не всегда отличишь. Считаются все, или только те, кто с политическим влиянием? И учитывать ли вектор влияния; что, если он разнонаправленный? Что такое окологосударственные структуры – parastatal entities? МГУ, где на геофаке учат, что Крым – Россия, а на филологическом – крамоле? Малый академический театр, когда ставит пьесу Мединского, подойдет? А если он же пьесу со свободолюбивыми намеками? И главное – какова у всего этого конечная цель: провернуть Трампа назад в кандидаты?

У первых санкций Обамы была понятная задача: наказать тех, кто участвовал в аннексии Крыма; у вторых – остановить войну в Донбассе и по возможности вернуть его Украине; у последних, принятых перед уходом из Белого дома, хоть эти уже выглядели менее просчитанно и более эмоционально, – наказать российские спецслужбы за соучастие в хакерских операциях. Во всех трех случаях президент США заботился о единстве западного мира: наказывать Россию надо так, чтобы европейские и азиатские союзники чувствовали себя не жертвами схватки гигантов, а одной из ее сторон – притом правой. Теперь, когда любой контакт с почти что любым заметным русским персонажем может быть криминализован без предупреждения, эта задача становится трудновыполнимой.

Как минимум часть профессионального сообщества несколько озадачена тем, что американская политическая верхушка втягивает их в риторическую борьбу за счет их профессионализма, без понятной цели и гарантированного результата.

Мало американским технократам дилетанта Трампа, так еще Конгресс с партиями, косвенно наказывая Трампа, ставит им задачу принести то, не знаю что, наказать того, не знаю кого, и вообще сделать так, чтобы самому дальнему фермеру в Оклахоме и самому начинающему стажеру в CNN было понятно: российскую угрозу без ответа не оставили.

Поручили нам наказать Россию за все сразу, чтоб впредь ничего не было повадно, – вот вам список, который максимально широко представляет Россию, каждому в нем что-нибудь да повадно, сами зачеркивайте ненужное.

Россию есть где сдерживать, и есть чего опасаться с ее стороны. Она разрушила запрет на переcмотр границ в свою пользу, которого развитые страны строго придерживаются после Второй мировой войны. Она с непонятной целью экспериментирует со свободами собственных граждан, со строительством антизападной идеологии (малоубедительной) и созданием неформальных антизападных союзов.

Но неясно, какой ответ на это дает нынешнее санкционное поведение лидера свободного мира. Скорее лидер выглядит не очень уверенным в себе и не слишком разбирающимся в своем противнике.

Как в целом новое поведение Соединенных Штатов выдает возросшее чувство неуверенности от всего, что превосходит определенные размеры в экономике, военной силе или информационном влиянии, так, в частности, на российском направлении любой не оппозиционный русский, возвышающийся над толпой размером капитала или политического влияния, оказывается в списке опасных русских, к огорчению знатоков размывая определение опасности.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 января 2018 > № 2482652 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2018 > № 2465915 Александр Баунов

Поле перед боем. Кого собирается победить на выборах Владимир Путин

Александр Баунов

Демонстрировать призрачность альтернатив – важная мотивация проводить выборы для несменяемой власти. В мире много примеров, когда правящие группы, однако, привыкают к тому, что это рутинная процедура, и пропускают момент, когда призрачными становятся они сами, а не альтернативы

Многие запомнили искреннее глубокое чувство, с которым Владимир Путин цитировал Лермонтова на предвыборном митинге в Лужниках в феврале 2012 года: «И умереть мы обещали, и клятву верности сдержали мы в Бородинский бой. Битва за Россию продолжается, победа будет за нами!»

Не только батальная поэма, но и сам необычный для прежнего Путина выход перед толпой на стадионе наглядно доказывали восприятие выборов как битвы, смертельной схватки, а не, например, спортивного состязания или конкурса талантов.

Кроме этого важного наблюдения трудно было не заметить некоторой непропорциональности, несообразности столь сильного переживания – оно повторилось, когда Путин не смог сдержать слез на митинге в день своего переизбрания, 4 марта 2012 года, – масштабу формально одержанной электоральной победы и политической ничтожности побежденных соперников.

Ясно, что Путин имел в виду какую-то другую победу – над настоящим противником, не представленным в бюллетене, но от этого не менее опасным. В 2012 году противником, побежденным на выборах, были не имена из официального списка для голосования, а те внутренние и внешние силы, которые вывели людей на улицы Москвы поздней осенью 2011 года ради смены режима (разумеется, по его убеждению, не в интересах самой России) и кое-как продержали их там до лета следующего. И заодно – те внешние и внутренние силы, которые делали ставку на раскол российской политический элиты, подталкивая президента Медведева к решению остаться на второй срок (искушение, которому он в конце концов не поддался).

«Арабская весна» до и украинские события после подтвердили в глазах Путина правоту возвращения, а непредставленность настоящего противника на выборах была, таким образом, не технологическим провалом, а слагаемым победы: настоящий был слишком опасен, чтобы играть с ним в поддавки.

Понимание разницы между номинальными соперниками и реально побежденным противником на прошлых выборах, столь эмоционально заявленное во время президентской кампании 2012 года, ставит вопрос о том, кого Путин побеждал на всех остальных выборах и кого собирается победить на нынешних.

На выборах 2000 года это была коалиция экономического реванша – сторонников передела приватизированной в девяностые собственности (эта победа воспринималась интеллигенцией как еще одно, после 1996 года, сбережение молодого русского капитализма). И заодно те, кто продолжал планировать будущее, в котором оставалось место для дезинтеграции России под действием региональных сепаратизмов.

На выборах 2004 года побеждаемым противником были уже сами крупные собственники-олигархи – в том числе те, кто продвигал Путина как спасителя от передела, а теперь захотел исправить ошибку. И с ними все те, кто в течение первого срока считал Путина не вполне самостоятельным правителем, а равнодействующей более крупных интересов и сил.

В 2008 году – возможно, самая благородная из целей – предстояло победить тех, кто считал, что Россия не является устойчивой системой и передача власти от одного лица другому вызовет управленческий хаос, внутриэлитарный конфликт, попытки передела или станет поводом для цветной революции. А вот вам мирная смена власти и никакого азиатского продления полномочий.

Если смотреть на избирательные бюллетени и списки кандидатов, все российские выборы времен Путина кажутся одинаковыми: соперники или одни и те же, или новые, но одинаково иллюзорные. Если смотреть на того реального противника, – как правило, не представленного в бюллетене (слишком опасно), – с которым Путин боролся всерьез, все выборы ощутимо разные. От ответа на вопрос, кого Путин идет побеждать на выборах 2018 года (не кто его настоящий главный противник – возможно, это он сам, а кого он видит в этой роли), зависит то, каким будет следующий президентский срок.

Все правильно сделали

Выборы 2018 года – последние по действующей Конституции – подводят итог нынешнего обширного правления в его известной нам форме (дальше оно может продолжиться только в другом, более изобретательном и менее конвенциональном виде). Если это выборы итоговые, на них надо победить не соперников (чей список вновь не для борьбы), а идею, что идущий на переизбрание президент что-то – а в наиболее радикальной интерпретации всё – сделал неправильно или чего-то важного не сделал. Нужно победить идею потерянного времени, навязчивую мысль об упущенных возможностях.

При долгом правлении в среднеразвитой стране, где успехи чередуются с неудачами, а рост со спадами, именно упреки в неиспользованных возможностях являются наиболее очевидной стратегией критики власти: много упущено и много не сделано, и преступная бездеятельность продолжает занимать место несделанных (и неделаемых) дел. А вот другие, а вот мы бы на этом месте развернулись!

Если мы внимательно выслушаем и посмотрим все публичные выступления Владимира Путина: прямые линии, пресс-конференции, общение с трудовыми коллективами, встречи с молодежью, – они об этом, об отрицании зазора между потенциальным и реальным, между действительностью и возможностью: «Мы не отступали от намеченного курса, достойно отвечали на вызовы сложнейших испытаний и кризисов, в том числе глобального масштаба, часто абсолютно от нас не зависящих», «Мы не только сохранили целостность и суверенитет России, не только успешно прошли трудный путь обновления, но и совершили настоящие прорывы по важнейшим направлениям развития».

Наибольшее чувство, самое сильное раздражение вызывают у него вопросы о том, что хорошего могло быть сделано, но не произошло: о потенциальной реальности – «возможное несовершенное», past possible. В ответах Путин риторически прикрывает зазор несделанного, буквально бросается на амбразуру: «Когда майские указы, если вы вспомните, только вышли, сразу начался «плач Ярославны» по поводу того, что они неисполнимы. Если бы не было этих ориентиров... было бы хуже намного. Поэтому считаю, что и я, и мои коллеги сделали правильно в свое время», «Что касается роста экономики, она все-таки растет, и это очевидный факт. Здесь никаких приписок нет!».

Основатель государства

Долгое правление Путина поддерживает подходящую систему координат для отрицания упущенных возможностей, создавая ложную альтернативу на крупных отрезках времени. Двадцать лет пребывания у власти делят новейшую историю России на путинский период и девяностые. Президент Путин снова и снова ищет опору в этой дихотомии. «Почему нет успешной оппозиции? Потому что по сравнению с девяностыми ВВП вырос на 70%, а промышленное производство на 60!» А по сравнению с 2008-м или с 2012-м? Ведь в обычной конкурентной ситуации политик отчитывается за один-два срока, а не за четыре-пять. Однако пока история России такая короткая, что делится без остатка на девяностые и Путина, это будет работать: любая оппозиция Путину будет так или иначе равна или может быть приравнена к девяностым, ведь ничего больше нет. Больше того: девяностые в сознании сдвигаются в точку до начала мира, это как бы время, когда нынешней России еще не было: вы что, хотите, чтобы не было России?

Возможность разработать более тонкое предложение и противопоставить 2017 год не 1997-му, а 2003-му или 2009-му, остается нереализованной, так как требует того самого внутриэлитного раскола, даже бунта, призрак которого был побежден в 2011 и 2012 годах. Конструкция с политиком-демиургом, создавшим космос из предшествующего хаоса, точно так же работала в близко родственных и вовсе не родственных режимах: Роберт Мугабе и другие долголетние отцы африканских наций напоминают, что до них было колониальное иго; китайские коммунисты – что при всех связанных с ними трудностях до них было сто лет унижения и противники хотят его вернуть; Франко вспоминал гражданскую войну; Пиночет – неуправляемость при Альенде; Кастро – о временах, когда Куба была американским борделем, и так далее. В основе этой конструкции – легитимация через отрицание предшествующего правления, претензия на творение государственности из ничего.

Схема работает, пока в сознании граждан двоичный код не сменяется более разнообразным. Обновившееся население уже не помнит колониального гнета, хаоса Альенде, валютных проституток Батисты (зато хорошо знает нынешних), или время стирает остроту переживания: часто люди перестают считать прежние времена (Батисты, шаха, царя, республики) такими уж худыми.

И главное, граждане догадываются: нет никакого основания считать, что без замораживания нынешнего правления немедленно вернулись бы прежние худые времена или что они продолжались бы и дальше в неизменном виде без нынешнего правителя-демиурга. Иначе говоря, они начинают отрицать демиургический статус правителя, подозревая, что у него нет монопольного права и эксклюзивных способностей по трансформации прошлого в настоящее и что, скорее всего, пути из прошлого в настоящее множественны, и настоящее все равно наступило бы, а прошлое изменилось.

Главная ошибка, которую допускает правитель-демиург и его режим, – это статическое восприятие предшествующего периода. Он пытается – часто искренне – узурпировать время, разделив его на неподвижные и движущиеся части. Как экономические показатели 1913 года и уровень грамотности в царской России, которые до конца своего существования предъявляла Компартия Советского Союза, словно бы без СССР, в любой другой России грамотность и экономика ни в коем случае бы не росли. С таким же успехом родители или школа могут сообщить миру, что ребенок без их эксклюзивного участия остался бы метр двадцать и продолжал ходить пешком под стол.

Время не только сглаживает в памяти граждан России травму девяностых (тем более что позднейшие экономические и внешнеполитические успехи помогли ее преодолеть), но интуитивно помогает им прийти к мысли, что девяностые так или иначе кончились бы. И раз уж они кончились, для их конца совершенно не обязательно переизбирать в пятый раз одного и того же человека, который в последнее время как раз не демонстрирует впечатляющих экономических достижений.

Подбор соперников

Все для фронта и для победы. Яркие новые лица, подобранные под нынешние выборы, кроме технической задачи повысить явку, призваны отработать идеологическую. Собчак и Грудинин олицетворяют два разных набора возможностей, упущенных, по версии критиков, Путиным – догматический либерализм и популистский хозяйский дирижизм соответственно.

В лице Собчак должна быть побеждена идея, что можно было продолжать, как в девяностые, ничего не меняя и не восстанавливая никакого государственного и внешнеполитического величия. Что можно было остаться молодым здоровым Ельциным после Ельцина стареющего и больного или вот, например, оставаться Собчаком. Само имя и карьера соперницы-кандидата приносит на нынешние выборы девяностые с добавкой в виде протеста 2011–2012 годов, когда Собчак пришла в политику. Но побеждена должна быть не она, а мысль, что Путиным упущена возможность оставить все как было к моменту его призвания и продолжать в том же духе.

В лице Грудинина, напротив, поражение призвана потерпеть альтернатива левого распределительного дирижизма. Мысль о том, что Путин должен был ориентироваться не на финансовые программы либеральных экономистов, а пустить к управлению экономикой людей типа Глазьева и Рогозина и превратить страну в царство социально-ориентированного госзаказа. Иными словами, упустил возможность перехватить и продолжить линию премьера Примакова (как ее представляют себе критики экономического блока), а то и вовсе стать русским Лукашенко.

И вот объект для победы – крепкий хозяйственник, директор совхоза, режущий правду-матку. Опять же речь не о победе Путина над соперником-человеком, а над обвинениями в том, что упущен альтернативной путь развития. Но вот смотрите, он, якобы популярный у народа, потерпел электоральное поражение и развенчан.

К тому же оба будущих кандидата, представляющие упущенный шанс, стали зажиточными, успешными и известными – в том числе критиками режима – при нем, Путине. Одного этого достаточно, чтобы показать, что их альтернативы призрачны по сравнению с его полновесной реальностью.

Борьба за нишу и комические двойники

Уверенность в победе над инкриминируемыми упущенными возможностями держится на высоком персональном рейтинге, который после относительного провала 2011–2012 годов вернулся и даже превзошел показатели оптимистического 2007 года, когда избиратель не хотел отпускать Путина из президентов. Правда, тогда речь шла о деятельном президенте-управленце, а теперь – об исторической фигуре.

Оптимальная длительность пребывания у власти с точки зрения укрепления режима не самый изученный предмет, но похоже, что 10–15 лет еще работают на укрепление режима, а 20 лет и больше – на его ослабление. Несомненная популярность Кастро, Мугабе, Каддафи, Мубарака, Не Вина начала слабеть примерно после этой временной отметки.

В задержавшихся у власти, усталых, осенних режимах неожиданные результаты может показать любой соперник, даже рекрутированный для того, чтобы его программа потерпела поражение. Исторически первое лицо может быть просто обойдено процессом.

Правда, которую режет дельный мужик Грудинин, становится рискованно популярной, и вот к герою прилепляется комический двойник, Санчо Панса при Дон Кихоте – Тристан Присягин, восхваляющий в стихах времена, когда дымили трубы, колосились нивы, продуктовые ломились от товаров, пародийно перехватывая у своего серьезного прототипа ностальгическую тему, важную для работы избирательных штабов КПРФ на местах. Прилепляется, но пока не очень прилипает.

При Ксении Собчак такого пересмешника пока нет. Похоже, драматургам выборного зрелища она сама кажется достаточно смешной, сама по себе пародия на либерала, зовущего назад в девяностые (журналист Первого канала обсуждает с ней политику, надев клоунский нос) – и до некоторой степени Санчо Панса незарегистрированного кандидата, которого нельзя называть по имени, чтобы не делиться с ним респектабельностью.

Хотя разница между ними существенна, у Алексея Навального и Ксении Собчак разные избирательные округа: он представляет тех, кто хочет взломать систему снаружи, чтобы режим пал под внешним напором, она – тех, кто предпочел бы переделать систему изнутри.

Учитывая эту разницу, Алексей Навальный действительно более удобный кандидат для западного общественного мнения. Смелый оппозиционер, бросающий вызов режиму извне, – более ясный и привычный сюжет, чем сложные попытки играть на внутренних противоречиях, когда и с близкого расстояния не разобрать, насколько всерьез санкция власти используется против нее самой.

Хотя западные СМИ и политики пока симпатизируют скорее самой нише Навального («лидер демократической оппозиции»), чем конкретному человеку, который ее занимает (в частных разговорах там до сих пор задают вопрос о его недавнем национализме), для Владимира Путина сама поддержка оппозиционной ниши – знак того, что политик, ее занимающий, «продвигается» извне. Однако эта ниша и тот, кто ее занимает, будут поддержаны западным общественным мнением при любых обстоятельствах. Недопуск до выборов только укрепляет этот сюжет: раз не допускают, значит, боятся проиграть, значит, оппозиционный кандидат настоящий, а в низкие и высокие рейтинги в авторитарных странах все равно никто не поверит, тем более вот и «Левада» не участвует в их составлении.

Как на выборах 2012 года Путин должен был победить не вписанного в бюллетень кандидата – поддержанный из-за рубежа столичный протест, так и сейчас – в отсутствие протеста сравнимого масштаба – нужно победить мысль, что возможна несертифицированная политическая реальность, к которой российские кураторы внутренней политики не имеют отношения (а значит, делается вывод, что у нее должны быть другие – зарубежные – кураторы).

Таким образом, Путин намерен победить на выборах 2018 года модное в этом сезоне иностранное вмешательство – конструкцию, маскирующую саму мысль о том, что взявшаяся ниоткуда, ничья политика в России (и в любой стране) возможна и способна конкурировать с подконтрольной и сертифицированной.

На практике сейчас это означает победить бойкот (не упоминая имени его инициатора). Прежние колебания теперь неуместны: явка должна быть убедительно высокой и притом верифицируемой в больших городах. И раз есть кандидат, который представляет в мировой прессе сюжет «демократическая оппозиция против авторитарной власти» (в краткой форме – «народ против тирана»), должны быть побеждены те, кто извне поддерживает этот сюжет в России. Теперь, как американские либералы должны победить на своих президентских выборах Россию, так патриотически настроенные граждане России призваны победить на выборах Америку.

Между тем сам Навальный отвлекается от борьбы с Путиным, которую для сторонников Навального Путин все равно уже проиграл (отсюда и недопуск), на борьбу с кандидатами, которые портят удобную для него дихотомию – стареющий автократ vs молодой лидер демократической оппозиции. Выпады Навального против Собчак и Грудинина искренни и более злы, чем нападки на власть.

По сути, на этих выборах Алексей Навальный бьется не против Путина или Медведева, а за то, чтобы, взламывая российскую политическую систему, оставаться ее единственным общепризнанным взломщиком. Отсюда нарастание внутриоппозиционной борьбы и долгие выяснения, кто из оппозиционеров настоящий, хорошо знакомые по Российской империи начала ХХ века. В этом отношении расчет продюсеров нынешнего сражения верен: до начала схватки с Ксенией Собчак Алексей Навальный был соперником Путина, после ее начала он оказывается соперником Собчак, которую сам же объявляет не политиком, а ведущей корпоративов, становясь пародийным двойником Путина, который объявляет не политиком, а мошенником его самого.

Потеря контроля

Демонстрировать призрачность альтернатив – важная мотивация проводить выборы для несменяемой власти. Правящие группы, однако, привыкают к тому, что это рутинная процедура, и пропускают момент, когда призрачными становятся они сами, а не альтернативы.

Аугусто Пиночет созвал в 1988 году референдум, надеясь продлить полномочия, и, к собственному изумлению, «потерял победу»: наказал ответственных за это чиновников, но принял результат 52% на 43%. Мексиканская Институционно-революционная партия больше полувека регулярно устраивала выборы с участием оппозиционных кандидатов, меняя одного своего президента на другого, но в 1988 году оппозиционные кандидаты вдруг набрали больше: пришлось объявить, что машины для подсчета голосов сломались, и вручную насчитать кандидату власти 50,7% голосов. В 1988 году правившие несколько десятилетий бирманские генералы переименовались в Совет по восстановлению права и порядка и объявили выборы, будучи уверены, что смогут остаться у власти. Выиграла Национальная демократическая лига из нескольких бывших генералов и популярной Аун Сан Су Чжи. Пришлось все отменять под надуманным предлогом и громить Лигу.

Есть признаки потери контроля над игрой и в России. Не успел Грудинин выдвинуться, как стал героем добровольной народной агитации, которую трудно остановить. И в интеллектуальных кругах о нем спорят как о серьезном кандидате: не голосовать за него, потому что от коммунистов, или голосовать, потому что бизнесмен и, значит, за свободы и реформы? Покровительственное отношение к Грудинину в государственных СМИ на глазах сменяется критическим, и накал будет увеличиваться.

Удивительно, как кремлевский штаб не чувствовал, насколько идея президента – директора хозяйствующего субъекта, русского (то есть менее провинциального, чем у соседей) Лукашенко снова популярна просто в силу изношенности нынешней властной конструкции. Она совпадает со спросом на возвращение домой: показали всем принципиальность в мире, теперь надо то же самое у себя. Теперь придется импровизировать, борясь за созданную Грудининым явку, но против него самого.

Если в случае Грудинина кампания в его поддержку вышла из-под контроля, то на другом полюсе выходит из-под контроля сама Ксения Собчак, которая изо всех сил старается не выглядеть проектом администрации президента. Вместо декоративного кандидата, который должен повысить явку, смутить оппозицию, заинтересовать молодежь и помочь одержать победу над идеей упущенных либеральных возможностей, появляется политик, способный привести на выборы свою группу (пусть небольшую) неплохо мотивированных избирателей. Если так, то явку она повысит, но размоет долю Путина в общем результате, и ее регистрация перестает быть гарантированной, как и Явлинского, который мог получить 3–4%, но не был зарегистрирован в 2012 году, чтобы не снижать долю победителя.

Свобода как самосохранение

Проблема Путина в том, что нанести убедительное поражение той или иной альтернативе получается, только если она представлена на своем, каком ни есть, высшем уровне. На начало зимы 2018 года самый заметный на поле боя политик, условно представляющий ту самую нишу «демократической оппозиции», – Алексей Навальный, и биться надо с ним, иначе победа над либералами и возвращением в девяностые не будет засчитана.

Именно так Борис Ельцин сражался с коммунистами и с идеей, что Россией должен управлять боевой генерал (зачатком латиноамериканской хунты в самое латиноамериканское время) в лице их главных на тот момент представителей, а не снимал с выборов Зюганова и Лебедя со словами «у нас есть еще коммунисты и генералы, их и буду побеждать». И только потом, насколько считал возможным, использовал пропагандистский и административный ресурс.

Правда, хунта, только полугражданская – по формуле «нужен интеллигентный силовик», популярной в окружении Ельцина в 1999 году, все равно пришла к власти. Идея навести порядок без возвращения коммунизма была так популярна, что в конце концов была реализована самой властью во имя самосохранения.

Именно так запускается знаменитая трансформация несменяемых режимов сверху. Правящая политическая группа (как правило, она же и хозяйствующая экономическая), обнаружив популярность у граждан той или иной концепции, начинает пытаться реализовывать ее сама, чтобы использовать в собственных интересах.

Переход к гражданскому правлению в Бирме и к демократии в Чили при живом (и действующем) Пиночете, быстрый транзит (transicion) к коронованной демократии в Испании (да, самые рьяные франкисты потеряли власть, но капиталы и большая часть карьер, сделанных при Франко, никак не пострадала), смещение Мугабе соратниками, перестройка в СССР, китайское и вьетнамское возвращение к капитализму при компартии, переход к сменяемости власти в Мексике, кубинский НЭП и уход с поста главы государства (до смерти) Фиделя, а теперь еще и Рауля Кастро – все это были попытки правящих групп – часто для них удачные, иногда не очень – эксплуатировать популярное общественное настроение ради самосохранения.

Если в России есть шанс на демократизацию или либерализацию сверху, он будет реализован именно таким образом – властью для самосохранения. С другой стороны, чтобы правящая группа выбрала либерализацию системы как стратегию выживания или просто сохранения ресурсов в своих руках, соответствующая идея должна быть достаточно популярной у граждан, а отказ от нее должен приносить ощутимый внутренний и внешний дискомфорт. Иначе для выживания будут выбраны совсем другие идеи.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2018 > № 2465915 Александр Баунов


Россия. Сирия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462070 Александр Баунов

Россия пришла в Сирию так, как хотела попасть в Украину

Александр Баунов

Россия объявила о выводе войск из Сирии и победе над «Исламским государством». Что было главной целью сирийской кампании и чего добилась Москва участием в этой войне? Журналист, главный редактор Московского Центра Карнеги Александр Баунов ответил на вопросы «Сноба» по телефону

Если российское руководство говорит, что «Исламское государство» разгромлено, значит, у него есть для этого основания. Или действительность очень быстро опровергнет такие сильные заявления.

Победу всегда хочется поторопить, но это совершенно не значит, что реальность противоположна. Все версии о мотивации Путина ввести войска в Сирию, включая наименее важные, оправдались, а цели операции были достигнуты, хоть и менялись в течение кампании.

После Украины люди привыкли к высоким информационным градусам, горячему информационному питанию, потому что власть поставляла впечатляющие новости, которые приучили людей к тому, что они живут в критический момент истории. Чтобы сохранить это мобилизационное состояние, чувство, что власть объединена с народом общей борьбой, и была придумана Сирия. Это одна из наименее важных причин начала сирийской кампании, но она тоже верная. После общественного разогрева в Крыму и Донбассе трудно было сразу вернуться в спокойный, скучный быт.

Вторая задача — поддержка Путиным Асада. Россия действительно хотела этого, но не потому, что сирийский президент нравится ей как авторитарный лидер и представитель того типа власти, который она считает понятным и близким. А потому, что Асад сам обратился к России за дипломатической, информационной и, в конце концов, военно-политической опорой. В этой ситуации отказ в поддержке означал бы, что Россия замыкается в собственном пространстве, то есть может проецировать силу только на свои бывшие территории, где готова вести оборонительные и наступательные войны, а все остальное в мире ей не по силам.

Россия должна была доказать своим союзникам, реальным и потенциальным, что иметь специальные, особо близкие отношения с Москвой — не напрасный труд. Ровно это она уже доказывала в пятидневную войну 2008 года: если бы Россия без боя отдала Осетию Грузии, ее попытки убеждать других в пользе близких отношений, собственных гарантий и надежности оборонных и экономических проектов были бы довольно бессмысленны.

Кроме того, Асад сделал то, чего не сделал Янукович. Бывшему президенту Украины надо бы поставить памятник в Киеве где-то на месте снесенного Ленина: за то, что он не написал, по просьбе Кремля, официальное письмо с просьбой ввести войска. Асад же на это пошел, и это позволило России появиться в Сирии без резолюции ООН: международное законодательство не запрещает действующему правительству одной страны обратиться с просьбой к действующему правительству другой стороны оказать военную помощь. Россия пришла в Сирию по сценарию, по которому она хотела попасть в Украину. И сколько бы в мировых СМИ ни пытались делегитимировать Асада, это тот самый Асад, с которым все мировые правительства в течение 10 лет до войны поддерживали отношения, звали в гости, награждали орденами.

Вывод войск не зря совпал с объявлением о предвыборной кампании Путина. Ему важно было показать, что, как вторая чеченская война не была такой же, как первая, так и Сирия — не Афганистан

Третьей и самой важной задачей был выход из дипломатической изоляции. Запад на Украине оказался в том же положении, что Россия в Осетии в 2008 году, но, в отличие от России в Осетии, не стал ввязываться в войну с Россией из-за Украины (а кто бы стал). Вместо этого он попытался ее изолировать. Россия стала страной, с которой говорят только о тех проблемах, которые она сама создала. На всех саммитах Путин оставался в компании лидеров развивающихся стран, да и те общались с ним более осторожно, чтобы не раздражать западных коллег.

И вот Россия появляется в регионе, где давно происходит ужас, который создала не она. В гражданской войне прямо и косвенно участвует как минимум два десятка других государств, и Россия, начав интервенцию, становится неотменимым участником переговоров. Первый рубеж, который удалось взять России, — это спасение Асада. Вдруг выяснилось, что этого человека нельзя просто свергнуть, его можно только обменять на переговорах с Путиным. А для этого надо разговаривать с Россией, то есть прекращать изоляцию. Таким образом, Россия вошла в клуб стран, который решает судьбу далекой от всех и от нее самой третьей страны. Этого она и хотела.

Все эти три цели были достигнуты еще весной 2016 года, когда Путин в первый раз объявил о выводе войск. У России был выбор, останавливаться на этом или нет. Обнаружилось, что продолжать кампанию можно, ничем особенно не рискуя: Сирия не стала вторым Афганистаном, расколотый исламский мир не сплотился против нее и т. д.

К 2017 году Асаду вернули Алеппо, Пальмиру и Дэйр-Эз-Зор. Россия не просто помогла Асаду укрепить его позиции, но и вернула Сирию под его контроль, не считая сирийского Курдистана и провинции Идлиб на севере страны и небольших территорий на юге. Главными участниками переговоров стали крупные локальные державы: Иран, Турция — и Россия. В Сирии вновь действует перемирие, а значит, это лучший момент для вывода войск: ведь если ты вышел во время войны, ты уходишь с поля боя. Важно уйти именно в мирное время, иначе о победе нет речи.

Вывод войск не зря совпал с объявлением о предвыборной кампании Путина. Ему важно было показать, что, как вторая чеченская война не была такой же, как первая, так и Сирия — не Афганистан. Теперь Запад спорит с Россией о том, кто на самом деле победил ИГИЛ (Ракку взяла западная коалиция), но два года назад такой спор вообще невозможно было себе представить: России там не было.

Записала Анна Карпова

Россия. Сирия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462070 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 6 ноября 2017 > № 2380697 Александр Баунов

Ничья революция. Как власть вступила в конкуренцию за память

Александр Баунов

В российском обществе нет какого-то особенно напряженного противостояния по линии, разделяющей сторонников и противников революции столетней давности. Но есть конкуренция между властью и оппозиционно настроенной интеллигенцией за тему репрессий, борьба режима против монополизации его критиками права представлять жертв и называть наследниками палачей своих нынешних противников

О революции 1917 года к ее столетию в России говорят так мало, что за границей заподозрили: от граждан скрывают юбилей, о котором не знают, как напомнить. И как напомнишь, если российские граждане скрывают его от самих себя. Сбыт даже ограниченного юбилейного предложения не гарантирован, на большой серьезный разговор о революции нет общественного спроса. Дело не в удаленности события, времени прошло не так много: в США только что сбрасывали памятники героям Юга, как будто бы их гораздо более давняя гражданская война закончилась вчера. Но там прошлое точно попало в настоящее, а у нас нет: не образовалась кротовая нора, которая отменила бы расстояние, революция и юбилей смотрят друг на друга, как далекие звезды.

Дистанцию во времени обычно упраздняет простой сюжет, переживаемый современниками как сегодняшний: история как новость. Победа Трампа для демократической Америки – это реванш расизма, который надо снова победить. У Отечественной войны и освоения космоса есть простой объединяющий всех коллективный рассказ (нарратив), отклонения касаются деталей. У революции 1917 года его нет. Она не только не объединяет, но даже толком не разделяет. Нет спроса ни на ненависть, ни на примирение, ни на раскаяние. Революция сто лет спустя бесхозна: за исключением узких партийных групп ею никто не гордится, никто не предъявляет на нее претензии, никто не считает ее своей.

Каяться другим

Не существует не только общенациональной трактовки революции, но своего непротиворечивого толкования у традиционно вычленяемых фракций – государства, оппонирующей ему интеллигенции и простого народа.

Власть хотела бы однозначно осудить революцию, но не может. В ее современном словаре слово «революция» помечено как бранное. Это разрушение стабильности, порядка, государства (хорошие слова), смена режима (ругательство), один из инструментов, с помощью которых Запад управляет миром (непристойность).

Но если словарь из толкового становится историческим, картина делается сложнее. Кубинская революция бросила вызов Америке, и это хорошо; китайская создала правящий режим у стратегического партнера; русская дала аргументы для спора с Западом – из широких штанин до сих пор достают всеобщее образование, права трудящихся, гендерное и расовое равенство, фестиваль молодежи и студентов. Послереволюционная Россия и есть тот самый победитель в войне и первопроходец в космосе, современный российский режим поддерживает преемственность с ней так же, как и с дореволюционной Россией и ее средневековыми предками.

Быть наследником всех периодов истории и всех сторон старых конфликтов и значит, в этой концепции, поддерживать гражданский мир: все граждане России, независимо от их взглядов на ту революцию и сторону, на которой воевали предки – Буденного или Колчака, – свои, а юбилей – «символ преодоления раскола и принятия истории такой, какая она есть».

Оппозиционно настроенной интеллигенции с революцией приходится еще труднее. Современное негодование по поводу самодержавной автократии, гражданского бесправия, отсталости политических институтов, цензуры почти дословно повторяет тогдашнее. Пафос разрушения империи, национального, расового, гендерного равенства, изгнания коррумпированной наследственной элиты разделяется сейчас практически в неизменном виде.

Однако, проклиная политическую отсталость и изолированность России, даже самые избирательные из критиков не могут не понимать, что утопическое и репрессивное советское государство основано оппозицией, бывшими отличниками протеста, и оно же оказалось единственным наследником демократической либеральной традиции русского сопротивления царизму: именно поэтому демократы 90-х убрали свободолюбивого Чернышевского из школьного куррикулума.

Поэтому, метя в Советский Союз, многие стараются обходить саму революцию, сосредоточившись на предъявлении счетов более позднему времени, и оставлять неоплаченными более ранние, не говоря о дореволюционных.

Михаил Зыгарь выпустил книгу, где видно, как страна сползла к перехвату власти радикальными силами, а образованное общество не смогло этому помешать, потому что тогда, как и сейчас, критиковать противников, тем более жертв деспотии считалось аморальным. Автор книги указывает на сходство тогдашнего государственного и оппозиционного поведения с нынешним, а ему возражают: ну зачем так прямолинейно, зачем такие грубые параллели.

У простого народа с революцией тоже нет ясности. С одной стороны, революция произошла ради главного русского понятия справедливости – чтобы отобрать награбленную собственность и вернуть ее народу. Эту программу он готов поддержать хоть сейчас. С другой – разрушила великую страну, в которой, говорят, рабочему человеку жилось лучше, чем при коммунистах.

Большинство, согласно опросу Левада-центра, считает приход к власти большевиков незаконным и причину революции видит в слабости власти, заговоре врагов России и экстремизме политических авантюристов. С другой стороны, половина опрошенных считает, что Октябрьская революция сыграла положительную роль в истории России, и только треть, что отрицательную, а больше половины – что и после революции Россия продолжала развиваться своим естественным путем. К тому же Ленин и даже неведомые Урицкий, Ухтомский и Подбельский – такие привычные имена, а привычка – это счастье, привычку нельзя отнимать, не так давно отняли, и, по общему мнению, стало хуже.

Исключения редки. Православные братства, опекаемые священником Георгием Кочетковым, самобытным и независимым деятелем русской церкви, организуют к годовщине революции акции национального покаяния. Это тысячи человек в разных городах, но в масштабах страны – очень мало: на широкое общенациональное покаяние спроса не видно. Есть спрос на то, чтобы виноватые и их наследники каялись перед нами.

Интеллигенция требует от государства покаяния за репрессии (и от народа осознания вины за их одобрение). Государство от интеллигенции – за поддержку политических экстремистов, равнодушие к стране и презрение к народу, замаскированное словами о его благе. Народ – за то, что живется трудно, – вероятно, потому, что обманули сперва одни, потом другие, и он как не был собственником национальных богатств, так и не стал.

На Западе, где твердо известно, что выходец из советских репрессивных органов Путин вернул советский гимн, сожалеет о распаде СССР, хочет восстановить его могущество и ведет себя как глобальный революционер, приглашая всех присоединиться к бунту России против несправедливого мирового порядка, ожидают юбилейных торжеств и недоумевают, не дождавшись. И там же провозглашают рождение нового царя.

Все за всех

В интеллигентскую картину о захвативших власть чекистах не вписывается открытый к юбилею мемориал жертвам политических репрессий с площадью, вымощенной камнями из советских лагерей с их уже забытыми названиями. Логичнее было бы ждать возвращения Дзержинского на Лубянку, а не забытых имен.

Государство приурочивает открытие мемориала не к юбилею 37-го года, а, судя по датам открытия, к юбилею революции, указывая на то, что одно все-таки следует из другого. Оно, таким образом, вступает в конкуренцию с оппозиционно настроенной интеллигенцией, вторгаясь в область, которую та привычно считает своей, – скорбь по жертвам и осуждение палачей. Перехватывает из рук установку памятника, хотя права ставить такой памятник, по мнению оппонентов, у нынешнего режима, тоже практикующего репрессии, нет.

Однако нынешний политический режим, считающий себя наследником обеих Россий – дореволюционной и послереволюционной, и репрессированных наследует из обеих. Оппозиция проводит параллели между сегодняшними репрессиями и сталинскими. Правящие круги, даже признавая, что прибегает к политическим преследованиям, совершенно не обязательно возводят их именно к сталинскому периоду, то и дело подчеркивая: у нас не 37-й год.

Напротив, судя по памятнику Столыпину, который установлен у дома правительства в годы премьерства Путина, и частому цитированию им контрреволюционных консервативных философов, он скорее усматривает преемственность своих карательных мер с непоследовательной и безуспешной борьбой силовиков российской империи против надвигающегося краха государства, обещая быть на большей высоте.

Оппоненты режима хотели бы объединить образы сталинских репрессий и текущей государственной власти. Государство, открывая памятник жертвам советских лагерей к юбилею революции, напротив, хочет связать тему репрессий с борьбой против власти. Идея недовольных властью состоит в том, чтобы сконцентрировать ответственность за репрессии на государстве; идея власти в том, чтобы распределить ее на всех, включая оппозицию.

В российском обществе нет какого-то особенно напряженного противостояния по линии, разделяющей сторонников и противников революции столетней давности – ничего подобного по остроте тому, что мы наблюдаем сейчас в США или Украине. Но есть конкуренция между правящим политическим истеблишментом и оппозиционно настроенной интеллигенцией за тему репрессий, борьба режима против монополизации его критиками права представлять жертв и называть наследниками палачей своих нынешних противников.

Чужая память о своих

Чувствуя, что ее вытесняют из обжитой сферы, оппозиция и самые бескомпромиссные представители интеллигенции отвергают новый монумент: одни по эстетическим, другие прямо по политическим соображениям отказываются признавать в нем тот самый долгожданный памятник жертвам политического насилия. Он плохой, уродливый, несвоевременный, угоднический, сервильный, беззубый, он «никого не раздражает», сделан «в расчете на то, чтобы выжимать слезки», «в нем нет ни капли гнева и желания осудить государство-убийцу и власть-убийцу».

Старые диссиденты пишут открытое письмо: памятник не признавать, пока не построим собственный. Хотя, поставленный режимом выходцев из КГБ, он гораздо ближе к идее если не покаяния, то рефлексии, чем если бы его поставили победители советской власти в 1991 году по свежим следам своей победы.

Обратная сторона установки государственного монумента жертвам репрессий в том, что государство таким способом вклинивается и создает смысловую дистанцию между нынешними и тогдашними гонимыми: тот факт, что власть сама ставит памятник несправедливо репрессированным прошлого, должен наводить на удобную мысль, что репрессированные сейчас не так уж невиновны.

Государство явно не хочет оставаться там, где его хотят видеть противники, – только в одной из вершин треугольника «палачи – жертвы – обличители». То, что быть исключительно в палачах ему некомфортно, не такое уж плохое для всех известие. В худшем случае его тут можно заподозрить в желании закрыть вопрос, отделаться от темы: вот памятник, чего вам еще надо.

Арест и уголовное дело против карельского поисковика и основателя общественного памятника казненным в карельском медвежьегорском лесу Юрия Дмитриева и до сих пор продолжающиеся трудности с поиском в архивах спецслужб сведений о жертвах репрессий полностью противоречат этой попытке прорваться из изоляции государства на полюсе палачей. Но на фоне открытия московского памятника и то и другое начинает выглядеть скорее эксцессами местной жестокости и бюрократической трусости, вроде региональных запретов фильма о Матильде. За исключением революций, которые не столько останавливают, сколько умножают репрессии, такие вещи проще исправляются сигналами сверху (к ним исполнители эксцессов чувствительнее, чем к любому другому роду давления), а строительство государственного монумента и его инаугурация лично главой политического режима такой сигнал и есть. Проблема только в том, что сигналы, посылаемые современным российским государством так противоречивы, что находчивый исполнитель имеет возможность выбрать любой на свой вкус.

Только издалека может казаться, что, ставя памятник жертвам репрессий (а до этого строя храм новомучеников близ Лубянки), государство и церковь желают сблизиться с несогласной интеллигенцией. Самое большое, оно стремится сохранять привычный баланс между сторонниками и противниками советского периода, сильной власти и насильственного порядка. Ставя такой памятник (тем более храм), современное российское государство мало что выигрывает в отношениях со своими непримиримыми критиками, скорее наоборот.

Однако оно выигрывает внутри себя, а память о репрессированных, по крайней мере тактически, выигрывает в глазах так называемых простых людей, то есть большинства населения страны. Первое – потому, что государство не монолитно, внутри него достаточно тех, кто считает более массовые и жестокие карательные меры по отношению к несогласным полезными и сейчас, и памятник может быть для них сдерживающей ориентировкой. Второе – потому, что после установки памятника скорбь по жертвам репрессий перестанет быть темой, связанной с противостоянием нынешнему государству, почти что оппозиционной деятельностью.

Сталинские репрессии не так уж бесконечно популярны в народе, как иногда думают: политическим преступлением их считают 39% жителей России – намного меньше, чем почти 70% еще пять лет назад (следствие натравливания общества на внутренних врагов по итогам московских протестов), но по-прежнему заметно больше, чем 25%, которые считают их политической необходимостью. Российский режим не чрезмерно рискует растерять сторонников, признав преступления своих советских предшественников, с которыми боролись его более давние царские предшественники.

Выступая на новом для себя поле, отбирая у своих противников монополию на память о жертвах, разбивая жесткую связку между осуждением прошлых преступлений и текущей протестной повесткой, российский режим, возможно, ослабляет обличительные возможности своих оппонентов. Зато саму тему репрессий делает менее конфликтной, менее связанной с определенной социальной группой и носителями строго очерченных взглядов и дает шанс памяти о жертвах распределиться по обществу более равномерно.

Большинство теперь может осуждать государственные, сталинские, революционные преступления, не чувствуя, что переходит в лагерь противников государства. Это сделает осуждение репрессий менее яростным и более «беззубым», зато и более широким и необратимым. Для жертв репрессий и политического будущего России это, может быть, и не хуже.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 6 ноября 2017 > № 2380697 Александр Баунов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 5 ноября 2017 > № 2392176 Александр Баунов

Из последних в первые?

Россия как бунтарь поневоле

Александр Баунов — журналист, публицист, филолог, бывший дипломат. Он является главным редактором Carnegie.ru.

Резюме Стремясь в элитарный клуб равноправных суверенов, Россия не может не замечать, что такого клуба нет. Условием членства в нем является взаимная прозрачность суверенитетов и сверка суверенных действий с ценностями, понимаемыми как границы дозволенного.

Владимир Путин стал героем документального фильма Оливера Стоуна, через который надеялся провести прямую линию с американским народом. Вопрос «почему Путин» имеет столько же смысла, сколько вопрос, почему кинорежиссер Звягинцев выбрал семью, не любящую своего ребенка, когда вокруг столько любящих. Искусство одинаково исследует правых и неправых, эллина и иудея, раба и свободного, причем неправых даже чаще. К тому же для Стоуна Путин – любящий, пытающийся любить.

Для Путина интервью Стоуну – один из способов достучаться до простых американцев, общение с которыми блокируют элиты. Версия советских времен о тружениках капиталистических стран, которые хотели бы дружить с первой страной победившего социализма, но буржуазия не пускает, перевоплотилась в своевременное представление о том, что простые люди Запада гораздо менее враждебны России, чем его идеологизированные элиты. Обе версии в целом верны, но обе ошибаются в измерении температуры народных чувств: народ не более дружелюбен, а более равнодушен, зато интеллигенция что тогда, что сейчас заряжена полярно: плюнет – поцелует, с одной стороны – Оливер Стоун, с другой – Морган Фримен.

Глобальный подпольщик

До Путина Оливер Стоун брал фильмы-интервью у Чавеса, Моралеса, Лулы да Сильвы и других левых борцов с Вашингтоном в Латинской Америке – поклонников Маркса и Кастро. Из Старого Света это кажется блажью (хотя контингент поклонников имеется и там, один только лидер британских лейбористов Джереми Корбин чего стоит). Из прагматичной Европы многие из них выглядят безответственными антиамериканскими популистами с диктаторскими замашками, но если взять шире, окажутся в том же ряду, что Гавел и Валенса, – борцы за демократию и национальный суверенитет против диктатур, навязанных могущественным соседом.

Российская борьба за натуральность/естественность (мы боремся против того, чтобы элиты корежили психику и ломали через колено ценности простых людей) отдаленно напоминает революционную повестку крайне левых экологов и феминисток: женщина должна быть такой, какой она есть от природы, а не раскрашенной и дезодорированной по требованию маскулинных элит куклой, питаться надо только тем, что растет само. В среде русских православных консерваторов со своей стороны стремятся к тем же идеалам: здесь как среди производителей, так и среди потребителей распространен культ натуральных продуктов, а жены избегают косметических салонов (большой контраст с женщинами из исламских королевств). Правило подковы работает и тут: не зря к России влечет западных крайне левых и крайне правых одновременно, ведь в самой России идеалы тех и других тоже подходят близко друг к другу. Если изучить российских противников кощунственного для православных радикалов фильма «Матильда» (чья кощунственность, разумеется, в чистом виде следствие вчитывания смыслов, а не провокации художника, задумавшего доброе юбилейное кино в стиле патриотического романтизма), в них почти поровну религиозных, патриотических и социальных требований в духе крайне левых вроде регулируемых цен на продукты и государственной (общенародной) собственности на крупные компании и недра. Православные консерваторы то и дело повторяют, что в СССР было лучше («Даже верующие вспоминают Советский Союз с благоговением» – сообщает в интервью глава одной из новоявленных радикальных организаций «Христианское государство»), а их общественный идеал весьма точно описывается как СССР с православной религией на месте марксистской идеологии – крайне правый по ценностям и крайне левый в экономической политике. Консервативные фундаменталисты разогреты до такого состояния, что внутри России представляют собой вызов даже для совершившей консервативный поворот российской власти, но вне России она выглядит почти как они и выходит к миру с похожим проектом социального охранительства и точно так же борется с мировой «Матильдой».

Помещая Владимира Путина в ряд диссидентов-победителей, Стоун дарит ему разновидность признания, которую тот давно ищет: вы называете меня диктатором, а я инакомыслящий, бунтарь-освободитель, просто глядеть надо шире, глаза не отводить. Настоящая мировая диктатура – это американская демократия, либеральная внутри, но авторитарная снаружи, силой размывающая ценности; настоящая пропаганда не RT и не иранское агентство FARS (кто читает агентство FARS), а вся совокупность англоязычных СМИ; не скромные русские деньги, крохи от которых перепадают иностранным друзьям России, а всемогущие и бесконечные американские. В этих суровых условиях не так удивительно, что мятежник маскируется, хитрит, требует дисциплины в рядах, наказания предателей и соблюдения демократического централизма. По той же причине он считает себя вправе прибегать к тайным операциям, взломам, ликвидациям и разбрасыванию пропагандистских листовок: тактика дерзких революционеров против всемогущих властей – одна и та же во все времена; неважно, революционеры – люди или целая страна с собственными всемогущими властями.

У такого взгляда на вещи есть разумная основа: звание возмутителя спокойствия и нарушителя мирового порядка раздается вовсе не самым несвободным странам с максимально далекой от Америки политической системой и не тем, которые не способны поддержать у себя порядок и минимально пристойный уровень жизни населения. По первому многим противникам Запада проигрывают дружественные ему же восточные монархии и дальневосточные (а раньше и латиноамериканские) диктатуры, по второму – большинство стран Африки или даже Индия. Оно раздается тем, кто принимает важные политические решения не посоветовавшись, тем, кто занимается экспортом иных идеологий, и особенно тем, кто сам требует, чтобы к нему ходили за советом, опасно умножая число мировых центров принятия решений.

Сам себе враг

Отторгнутый иммунитетом западной системы безопасности, не получив на Западе положительного ответа на главный русский вопрос «Ты меня уважаешь?» в виде равнодолевого участия в мировых делах, безвизового режима, снятия негласных ограничений на российские инвестиции в западную экономику, отмены ПРО и отказа расширять НАТО, Владимир Путин постепенно втянулся в бунт против мирового истеблишмента и сместился в сторону западных антиэлитистов, в которых увидел своих естественных союзников по борьбе за справедливость. Когда же мировые антиэлитарные силы начали расти и претендовать на власть, дело выглядело так, будто они поднимаются и претендуют в союзе с Путиным и чуть ли не благодаря ему.

Однако, вложившись в мировой антиэлитизм, президент Путин и сам оказался его жертвой. Это вне страны он революционер, а внутри России – та самая элита, против которой в мире бунтуют его союзники. Даже без внутриэлитного выдвижения в его анамнезе само семнадцатилетнее пребывание у власти делает политика главой истеблишмента независимо от более или менее интенсивного хождения в народ. Чуть ли не возглавляя, с точки зрения западных интеллектуалов, борьбу с мировым истеблишментом, у себя дома он все больше испытывает такое же давление, как западные элиты. Мятежный ищет бури снаружи, а получает внутри. И вот уже Навальный выходит с молодежным антиэлитарным мятежом, и те же самые молодые оккупанты Уолл-стрит, которых ставит в пример сверстникам RT, буквально под теми же лозунгами оккупируют Тверскую. А радикальные православные, которых Кремль терпеливо выращивал, чтобы после популистского маневра 2011–2013 гг. (когда он расплевался с предательским столичным средним классом и стал искать опору в людях попроще) иметь противовес либералам и самому оставаться в центре, теперь почти не скрываясь атакуют назначенных Путиным системных либералов. Самого же президента испытывают на оппортунизм и верность провозглашенной им идеологии.

Главный оппонент Путина в последние месяцы – образцовый антиэлитист Алексей Навальный, ускользающий, как и сам Путин, от классических парных определений «правый – левый», «интернационалист – имперец», «либерал – консерватор». Зато его «коррупция» и «коррупционеры» (несомненно, у нас многочисленные и реальные) – такой же синоним элиты и символ «несправедливой системы», как для захватчиков Уолл-стрит все себе присвоивший пресловутый один процент богачей.

Дырка от будущего

Факт международного диссидентства России реален. Америка предлагает миру монастырскую, киновитскую антиутопию: откажитесь от внешнеполитической субъектности, совлекитесь воли, слушайтесь настоятеля и будьте счастливы. Проблема с содержанием российского бунта. В его сердцевине будто бы дует сквозняк и мерцает пустота, как за фасадом дворца на сцене классического театра нет ни комнат, ни лестниц, ни, в общем-то, жителей.

Бунт против того, чтобы не быть предметом чужого благодеяния, за право выбора – старинный и благородный сюжет. Но, как часто бывает с революциями, в нем есть «против», но нет ясности с «за» – тем самым «образом будущего», к которому теперь пытаются приставить целые специальные отделы российского правительства.

Если попробовать передать в двух словах, в чем состоит проект Путина, в том числе коллективного мирового Путина, – это остановка времени, не мгновения, а лучше всего его движения сразу. Задержать и предотвратить наступление мира детей от трех родителей, семей из двух и более человек любого пола, гугл-линз, проецирующих изображение прямо на сетчатку, стейков, выращенных из стволовых клеток, женщин-епископов и раввинесс («стала жрица!»), связи мозга со спутниковым интернетом по вай-фай, обобществленного прозрачного государственного суверенитета, взаимного ланкастерского обучения и прочих более или менее вымышленных сюрпризов будущего.

Революция как консервация

В этом смысле у Путина получается действительно революционный проект. Противоречия тут нет. Будущее чревато новым неравенством. Одни успевают сориентироваться, другие нет. Когда экономика, технологии, политика, культура начинают обгонять социальные структуры, приходят революционеры и в ответ на общественные страхи обещают оседлать норовистое будущее в пользу народа, всех возвратить в комфортное состояние справедливости и равенства. Надо вернуть старое или ворваться и захватить, присвоить, переработать новое, чтобы не оно нас, а мы его.

Практически любая революция сочетает прогрессивные эксперименты с консервативными результатами. Большевистская восстановила общинное землевладение и абсолютизм. Маоистская в Китае и Камбодже погнала город в деревню. Мексиканская 1810 г. началась с недовольства запретом иезуитов и их школ. Венгерская 1848 г. развернулась против попытки не в меру просвещенных Габсбургов навязать равноправие венгерского дворянства с какими-то там сословиями, даешь традиционную венгерскую свободу только для благородных. Польская «Солидарность», как русский Новочеркасск, вышла из бунта 1979 г. против либерализации цен. Левые бирманские офицеры решили, что народ будет счастлив в деревне, и на десятилетия задержали индустриализацию. Иранская исламская была революцией базара против супермаркета. В советской перестройке было много тоски по Серебряному веку, России, которую мы потеряли, и проезду государя императора через Кострому. «Арабская весна» опиралась на религиозные переживания, восточноевропейское движение на Запад – на националистические чувства, и то и другое – не передний край современности. Из последних революций – «Брекзит», избрание Трампа, стремительное возвышение Макрона в обход партий, борьба против «Матильды» и всероссийский молодежный призыв Навального тоже.

В России страдают от оторванности правящей бюрократии, которая перестала надежно передавать сигналы наверх и вниз и живет для себя. А для многих американцев отрыв верхушки от народа – это увлеченность собственного истеблишмента малопонятной глобальной миссией. Почитать американских интеллектуалов в газетах – нет у них более важного дела, чем поддержание глобального порядка последней четверти века, а у американского избирателя с менее широким горизонтом таких дел невпроворот.

Мы переживаем время, когда авангард человечества ушел слишком далеко и заподозрен в предательстве. Возникло напряжение между лидерами развития и остальными, и появились политики, предлагающие способы это напряжение разрешить в пользу большинства: остановим тех, кто забежал вперед, заставим отчитываться, вернем мебель, как стояла, и мир станет понятнее. Этнически мотивированное присоединение территорий, которое было последней каплей в отношении Запада к России, – и оно ведь тоже возврат к основательной европейской старине, а запрет на него – сомнительное новшество. В самом деле, почему присоединение Крыма к России двести лет назад – слава, а сейчас позор? Ведь присоединение Рима к Италии, Эльзаса к Франции, Крита к Греции – по-прежнему славные страницы национальных историй. Если сейчас Россию бранят за то, что раньше было достойной похвалы нормой (даже бранясь, все понимали, что и сами бы так поступили), надо вернуть старую норму, разрешающую увеличение национальных территорий. Тем более что когда эта норма действовала, Россия была в числе мировых лидеров – не благодаря ли этому?

Содержание российского бунта не уникально: раз нас не берут в лидеры современности – отпишемся от нее и станем задирать. В похожих настроениях давно пребывает Иран и арабский мир, теперь к ним присоединяются на свой лад Турция и Индия, Польша с Венгрией, Америка с Британией. Пусть у нас будет старая добрая Англия, кирпичные цеха и дымящие трубы, и Темзы желтая вода – символ экономической мощи, Европа XIX века, где суверенные великие державы договариваются друг с другом. Вернем старую Европу, без мусульман, без арабов, без поляков – кому как нравится. Россию с матерью городов русских Киевом. А внутри – вернем элиты под контроль народа.

Сопротивление и экспансия

Реакция на глобальный бунт России кажется преувеличенной. Объявлено, что Россия одновременно ведет подрывную деятельность от Филиппин до Америки, и ничего плохого в мире не происходит без нее. Со стороны это выглядит комично, у России нет таких ресурсов. Но что, если бы были? Если бы у нее была самая сильная в мире армия, самая большая экономика, самые передовые технологии, полмира говорило бы на ее языке и расплачивалось бы ее валютой – держалась бы она скромнее, чем США? Требовала бы равенства и многополярного мира? Признавала бы чужую субъектность? Какие выводы об этом можно сделать из ее нынешнего поведения хотя бы в собственных окрестностях? И что бы она предложила миру, став сверхсильной?

В основе этих страхов лежит верная интуиция. В чем опасность локальных проектов по возвращению прошлого? Они довольно быстро перерастают в глобальные проекты. Правительство, которое строит социализм на отдельно взятой территории, понимает, что вообще-то в его интересах мировая революция. Если мировая невозможна, пусть она случится хотя бы в каком-то критически значимом числе стран. Если она не получается, надо ей помочь. Потому что, если это правительство не право, мир обгонит его и раздавит, как это и произошло. Так рождается экспансионизм диссидентских проектов, создание осей и интернационалов, поиск союзников и слабых звеньев в лагере мирового большинства. (Несколько расширив временные рамки, можно считать, что и распространение демократии когда-то начиналось как самозащита глобальных диссидентов из числа первых демократий перед лицом мирового недемократического большинства.)

Консервативный националист, сторонник расовой теории, носитель идей религиозного или классового превосходства заинтересованы в том, чтобы принципы, на которых они строят свое государство, распространились бы и на другие страны, на как можно большее их число. Тот, кто хочет вернуть старую добрую Германию с ремесленниками вместо бездушного фабричного конвейера, полновесную золотую монету вместо мечущихся котировок, Францию с границами на местности, Россию с великими государственными стройками вместо сомнительных частников, интуитивно понимает, что, вернув, он начнет отставать. Значит, чтобы не отставать, лучше завоевать весь остальной мир. Отсюда неизбежная тяга всякого революционера к экспансии.

Любой мировой диссидент, глобальный революционер, особенно на ранних стадиях, всегда еще и экспансионист. Ведь если он законсервируется или провалит эксперимент на отдельной территории, другие обгонят, а проигрыш будет трудно скрыть. Даже сравнительно мирный нынешний российский бунт привел к попытке создать консервативный интернационал.

Противников нашего диссидентства смущает не только сам его факт, но и неизбежность экспансии (революционеру нужна революционная партия). Отсюда удивительные разговоры о том, что Россия – главный враг либерального мирового порядка, угроза, страшнее (запрещенного) ИГИЛ. При том что сам ИГИЛ – крайняя форма того же бунта, с той же тягой к интернационализации, так что где тут быть страшней.

Роль России как диссидента-экспансиониста, который, как всякий революционер, готов к большим, чем его оппоненты из мирового истеблишмента, рискам и неудобствам и этим силен, схвачена ее критиками верно. Лукавство этих интерпретаций на нынешнем этапе в том, что Путин, может, и был когда-то не столько главной угрозой либеральному мировому порядку, сколько олицетворением мятежа. Однако сейчас эту роль перехватил президент Трамп.

Система не была готова к такому сбою в программе, когда страну, возглавляющую мировой порядок, в свою очередь возглавляет противник этого порядка. Отсюда желание подменить Трампа Путиным, чья практическая опасность всегда была ограничена скромными возможностями его страны, а теперь и его символическая роль подорвана чрезмерно долгим пребыванием на посту и возникшим на горизонте переходным периодом.

Второй гегемон

Трамп с трибуны ООН может говорить о том, что нужно отвергнуть угрозы суверенитету и другие вещи, которые в принципе рады слышать в Москве. Однако, находясь в частичной блокаде со стороны собственного политического класса, и он выступает не как полномочный лидер западного мира, а от себя. Но и тут, защищая идею суверенитета, развивая мысль о том, как полезно для мира сотрудничество правительств, которые ставят интересы своих стран на первое место (сотрудничество политических национализмов – почти российская программа), дает понять, что украинский суверенитет для него никак не менее важен, чем российский.

Вопрос о членстве России в элитном клубе упирается в разницу представлений о том, как этот клуб устроен. Россия понимает его, если проводить экономические аналогии, как мировой совет директоров, договаривающихся за спиной остальных, а то и, презрев условности, у всех на виду о разграничении рынков, слияниях и поглощениях. Себя она видит как минимум держателем блокирующей акции (что, кстати, соответствует ее положению в ООН). Она участник концерта держав, каждая из которых обладает полным внутренним и внешнеполитическим суверенитетом, непроницаемым для остальных. Внутри каждая действует, реализуя неограниченную полноту власти по принципу «мои дела никого не волнуют». В международных делах каждый участник концерта независим и свободно создает и разрушает группы с любыми другими участниками, причем основой для союзов являются не абстрактные ценности, а конкретные интересы.

Это больше походит не на оркестр, где инструментов много и они подчинены воле дирижера, а на камерный ансамбль, лучше квинтет или квартет, который к тому же не играет по нотам, а импровизирует, соблюдая лишь самые общие правила гармонии и контрапункта. Проповедующая академическую старину Россия в действительности мечтает о чем-то вроде джазового ансамбля.

Стремясь в мировой элитарный клуб равноправных суверенов, Россия не может не замечать, однако, важного обстоятельства, что такого клуба попросту нет. По той простой причине, что условием членства в нем является как раз взаимная прозрачность суверенитетов, их проницаемость друг для друга и сверка суверенных действий с ценностями, понимаемыми как границы дозволенного в словах и действиях – прежде всего внутри стран-членов (снаружи из-за отсутствия глобальных демократических институтов они могут быть гораздо менее сдержанны, но тоже не абсолютно свободны – объяснения авторитарных внешнеполитических действий обязаны быть либеральными). Даже в случае самых крупных мировых держав вроде Китая сила и слава без согласия на проницаемость суверенитета (в виде согласия на внешний аудит внутренних дел) не конвертируется в членство в классической, старой мировой элите. Сильнейшие в этом случае признаются сильнейшими, но остаются чужими, внешними.

Если до победы Трампа можно было говорить, что речь идет прежде всего о прозрачности национальных суверенитетов других членов мировой элиты перед аудитом США, которые сами остаются закрытыми от остальных, выменивая свое исключительное положение на предоставление военной защиты (мировой солдат имеет право на военную тайну), то теперь оказывается, что эта открытость более взаимна, чем предполагалось прежде. Американский интеллектуальный и политический класс готов отказать собственному несистемному, ошибочному президенту в праве называться лидером свободного мира, работая на его поражение вместе с другими участниками клуба крупнейших рыночных демократий и добровольно уступая символическое первенство в нем ЕС и Германии Ангелы Меркель.

Россия, прорываясь в клуб мировых демократий со своим представлением о полной непрозрачности собственного суверенитета, претендует, таким образом, на то, чтобы быть там равнее других, самой равной, единственной равной. До Трампа это выглядело как претензия на двуполярность, чтобы быть вторым равным. Но после того как американский политический класс отказал собственному руководству в праве быть лидером либерального мирового порядка, это выглядит как претензия на исключительность, которая уж точно никем не будет поддержана. Тем более что, заявляя о полной непрозрачности, непроницаемости для других собственного суверенитета, Россия продолжает требовать от соседей его прозрачности для себя.

В Москве не могут не видеть этого противоречия и пытаются выйти из него двумя способами.

Первый – объявить реальной мировой элитой сильные страны с непроницаемым суверенитетом и создать из них новый планетарный совет директоров, измеряя долю нового клуба в процентах проживающего в этих странах населения и территориях: в странах БРИКС, ШОС и т.п. живет столько процентов населения планеты, они покрывают такой-то процент территории, их совокупные экономики производят такую-то часть мирового продукта. Попытка упирается в то, что страны в этих новых клубах суверенны в близком российскому пониманию смысле слова (хотя и тут Бразилия, например, не похоже, чтобы планировала противопоставлять США свою абсолютную непроницаемость), но явно не обладают большинством голосующих акций для управления миром, а западные акционеры в новые клубы и не приглашены, и не стремятся.

Второй путь – напомнить членам западного клуба о былом величии и утраченном суверенитете (Европа, которую мы потеряли), вернуть старые смыслы, позвать их вперед в прошлое и затеряться на этом фоне.

Если Россию не принимают на равных за ее устаревшее понимание суверенитета, надо сделать устаревшими всех – распространить отечественную концепцию на остальных, и проблема исчезнет.

Надеждам способствует то, что процесс полного обобществления национальных суверенитетов – как в левых утопиях XX века обобществления женщин и детей – остановился и начал поворачиваться вспять. «Брекзит», Трамп, разнообразные новые правые в Западной Европе, национал-консервативные правительства в Восточной – всё свидетельствует о том, что миллионы, если еще и согласны обниматься, то поверх национальных барьеров, но не при полном их упразднении. Левый и особенно правый антиглобализм и возвращение западных национализмов в Москве прочитали как полный разворот, неостановимую тоску народов по полноте национальных суверенитетов и начали строить на ней внутри национальную идею, снаружи – внешнеполитическую доктрину.

Антиэлитизм Путина – не левый и не правый, он державный. Его единственная цель – не содержание, а форма действий, не результат, а процедура. Путин добивается непроницаемости суверенитета не для того, чтобы воплотить в жизнь набор радикальных левых антирыночных мер, как большевики или чависты, и не для того, чтобы строить ультраконсервативный православный Иран. Задача – иметь возможность делать то, что захочется, то, что покажется полезным внутри страны и на ее периферии, которая рассматривается как шельф российского суверенного пространства, ни перед кем не отчитываясь и не допуская самой возможности внешнего аудита. Больше того, исключив саму идею отчета. Внутри этого суверенного пространства он будет выступать с правыми или левыми заявлениями, проводить рыночные и дирижистские мероприятия, национализировать и приватизировать, двигать на важные посты консервативных идеологов или либеральных прагматиков, репрессировать западников или националистов, реализуя неограниченный и безраздельный суверенитет. Тот, кто может так же – тот равный. Кто нет – поступился принципами и достоин сожаления и упрека, а то и издевки, с какой когда-то Иван Грозный писал Елизавете Английской: что за королева, которой надо спрашивать подданных.

Равенство в этой картине понимается не как всеобщее свойство (все государства равны), а как привилегия, доступная немногим, которую надо заслужить или вырвать. То, что в полном соответствии с этим российским пониманием, но вопреки воле России его вырывает для себя Северная Корея, почему-то мало смущает.

В постулируемом Россией идеальном будущем современная ситуация, когда, по словам Путина, в мире всего несколько государств, обладающих полнотой суверенитета, не изменится. Просто Россия будет признана всеми одной из немногих равных, то есть в действительности одним из гегемонов. В западном клубе есть только одна страна равнее других с полным суверенитетом в понимании Владимира Путина – это США, все остальные полностью суверенные – за его пределами. Настаивая на отношениях с западными странами на условиях равенства, понятого как привилегия, и всей полноты суверенитета, Россия по сути хочет быть среди них еще одним гегемоном, второй Америкой. Добиться этого практически невозможно.

Даже тут подводит историческая память. В эпоху ансамблей равноправных держав, о которой ностальгирует Россия, она сама не раз становилась предметом критики со стороны чужих правительств и газет по польскому и еврейскому вопросу, за языковую политику, крепостное право, отсутствие свобод и современных гражданских институтов. Точно так же как другие члены ансамбля за свои грехи – рабство, колониальную политику, расовую сегрегацию, подавление восстаний в колониях, женский вопрос и т.д. Старый мир знал и гуманитарные интервенции, в которых участвовала Россия (защита христиан в Османской империи), и смену режимов (наполеоновская и постнаполеоновская Европа).

Вестфальская система, когда каждый государь полномочно определял веру на своей территории, никогда не работала в остальных вопросах и тем более не будет работать сейчас.

У парадного подъезда

«Путину нет равного по опыту среди мировых лидеров», – говорит Оливер Стоун в интервью о своем фильме. На вопрос, как Путин смотрит на Трампа, Макрона, Бориса Джонсона, я часто отвечаю: как мастер на начинающих, с высоты своего опыта. Однако долгое пребывание у власти начинает работать против образа президента-мятежника: наш бунтовщик пересидел у власти любого из королей. Вечный революционер, как и вечный студент, всегда немного смешон.

В действительности и революционность Путина, и диссидентство России – недоразумение. Дональд Трамп по факту рождения и гражданства – член закрытого престижного клуба, как и Тереза Мэй или Эммануэль Макрон. Желание растрясти сонное клубное царство, поднять пыльные шторы, вымыть окна, выгнать менеджеров для него естественно. Россия, напротив, хочет членства в клубе вот с этими самыми пыльными занавесками, лысыми лакеями в ливреях и неторопливым старым управляющим. Это борьба не за новый порядок вещей, а за присоединение к старому. И если старого порядка все меньше, надо его вернуть, чтобы усилия по присоединению к нему были не напрасны.

Нынешнее диссидентство России – скорее форма, чем содержание, производная от ее сравнительной слабости. Точно так же и программа консервативного бунта, заявленного ее руководством, –

не столько глубокое убеждение, сколько конструкция от противного. Если бы глобальный Евтушенко был против колхозов, Путин мог быть «за» – как сейчас, после выхода США из Транстихоокеанского партнерства и Парижского соглашения по климату, протекционистский Китай вдруг оказывается хранителем принципов глобальной экономики и Си Цзиньпин едет вместо американского президента главным гостем в Давос.

Революционность Путина и России – это оболочка, арифметическое действие отрицания отрицания. Она направлена не на то, чтобы отвергнуть истеблишмент, а на то, чтобы стать им. Но стать она пытается тем, чего нет, и поэтому ее попытки выглядят изнутри как борьба за справедливость, а извне – как бессмысленный русский бунт. Единственная надежда России в том, что Запад, становясь слабее, сам начнет закрываться от крепнущих внешних ветров, и, как в виде Трампа и «Брекзита» уже начал отступать от либерального экономического порядка, сам будет настаивать на непроницаемости и безграничности национальных суверенитетов, и бывшие последними станут первыми. Но пока просили не занимать.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 5 ноября 2017 > № 2392176 Александр Баунов


Испания > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 11 октября 2017 > № 2348187 Александр Баунов

Независимость в рассрочку. Как Испания стала Восточной Европой

Александр Баунов

Рахой был уверен, что демократическое государство имеет право защищаться. Однако изображения даже легитимного насилия, использованного в ситуации голосования, стали восприниматься как признак авторитаризма. Поддержав правительство страны-партнера, европейцы попросили его же избавить их от неприятного зрелища. Национальный суверенитет в очередной раз оказался прозрачным. Единственное, что легитимирует насилие против протестующих и голосующих, – это наличие внешнего врага

Многочисленные заголовки новостей «В Каталонии отложили объявление независимости» не совсем верно отражают суть произошедшего. Каталонский президент Пучдемон объявил в своей речи, а парламент его поддержал independencia en suspenso, независимость с отсрочкой исполнения. С их точки зрения, Каталония теперь независимое государство с республиканской формой правления, но реализация независимости Каталонской республики на местности приостановлена на время диалога с центральными властями и Европейским союзом, куда Каталония хочет вступить. Выйдя из зала парламента, Пучдемон подписал сразу два документа – декларацию независимости и приостановку начала ее действия. Как пишут в Испании, «независимость в рассрочку».

«Приостановить» и «объявить, но приостановить реализацию» – это совершенно разные модальности. Первое – капитуляция, второе – претензия на победу, плодами которой по доброй воле решено воспользоваться максимально неконфликтным образом.

Такое решение избавляет центральные власти Испании от печальной необходимости вновь применять силу, оцеплять здания и немедленно вводить в действие 155-ю статью Конституции, чтобы приостанавливать автономию Каталонии. А власти самой автономии избавлены от того, чтобы наблюдать общественный раскол, сторонников и противников независимости, конфликтующих на улицах, бегство бизнеса, которое бурно происходило сразу после референдума. Им теперь не нужно оправдываться перед европейскими властями, чтобы не прослыть провокаторами, поставившими без крайней необходимости под удар родину ради своих политических карьер, эти самые европейские власти приглашены в качестве посредников.

Судя по тому, что здание каталонского парламента не блокировали, Пучдемона не задерживали и депутатам дали собраться, в Мадриде знали о компромиссной форме провозглашения независимости, которую можно будет потом замотать в переговорах. Каталонские же сепаратисты, кроме собственно независимости, могут думать об апгрейде автономии вплоть до суверенной Каталонской республики в составе Испанской федерации.

Идеи и люди

Никакой политический кризис не является борьбой идей самих по себе – независимость не борется против федерации, а республика против монархии. Они борются через людей. Нынешнее каталонское правительство и парламентское большинство оказались у власти в автономии благодаря обещаниям независимости. Теперь, дойдя до края, они вынуждены были ее провозгласить, иначе их политическая жизнь должна была закончиться.

Им надо было что-то предъявить: собственно независимость, на худой конец, этот самый решительный бой – одностороннее провозглашение независимости, после которой пусть будет насильственный роспуск местного парламента и даже аресты каталонских политических деятелей. Тут раздраженная общественность будет спрашивать уже не с них, а с центральных испанских властей, которым бы не поздоровилось.

Нынешний вариант предоставляет удобный выход из этой ситуации. Пучдемон и соратники становятся теми людьми, кто вынудил Мадрид к переговорам, зачем таких менять. Центральной власти начать переговоры тоже выгодно. Они уже получили выговор за применение силы против голосующих из некоторых столиц ЕС: такие картинки не должны выходить из свободного мира на радость несвободному.

Испанская Конституция унитарна, автономные полномочия регионов добровольно переданы регионам в порядке деволюции центральной власти (процесс, противоположный заученному в школе созданию централизованных государств) и могут быть в трудную минуту взяты назад. Но подарок, взятый назад, – насилие, оскорбительное для получателя больше, чем злоупотребление подарком для дарителя. Так что само ограничение автономии стало бы еще одним аргументом сторонников полной независимости, при которой никто ничего уже не сможет отобрать.

Легитимация насилием

Референдум 1 октября о независимости был и нелегитимным, и нерепрезентативным: 90% за в стране, где голосуют не боясь и считают не обманывая, бывает только в том случае, когда приходят голосовать только те, кто за, и не приходят те, кто против. Их «против» выражается как раз в том, что они не пришли (в Каталонии противников независимости тоже около двух миллионов, как и пришедших). Объявленные каталонскими властями 90% как раз показывают, что никакого настоящего референдума не было.

Испанцы и каталонцы, которые, несомненно, считают свою политическую культуру более высокой, чем у восточных европейцев, удивились бы, узнав, что за две недели исчерпали один за другим весь набор аргументов, которые звучали в Югославии, в СССР, на Украине. Отделение незаконно, потому что за него должна проголосовать вся Испания, Конституция не предусматривает выхода регионов, мы свободолюбивая Европа, не то что эта Кастилия со своими королями и церковью, братья, которые живут в одном доме, могут быть разными и даже ссориться, но они одна семья; так и народы Испании, никогда мы не будем братьями, хотят отделяться – пусть вернут то, что в них вложила Испания, каждый каталонец дарит Испании 1000 евро год, хватит кормить Мадрид.

Сравнительно умеренное насилие, примененное в день референдума, символически стерло последнее отличие и дало в руки сепаратистам тот главный довод, который может перевесить разговоры о незаконности и недостаточной явке: посмотрите, как они с нами.

Применив законное насилие против незаконного голосования, испанский премьер Рахой легитимировал это голосование. Именно этого, а вовсе не победы на участках, куда второй раз приходят только сторонники независимости, добивались организаторы референдума. Теперь у них есть наглядная причина нарушать закон.

Является ли сепаратизм превышением допустимой меры самообороны, это уже количественный вопрос о том, когда насилия будет меньше, – если дать независимость или если не давать. До того как насилия не было, не было и вопроса.

Именно насилием и угрозой насилия со стороны центра западноевропейские правительства оправдывали признание некоторых сепаратизмов на востоке Европы. Если невозможно доказать желание большинства жителей региона отделиться, нужно доказать невозможность для меньшинства жить с большинством, и насилие тут очень кстати. Аргументом должно быть не число сторонников отделения, а неумение центральных властей управлять кризисом.

Жертвенность добра

Единая и неделимая Испания стала жертвой той картины мира, созданию которой сама способствовала, а именно виктимизации добра. Те образы насилия, которые мы увидели в день каталонского голосования, – на радость пропагандистов релятивизации демократических и авторитарных систем, – ничем не отличаются от тех, которые производят автократии, не умеющие справляться с сепаратистскими кризисами мирно.

Как когда-то фейсбук и твиттер считались оружием борьбы против авторитаризма за демократию, а потом выяснилось, что они с тем же успехом могут стать оружием антидемократической пропаганды, так же образы людей, противостоящих полиции за право голосовать, были привычной иллюстрацией сюжета борьбы за свободу в чужих краях, а оказались частью сепаратистской кампании, подрывающей единство Запада.

Западное общественное мнение годами приучали единообразно толковать такие изображения, сочувствовать мирным людям, раздающим гвоздики полицейским и осуждать спецназ в скафандрах и тех, кто их послал. Обучение происходило на примерах далеких стран ради назидания и для самоутверждения жителей Запада. И вот теперь здесь, в собственном мире, впервые, вероятно, с 1970-х полицейские шлемы и безоружные гвоздики встали друг против друга, и изображение сбилось.

Выяснилось, что правота и неправота переплетены сложнее, но привычное толкование картинки требует ясности. Испания для европейских соседей сама выступила в роли далекой, недостаточно развитой страны, и, поддержав правительство страны-партнера, они потребовали от него же избавить их от неприятного зрелища. Национальный суверенитет в очередной раз оказался прозрачен.

Рахой был уверен, что демократическое государство имеет право защищаться силой, и не мог представить себе, что ситуация, знакомая западным политикам по опыту менее развитых стран, может быть перенесена в Испанию. Однако выяснилось, что в современном мире прозрачен не только суверенитет развивающихся стран перед развитыми (на что первые постоянно жалуются), но и сами развитые страны не имеют иммунитета от внезапных внешних аудиторских проверок. Причем не только со стороны Америки, которую постоянно подозревают в намерении влезть в чужие дела и которая мало участвует в нынешнем испанском кризисе, а со стороны равных – других таких же европейцев.

Изображения даже легитимного насилия, использованного в ситуации голосования, стали восприниматься как признак авторитаризма. Демократический лидер, применивший силу против попытки регионального переворота, более или менее подражающего демократическим процедурам, рискует быть перетолкованным в недемократического. Ведь он применил силу против голосования, а право голосовать – основа демократии.

Внешний враг

Единственное, что легитимирует насилие против протестующих и голосующих, – это наличие внешнего врага, общего для всего мира демократии. Именно поэтому часть испанских авторов попытались наложить на испанское голосование ту же схему, которой годами пользуется Восточная Европа и которую недавно импортировали США.

До референдума столичная испанская пресса сообщала, что наблюдается интернет-активность из России в пользу референдума, намекая, что кто за независимость – тот Путин. После того как в Барселоне появились сотни пострадавших от действий полиции, ничто не мешало каталонской прессе сообщать, что премьер-министр Рахой заимствует авторитарные кремлевские методы ради сохранения вышедших из моды империй.

За каталонским референдумом была обнаружена пропагандистская и кибернетическая активность России, а некоторые ведущие издания ограничились простой дедукцией: раскол одной из западных стран ослабляет Запад, значит, радует Путина, значит, он не может быть к этому не причастен, хотя между радостью от события и причастностью к нему очевидно есть пропущенное звено. На моих глазах греческие анархисты радовались теракту 11 сентября, но к его организации они не имели отношения.

Каталонский сепаратизм, насчитывающий десятилетия и столетия, может радовать или не радовать те или иные страны, в зависимости от их самоидентификации и принадлежности к блокам и союзам, но существует независимо от испытываемых по его поводу внешних эмоций. Разумеется, носители сепаратизма, как и сторонники брекзита, могли пережить только дополнительное раздражение от попытки записать их в иностранные агенты, и она вряд ли стимулировала их желание остаться с записывающими в одном государстве.

На каталонском референдуме Россия, эта восточноевропейская Кастилия, должна была разрываться между двумя желаниями: поддержать сильное централизованное государство, бывшую империю, против всяких региональных сепаратистов, возомнивших себя нациями, и тем, чтобы в Европе было больше расколов и противоречий, на которых можно играть, подтверждая картину упадка западного мира, который всех учит, а у самого вон что. Между ними она и разрывалась.

В то время как присоединение Крыма и поддержка сепаратистов в Донбассе поставили государственных пропагандистов в основном на сторону каталонских сепаратистов, заставив их временно трактовать Испанию как Украину, общественное мнение, не связанное столь узкими рамками, сочувствовало единой Испании, справедливо подозревая, что Каталония как раз неблагодарная Украина или Прибалтика и есть. Однако если каталонский сепаратизм – продукт влияния России, почему в таком случае не следует приписывать ей же двусмысленный, но довольно изящный выход, предложенный Пучдемоном.

Каталонский референдум устраивает авторитарно мыслящую часть России по той причине, что находится в ряду событий, которые изменили стандарт восприятия мира вместе с брекзитом и избранием Трампа. Ни один испанец не скажет, но многие подумают: получается, старый диктатор был прав, когда говорил: дай им демократию с автономией, и они развалят страну. Провозглашение каталонской независимости – удар по той части испанцев, которые пропагандировали мысль, что демократия и федерализация решает, а не создает проблемы. Но в этом смысле он устраивает антилиберальные, государственнические силы в самой Европе или Америке, которые не поддаются толкованию исключительно в качестве зарубежных филиалов Кремля. Именно поэтому вмешательство России не стало главным сюжетом нынешней дискуссии вокруг Каталонии.

Развод ради брака

Выход с объявленной, но замороженной независимостью, судя по всему, обсуждался заранее с партнерами по Евросоюзу, которые оказались в сложном положении между мирным демократическим движением и сепаратистскими устремлениями законного регионального правительства, с одной стороны, и поддержкой центрального правительства страны-члена и ее единства – с другой.

Это очень много говорит о современном сепаратизме. Современные европейские сепаратисты вовсе не имеют в виду классический честный сепаратизм и строительство независимого национального государства, принимая на себя все риски, которые были связаны с таким шагом сто лет назад. Они знают, что войны в современной Европе запрещены. В программах шотландских, каталонских, баскских, паданских и прочих сепаратистов новая цель – независимое государство в составе ЕС.

Если угодно, они предполагают заменить зависимость от одного европейского государства – британского, испанского, итальянского, французского – на зависимость от всех европейских государств сразу, а национальную бюрократию нынешней столицы – на интернациональную брюссельскую. Они знают: раз воевать в современной Европе больше нельзя, если метрополия не сможет удержать их мирными средствами, военными это сделать никто не позволит.

Даже на другом, менее благополучном конце Европы происходит нечто похожее. Южная Осетия, Абхазия, Донбасс, Приднестровье не имели в виду быть настоящими независимыми странами, а хотели вернуться в уже переставшую существовать советскую общность. Советской общности они не нашли, а самым похожим, что обнаружилось на ее месте, была Россия.

Сепаратистские проекты не метят в независимые государства в том смысле, в каком это понимали сто лет назад. Это широкие культурные и бюрократические автономии внутри многонациональных образований. Так что современный сепаратизм является странной формой ирредентизма, где наднациональный центр привлекательнее национального. Евросоюз принимает это как должное со стороны внешних государств, но не может становиться источником разрушения для собственных членов и неизбежно оказывается в роли посредника в каталонском кризисе. А вот за целостность Великобритании он больше не отвечает.

Испания > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 11 октября 2017 > № 2348187 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 октября 2017 > № 2346514 Александр Баунов

Путин теряет контроль над российскими консервативными националистами?

Александр Баунов, Foreign Affairs, США

В прошлом месяце российские православные экстремисты предприняли попытку двух терактов. В первом случае автомобиль, в котором находились канистры и бочки с бензином, четвертого сентября протаранил здание кинотеатра в Екатеринбурге. Затем, 11 сентября, экстремисты сожгли автомобили возле московского офиса бывшего сенатора-либерала Константина Добрынина. Нападения были совершены на почве неприятия религиозными экстремистами выходящего на экраны фильма «Матильда» режиссера Алексея Учителя (который нанял Добрынина в качестве адвоката). Протестующие сочли фильм богохульным. В нем рассказывается история любовных отношений еще не состоявшего в браке будущего царя Николая II с балериной Матильдой Кшесинской. Фильм, запланированный к показу в октябре, уже вызвал негодование религиозных консерваторов, потому что последний царь и его семья канонизированы Русской православной церковью и являются святыми. 31 августа религиозные экстремисты даже забросали бутылками с зажигательной смесью здание в Санкт-Петербурге, где находится студия Учителя.

Президент Владимир Путин, несомненно, мог бы предпринять жесткие меры, остановить эту кампанию и «осадить» Наталью Поклонскую, депутата из Крыма, которая спровоцировала эти акции путем различных выступлений в СМИ и в Думе. И то, что он этого не сделал, свидетельствует о глубоких противоречиях, существующих в глубинах его авторитарного режима.

В последние годы Путин с удовольствием насаждает в России консервативную, националистическую идеологию, которую поддерживает большинство представителей РПЦ. И он воодушевляет протестующих, верующих, и простых россиян, поощряя их действия по пропаганде этого вероучения. Так он демонстрирует, что эта деятельность началась не с подачи Кремля, а осуществляется по инициативе самого народа как массовой движение.

Правда, тем самым Путин подрывает основы своей собственной власти. Угрожая создателям безобидного фильма насилием и запугивая представителей культурной элиты России, консервативное националистическое движение продемонстрировало свою уродливую сторону, и Путин, похоже, не в состоянии его остановить. Это вызвало бы недовольство так называемой патриотической части политического истеблишмента, которую в последние несколько лет он поощряет, придавая ей смелости.

До сих пор стандартная внутриполитическая модель Кремля заключалась в том, чтобы сформулировать главную цель и позволить представителями низших слоев общества двигаться в указанном направлении, «задавая тон и проявляя инициативу». Однако в отношении нового фильма эта модель оказалась неудачной, и Кремль теперь вынужден бороться не с одним экстремистом, а с полномасштабным социальным явлением.

Парадокс полемики, связанной с «Матильдой», состоит в том, что, если бы Путин захотел, он мог бы сразу же остановить Поклонскую. Но как только ее инициатива «снизу» получила развитие (достаточное, чтобы Путин ее заметил), она уже получила поддержку некоторых из его кремлевских союзников и единомышленников, с которыми он не хочет конфликтовать. (К ним относятся такие деятели, как епископ Тихон Шевкунов, личный духовник Путина и важное связующее звено между РПЦ и российскими спецслужбами). Сегодня для того, чтобы «погасить» кампанию против «Матильды», пришлось бы заплатить довольно высокую цену. А это могло бы означать отчуждение многих самых ярых путинских сторонников.

Главная проблема российского режима, основанного на личности, состоит в том, что только сам Путин может с уверенностью что-либо остановить. Хотя к его слову по-прежнему относятся очень серьезно, слово практически любого другого функционера — даже если оно и произносится от имени Кремля — недостаточно весомо, чтобы остановить националистическую кампанию, которая уже достигла критической массы.

Сама Поклонская нашла для себя особую роль в меняющемся идеологическом пространстве России. Эту представительницу Крыма администрация Путина «выхватила» прямо из украинской политической среды и назначила прокурором полуострова после того, как он был аннексирован в 2014 году (Поклонская была ярой сторонницей аннексии). После аннексии Крыма путинская националистическая идеология набрала силу. И к тому времени, как в октябре 2016 года Поклонская приехала в Москву в качестве депутата Государственной Думы, российский политический центр провел еще два года, стараясь встать под знамена православия для формирования коллективной идентичности, сулившей чувство превосходства над теми, кто победил в холодной войне. Добившись значительной поддержки своей кампании со стороны РПЦ, Поклонская обратилась в Генеральную прокуратуру России с просьбой провести расследование в отношении содержания фильма «Матильда» и деятельности режиссера фильма. Остановить Поклонскую означало бы поставить под сомнение идеологическую линию, которой придерживается страна. А Путин к этому не готов.

В случае каждого публичного критического замечания, попытки одернуть и упрекнуть со стороны деятелей, которые, по мнению российских консервативных поборников «православных ценностей», не обладают влиянием и полномочиями, они теперь могут найти общественную или негласную поддержку в кругах тех, кого они уважают. Именно так и следует понимать высокомерную реакцию Поклонской на мягкую критику министра культуры России Владимира Мединского: «Давать оценку должны компетентные, полномочные эксперты, имеющие стаж экспертной работы, — заявила она. — Я ничего не знаю о том, что Мединский имеет стаж экспертной какой-то работы в области каких-то наук». Министр — никто, имела в виду она, и чтобы ему возразить, мы можем найти наших собственных авторитетных и обладающих полномочиями людей.

Консервативные религиозные фанатики также добиваются благословления лояльных и расположенных к ним священников, в том числе ультраконсервативного протоиерея Дмитрия Смирнова, который заявил, что фильм был создан для того, чтобы поглумиться над русскими святыми. Листовки с осуждениями в адрес фильма «Матильда» теперь лежат на коробках со свечами в приходах по всей стране. И уже не важно, кто их туда положил — важно только то, что их оттуда никто не убирает.

Для этих российских консерваторов кампания, спровоцированная Поклонской, является средством, с помощью которого можно предотвратить скатывание страны к прагматизму. Это — предупредительный выстрел в сторону режима, который до сих пор рассматривает вопрос о проведении реформ и возможности возвращения в клуб западных держав для обеспечения инвестиций и экономического роста. Поклонская дает понять, что если такую обратную реакцию вызывает всего лишь фильм, то отступничество в отношении более серьезных вопросов могло бы обойтись режиму очень дорого. Консервативная националистическая идеология Путина теперь служит ориентиром для простых россиян, но воплотить этот набор идей может так же, как и он, кто-нибудь другой вроде Поклонской.

По мере развития этой новой идеологии создается временный, расплывчатый союз между православными священниками, работниками спецслужб, бизнесменами и правительственными функционерами, лояльными не столько Путину, сколько заявленным им идеалам. Многие чиновники низшего и среднего звена начинают высказываться за запрет «Матильды». И они не могут поверить, что эта кампания могла бы набрать такие обороты без одобрения сверху. Возьмем случай с Камчаткой на российском Дальнем Востоке. После того, как Мединский высказался в поддержку показа «Матильды» на экранах страны, несколько местных кинопрокатчиков все же решили не показывать фильм, назвав это решение «гражданской позицией». Местное управление культуры даже разместило на своем сайте манифест кинопрокатчиков. Это свидетельствует о разобщенности и снижении доверия.

Сторонники свободной России давно мечтали, что наступит день, когда православная церковь будет отделена от государства, а избранные чиновники не будут бояться противостоять кремлевским министрам. Последнее, безусловно, происходит, но среди тех, кто в первую очередь пользуется этой новой свободой, мы видим религиозных фанатиков, говорящих на языке агрессии, запугивания, консерватизма.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 октября 2017 > № 2346514 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 сентября 2017 > № 2310013 Александр Баунов

Раздвоение лояльности. Почему не получается остановить кампанию против «Матильды»

Александр Баунов

Провозгласив для России идеологию, Путин создал новую точку отсчета для обезличенной системы координат, и Поклонская может претендовать на то, что воплощает этот набор не хуже его самого. В точке кристаллизации идеологии возникает пока не четко оформленный союз верных не столько Путину, сколько провозглашенным им идеалам священников, представителей спецслужб, бизнесменов и государственных функционеров. Чиновники среднего и низшего уровня начинают диверсифицировать свою лояльность, разделяя ее между президентом и этим новым неопределенно-личным идеологическим центром

Всего за несколько дней Россия пересекла важную черту, к которой шла давно: православные экстремисты совершили две настоящие попытки терактов. Один в Екатеринбурге на машине, нагруженной газовыми баллонами, врезался в витрину кинотеатра; другие возле офиса Константина Добрынина сожгли машины – всё за «Матильду».

Россия привыкла к религиозно мотивированным мусульманским терактам, но, несмотря на часто общее гражданство убийц и жертв, они воспринимались как теракты чужих против своих, меньшинства против большинства. Нынешние нападения – это атаки своих против своих, проводимые от имени большинства. Там была борьба за независимость, здесь – борьба за власть в виде права определять границы дозволенного для всех.

В спектакле (а потом и фильме) «Ученик» Кирилла Серебренникова молодой христианский фанатик спорит с приходским священником: другие религии смеются над христианами, они готовы умирать и убивать за свою веру, а мы нет. Герой пьесы просто не нашел своего правильного священника.

С исламским терроризмом бороться трудно, потому что на десять мулл, которые осуждают насилие, найдется один, который благословляет, и нет верховной инстанции, чтобы сказать, кто из них прав. В христианстве такая инстанция есть: в русском православии это патриарх, но он молчит. А СМИ и сети обычно в таких случаях усиливают голос радикалов, а не осуждение их Екатеринбургской епархией. Традиционный крестный ход в Петербурге, где из всех тем требование отменить прокат «Матильды» оказалось самым заметным, притом что церковь нападавших не осудила, выглядел как их поддержка.

Русская церковь, чрезвычайно централизованная в административном смысле, оказалась децентрализованной в идеологическом – там, где речь идет об очагах фундаменталистского непослушания. Проблема, известная внутри церкви с 1990-х, когда религиозные националисты по своему почину боролись с неправильными, либеральными священниками, а патриархия не решалась им возразить, теперь распространилась за пределы церкви.

В горящей избе

Российский режим относится к тому типу, где дисциплина важнее согласия, а власть не нуждается в соавторах политической повестки и предпочитает принимать поддержку в пассивной форме подчинения и порядка. Время от времени власть старается ограничить слишком инициативных сторонников – то пытается закрыть сайт «Спутник и погром», то ограничивает гранты байкерам и НОДу, дисциплинирует добровольцев Донбасса, оттирая самых непослушных; по 282-й статье о преступлении словом осуждено больше националистов, чем условных либералов. И то, что власть не способна дисциплинировать неукротимую Поклонскую, свидетельствует не о том, как ее идеи крепнут, а как она слабеет под напором собственных идей.

Восходящий поток «инициатива в обмен на лояльность» (по формуле «мы определяем цель, вы нас ведете») хорошо работает между нижним и средним уровнем, но не всегда или с запозданием доходит до верхнего. Когда кипучая низовая инициатива достигает наконец самого верха, Кремлю приходится иметь дело уже не с экстравагантным одиночкой, который хочет быть святее системы, а с полновесным общественным явлением.

В этом парадокс ситуации с «Матильдой»: верхнее звено, хотя предпочитает статику динамике, не всегда пресекает избыточно деятельный восторг на ранних стадиях – это мелко и не по чину и жаль одергивать полезных энтузиастов. Когда же инициатива разрастается до масштабов, при которых Кремлю незазорно ее замечать, цена ее усмирения растет, теперь оно чревато отчуждением ценных групп поддержки и демонстрацией раскола внутри патриотического большинства. В результате уже не Кремль проверяет низовые движения на лояльность себе, а они проверяют Кремль на лояльность провозглашенной им самим идеологии.

Президент России достаточно силен, чтобы одернуть начинающего депутата Поклонскую и бригаду следователей, которые открыли дело Серебренникова и тем самым осложнили ему отношения с множеством потенциальных доверенных лиц. Но на начальном этапе опускаться на уровень Поклонской или следственной группы – слишком мелко. А когда дело Серебренникова или скандал с «Матильдой» сами поднимаются до уровня Кремля, их не так просто остановить: они уже вбирают некоторую часть кремлевских союзников и единомышленников, которых не хочется одергивать, обижать и противопоставлять себе ради какого-то там театра или фильма. Энтузиасты привыкают измерять равенство всех перед законом в арестованных режиссерах.

Когда вопрос поднимается на уровень, не стыдный для Кремля, участники кампании гораздо более многочисленны и распалены, чем в начале, и в ее рядах уже мелькают влиятельные лица. Одно дело, когда Поклонская нападет на фильм Учителя от своего имени, другое – когда к ней присоединяется епископ Тихон Шевкунов, который много лет считается духовником Путина и некоторых высоких чинов из российских спецслужб.

Один за всех

Одна из проблем персоналистского режима, выстроенного в России, в том, что в нем нет сдержек, кроме самого Путина. Его слово, сказанное ex сathedra, то есть в тронной, управленческой ситуации, все еще принимается всерьез, но именно потому, что слова других высокопоставленных функционеров становятся все менее обязательными к исполнению.

В этом отношении нынешняя верхушка действительно больше похожа на двор, чем на политбюро. Путин не может девальвировать свое царское слово, обращаясь к Поклонской или следственной бригаде, а слово практически любого другого функционера, даже если он претендует на то, что вступает в разговор от имени Кремля, весит слишком мало, чтобы остановить патриотическую кампанию, уже нарастившую мышечную массу. Ни министр культуры Мединский, который наконец выступил с весьма категорическим осуждением «гвалта» Поклонской, ни президентский пресс-секретарь Песков, ни премьер-министр Медведев с замами для этого уже недостаточно авторитетны: для участников национал-патриотических кампаний они сами – потенциальный объект публичной или келейной борьбы и желательной замены на более патриотичных чиновников.

На публичное одергивание со стороны неавторитетных для себя людей они найдут публичное и еще чаще негласное одобрение в кругах более уважаемых в их среде. Именно так надо понимать дерзкий ответ депутата Поклонской министру Мединскому: «Давать оценку должны эксперты, не знаю о том, что Мединский имеет стаж экспертной работы». Министр – никто, найдем на него своих авторитетов.

Для организаторов публичных патриотических кампаний в стране нет идеологов, кроме Путина и их самих. Но Путин отвечает уклончиво, не разменивая высокий сан даже на легкий риск попасть в число оппортунистов, значит, осталось найти «правильного священника» и получить благословение. Русская церковь (как и лидеры мнений из мирян), подобно миру ислама, сейчас достаточно диверсифицирована на среднем уровне. А средний уровень, объединившись с активистами снизу, получает способность навязать волю высшему: и вот на свечных ящиках по приходам лежат подписные листы против «Матильды», и уже не важно, кто их положил, важно, что их не убирают.

Рождение гибрида

Кроме очевидного смешения мученичества как итога жизни и святости, упрощенно понятой как пятерка за поведение, для внешних наблюдателей не всегда понятно, почему именно последний царь, проспавший империю, так почитаем среди имперских националистов. У этой традиции два корня. Еще в советское время подлинность православного духа многими измерялась признанием святости последнего царя: эмигрантская Зарубежная церковь давно почитала его святым, в то время как РПЦ и ее, по общему мнению, завербованные КГБ иерархи под давлением атеистической власти этой святости не признавали. Так что неофиту предлагалось сделать выбор между настоящим и конформистским советским православием. По этой причине культ царя-мученика существовал в русской церкви задолго до того, как Путин в процессе объединения Русской и Зарубежной церкви сделал его официальным.

Тогда же в позднем СССР в спецслужбах стал распространяться культ белогвардейцев как настоящих (не чета большевикам) патриотов, парадоксально совмещаясь с почитанием Сталина и Дзержинского. Проект истинно русского СССР с православием вместо коммунизма уже в 1970-е был таким общим местом, что попал в пародийном виде в «Остров Крым» Аксенова.

Что касается происхождения Поклонской, оно еще более прозрачно. Украина, со всеми оговорками, так и не вышла из постсоветских 90-х – как это и следует из показателей ее социально-экономического развития. И Поклонская вместе с Крымом взята прямо оттуда – не только из другого пространства, где власть не авторитет, но и из другого времени. Депутат Поклонская, сама того не подозревая, возрожденный персонаж из толпы политических проповедников начала 90-х у закрытого музея Ленина, предлагавших фантастические проекты обустройства голодной и обиженной России.

Однако в момент, когда Поклонская со своим экзотическим проектом появилась в Москве, политический центр здесь уже два года сдвигался в сторону бывшего края, примерно туда, где давно трудился философ Дугин, заседало Афонское братство, а православие превращалось в коллективную идентичность, дающую право на превосходство над победителями в холодной войне.

Векторы России и Поклонской совпали и дали умножающий эффект, и теперь трудно отдельно остановить Поклонскую, не ставя под вопрос заданное в последние годы идеологическое движение всей России.

Для тех, кто разработал для страны консервативный маневр, депутат Поклонская – беспокойная, но в целом своя, а ее критики – хоть и более уравновешенные – чужие. Противопоказано бить своих на радость чужим. С патриотическими эксцессами власть считает, что разберется сама: они полностью внутреннее дело, у их инициаторов нет внешней поддержки; слабый Ельцин справился с полным Белым домом Поклонских. Зато немногочисленные диссиденты, имея за спиной Запад, развалили целый Советский Союз.

Кампания Поклонской для консервативной части российского политического класса – способ поставить флажки на дальних подступах, предотвратить сползание России в прагматизм, антиоппортунистическая прививка ее руководству, которое то и дело думает о реформах и возвращении в клуб западных держав. Так пусть имеет в виду: уж если ради таких диковинных предметов, как новый фильм и давний царь, вдруг идет такая битва, отступничество в принципиальных вопросах будет стоить дорого.

Двойная лояльность

Путин оказался в классической ловушке начинающего идеолога. Провозгласив идеологию, он создал новую точку отсчета для обезличенной системы координат, но набор идей связан с лицом опосредованно, и Поклонская может воплощать этот набор не хуже его самого. В прежней, неидеологической России лояльность принадлежала только ему. В новой – еще и набору идей, имеющему независимое существование.

В точке кристаллизации идеологии постепенно возникает пока не четко оформленный союз верных не столько Путину, сколько провозглашенным им идеалам священников, представителей спецслужб, бизнесменов и государственных функционеров, который можно условно назвать союзом ряс и погон. Чиновники среднего и низшего уровня начинают диверсифицировать свою лояльность, разделяя ее между президентом и этим новым неопределенно-личным идеологическим центром. Так, за запрет «Матильды» вдруг начинают высказываться местные руководители, силовики, директора, тем более что снизу им кажется – такая громкая кампания вряд ли идет без одобрения с самого верха. В результате уже после заявления министра Мединского против кампании и в поддержку проката «Матильды» несколько прокатчиков Камчатки приняли решение не включать фильм в репертуар, уточнив, что это их «гражданская позиция», а местное министерство культуры разместило их манифест на своем сайте: двойная лояльность, верный идеалам средний уровень спорит с представителями более высокого, делая удобный выбор на ярмарке авторитетов.

Удивительно, как долго Кремлем не прочитан содержащийся в кампании против «Матильды» личный упрек. В той же среде, где уверены, что у настоящего святого русского царя не может быть романов, возникают вопросы к нынешнему. В неофициальной, но, по его собственным словам, удачной («все в порядке») личной жизни президента именно в силу ее неофициальности и таинственности романтическое и романическое начало преобладает над суровым иконографическим: императора времен Матильды тут никак не меньше, чем императора времен венценосной семьи. Сообщая, что у великого и святого русского царя не может быть романа, активисты задают жесткую систему координат для любого правителя России, не исключая нынешнего.

Сторонники свободной России давно мечтали, чтобы церковь заговорила независимым от государства голосом, а парламентарии вновь не боялись министров. Это происходит, но разговор идет явно на чужом для них, пугающем языке.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 сентября 2017 > № 2310013 Александр Баунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 сентября 2017 > № 2297469 Александр Баунов

ФСБ не стоит идти в американское посольство

Александр Баунов, Ирина Тумакова

Москва считает, что наша очередь отвечать. Потом Вашингтон тоже захочет ответить, потому что уверен, что не он первым начал. В американской прессе эту «игру» называют tit-for-tat – «око за око». До чего стороны могут «доотвечаться» – объясняет эксперт Московского центра Карнеги, главный редактор Carnegie.ru, в прошлом – дипломат Александр Баунов.

– Александр, такого «обмена любезностями» ведь не было даже во время «холодной войны»?

– Да, такого вообще никогда не было. Во всяком случае, ни во время карибского кризиса, ни во времена Маккарти, ни в период Рейгана, когда Америка боролась с «империей зла», не заходили в здания посольств и не проводили там досмотры.

– Кто сошёл с ума?

– Америка, конечно, сошла с ума. Но с точки зрения Америки, а мы всё-таки смотрим первоисточник, с ума сошла Россия. Во-первых – когда забрала Крым, когда поменяла границу, во-вторых – когда вмешалась в противоречия внутри Украины и разожгла там войну, в-третьих – когда в Америке стала поддерживать самого некомандного из всех кандидатов в президенты. Насколько она его поддерживала – это другой вопрос, но она ему симпатизировала, и это факт. То есть Россия нарушила тот мировой порядок, который Америка считала гарантированным, как минимум, последние четверть века. С американской стороны формально дипломатические войны находятся в ведении Государственного департамента и советников по национальной безопасности в Белом доме. Советник по нацбезопасности там сменился, идеолог Стив Бэннон только что сменился, Тиллерсон, есть слухи, думает об уходе – вот такая картина. И, если говорить об обысках в российских представительствах, решение о таком демонстративно жёстком ответе на российские контрсанкции принято в беспрецедентной ситуации, когда Америка расколота, как уже давно не бывало, и противоречия разрывают саму правящую команду.

– Обыски – так это было названо в российской прессе. Если отслеживать историю с самого начала, то американцы вошли в российские представительства уже после того, как здания были освобождены, и это были не обыски, а осмотры перед консервацией.

– Да, это был осмотр зданий. Как бывает осмотр судна в блокированных портах. Хотя наш МИД опубликовал видео, из которого понятно, что во время осмотра в квартирах в Сан-Франциско ещё остаются семьи консульских работников. И американцы заглядывают в квартиры, где живут семьи дипломатов.

– Они стучатся в двери, им открывают, они заглядывают в прихожую, улыбаются и уходят. Тоже похоже больше не на обыск, а на осмотр: все ли съехали. Зачем нам это показали?

– Думаю, что такая картинка, которую нам показали, важнее, скорей, для американского зрителя. В контексте нынешней паранойи, связанной с победой Трампа и поиском российского влияния на выборы, российские учреждения многим кажутся шпионскими гнёздами, набитыми хакерской аппаратурой. А теперь администрация Трампа может показать, что это не так. Тот самый президент Трамп, которого обвиняют, будто он выиграл с помощью Путина, решился на поразительную меру. С одной стороны, он демонстративно опровергает в очередной раз теорию заговора с Россией: он решился нарушить дипломатический иммунитет российских зданий. С другой – развеивает шпионскую паранойю: вот обычные квартиры и офисы, а не набитые аппаратурой помещения, обычные люди открывают двери. В некотором смысле это выглядит успокаивающе для американцев.

– Что всё это означает в переводе с дипломатического языка?

– Нет здесь никакого дипломатического языка. Это мера совершенно беспрецедентная.

– Но откуда-то она взялась?

– Если брать именно эту дипломатическую войну, то она началась с блокировки российской собственности в Мериленде в декабре по указу Обамы. Когда закрылась дача – очень важная для посольства.

– Важная – в каком смысле? Для дипломатической работы?

– Я просто знаю от знакомых, что ею пользовались очень активно, туда можно было поехать с семьёй, записавшись в очередь. Там были разные комнаты, можно было отдыхать, устраивать какие-то коллективные праздники. В общем, это не было рабочим помещением, хотя какая-то рабочая часть, не исключаю, там могла существовать. Из собственности эту дачу не изъяли, потому что частная собственность священна, но доступ к ней блокировали.

– Вы можете вспомнить другие похожие ситуации, когда страны блокировали друг другу дипломатическую собственность?

– Я могу назвать две-три типологии. Самый банальный случай – не все посольства в собственности у занимающей их страны, аренда по какой-то причине не может быть продлена.

– Это явно не наш случай. А другие типы?

– Начинается война – страна забирает посольское здание противника. В 1914 году толпа просто штурмовала германское посольство в Петербурге, разгромила его, сбросила орла. В 1941-м немецким дипломатам было предписано покинуть посольство в Москве, здания были отобраны. Третий случай – вы прекращаете дипломатические отношения. В последний раз у нас это было в 2006 году с Грузией. В такой ситуации здания консервируются. Они до сих пор стоят законсервированные – с тёмными окнами, с опечатанными дверями. Точно так же стоят законсервированные посольства Саудовской Аравии и Ирана друг у друга в столицах после казни шиитского проповедника в 2016 году.

– То есть это происходит в связи с войной? Или, как минимум, означает прекращение дипломатических отношений?

– Ну, в случае с Грузией это не была война…

– Она случилась через полтора года.

– В случае с Америкой это не прекращение дипломатических отношений, даже не их замораживание, но это прекращение дипломатической деятельности на определённых площадках. Американцы нам говорят: вы затрудняете нам жизнь тем, что сокращаете необходимое для нас число сотрудников, – мы, соответственно, затрудняем вашу деятельность, прекращая её на некоторых площадках.

– Почему Россия может указывать Америке, сколько сотрудников держать в посольстве? Это стандартная практика, когда страна на своей территории регулирует численность дипломатического корпуса другой страны?

– Да, страны имеют такое право. Просто в ситуации нормальных отношений никто не следит за «зеркальностью», за принципом «один на один». Но с этим, например, столкнулись Советский Союз и Германия в 1941 году. По состоянию на 22 июня 1941-го советских граждан в Германии было гораздо больше, чем немецких граждан в Советском Союзе. И Германия предложила обмен «зеркальный»: сколько немцев есть в России – столько советских граждан вернётся в СССР. Остальные, видимо, в лагеря. Стоило большого труда добиться решения «всех на всех». То есть этот момент становится важным, когда доходит до кризиса. Много лет никого не интересовало, что сотрудников американской дипмиссии больше.

– Это были далеко не всегда американцы, которых можно выслать, а граждане России.

– Потому что у американцев другая кадровая политика: они нанимают на месте довольно много граждан страны пребывания. Наши посольства никогда не нанимают местных, а всех приводят с собой – даже водителей. И с этим тоже связано разное количество сотрудников. Когда ты нанимаешь людей на месте, тебе не нужно их селить, не нужно обеспечивать их семьи, поэтому ты можешь позволить себе штат побольше.

– Если не было необходимости выравнивать штаты, зачем Россия прибегла к этой мере?

– Это был ответ сразу на два недружественных жеста: на декабрьскую высылку тридцати пяти наших дипломатов и консервацию дач и на последний пакет санкций. Хотя для Госдепартамента США, по узкой ведомственной логике, Россия совершила некоторый шаг, которого Америка не делала. Теперь Госдепартамент считает, что ответ за ним, что он тоже должен нанести удар по дипломатическому корпусу России. У нас обалдевают от такого лицемерия: вы чего, это же как раз мы вам отвечаем, мы же, наоборот, добрые были, мы полгода не отвечали на вашу декабрьскую выходку.

– В итоге каждая сторона считает, что должна ответить, потому что «те первые начали». Долго они будут это раскручивать?

– Когда-то это, конечно, во что-нибудь упрётся. В конце концов, речи о полном прекращении дипломатических отношений не может идти, у нас же не состояние войны.

– А по типологии, которую вы описали, кажется, что как раз к этому всё идёт.

– Нет-нет. Дипломатическая война, санкционная, торговая – в другие сферы они не обязательно переходят. Есть кибервойна. Вообще, с точки зрения Америки, Россия совершила кибератаку: провела акт войны в киберпространстве против американской демократии, против всей американской избирательной традиции. Ответить тем же Америка не может, потому что Россия не проводит реальных выборов. То есть может, но это вряд ли повлияет на результат, потому что нет реального соперничества. И они стали думать, как ответить.

– Высылку 35 дипломатов Обама объяснял тем, что это не просто консульские работники, а подозреваемые в кибершпионаже и причастности к хакерским атакам. И дачу в Мериленде они якобы использовали для своих чёрных дел. Почему тогда Россия это «проглотила»?

– Теперь уже многие думают, что лучше бы Россия сразу выслала 35 американских дипломатов, закрыла американскую школу и так далее. Всё было бы проще. Но Россия вступила в более сложную игру, поскольку победу Трампа восприняла как победу над противником – нежелательным кандидатом Хиллари Клинтон. Они решили проявить «щедрость победителя»: дескать, нам не жалко. В этой «щедрости» на заднем плане была, конечно, надежда на то, что Клинтон и Обама будут посрамлены, а новый президент всё вернёт. Майкл Флинн, бывший советник Трампа, если помните, созванивался с российским послом Кисляком ровно в тот день, когда Обама объявлял о высылке дипломатов и о блокировке зданий. Вероятно, Флинн как раз пытался предотвратить ответные меры. И Москва могла поручить Кисляку выяснить обстановку: как собирается дальше вести себя новая администрация, не вернёт ли она дачи. Как я понимаю, они пришли к договорённости, что с ответными мерами Россия может не торопиться, намекнули на положительное решение вопроса с дачами. Но Трамп оказался не в состоянии это сделать. Это вызвало дополнительное раздражение. И вместо того чтобы ответить эквивалентной высылкой сразу, Москва через полгода ответила масштабным жестом сразу и на старую высылку, и на новые санкции.

– Вы писали, что этот ответ Россия объявила до подписи Трампа, чтобы показать, что мы вроде как не ему отвечаем. Но если закон о санкциях принимал «плохой» конгресс, то последние меры вводила администрация «хорошего» Трампа. Теперь всё? Трамп показал, чтоб на него больше не рассчитывали?

– Да, они попытались «сохранить лицо» Трампа, объявив о своих мерах до его подписи под законом конгресса. Но тут надо понимать, что у Трампа нет «лица», в глазах его критиков – на нём клейма ставить негде, для них это человек, оказавшийся на своём месте даже не из-за сбоя системы, а в результате её умышленной порчи со стороны России. Победа несистемного кандидата развалила систему, и всё находится в очень неустойчивом состоянии. Поэтому источник последнего решения мы даже не очень понимаем. Скорее всего, он был не в Белом доме. А если он был в Белом доме, то это мог быть не Трамп. А если Трамп – он мог руководствоваться совсем не теми мотивами, которые стали публичными. Прошёл почти год с момента избрания Трампа, девять месяцев после вступления в должность, а в его команде до сих пор вакантны позиции, от неё до сих пор отваливаются ключевые люди, они могут и дальше уходить.

– Участие России в победе Трампа для американцев уже доказано?

– Если вы поговорите с американцами, категорически не принимающими Трампа, для них он – на 100 процентов продукт российского вмешательства. Американскому президенту мало победить в коллегии выборщиков, ему нужно ещё получить некоторое «помазание» со стороны правящего политического класса, прессы, спецслужб, экспертного сообщества интеллектуалов и так далее. А если голоса он получил, а этого «помазания» нет, то выясняется, что его президентские права очень ограничены.

– И работать ему не дадут.

– Это ситуация, когда уже не сдержки и противовесы, а просто путы. Трампу не дают работать, потому что он – чужак. Причём неквалифицированный чужак с неважной репутацией.

– Во всех опубликованных в США документах, в том числе в том самом указе Обамы, подчёркивается, что Россия влияла на избирательный процесс, но никак не повлияла на результат. Откуда берётся всё остальное?

– Из общественного мнения. Вокруг Трампа сложился такой коллективный миф. Политический класс считает, что он не должен руководить Америкой. В этой среде есть консенсус, с которым спорить невозможно: во-первых, избрание Трампа – историческая ошибка, которую надо как можно скорее исправить, во-вторых, эта ошибка – продукт вмешательства в американскую демократию. А дальше всё зависит от степени самокритичности. Если вы поговорите с профессионалами, как тот же Коми (Джеймс Коми, экс-глава ФБР. – Прим. «Фонтанка»), они скажут, что вмешательство было, но на результат не повлияло. Однако в широком общественном мнении закрепилось, что Трамп – продукт российского вмешательства.

– Каким способом Россия «выбрала» Трампа? Это как-то объясняют?

– Это может трактоваться в совсем узком смысле: типа, русские хакнули нашу систему и накрутили Трампу счётчики. Это позиция людей, которые совсем не хотят разбираться. Другие считают, что Россия путём вбросов ложных новостей про Хиллари Клинтон, путём действий RT, «Спутника», интернет-троллей и так далее повлияла на какие-то группы избирателей в тщательно отобранных штатах, и именно эти группы решили судьбу выборов. Это, конечно, очень лестно для российских служб, потому что они, на мой взгляд, не способны провести такую нейрохирургическую операцию на мозге американского избирателя. Но такой консенсус существует в среде вполне здравомыслящих людей. Есть ещё одна позиция: русские ломали почту Хиллари, вываливали всякий компромат и в итоге раскололи демократического избирателя, тот разочаровался в кандидате и не пошёл голосовать. С этим вообще уже невозможно спорить. И отговорки вроде того, что ещё не известно, кто ломал, не принимаются: считается доказанным, что это были русские.

– Мы знаем массу случаев, когда Россия отвечала «зеркально» на обвинения в шпионаже и высылку дипломатов. Почему теперь это переросло в дипломатические войны, напрямую никак с хакерской историей не связанные?

– Потому что Путин, Лавров, Патрушев, Бортников, весь Совет безопасности – все они искали, чем бы ответить Соединённым Штатам на новый пакет санкций. Вот Европе мы ответили запретом на импорт продовольствия. А Штатам нам трудно ответить торговой войной. Можно было бы запретить, допустим, айфоны, но это было бы ударом заодно по китайской экономике, а с Китаем у нас стратегическое партнёрство. К тому же импортозаместить айфон мы не можем, это даже не сыр. Штаты в ответ примут пакет технологических санкций, а технологически мы зависимы. Спросите сейчас у тех, кто работает с углеводородами на шельфе: как им не хватает американских технологий и техники.

– И решили, что дипломатическая война – лучшее, что можно придумать?

– Это решение было абстрактное – из головы. Оно могло быть и в какой-то другой сфере: космос, Афганистан, авиация. Но они посидели – и просто вот это придумали: раз уж мы отвечаем сразу на два события, то из комбинации обоих возникла такая идея. Американцы достаточно лукаво её проинтерпретировали как неспровоцированный шаг России против американской дипломатии.

– Иначе говоря, ответить было нечем, а очень хотелось.

– Да, у нас действительно ограниченный выбор вариантов для ответа Америке. И Америка пользуется своим превосходством в мире не первое столетие. Мы можем ответить либо очень жёсткой, грубой мерой, которая вызовет непредсказуемую лавину действий, либо чем-то символическим, но неприятным. Вот Путин, комментируя этот шаг, предупредил, что ответ будет для американцев чувствительным. Действительно: их посольства привыкли работать, не отказывая себе в кадрах. У них много денег, они хорошо укомплектованы, могут позволить себе держать больше сотрудников и проще жить. Отделы американских посольств везде довольно многолюдные. Думаю, что это самое многолюдное дипломатическое ведомство в мире. И у нас просто придумали ответить таким способом.

– Логика в таком ответе есть: они ударили не просто по численности, а по пресловутой «мягкой силе» Соединённых Штатов. Те вынуждены сократить отделы культуры и прессы – сократится обмен между странами, они будут выдавать в итоге меньше виз – меньше наших граждан посмотрят на «врага» своими глазами. Может быть, ответ как раз был просчитан?

– Думаю, что «мягкая сила» Америки исходит всё-таки не только из консульств. Хотя образовательная сторона действительно пострадает. Гранты, обмены, научные и культурные поездки – это пострадает, несомненно. Но у нас же не могли предсказать, что они перестанут визы выдавать.

– По тону в прессе в обеих странах видно, что всё только начинается: все взвились, взревели и готовятся отвечать дальше. Как это будет развиваться?

– Проблема дипломатической войны в том, что здесь – как в плохой супружеской ссоре: важно, за кем будет последнее слово. Возможны два варианта развития событий. Либо стороны упрутся в тупик и закулисно договорятся: всё, давайте обменяемся символическими ударами, давайте вы депортируете пять котиков, мы – пять котиков и одну морскую свинку, дальше разойдёмся, иначе доведём дело до разрыва дипломатических отношений. Либо гораздо более плохой сценарий: эта межведомственная, по сути, война выйдет за пределы ведомств и начнёт затрагивать уже не только дипломатическую сферу, но, например, транспорт. Или гражданскую авиацию. Или можно запретить судам заходить в порты друг друга. Или начать затягивать оформление грузов.

– Закрыть для них аэропорты, нечего к нам летать.

– Между прочим, такая мера периодически и всплывает.

– Серьёзно?

– Есть одна область, где Россия могла бы нанести Западу более существенный урон, чем Запад России: это пролёт над Дальним Востоком и Сибирью. Это настолько удлинит маршруты между Европой и Азией, между Америкой и Азией, что принесёт их авиакомпаниям просто гигантские потери.

– Зачем вы им подсказываете?

– Они сами давно знают. Но тут надо понимать, что гигантские потери будут и у России. Потому что это сотни миллионов долларов, которые мы получаем в прямом смысле из воздуха. Они-то разработают новые маршруты, но и мы потеряем «пролётные» деньги. И это удар по людям, которым придётся больше часов проводить в самолётах, удар по частным компаниям и так далее.

– Разве это кого-то ещё может остановить? Эта «супружеская ссора» дошла до той стадии, когда назло противной стороне можно разбить тарелку о собственную голову.

– Да, теперь всё зависит от степени хладнокровия или взвинченности участников. В дипломатической традиции – не дать оппоненту последнее слово. Но можно договориться, последовательно редуцировать удары и на последнем недружественном жесте с морской свинкой считать инцидент исчерпанным. Давайте, например, выключим подсветку на фасадах посольств друг друга – и на этом остановимся. Иначе это может раскручиваться долго и дойти до закрытия посольств.

– Похоже на таран, в котором либо один самолёт свернёт и проиграет, либо оба разобьются.

– Именно так. Но здесь нет казуса белли. Страны, находящиеся в мирных, в общем-то, взаимоотношениях, вдруг закрывают посольства – такого никогда не было, это невозможно представить.

– В том-то и дело, что здесь всё до такой степени невозможно представить, что на следующем шаге казус белли может возникнуть из-за какой-нибудь ерунды.

– Скорее, больше опасности, что он возникнет из какого-нибудь технического инцидента – где-нибудь в небе над Балтикой. Это то, чего все действительно боятся. Пока это всё-таки больше обмен жестами. Пусть эти жесты болезненны для отдельных ведомств, но с людьми ничего не происходит, здания посольств не сжигают и не грабят, там не захватывают документацию.

– Как теперь Россия должна ответить на то, что в нашей прессе назвали обысками? Можем мы устроить настоящие обыски в зданиях американских дипмиссий?

– Вот я бы не стал этого делать. Резонанс будет гораздо шире и для нас гораздо хуже. То, как американцы вежливо, постучавшись с улыбкой в дверь, осматривали российские здания, увидели в основном мы в новостях и какие-нибудь зрители RT за границей. А представьте, что ФСБ придёт осматривать здания американских посольств. Как это будет выглядеть в англоязычных медиа?

– Очень живописно.

– Это будет чистый вред себе. Понятно, что ничего мы там не найдём. Нервы попортить американцам – так понятно, что они к этому будут готовы. А картинка разойдётся чудовищно. И комментаторы в кадре будут говорить: а помните, как в 1980 году в Иране врывались в наше посольство?! Нас будут сравнивать с Ираном и говорить, что вот – не зря Россию и Иран поместили в один закон о санкциях. Всё это очень впишется в контекст разговоров об «очень плохой России». Ситуация очень трудная. Потому что и не ответить вроде как нельзя, не принято. Один раз пропустили ответ – и, как я уже сказал, ничего хорошего не вышло. Но и ответить надо так, чтобы не вызвать болезненный ответ с их стороны. Потому что репертуар санкционных мер у американцев гораздо шире, чем у нас.

Фонтанка.Ру

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 сентября 2017 > № 2297469 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 22 августа 2017 > № 2281372 Александр Баунов

Живые и медные. Почему в Америке передумали чтить проигравших в Гражданской войне

Александр Баунов

После избрания Трампа памятники конфедератам стали означать не последний рубеж обороны, а реванш, контрнаступление противников равноправия. Единственный в своем роде способ завершения американской Гражданской войны состоял в том, что защитники рабства сохраняли – за счет бывших рабов – право на монументальную память и местную идентичность именно в качестве побежденных. Но после избрания Трампа, превратившись в глазах большой части США в победителей и реваншистов, они это право утратили

В России или Испании, где тоже была гражданская война, нет аналогов памятникам конфедератам, которые свергают сейчас в южных штатах. Это не побежденные берут поздний реванш над победителями и восстанавливают справедливость, как в Испании или Восточной Европе. Конфедераты давно побеждены, и конец Гражданской войны в США всегда был ни на что не похожим примером того, как противостояние завершилось актом особой щедрости победителей к побежденным, когда каждой стороне позволено чтить своих героев, с той лишь разницей, что герои-победители заняли в общенациональной иерархии более высокое положение, а герои побежденных остались местночтимыми. Не война, а дворянский поединок нового городского индустриального мира и старого сельского усадебного. «Унесенные ветром» как помесь «Войны и мира» с «Вишневым садом».

Воюющие стороны ужаснулись числу жертв и почти состоявшемуся распаду страны больше, чем расовому неравенству, и ради примирения (never again XIX века) двух в большинстве белых половин США разрешили сохранить его на Юге. Воссоединение страны и примирение состоялось за счет отказа победителей от части плодов своей победы, что, вообще говоря, мудро; но в американском случае отказ был произведен за чужой счет – в ущерб чернокожему населению Юга. Это упростило примирение старых противников на короткой дистанции, но создало новый отложенный конфликт на длинной. Единственный в своем роде опыт примирения противников в Гражданской войне в США стоит на таком же уникальном, но гораздо менее благостном опыте формализации и институализации расового неравенства. В Бразилии, где рабство отменили в самом конце XIX века и чернокожие в целом тоже беднее, расовые обиды намного менее остры.

Если бы в России сейчас уничтожали памятники красным или белым, это было бы не то, что происходит в Америке. Россия как раз очень долго шла к относительному примирению в своей Гражданской войне и пришла к нему уже в позднем СССР, когда в кино шестидесятых и семидесятых благородные, но растерянные белогвардейцы оказались такими же русскими людьми и патриотами, только вовремя не распознавшими, с кем быть, чтобы полноценно реализовать свою любовь к родине. Помогла Великая Отечественная война, снявшая раскол на белых и красных перед лицом неслыханной жестокости внешнего врага к России вообще.

Мемориальной доске в честь Маннергейма досталось не за то, что он белый генерал, а за то, что армия его страны замкнула с севера блокаду Ленинграда. Памятники белым можно ставить хоть в каждом городе, памятники красным давно стоят, но вот памятники Власову и его солдатам по-прежнему немыслимы. У испанцев, кстати, такого объединяющего переживания не было.

В России нет аналогов памятникам конфедератам еще и потому, что в здешней Гражданской войне обе стороны сражались за такой проект будущего страны, который представим в настоящем: существование коммунистической и капиталистической России в принципе возможно, но главное – обе обращены ко всему населению, а принадлежность к неблагонадежной группе теоретически искупается готовностью к сотрудничеству. Проект конфедератов с чернокожими рабами в современности непредставим.

Места не простоит

Мысль, что бронзовый истукан, на котором написаны имя и годы жизни, всегда равен себе, – что ему будет, он же памятник, – ошибочна. Нет ничего более непостоянного, чем бронзовый истукан. Он полисемантичен и любит менять значения. Его можно перетолковывать, перескакивая с буквального смысла на аллегорический, с исторического на новостной.

Испанские городские советы времен Франко долго ставили памятники герою испанского средневекового эпоса Сиду, про которого каудильо не раз говорил, что это его любимый исторический персонаж. И только по мере затвердевания режима перешли к установке памятников самому Франко. Но если статуи Франко после перехода к демократии постепенно демонтировали почти по всей Испании, должна ли та же участь постигнуть Сида?

Когда у Кремля ставили князя Владимира, мало кто сомневался, что это опосредованное прославление, прокси-увековечивание современного правителя России и его политики на украинском направлении. Но, отвлекаясь от того, что это очень плохая и несоразмерная пейзажу скульптура, памятники крестителям разных наций стоят в столицах на почетных местах. Какой из смыслов перевешивает в новом Владимире?

Если начать свергать памятники Ленину в России, это будет радикальное расставание с советским прошлым, с жестоким социальным экспериментом. В современной Украине Ленин не только коммунист, но и русский оккупант, в той мере, в какой всякий коммунист там теперь чужой, русский, а его жертвы – свои, и второе там сейчас важнее.

Недовольные памятником жертвам политических репрессий, который строят в Москве, от эстетических соображений (хотя факт тут важнее вида, к тому же вполне ожидаемого для такой постройки) быстро переходят к возражению по существу: репрессивный режим, потомки палачей не имеют права ставить памятник жертвам.

Эта претензия позволяет недовольным российским режимом занять господствующую моральную высоту и говорить от имени жертв, записывая в потомки палачей своих оппонентов, хотя в исторический реальности происхождение тех и других может быть самым разным. Так же, как среди защитников памятников конфедератам могут быть наследники аболиционистов, а среди сторонников сноса – рабовладельцев. Но речь и там и там не о покаянии за прошлое, а о борьбе за современность: если на постаменте с Трампом написано Эдвард Ли, не верь глазам своим. Метим в Стоунуолла Джексона, попадаем в Трампа.

Памятники конфедератам в южных штатах начали ставить уже в 70-е годы XIX века, то есть при жизни участников, но больше всего их поставили на рубеже XIX–XX веков – в те же годы, когда принимали законы Джима Кроу о расовой сегрегации в южных штатах. Уже тогда они, кроме памяти совершенно реальным павшим однополчанам и монументального выражения местной гордости, могли восприниматься как выражение тихого реванша Юга, которому позволили в электоральных целях закрепить неравенство. Улисс Грант, командующий северянами, ставший президентом, чтобы протащить в 1876 году своего преемника Хейза в Белый дом, обменял голоса южных выборщиков на расовые законы: памятники стали появляться после этого.

Со временем кроме локальной у них появилась групповая идеологическая идентичность. Из памятников местным героям прошлого, безнадежно пытавшимся остановить ход истории, они превратились в памятник тем, кто воюет с ним сейчас, – по-прежнему более или менее сознательно верит в преимущество одной биологии над другой, и тем, кто недоволен слишком настойчивым, как им кажется, способом, каким равноправие приходит к ним в дом – с требованиями и угрозами, а не с просьбой.

Вопрос о том, чтобы демонтировать памятники конфедератам – идейным рабовладельцам, которые шли убивать и умирать за право владеть другими людьми (представим сепаратистский бунт вооруженных помещиков Черноземья против манифеста Александра II), скорее всего, все равно бы возник. Постановку вопроса ускорила стрельба в Южной Каролине в 2015 году, когда убежденный расист и любитель символики конфедератов расстрелял в исторической церкви, связанной с борьбой за равенство, девять черных прихожан. Но массовый демонтаж памятников начался именно в 2017 году после победы Трампа, которая окончательно поменяла их локальное значение на идеологическое и историческое на новостное.

Память проигравших

Солдаты Конфедерации воевали за старый, местный, несправедливый мир, но мало ли кто воюет за старое и не очень справедливое – хоть библейские Маккавеи, хоть солдаты Кутузова. Немыслимый сейчас мир Юга в то время реально существовал, и его защитники сражались не на стороне вселенского зла, а на стороне местного быта. Этим пониманием, среди прочего, руководствовались победители-северяне и правительства Соединенных Штатов, когда никого не репрессировали после войны, а, напротив, разрешили побежденным ставить свои памятники, у которых, кроме идеологической идентичности, возникла региональная. В России можно представить себе в порядке интеллектуальной игры снос памятника имаму Шамилю в Дагестане, тоже воевавшему за сохранение глубоких форм неравенства. Или в той мере, в какой статуи Сталина в Грузии были не только памятниками жестокому советскому вождю (щадившему Грузию ничуть не больше остальных мест), но и великому грузину. Их снос при Хрущеве везде прошел спокойно, но в Грузии вызвал региональный националистический бунт, в котором был даже привкус свободолюбия, хоть ему и трудно сочувствовать. Региональный и национальный смысл памятника там перевесил исторический. Похожим образом памятники одному из самых жестоких диктаторов в истории, Владимиру Ленину, для многих выражают не столько идейную, сколько поколенческую идентичность: жизнь прожита не зря. А теперь к ней, к сожалению, вновь добавляется тираноборческая: свергал прогнивший режим.

Вопрос, имеет ли ложная сторона истории право на монументальную память, в целом получает человеколюбивый положительный ответ. Иногда бывает даже, что со временем сам вопрос теряет смысл: кто был правильной стороной истории в величайшей гражданской войне древней Европы – Октавиан Август или Антоний? Ответ сейчас безразличен с моральной точки зрения. Так же, как ответ, кто был прав не только в Тридцатилетней войне, но и в куда более недавней Первой мировой: все не правы, всех жалко, прав тот, кто менее жесток.

Две тысячи лет европейская традиция была уверена, что в трех войнах Рима с Карфагеном прав Рим, уничтоживший государство, приносившее человеческие жертвы и угрожавшее благородной античности. Но одна из разновидностей современного исторического языка требует оговорок, а то и вовсе противоположного ответа, в котором захватнический имперский Рим уничтожает самобытную североафриканскую культуру. Именно так уже давно отвечают на вопрос о завоевании Латинской Америки.

Разглядывая памятники солдатам и генералам под Аустерлицем, Ватерлоо, Бородином, павшим солдатам и генералам разных сторон, каждый самостоятельно выбирает правильную сторону истории, но противоположные национальные и классовые нарративы при этом не сталкиваются, а сосуществуют. Так же как в нынешней России возможно сосуществование на Кавказе памятников генералу Ермолову и имаму Шамилю.

Самый близкий к Соединенным Штатам случай – Южная Африка. Когда я был там в 2006 году, улицы, названные в честь белых деятелей английского и бурского происхождения, не были переименованы, а памятники им стояли на площадях. Статуи Родса и Крюгера начали сносить по требованию низовых активистов в 2015 году – не только в России, когда мировой кризис остановил экономический рост, решили взяться за историю. И тогда заодно досталось Махатме Ганди, как сейчас в США заодно достается от крайне левых Христофору Колумбу.

Нарушение контракта

Америка была одним из немногих мест, где по итогам Гражданской войны проигравшим было позволено не только чтить память павших солдат, но и прославлять их начальников, не прославляя одновременно победителей. Монументальный ландшафт США местами выглядел так, как если бы победу одержала каждая из сторон, – именно потому, что одна из них отказалась во имя примирения от части плодов победы – за чужой, как было сказано, счет. Мой Телемак, Троянская война окончена, кто победил, не помню.

Избрание Обамы президентом должно было закрыть вопрос неравенства не в жизни, но уж точно на символическом уровне. И хотя движение Black lives matter восходит ко времени Обамы, в его правление статуи конфедератов не сбрасывали, хотя после стрельбы в церкви в Луизиане начали борьбу с конфедератскими флагами. Но с тех пор случилась неожиданная шокирующая победа Трампа с современными конфедератами вроде Стива Бэннона в администрации, которого после событий в Шарлотсвилле пришлось спешно увольнять.

После избрания Трампа военные статуи конфедератов стали означать не встречу однополчан и не последний рубеж обороны, а реванш, реконкисту противников равноправия. Простоявшие по сто с лишним лет, с приходом Трампа они были переосмыслены – из памятников проигравшим превратились в памятники победителям или по крайней мере тем, кто двинулся в контрнаступление.

Единственный в своем роде способ завершения американской Гражданской войны состоял в том, что защитники рабства сохраняли – за счет бывших рабов – право на монументальную память и местную идентичность именно в качестве побежденных. Но после избрания Трампа, превратившись в глазах большой части США в победителей и реваншистов, они это право утратили.

Похожую смысловую трансформацию в России прошли возвращенные и вновь построенные церкви и памятники святым. Вначале даже неверующими они воспринимались с сочувствием как восстановление справедливости и прав гонимого меньшинства. Но после консервативного поворота Путина, попытавшегося использовать христианство для идеологического строительства, многие стали видеть в них реванш репрессивной силы, враждебной свободе и современности, и сочувствие превратилось в раздражение и отрицание: «Церковь? Нет уж, лучше музей или парк».

Когда мы говорим про одного лидера, что он раскалывает нацию, а про другого – что объединяет, – это то самое, что мы наблюдаем сейчас в США. Трамп ли так расколол Америку, или расколотой Америке нужен был только повод, чтобы выплеснуть накопившиеся обиды наружу, но неизвестный в других местах опыт завершения гражданской войны оказался временным, и теперь в США, как и везде, право на прославление имеет только победитель.

Прикидывая будущее России без вражды, хорошо бы помнить, что лучший лидер не тот, кто наиболее ярко выражает победу твоих собственных взглядов, какими бы прекрасными они ни казались, но еще и тот, чья победа как можно меньше унижает других.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 22 августа 2017 > № 2281372 Александр Баунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 августа 2017 > № 2267616 Александр Баунов

Удвоение Трампа. Кто разрушает единство Запада

Александр Баунов

У внешней политики Обамы была одна важная ценность – единство Запада. Новые санкции Конгресса были приняты без одобрения европейскими союзниками. Таким образом, борясь с несистемным президентом против его возможного сближения с Россией, Америка наносит вред своему союзу с Европой, ведя себя с ней одинаково бесцеремонно как в лице Трампа, так и в лице его противников

Путин тщательно выбрал момент, когда ответить на старые и новые американские санкции. Дачу американского посольства в Серебряном Бору отобрали и персонал посольства сократили на 750 человек после голосования за санкции в Конгрессе, но до того, как их подписал Трамп. Путин дал таким образом понять, что наказывает Америку Конгресса, а не Америку Трампа, делит ее на козлищ и агнцев, на плохих и хороших, но беспомощных.

Аккуратно поместив свой ответ в процедурную паузу между голосованием и подписью, Путин выводил Трампа из-под прямого удара, щадя его самолюбие, которое и есть главный мотив его президентства, и избегал личной ссоры, сохраняя канал прямого общения открытым.

После этого Трамп мог писать сердитые твиты не про Россию, а про тех в Америке, кто окончательно портит отношения с ней и жизнь собственным дипломатам в Москве. Отодвинув высылку американцев до 1 сентября, Путин подсказывал Трампу повод отложить подписание закона о санкциях. Теперь, не подписывая закон, он действовал бы не в интересах гипотетического друга Владимира, а собственного посольства, Госдепа и американской дипломатии вообще.

Первой возможностью Трамп не воспользовался, страшась унизительного преодоления вето, зато воспользовался второй и написал твит: «Our relationship with Russia is at an all-time & very dangerous low. You can thank Congress, the same people that can't even give us HCare!» («Наши отношения с Россией на самом низком за все время и очень опасном уровне. Благодарите Конгресс – тех же людей, кто не способен даже обеспечить нас медицинской помощью!»)

Россию регулярно обвиняют в стремлении расколоть Запад. Сплошь и рядом это дедукции (России выгоден брекзит) или многозначительные недоговорки спецслужб, а тут открытая дипломатическая уловка – игра на внутренних американских противоречиях, пугающая ровно в той мере, в какой наблюдателя ужасает все, что делает Россия.

На подпись Трампа под новыми санкциями Россия ответила твитом, вернее, статусом Медведева: «Администрация Трампа продемонстрировала полное бессилие, самым унизительным образом передав исполнительные полномочия Конгрессу». Потому что у Путина нет соцсетей и чтобы не засорять канал общения первых лиц перебранкой. Реплика Медведева тоже делит Америку и взывает к самолюбию Трампа. Попытки управлять Трампом через его самолюбие показывают среди прочего, что никакого более серьезного способа управлять им у России нет.

Россия – страна с дефектными институтами и гипертрофированной ролью руководящей личности (настолько, что не только авторитарные руководители, но и персонажи, настроенные на демократизацию – Горбачев, Ельцин, Навальный, – снова и снова воспринимаются сторонниками демократии как те, кому нет альтернативы). Судя о других по себе, руководители России сделали ставку на личное взаимопонимание лидеров, «дружбу государей», которая уже подводила, например в ссоре с Эрдоганом, – и проиграли.

По направлению к Маккейну

Путин назвал новые санкции особым цинизмом и хамством, и его логика легко поддается дешифровке. Когда Россия забирала Крым и разогревала конфликт в Донбассе, она понимала, что делает нечто чрезвычайное, и была готова к чрезвычайным последствиям. Но с тех пор и даже с момента последних санкций, назначенных за попытку вмешаться в американские выборы, когда уходящий Обама блокировал посольские дачи, выслал дипломатов и объявил враждебными российские спецслужбы, Россия не сделала ничего нового. А все факты и умозаключения о ее вмешательстве в выборы не перекрывают базовой констатации того обстоятельства, что победа Трампа не является следствием иностранного вмешательства.

С российской стороны новое наказание, удаленное по времени от всех перечисленных обвинений, выглядит так, что вопреки базовому правовому принципу, ради решения внутриполитических задач ее наказывают за одно преступление дважды, а то и вовсе задним числом объявляют преступлением то, что им не считалось.

Эту точку зрения косвенно поддержал глава ЦРУ Майк Помпео, который заявил, что Россия постоянно, уже много десятилетий вмешивается в американские дела и подрывает американскую демократию. Тут кроме частных вопросов (как она это делала, например, при Горбачеве, Ельцине или раннем Путине?) возникает общий: почему санкции за это ввели только сейчас.

В самом деле, главный герой нынешних обличений, запущенный в 2005 году телеканал RT освещает уже третью президентскую кампанию. Точно так же по любому вопросу, от югославской и чеченской войны до нынешних времен, писались тысячи пророссийских комментариев в соцсетях и под статьями на сайтах западных СМИ. Деятельность российских хакеров тоже началась не вместе с кампанией Трампа. И задолго до нее российские государственные СМИ и политики давали понять, как относятся к кандидатам.

Тот же Владимир Путин в 2008 году в интервью CNN заявлял, что республиканцы в Белом доме подталкивали Грузию к нападению на Южную Осетию, чтобы поднять рейтинг кандидату Республиканской партии, стороннику жесткой линии Маккейну, то есть лил воду на мельницу Обамы. А главными антигероями российских СМИ и соцсетей тогда были сенатор Маккейн и Сара Пэйлин.

Сам Джон Маккейн мог бы при желании толковать это как вмешательство России в выборы. Обаму он критиковал за слишком мягкий тон в отношении России: первое заявление кандидата Обамы о войне в Грузии призывало проявить сдержанность обе стороны, и только в ходе кампании и в ответ на выпады Маккейна тон будущего президента ужесточился. Но уже на третий месяц после вступления Обамы в должность, в марте 2009 года Хиллари Клинтон и Лавров вместе жали на кнопку «перезагрузка».

Предпочтительный Кремлю кандидат всего через девять месяцев после войны России против молодой демократии начал процесс позитивного перезапуска отношений с Россией. То есть попытался сделать то, о чем только говорит Трамп и о чем ему не дают всерьез и помыслить. Но системный политик Обама в насыщенной институциональной среде мог позволить себе больше и действовать самостоятельней. Этого не учли в Кремле, когда болели за несистемного и некомандного Трампа.

Именно поэтому, с точки зрения руководителей России, ее наказывают не за ее действия, которые уже были в прошлом, а за слабо связанный с ними неожиданный результат выборов. К тому же наказывают постоянным образом, институциализируя противостояние и размывая его причину. Теперь только в случае полного прекращения Россией внешнеполитический деятельности можно будет найти момент, когда, с точки зрения большинства сенаторов, она будет оправдана по всем пунктам, особенно в ситуации, когда сама постановка вопроса о снятии санкций не приносит американским политиками ничего, кроме неприятностей. На слушаниях в Конгрессе, в выступлениях сенаторов уже мелькает мысль, что Россия является противником не только потому, что вмешивалась в выборы и дела соседей, но и потому, что обладает ядерным потенциалом, способным разрушить Соединенные Штаты.

Это размывание вины усугубляет для России тяжесть и длительность наказания, которое теперь невозможно отбыть, но заметно снижает его педагогический эффект. К санкциям в российском руководстве теперь относятся не как к предмету переговоров и потенциальных уступок, а как к мрачной неизбежности, которая слабо коррелирует с внешнеполитическим поведением страны. Можно сказать, что, прибавив в физической действенности, санкции потеряли в моральном весе – вместе с аппаратным весом тех в России, кто выступал за ослабление конфронтации с Западом ради экономического развития.

То, что мы сейчас наблюдаем, можно назвать торжеством линии Маккейна над линией не только Трампа, но и Обамы. Удивительно, что американские либералы, которые в 2008 году и дальше желали поражения Маккейну, теперь оказываются на его стороне.

УдвоениеТрампа

У внешней политики Обамы была еще одна важная ценность – единство Запада. То самое, которое пытается расшатать Путин. Назначая России наказание за Крым и Донбасс, администрация Обамы считала необходимым советоваться с союзниками, чтобы принятые меры устраивали их и не создавали трещин в западной позиции на радость России. При всех национальных нюансах и разной степени потерь от российских контрсанкций такое единство удавалось сохранить на протяжении трех лет.

Из тех же соображений, наказывая Россию за вмешательство в выборы 2016 года, то есть за предполагаемое действие внутри Америки, Барак Обама выбрал санкции, которые не могли задеть европейцев и касались дипломатов и спецслужб, но не глобальной экономики. К тому же он не терял чувства соразмерности, помня, что наказывает Россию за дерзкую, но неудачную попытку повлиять на исход выборов, которая не объясняет их результат.

Для Обамы было важно, чтобы Запад в целом и его лидер Соединенные Штаты воспринимались не как хитрый циничный игрок, готовый поступаться принципами во имя победы над противником, а сохраняли моральную высоту, которая, собственно, и дает ему право на санкции. Запад для Обамы не дисциплина, не единство рядов перед лицом врага, а добровольная общность ценностей.

Что касается санкций, Барак Обама был сторонником скорее трансформации изоляционистских режимов через их вовлечение в глобальную экономическую и культурную жизнь, а не через их удушение, которое в обозримое время редко приводит к смене режима или отказу от политического курса, вызвавшего санкции. Руководствуясь идеями вовлечения, Обама при участии России инициировал переговоры и ядерную сделку с Ираном, начал процесс снятия санкций и разморозил иранские активы, провел тайные переговоры с Кубой и восстановил с ней дипломатические отношения, посредничал при переходе Мьянмы от военной диктатуры к гражданскому правлению и открытости.

Новые санкции Конгресса были приняты без одобрения европейскими союзниками. Таким образом, борясь с несистемным президентом против его возможного сближения с Россией, Америка наносит вред своему союзу с Европой, ведя себя с ней одинаково бесцеремонно как в лице Трампа, так и в лице его противников. Союзники Америки оказались жертвой одновременно двух сражающихся унилатералистов – Трампа и его противников в Конгрессе.

С самого начала обсуждения новые санкции стали предметом противоречий между США и Европой. Причем в отличие от прошлых, вполне единодушных донбасских санкций это не голоса отдельных стран-диссидентов, вроде Италии, Венгрии или Греции, выраженные к тому же неофициально, и даже не классический разлом между новой и старой Европой, а общеевропейская озабоченность и раздражение, высказанные публично на уровне крупнейших правительств и общеевропейских институтов.

На той самой пресс-конференции, где Путин говорил о цинизме новых санкций, его партнер по переговорам, финский президент Саули Нийнистё назвал вопрос о санкциях «нелегким и небезболезненным» для Евросоюза. Германия, которая сделала все, чтобы вывести «Северной поток – 2» из-под первых санкций и действия европейского энергопакета, выражает открытое недовольство. Министр иностранных дел Германии называет новые санкции «более чем проблематичными». Глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер в документе, который инициировал процесс обсуждения новых санкций с европейскими правительствами, заявляет, что новые санкции подвергают опасности трансатлантическое согласие и единство внутри G7. Почти все крупные европейские газеты, от Испании до Словакии, дали цитаты представителей своих правительств, что они встревожены тем, что судьба их компаний и банков решается без их участия и в ущерб их интересам.

Защищая Запад от коварной России, американские политики так увлеклись наказанием Трампа, что вызвали желанный для российской дипломатии разлад в западном единстве, создали те самые противоречия, на которых любит, по их же собственным словам, играть Кремль.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 августа 2017 > № 2267616 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2017 > № 2235282 Александр Баунов

Сидячий саммит. Что дала встреча Трампа и Путина

Александр Баунов

Случившийся апгрейд роли России до уровня глобального противника работает не только против, но и в пользу договоренностей с ней. Если Россия так сильна и опасна, как ее изображают в последние месяцы, никакого конкретного размена и не нужно. Успехом будет уже снятие напряженности в отношениях со страшным противником, способным разрушительно действовать одновременно в мире и в самой Америке

Пережившую потерю масштаба Россию справедливо обвиняют в тяге к исторической реконструкции. Построим у себя Рейхстаг и возьмем, организуем новый карибский кризис, еще раз освободим народы от колониального гнета: чтобы стать великими, как раньше, все можем повторить.

Но и в Америке наблюдаем что-то похожее. Объявим Россию империей зла, заменим поправку Джексона – Вэника на другие санкции, разоблачим антиамериканскую деятельность русских агентов, выйдем из Договора о средних и малых ракетах, разместим еще раз «першинги» в Европе, повторим 1982 год, и нежданно воскресший противник рассыплется, сгинет, как тогда. Так выглядит позиция сторонников жесткой линии по отношению к России в американском Конгрессе и СМИ; почти так звучала речь Трампа в Варшаве – не Трамп, а Рейган.

Выход из регламента

Неизбежная встреча Трампа с Путиным превращалась в отложенную пытку, назойливый сюжет, который тяготил обоих, и, кажется, все были бы рады, чтобы неизбежное мучительное будущее наконец наступило и осталось позади, пусть даже из этого ничего не выйдет, кроме подозрений и насмешек. Однако же что-то вышло, и видеться дальше теперь будет проще. Встреча, о которой в начале года говорили как, возможно, о первой во внешнеполитической карьере Трампа-президента (пошел даже ложный слух о столице нового мышления Рейкьявике), потом – как о двусторонних переговорах в мае после саммита НАТО в одной из европейских стран (как когда-то между Путиным и Бушем в Словении), долго откладывалась и была, наконец, перенесена в то время и место, где у любого из участников есть максимальное алиби: ничего личного, только «двадцатка».

В интересах Путина такая встреча, которая не объявлена слишком заранее, но при этом длится как можно дольше. Заранее анонсированные переговоры без впечатляющего результата вызвали бы разочарование на старте отношений. Зато спонтанное, почти импровизированное свидание, в самом факте которого еще недавно сомневались, а оно при этом продлилось дольше заявленного, для России дипломатическая удача. Сошлись и обнаружили так много общих важных тем, что долго не хотели расстаться. Это подтверждало бы умение Путина завоевывать, заглядывая в глаза, даже самых настороженных собеседников, которое на Западе приписывают навыкам разведчика и которое в действительности является комбинацией личного обаяния и ореола правителя большой страны.

Но какая встреча в интересах Трампа? Каждые лишние четверть часа, проведенные с Путиным за закрытыми дверями, усугубляют обвинения в сговоре, измене или – в лучшем случае – неспособности противостоять врагу. Для Трампа пробыть с Путиным слишком долго – значит проявить слабость перед Россией. Но и провести с ним слишком мало времени – это уступить своим противникам из сенаторов, чиновников и прессы.

В результате обе стороны подтвердили встречу за три дня до нее, во вторник, 4 июля, и успокоили: хоть и назначенная в последний момент, она «планируется как полноценная "сидячая" встреча» (Песков). Переносить саммит на ногах вредно для здоровья. Стоячий разговор в кулуарах был бы хуже никакого: он напомнил бы всем «двадцатку» в Брисбене осенью 2014 года, когда Путин находился в максимальной изоляции.

Расхождения коснулись даже объявленной продолжительности свидания: Песков анонсировал длительность в один час, пресс-служба Трампа – полчаса. Президенты предсказуемо вышли за эти рамки: два часа 16 минут. Стремление команды Трампа защититься от критики, назвав минимально приличную длительность встречи, обернулось тем, что все обсуждают, как она затянулась. Однако Трамп был к этому готов и поставил разговор с Путиным последним перед отлетом из Гамбурга, чтобы, в случае чего, никто из зарубежных лидеров не ждал, а летчик подождет. Перед нами тот самый случай, когда внешней конспиративной суровостью пренебрегли ради реальной возможности выстроить собственные отношения без оглядки на чужие ожидания.

Он вам не Хиллари

Трампу не так уж и нужна личная дружба с Путиным, ему нужно показать себя более результативным, чем Обама и Хиллари. Прежняя администрация вместе с негодными экспертами испортила отношения с Россией, а он – поправит. Из противника сделает, где нужно, союзником, а где не нужно – нейтрализует помехи. Но ведь добиться этого можно как подружившись с Путиным, так и победив его. Главное для Трампа – показать результат.

Практически любая договоренность с Путиным заранее рассматривается критиками Трампа как уступка, которую нужно разоблачить, а ее исполнение саботировать. Еще лучше воспользоваться такой договоренностью, чтобы ослабить Трампа очередным доказательством его то ли измены, то ли преступной беспечности.

Однако, если выбрать курс на победу над Путиным, политика Трампа на российском направлении будет мало отличаться от той, которую вела бы Хиллари Клинтон. К этому его подталкивают многие профессиональные управленцы из deep state – хранители политической преемственности из глубоких слоев государственного аппарата. Ведь во многих отношениях революционер Трамп уже оказался традиционным, даже архаичным политиком: не только Сирия и Северная Корея, но и Куба с Ираном при нем вернулись в первые строчки списка врагов Америки, с которыми надо сражаться, а не разговаривать. Почему бы в тот же ряд не вернуть Россию? На митинге в Варшаве Трамп и так упомянул их вместе.

Раз нельзя договориться с Россией добром, Трамп демонстрирует попытки унять ее силой. Точно перед первой поездкой Тиллерсона в Москву разбомбил сирийскую военную базу: первый случай за все шесть лет тамошней войны, когда армия США нанесла удар по сирийской армии, официальному союзнику России; Обама на такое не решался. Жесткий вариант сделки – следуйте за нами на наших условиях, или будет хуже, который Тиллерсон уже пытался привезти в Москву весной, – Трамп повторил перед самым приездом в Гамбург: «Мы призываем Россию прекратить свои дестабилизирующие действия на Украине и по всему миру и присоединиться к сообществу ответственных наций».

Внутри такого подхода есть явное противоречие. Чем суше и ультимативней Трамп в отношениях с Россией, тем он, выходит, слабее у себя дома – уступает давлению прессы, бюрократов и сенаторов. Зачем тогда Путину выполнять ультиматумы уступчивого президента, которого журналисты и сенаторы одолели у себя дома. Раз смогли они, сможет и Путин, тем более что считает себя гораздо серьезнее, опытнее и дальновиднее нового американского президента.

Трамп, вероятно, чувствует, что выглядел бы жалким, если бы критики полностью загнали его в политику его бывшей соперницы и не дали сделать в отношении России ни одного собственного шага. Чем суровее он будет грозить Путину, тем больше будет выглядеть невольным преемником чужого курса в глазах тех, кто ожидал от него собственного.

Трампа не может не злить, что раз за разом загадочным образом заранее становятся известны его планы на российском направлении: вот он хочет задаром вернуть русским дипломатические дачи, согласен на то, чтобы Асад оставался у власти и на российскую военную полицию в Сирии, поручил приготовить перечень уступок перед саммитом G-20.

Результат встречи оказался смесью из этой показной ультимативной суровости и внутренней готовности к маневрам и прокладыванию собственного курса. Не обещали встретиться, но свиделись, разошлись без слов, но перед этим пожали друг другу руки и достигли, по словам Лаврова, четырех договоренностей.

Одобрили введение режима прекращения огня на юго-западе Сирии, который «будет обеспечиваться силами и средствами российской военной полиции в координации с американцами и Иорданией». То есть, по сути, одобрили ограниченную российскую наземную операцию в Сирии, которая, разумеется, будет проводиться в интересах не только населения этих зон, но и правительства в Дамаске, а «координация» звучит очень близко к желаемому в Москве сдержанному, без эмоций союзничеству.

Новый спецпредставитель США по Украине с особым каналом связи с российским спецпредставителем выглядит посильнее, чем просто возрождение линии между Сурковым и Нуланд.

Создание группы по кибербезопасности – и вовсе открытие целого направления переговоров: раньше сокращали ядерное оружие, теперь кибернетическое. Для критиков Трампа и России это может выглядеть как ценное признание со стороны обоих, что вмешательство в американские выборы все-таки было. «Трамп начал с того, что поднял вопрос об озабоченности американцев российским вмешательством на выборах 2016 года, и неоднократно и настойчиво возвращался к этому», – сообщил Тиллерсон на своей пресс-конференции. Это действительно смотрится как признание сторонами вредоносной активности или по крайней мере возможностей России на этом направлении, но переводит разговор из модуса «руки прочь от клавиатуры» в «давайте договоримся о правилах».

Посольские дачи не вернули, но ускорят назначение новых послов, а уж они пусть договариваются. Это все, конечно, не большая сделка, которую ждали после победы Трампа, но и не просто знакомство без обязательств, о котором говорили накануне саммита.

Часть за целое

Проблема большой сделки Трампа с Путиным в том, что у них на первый взгляд нет равновеликих предметов для обмена. России хотелось бы от Соединенных Штатов многого. Снятия санкций, неофициального признания Крыма российским и спокойного отношения к работе там международного бизнеса, разрешения украинского конфликта с пониманием Минских соглашений как федерализации Украины, признания статуса равновеликого союзника (а не потенциального члена западной коалиции), который самостоятельно ведет свою войну против исламского терроризма на Ближнем Востоке, и она считается полезной частью общей войны. А в далекой перспективе – отказ от вмешательства в дела и планы российских властей внутри собственной страны и в окрестностях и признания за ней полновесной международной субъектности – того самого суверенитета, о котором любят говорить в Москве.

Но что может Россия дать взамен? Пока не видно, какие конкретные цели для США принципиально недостижимы без сотрудничества с Россией, разве что разрешение кризисов, созданных с ее участием, а тут можно попытаться не договариваться, а надавить. Однако же в мире не так много стран, с которым можно «пройтись по всему кругу вопросов» – от Северной Кореи до Латинской Америки. Из тех 26 лидеров, с которыми Трамп встречался раньше, чем с Путиным, таких раз-два и обчелся.

Трамп оказался в классической ловушке американского прагматика. Добиться от России желаемого лучше получается, снизив на нее давление, но само снижение давления трактуется как то, что Россия добилась желаемого для себя. В том числе и в самой России, руководство которой может воспринимать это как одобрение своих действий по отношению к соседям.

Из этой ловушки есть простой выход: перестать считать любое пожелание России разрушительным и не действовать по принципу «выслушай русских и всегда сделай наоборот». Это требует некоторой личной смелости, как все, на что нет спроса ни у американского истеблишмента, ни у избирателей.

Однако парадоксальным образом нынешняя ситуация почти холодной войны может такой спрос создать. На уровне бартерного обмена – око за око, зуб за зуб – у России не такое уж разнообразное предложение. Но случившийся апгрейд роли России до уровня глобального противника работает не только против, но и в пользу договоренностей с ней.

Если Россия так сильна и опасна, как ее изображают в последние месяцы, никакого конкретного размена и не нужно. Успехом будет уже снятие напряженности в отношениях со страшным противником, способным разрушительно действовать одновременно в мире и в самой Америке. Жить во вражде с таким недругом не хочется никому – ни бизнесу, ни простому избирателю, перед которым отчитываются политики. Устранение угрозы без конкретного размена по пунктам в таком случае уже подарок собственной стране и человечеству – тот самый желанный для Трампа результат.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2017 > № 2235282 Александр Баунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 20 июня 2017 > № 2214367 Александр Баунов

Страна-диссидент. Что не так с глобальным бунтом России

Александр Баунов

Это вне страны Путин революционер, а внутри России – та самая элита, против которой в мире бунтуют его союзники. Факт международного диссидентства России совершенно реален. Проблема с содержанием российского бунта

Владимир Путин стал героем документального фильма Оливера Стоуна, через которого надеется провести прямую линию с американским народом. Вопрос «почему Путин» имеет столько же смысла, сколько вопрос, почему Звягинцев выбрал семью, не любящую своего ребенка, когда вокруг столько любящих. Искусство одинаково исследует правых и неправых, эллина и иудея, раба и свободного, причем неправых даже чаще. К тому же для Стоуна Путин – любящий, пытающийся любить.

Для Путина интервью Стоуну – один из способов достучаться до простых американцев, общение с которыми блокируют элиты. Версия советских времен о тружениках капиталистических стран, которые хотели бы дружить с первой страной победившего социализма, но буржуазия не пускает, перевоплотилась в своевременное представление о том, что народы Запада гораздо менее враждебны России, чем его элиты. Обе в целом верны, но обе ошибаются в измерении температуры народных чувств: народ не более дружелюбен, а более равнодушен, зато интеллигенция что тогда, что сейчас заряжена полярно: плюнет – поцелует, с одной стороны – Оливер Стоун, с другой – сенатор Маккейн.

Глобальный подпольщик

До Путина Оливер Стоун брал фильмы-интервью у Чавеса, Моралеса, Лулы да Сильвы и других левых борцов с Вашингтоном в Латинской Америке – поклонников Маркса и Кастро. Из Старого Света это кажется блажью. Из Европы многие из них выглядят безответственными антиамериканскими популистами, некоторые с диктаторскими замашками, но если взять шире, окажутся в том же ряду, что Гавел и Валенса, – борцы за демократию и национальный суверенитет против диктатур навязанных могущественным соседом.

Помещая Путина в ряд диссидентов-победителей, Стоун дарит Путину ту разновидность признания, которой тот давно ищет: вы называете меня диктатором, а я инакомыслящий, бунтарь-освободитель, просто глядеть надо шире, глаза не отводить. Настоящая мировая диктатура – это американская демократия, либеральная внутри, но авторитарная снаружи; настоящая пропаганда не RT и не иранское агентство FARS (кто читает агентство FARS), а вся совокупность англоязычных СМИ; не скромные русские деньги, крохи от которых перепадают иностранным друзьям, а всемогущие и бесконечные американские. В этих суровых условиях не так удивительно, что мятежник маскируется, хитрит, требует дисциплины в рядах, наказания предателей и соблюдения демократического централизма.

У такого взгляда на вещи есть рациональная основа: звание возмутителя спокойствия и нарушителя мирового порядка раздается вовсе не странам с максимально далекой от Америки политической системой и не тем, которые не способны поддержать у себя порядок и минимально пристойный уровень жизни населения. По первому многим противникам Запада проигрывают дружественные ему же восточные монархии и дальневосточные (а раньше и латиноамериканские) диктатуры, по второму – большинство стран Африки или даже Индия. Оно раздается тем, кто принимает важные политические решения не посоветовавшись. И особенно тем, кто сам требует, чтобы к нему ходили за советом, опасно умножая число мировых центров принятия решений.

Сам себе враг

Отторгнутый иммунитетом западной системы безопасности, не получив на Западе положительного ответа на главный русский вопрос «Ты меня уважаешь?» в виде равнодолевого участия в мировых делах, безвизового режима, снятия негласных ограничений на российские инвестиции в западную экономику, отмены ПРО и отказа расширять НАТО, Владимир Путин постепенно втянулся в бунт против мирового истеблишмента и сместился в сторону западных антиэлитистов, в которых увидел своих естественных союзников по борьбе за справедливость. Когда же мировые антиэлитарные силы начали расти и претендовать на власть, дело выглядело так, будто они поднимаются и претендуют в союзе с Путиным и чуть ли не благодаря ему.

Однако, вложившись в мировой антиэлитизм, президент Путин и сам оказался его жертвой. Это вне страны он революционер, а внутри России – та самая элита, против которой в мире бунтуют его союзники. Даже без внутриэлитного выдвижения само семнадцатилетнее нахождение у власти делает политика главой истеблишмента независимо от более или менее интенсивного хождения в народ. Чуть ли не возглавляя, с точки зрения западных интеллектуалов, борьбу с мировым истеблишментом, у себя дома он все больше испытывает такое же давление, как западные элиты. Мятежный ищет бури снаружи, а получает внутри. И вот уже Навальный выходит с молодежным антиэлитарным мятежом, и те же самые молодые оккупанты Уолл-стрит, которых ставит в пример сверстникам RT, буквально под теми же лозунгами оккупируют Тверскую.

Главный оппонент Путина в последние месяцы – образцовый антиэлитист Алексей Навальный, ускользающий, как и сам Путин, от классических парных определений «правый – левый», «интернационалист – имперец», «либерал – консерватор». Зато его «коррупция» и «коррупционеры» (несомненно, у нас многочисленные и реальные) – такой же синоним элиты и символ «несправедливой системы», как для захватчиков Уолл-стрит все себе присвоивший пресловутый один процент богачей.

Дырка от будущего

Факт международного диссидентства России совершенно реален. Америка предлагает миру монастырскую, киновитскую антиутопию: откажитесь от субъектности, совлекитесь воли, слушайтесь настоятеля и будьте счастливы. Проблема с содержанием российского бунта. В его сердцевине будто бы дует сквозняк и мерцает пустота, как за фасадом дворца на сцене классического театра нет ни комнат, ни лестниц, ни, в общем-то, жителей.

Бунт против того, чтобы не быть предметом чужого благодеяния, за право выбора – старинный и благородный сюжет. Но, как часто бывает с революциями, в нем есть «против», но неясности с «за» – тем самым «образом будущего», к которому теперь пытаются приставить специальные отделы российского правительства.

Если попробовать передать в двух словах, в чем состоит проект Путина, в том числе коллективного мирового Путина, – это остановка времени, не мгновения, а лучше всего сразу. Задержать и предотвратить наступление мира детей от трех родителей, семей из двух и более человек любого пола, гугл-линз, проецирующих изображение прямо на сетчатку, стейков, выращенных из стволовых клеток, женщин-епископов и раввинесс (стала жрица!), связи мозга со спутниковым интернетом по вай-фай, обобществленного государственного суверенитета, взаимного ланкастерского обучения и прочих более или менее вымышленных сюрпризов будущего.

Революция как консервация

В этом смысле у Путина получается действительно революционный проект. Тут нет противоречия. Современность и будущее чреваты неравенством: одни успевают сориентироваться, другие нет. Когда экономика, технологии, политика, культура начинают обгонять социальные структуры, приходят революционеры и в ответ на общественные страхи обещают оседлать норовистое будущее в пользу народа, всех возвратить в комфортное состояние справедливости и равенства. Надо вернуть старое или ворваться и захватить, присвоить, переработать новое, чтобы не оно нас, а мы его.

Любая революция сочетает прогрессивные эксперименты с консервативными результатами. Большевистская восстановила общинное землевладение и абсолютизм; маоистская в Китае и Камбодже погнала город в деревню; мексиканская 1810 года началась с недовольства запретом иезуитов и их школ; венгерская 1848 года – против попытки Габсбургов навязать равноправие венгерского дворянства с какими-то там сословиями, даешь традиционную венгерскую свободу только для дворян; польская «Солидарность», как русский Новочеркасск, вышла из бунта 1979 года против либерализации цен; левые бирманские офицеры решили, что народ будет счастлив в деревне, и на десятилетия задержали индустриализацию; иранская исламская была революцией базара против супермаркета; в советской перестройке было много тоски по Серебряному веку и проезду государя императора через Кострому; «арабская весна» опиралась на религиозные чувства, восточноевропейское движения на Запад – на националистические чувства, и то и другое – не передний край современности. Из последних революций – брекзит, избрание Трампа, стремительное возвышение Макрона в обход партий, да и всероссийский молодежный призыв Навального тоже.

В России страдают от оторванности правящей бюрократии, которая перестала надежно передавать сигналы наверх и вниз и живет для себя. А для многих американцев отрыв верхушки от народа – это увлеченность собственного истеблишмента малопонятной глобальной миссией Америки.

Мы переживаем время, когда авангард человечества ушел слишком далеко и заподозрен в предательстве. Возникло напряжение между лидерами развития и остальными, и появились политики, предлагающие способы это напряжение разрешить в пользу большинства: остановим тех, кто забежал вперед, заставим отчитываться, вернем мебель, как стояла. Этнически мотивированное присоединение территорий, которое было последней каплей в отношении к России, и оно ведь – возврат к основательной европейской старине, а запрет на него – сомнительное новшество.

Содержание российского бунта не уникально: раз нас не берут в лидеры современности – отпишемся от нее и начнем троллить. В похожих настроениях давно пребывает Иран и арабский мир, теперь к ним присоединяются Турция и Индия, Польша с Венгрией, Америка с Британией. Пусть у нас будет старая добрая Англия, кирпичные цеха и дымящие трубы, символ экономической мощи, Европа XIX века, где суверенные великие державы договариваются друг с другом. Вернем христианскую Европу, без мусульман, арабов, без поляков – кому как нравится. Россию с матерью городов русских Киевом. А внутри – вернем элиты под контроль народа.

Сопротивление и экспансия

Реакция на глобальный бунт России кажется преувеличенной. Объявлено, что Россия одновременно ведет подрывную деятельность от Филиппин до Америки, и ничего плохого в мире не происходит без нее. Со стороны это выглядит комично, у России нет таких ресурсов. Но что, если бы были? Если бы у России была самая сильная в мире армия, самая большая экономика, самые передовые технологии, полмира говорило бы на ее языке и расплачивалось бы ее валютой – держалась бы она скромнее, чем США сейчас? Требовала бы равенства и многополярного мира? Признавала бы чужую субъектность? Какие выводы об этом можно сделать из ее нынешнего поведения? И что бы она предложила миру, став сверхсильной?

В основе этих страхов лежит верная интуиция. В чем опасность локальных проектов по возвращению прошлого? Они довольно быстро перерастают в глобальные проекты. Правитель, который строит социализм на отдельно взятой территории, понимает, что нужна мировая революция. Хотя бы в каком-то критически значимом числе стран. Потому что, если он не прав, мир обгонит его и раздавит, как это и произошло.

Консервативный националист, сторонник расовой теории или носитель идей религиозного или классового превосходства заинтересован в том, чтобы идеи, при помощи которых он строит свое государство, распространились бы и на другие. Тот, кто хочет вернуть старую добрую Германию с ремесленниками вместо бездушного конвейера, Францию с ХХХ, Россию с великими государственными стройками вместо сомнительных частников, интуитивно понимает, что, вернув, они начнут отставать. Значит, чтобы не отставать, лучше завоевать весь остальной мир. Отсюда неизбежная тяга любого революционера к экспансии.

Любой мировой диссидент, глобальный революционер, особенно на ранних стадиях, всегда еще и экспансионист. Ведь если он законсервируется или провалит эксперимент на отдельной территории, другие обгонят, а проигрыш будет трудно скрыть. Даже сравнительно мирный нынешний российский бунт приводит к попыткам создать консервативный интернационал.

Противников диссидентства смущает не только сам его факт, но и неизбежность попыток экспансии (революционеру нужна революционная партия). Отсюда удивительные разговоры о том, что Россия – главный враг либерального мирового порядка, угроза, страшнее (запрещенного) ИГИЛ и прочее в этом роде. Хотя сам ИГИЛ – крайняя форма того же бунта, с той же тягой к интернационализации, так что где тут быть страшней.

Роль России как диссидента-экспансиониста, который, как всякий революционер, готов к большим рискам и неудобствам и этим силен, схвачена ее критиками верно. Лукавство этих интерпретаций на нынешнем этапе в том, что Путин, может, и был когда-то не столько главной угрозой либеральному мировому порядку, сколько лицом такого бунта. Однако сейчас эту роль перехватил президент Трамп.

Система не была готова к такому сбою в программе, когда страну, возглавляющую мировой порядок, в свою очередь возглавляет противник этого порядка. Отсюда желание подменить Трампа Путиным, чья практическая опасность всегда была ограничена скромными возможностями России, а теперь и его символическая роль подорвана чрезмерно долгим пребыванием на посту и возникшим на горизонте переходным периодом.

У парадного подъезда

«Путину нет равного по опыту среди мировых лидеров», – говорит Оливер Стоун в интервью о своем фильме. На вопрос, как Путин смотрит на Трампа, Макрона, Бориса Джонсона, я часто отвечаю: как мастер на начинающих, с высоты своего опыта. Однако долгое пребывание у власти начинает работать против образа президента-мятежника. Хорош бунтовщик, который пересидел у власти любого из королей. Вечный революционер, как и вечный студент, всегда немного оксюморон.

В действительности и революционность Путина, и диссидентство России – недоразумение. Трамп по факту рождения и гражданства – член закрытого престижного клуба, точно как и Тереза Мэй или Макрон. Он может хотеть растрясти сонное клубное царство, поднять пыльные шторы, вымыть окна, выгнать менеджеров. Россия, напротив, хочет членства в клубе, вот с этими самыми пыльными занавесками, лысыми лакеями и неторопливым управляющим. Это борьба не за новый порядок вещей, а за собственное присоединение к старому.

Нынешнее диссидентство России скорее форма, чем содержание, производная от ее сравнительной слабости. Точно так же и программа консервативного бунта, заявленного ее руководством, – не столько глубокое убеждение, сколько конструкция от противного. Если бы глобальный Евтушенко был против колхозов, Путин мог быть за – как сейчас, после выхода США из Транстихоокеанского партнерства и Парижского соглашения по климату, протекционистский Китай вдруг оказывается хранителем принципов глобальной экономики и едет вместо Трампа в Давос.

Революционность Путина и России – это оболочка, арифметическое действие отрицания отрицания. Не ветер бушует над бором, не с гор побежали ручьи. Она направлена не на то, чтобы отвергнуть истеблишмент, а на то, чтобы стать им.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 20 июня 2017 > № 2214367 Александр Баунов


США. Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 10 апреля 2017 > № 2135834 Александр Баунов

Опровержение измены. Чем опасны удары Трампа по Сирии

Александр Баунов

Не только Трамп нес груз обвинений в связях с Кремлем, но и в Кремле несли бремя несуществующих особых отношений с Трампом. Надежда на привилегированные отношения требовала демонстративных жестов и уступок, особенной сдержанности и обходительности партнеров по танго. Теперь ничего этого не нужно, партнеру можно смело наступать на ноги

В 2013 году, когда США в первый раз раздумывали, не ударить ли по Сирии, Юрий Сапрыкин, видный хроникер современности и один из организаторов митингов зимы 2011/12 года, написал о фатальной матрице американской политики: хороший там президент или плохой, наш или чужой, интеллигент или ястреб – он рано или поздно приходит к тому, чтобы кого-то бомбить. Огорчительные наблюдения в тот раз подтвердились не вполне: от того, чтобы бомбить Сирию, Обама воздержался, согласившись на предложение Путина, а с Асадом продолжил воевать через посредников. Но фатальная предопределенность американской жизни к тому времени все равно уже проявила себя в Ливии, хотя исполнителем воли парок был не столько сам Обама, сколько его госсекретарь Хиллари Клинтон.

Следствие против причины

Президент Трамп повел себя как опытный античный герой, чья мудрость в том, чтобы как можно скорее перестать противиться року и исполнить предназначенное. Судя по всему, он обогнал всех президентов США по краткости срока между вступлением в должность и приказом применить военную силу за рубежом. Теперь, когда будут обсуждать, что сделал Трамп в первые сто дней, есть что ответить и о чем написать твит. Одним из главных мотивов, двигавших Трампом, несомненно, было желание доказать, что он решительнее Обамы, который, как новый Гамлет, проводил время в вечных размышлениях там, где надо было действовать, а королевство тем временем теряло силу.

Тем в России, кто видел в победе Трампа победу России, придется объясниться со своей аудиторией: рассказать хотя бы, как президента-революционера быстро сломал американский истеблишмент. У интеллигенции в Америке и ее единомышленников в остальном мире свой неприятный выбор. Принять ли войну безответственного популиста и ксенофоба, а возможно, и российского ставленника Трампа против безжалостного диктатора и другого российского протеже – Башара Асада? Признать ли удар по Сирии приходом в Каноссу убедительным доказательством смиренного перерождения хулигана, вставшего на путь исправления, – или сосредоточиться на опасностях и недоработках его неожиданного предприятия: «Разве это война? Вот у Хиллари была бы война, а так ни один Асад не пострадал, зато русские, с которыми обещал поладить, навсегда потеряны». Есть и третий вариант – принять все это за часть общего с Москвой коварного плана по обелению Трампа, появились и такие голоса. Ксенофобия потому и эффективна, что прилипчива: свалив однажды неприятности на чужаков, кто захочет опять тащить их на себе. Впрочем, судя по тональности некоторых репортажей американских телеканалов, это не Трамп, а они давно хотели сделать Америку снова великой.

У многих в России этот выбор осложняется тем, что им придется хвалить Трампа за то, за что они же критиковали Путина. В самом деле, теперь весь тот набор упреков, который был предъявлен Путину после того, как он послал в Сирию самолеты, может быть предъявлен Трампу: влез в чужую гражданскую войну далеко от собственный страны, тратит деньги, которых не хватает на медицину, увеличил опасность терактов на родине, действует внезапно и без международного согласия, повышает опасность технического инцидента с ядерной державой, чьи военные могут случайно попасть под удар, заменяет внутриполитическую повестку внешней, отвечая на критику и провалы внутри страны картинами ракетных пусков и разбомбленных вражеских объектов. Выходом из этого противоречия могло бы быть циничное признание, что президенту плохой страны всего этого нельзя, а хорошей можно, но является ли Трамп, отвергнутый собственными интеллектуалами, уполномоченным представителем хорошей страны?

По отношению к Трампу главным остается тот же вопрос, что и по отношению к Путину: можно ли принять борьбу со злом из рук зла? В случае с российским президентом допущенная к микрофону часть мира давно склоняется к отрицательному ответу. Но если Трамп вторичное зло, а Россия – первичное, удар Трампа по интересам России можно трактовать и как спровоцированное внешним давлением восстание следствия против причины и приветствовать в качестве жеста то ли сопротивления, то ли взаимной аннигиляции.

Новый источник удовольствия

Удовлетворение от удара по Асаду и Путину, однако, не должно заслонять вопрос, кем и как принималось решение о применении военной силы за рубежом. Американская администрация по-прежнему не укомплектована полностью, множество ключевых должностей в Госдепе вакантны, аппарат советника по безопасности после увольнения Флинна в переходном состоянии, конфликт президента со спецслужбами не закончился. Трамп по-прежнему им не доверяет, члены его команды не ориентируются на их справки и игнорируют рекомендации. Среди главных советников Трампа по Ближнему Востоку все еще называют его зятя Джареда Кушнера и одиозного консервативного идеолога Стива Бэннона, а также Дэвида Фридмана (представителя Трампа на Ближнем Востоке) и миллионера, владельца казино Шелдона Аделсона. В Израиле все они близки к лагерю Нетаньяху и наследуют традиционную враждебность тамошних правых к сирийскому режиму как к давнему военному противнику Израиля и союзнику «Хезболлы».

Кроме того, судя по многим свидетельствам, Трамп смотрит телевизор. Он твитами отвечает на сюжеты новостей и выступления ведущих. Похоже, что часть картины происходящего он получает не из справок спецслужб, которым не доверяет, а из выпусков новостей, которые смотрит вместе с Иванкой. Большие телеканалы вроде CNN и NBC находятся с ним во взаимной вражде, но с таким прямым выходом на президента они в некотором смысле никогда не были так влиятельны.

Картины жертв химической атаки могли подтолкнуть Трампа к необходимости действовать, а политическая перфокарта – к выбору направления удара. Он оказался на перекрестке двух сюжетов: собственной негамлетовской решительности и обвинений в сговоре с Путиным. Чрезвычайная ситуация в Сирии – гибель гражданских лиц от отравляющих веществ – требовала решительных действий. Если бы они не последовали, он бы ничем не отличался от Обамы, а вся его кампания, весь его образ построены на том, что он не такая размазня. Если бы действия последовали в ином направлении или начался долгий поиск виновных, подтвердился бы сюжет о том, что он находится с Путиным в отношениях благодарной зависимости и вся его решимость слабеет там, где надо действовать против России.

Таким образом, случилось парадоксальное: Трамп в течение нескольких часов поверил тем самым спецслужбам: «нет никакого сомнения, что Сирия применила химическое оружие, нарушив свои обязательства», – которым месяцами не верит, когда они говорят о российском взломе почты демократов. Хотя и в том и в другом случае процесс окончательного установления виновных может быть весьма длительным: выводы специалистов ООН, которые имели доступ к месту химической атаки в Гуте 2013 года, до сих пор не всем кажутся достаточно категоричными.

Вероятно, главный мотив столь быстрого и показательного силового решения – все-таки желание раз и навсегда зафиксировать в общественном мнении свои отличия от Обамы и свою независимость от России, опередив любые возможные упреки в малодушии и предательстве. Так что даже для противников Трампа остается открытым вопрос, не является ли в этих обстоятельствах удар по Сирии проявлением не лучших черт Америки, а худших черт ее нынешнего президента.

И потом, действительно ли это акция против Путина и России? Вера в решающую роль России за плечами всякого зла хоть в Америке, хоть на Украине, хоть в Сирии затмила тот факт, что Асад много лет без России сопротивлялся напору и ИГИЛ, и вооруженной оппозиции исламской и не. Последняя даже после взятия Алеппо все еще сильна на севере, а вот в центре и на юге позиции сирийской армии напрямую упираются в позиции ИГИЛ, и других сопоставимых по мощи сил там нет. Непонятно, кто будет защищать под завязку набитый религиозными и национальными меньшинствами Дамаск и приморскую зону, если разгромить с воздуха сирийскую армию. Каков западный план на этот случай, кто войдет в Дамаск вместо исламистов, кто предотвратит чистки и разрушения? Как сделать так, чтобы российские самолеты и военные не оказались живым щитом Асада, и что будет, если окажутся? Ответ на вопрос о плане в Сирии при Трампе еще менее ясен, чем при Обаме.

Остановить Трампа

Не доверяя собственным спецслужбам, Трамп мог запросить дополнительную информацию у израильтян и европейцев, которые его поддержали, но, очевидно, не ориентировался на информацию российских спецслужб, зависимость от которых ему приписывают. Судя по реакции России, – как по официальным заявлениям, так и по возобновлению пропагандистских контрударов по США в почти дотрамповском масштабе, – бомбардировка сирийской базы для Москвы неприятная неожиданность. Пока еще официальные спикеры либо стараются избегать прямых ударов по Трампу и Тиллерсону, с которыми скоро встречаться. Либо, как Дмитрий Медведев, выбирают такие формулировки, которые могли бы задеть у Трампа самую чувствительную струну, намекая на его безволие и уступчивость, на то, что он быстро прогнулся и оказался совсем не таким храбрым портняжкой, какого изображал.

Если раньше речь шла о том, чтобы втянуть Трампа в серию сделок как союзника по строительству нового миропорядка, теперь Совет безопасности России совещается о том, как остановить Трампа. Ведь он может войти во вкус односторонних силовых действий. Не согласованный ни с кем удар по союзнику России не принес ему ничего, кроме похвал: его хвалят в Сенате и по телевизору, одобряют отчаявшиеся было союзники по НАТО и в Восточной Европе, превозносят арабские твиттер и фейсбук, которые прежде попрекали исламофобией. Китайцам тоже нравятся сильные – за это китайский народ раньше любил Путина. На брань в российских ток-шоу можно не обращать внимания: телезритель Трамп ни Первый канал, ни RT все же не смотрит.

Если Трамп, метя в Сирию и попав в Россию, приобрел только похвалы и ничего не потерял, почему бы не продолжить в том же духе. Почему не разговаривать в более ультимативном тоне по поводу Донбасса или даже Крыма, не навешивать новых санкций. Тогда Америка и Россия снова подходят к той линии прямого соприкосновения, от которой, Путину казалось, он американцев отогнал. Теперь, выходит, надо не надеяться на отступление Америки поближе к собственным границам, а снова бояться за Украину. Как сделать так, чтобы Трамп понял, что туда силой нельзя, и не спровоцировать его – вспыльчивого и любящего аплодисменты – на полноценную вражду, к которой его будут подталкивать? Вот о чем сейчас думают в Кремле.

Однако же если Трамп увлечется этим новым занятием – бить по Сирии и по России, за что в него сразу летит столько букетов, – не означает ли это конец тем предварительным обязательствам, которые и Россию удерживали от возобновления односторонних действий? Переходить к контактному противоборству с ядерной Россией он все равно не будет, зато обязательства, добровольно наложенные ею на себя ввиду намечающихся особых отношений, потеряют силу.

В Кремле могут быть даже рады тому, что наступает некоторая новая ясность. В свое время в России приветствовали приход Трампа, потому что на выборах между врагом и черным ящиком победил черный ящик. Теперь становится понятнее, что в нем. Не только Трамп нес груз обвинений в связях с Кремлем, но и в Кремле несли бремя несуществующих особых отношений с Трампом. Надежда на привилегированные отношения требовала демонстративных жестов и уступок, особенной сдержанности и обходительности партнеров по танго. Теперь ничего этого не нужно, партнеру можно смело наступать на ноги, отношения зафиксированы на том предельно низком уровне, на котором их оставили Обама и Клинтон. Новая реальность после удара Трампа по Сирии, особенно если последуют повторы, сделала менее невероятным, что ответ на них мы увидим где-нибудь на Украине.

США. Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 10 апреля 2017 > № 2135834 Александр Баунов


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134536 Александр Баунов

За пределом возможного

Как Америка достигла максимума и что из этого получилось

Александр Баунов — журналист, публицист, филолог, бывший дипломат. Он является главным редактором Carnegie.ru.

Резюме Коррекция, которую провел американский избиратель, означает, что в мире будет возникать больше пустот, свободных от американского доминирования рубежа веков. России стоит серьезно подумать, чем она собирается заполнять доставшуюся ей часть пустоты.

Слова и действия проигравших демократов и победителя Трампа гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. И те и другие вышли сообщить избирателю о том, что Америка – жертва враждебных зарубежных сил. Значит, дело не в поражении демократов, а в забытом американцами чувстве достижения предела возможностей во внешнем мире.

Мы замечаем, что с середины прошлого года в Соединенных Штатах начали говорить удивительные вещи и никак не могут остановиться. Неожиданным оказалось не только восхождение Трампа, но и реакция на него. Странным выглядит доклад трех разведок, которые сообщают, что российское вмешательство в выборы американского президента – месть Путина за принципиальную позицию Хиллари Клинтон во время российских выборов и протестов зимы-2011/12, зато осторожно высказанные предпочтения Путина в пользу Трампа приводят в качестве доказательства разрушительного вторжения в американскую политическую систему, буквально в одном абзаце иллюстрируя советский анекдот про то, что «армяне лучше, чем грузины». Необыкновенно признание, что сотрудники трех разведок строят свои выводы на критических высказываниях в адрес Хиллари Клинтон лиц, связанных с Кремлем. Не может быть, чтобы американская разведка проглядела, что в кандидатуре Хиллари сомневались люди, критически настроенные к российскому режиму. Поразительными выглядели статьи, где американцы всерьез рассуждали о том, что на их выборах борются прозападные демократические силы и кандидат Москвы, как если бы речь шла о выборах в Грузии или Молдавии. Странно было читать от людей самых прогрессивных убеждений о том, что критиковать одного из госслужащих, главу МИДа, – это подрывать легитимность будущего президента, о вреде неограниченного Интернета, чрезмерной объективности журналистов, подозрительных контактах с иностранцами и о том, что спецслужбы зря обвинять не будут. Удивительно, что признаком патриотизма становится отношение к представителям иностранного государства, и мало ругать Россию – значит быть плохим американцем. Все это мы прошли здесь, у себя, но из Америки это слышать чудно.

Непрезидентское поведение

Я всегда критиковал российскую патриотическую общественность за попытки наперегонки исполнить плач на забрале осажденного Путивля, потому что игра в обиженных злой чужеземной силой ставит Россию в крайне нехарактерное для нее жертвенное положение малой рождающейся нации, чья государственность держится на честном слове, к тому же чужом.

Поэтому, когда летом появились самые первые статьи о том, что один российский канал, один англоязычный сайт, батальон безвестных наемных комментаторов и пусть опытные, но тоже не всесильные российские спецслужбы не сегодня завтра нанесут смертельный удар американской свободе, превратят демократию в диктатуру, мед в уксус и вино в воду, это с самого начала представлялось мне несколько унизительным для Соединенных Штатов. Зачем тем, кто сам столько раз становился предметом чужого коллективного отрицания (проверенный признак могущества), сплачиваться против кого-то заведомо слабейшего?

В 2010 г. «Викиликс» выбросила десятки тысяч документов американской диппочты, и с Америкой ничего не случилось. США не потеряли ни одного союзника и не приобрели ни одного врага. Никому не пришло тогда в голову рассказывать миру, что это сделала Россия. Наоборот, она числилась среди пострадавших (в депешах было много забавного про ее чиновников и друзей, один Кадыров на свадьбе чего стоит), хотя антиамериканские намерения антиглобалиста Ассанжа были сразу ясны.

Все, что говорят и пишут противники Трампа, представляется обидным для Америки. Чем-то не в ее масштабе. Кремль винил в своих проблемах силу, заведомо более могущественную. Даже коллекционирующему внешние угрозы Владимиру Путину не приходило в голову списывать свои внутренние проблемы на польские спецслужбы, украинские телеканалы и латвийских блогеров, он все-таки переживал из-за вмешательства страны, заведомо более влиятельной.

Нынешняя ситуация отличается какой-то полной, внезапной и прежде не виданной потерей чувства пропорций. Утрата масштаба – это когда за крупным зверем вдруг замечают повадки более мелкого: слон пытается забиться в нору, застревает, смешно оттуда торчит и бьет ушами, потому что у него уши уже не пролезают, хобот едва пролез. Или водитель огромного грузовика вдруг начинает парковаться так, как если бы у него была малолитражка или мотоцикл – перестает чувствовать габариты. Ведь мысль, что царя подменили, процедуры извратили, а избирателя одурачили иностранцы, – не бахвальство самих иностранцев, а идея, исходящая из глубин американской политической мысли.

Мы видим в Америке нечто, с нашей точки зрения, неамериканское. Словно бы произошло усыхание, сжатие какой-то метрической шкалы. Точно так же как Трампа еще во время избирательной кампании обвиняли в “unpresidential behavior”, «непрезидентском поведении», так сейчас мы наблюдаем «непрезидентское поведение» всей Америки. «Непрезидентский» Трамп суетлив, невоздержан на язык, у него взъерошенные волосы и смешные повторы в речи. Невозможно себе представить Буша, который переругивается твитами с ведущими комических шоу. Вроде бы тоже смешной, косноязычный Буш держался совершенно иначе, у него была другая политическая осанка. Но и нынешняя Америка, в том числе критикующая Трампа, привыкнув быть indispensable (незаменимой), теперь выглядит как unpresidential country. Страна, которая отличалась председательской статью, восседала во главе мирового совета директоров (главная мотивация российской политики последних лет как раз состояла в том, сидим мы за этим столом, не сидим или сидим не на том месте), вдруг повела себя не по-председательски: вскочила, замахала руками, схватилась за голову, начала ерошить волосы, швырнула кепкой в собеседника, а чернильницей в померещившуюся тень черта.

Самый характерный пример непрезидентского поведения Америки – когда она начинает вести себя привычным для малых, рождающихся наций образом, то есть отталкиваться от большого и сильного внешнего зла для укрепления коллективной идентичности. Как словаки в свое время от венгров, венгры от австрийцев, Украина от России и т.д. Вдруг Америке тоже оказался необходим злой чужак. Такого мы не видели в США как минимум со времен сенатора Маккарти. Уход Флинна – не просто холодная война в легкой форме, тут можно говорить о новом маккартизме, когда американцы испугались утраты ядерной монополии и советского спутника в звездном небе над головой.

Другая сторона непредседательского поведения – интерпретация внутренней политики как продолжения внешней, причем – чужой внешней. В Восточной Европе, отчасти и в самой России, мы привыкли, когда не столько внутри страны борются внутриполитические силы или проекты, сколько сама она является полем столкновения глобальных сил друг с другом. Обычно конструкция такая: страна идет на Запад, но ей мешают. Так часто описывают собственный внутриполитический процесс в Молдавии, Грузии, Армении, Белоруссии, Украине, в конце концов, Прибалтике или Черногории: есть прозападные силы и пророссийский кандидат, пророссийская партия, которых надо победить. Теперь прорваться на Запад пытается сама Америка. Вдруг в самой Америке оказалось, что есть «пророссийские кандидаты» и «прозападные силы», и все должны сплотиться вокруг последних, чтобы последние стали первыми.

Высылка дипломатов и отъем дач в конце 2016 г., на которые Путин ответил снисходительным приглашением на елку, удивительно непохожи на всегдашнюю выдержку, спокойную рассудительность Обамы и не соответствуют масштабу заявленной угрозы в виде подрыва основ американской государственности. Тем более что ее подрывали и раньше – и на прежних выборах у российского руководства бывал свой кандидат, самого Обаму в 2008 г. российские СМИ и чиновники явно предпочитали Маккейну.

И на нынешних выборах разные иностранцы поддерживали разных кандидатов: испанские El Pais и El Mundo, говорящие на одном языке с четвертью американских избирателей, предпочитали Хиллари, а Трампу явно симпатизировал консервативный политический Израиль, влиятельный в другой части электората. Да и вообще аргумент о судьбоносной важности для исхода выборов мнения чиновников иностранного государства, планов иностранных спецслужб и статей в зарубежных СМИ с каждой новой американской статьей на эту тему легитимирует аргумент авторитарных лидеров, что на выборах они борются не с собственными недовольными, а с Америкой. Теперь им сам бог велел. Тем более что лидерам авторитарных государств приходится читать и слышать о себе больше неприятного, чем обычным американским кандидатам.

В страшном-страшном мире

Потеря чувства габаритов отчасти связана с двумя разными языками, на которых говорили истеблишмент и Трамп, и дело тут не в веселом бесстыдстве последнего. Демократы и классические члены Республиканской партии выступали не просто как американцы, а как лидеры глобального истеблишмента и говорили на глобальном языке – в терминах ценностей, которые нужно распространить по всему миру. Они приходили к американскому избирателю и говорили: вот этого хочет Путин, а это будет способствовать развалу Европейского союза. Но огромная часть американских избирателей не мыслит глобально. Избирателю Трампа все равно, чего хочет Путин в своей морозной синей дали. Трамп заговорил с этими людьми на более земном, более локальном языке и выиграл. Однако выяснилось, что проигравшая сторона не хочет спускаться на землю Аризоны и разбить противника на его поле, не хочет оставлять глобального языка, она продолжает объясняться с американцами как субъектами не только международных отношений, но и всеобщей идейной полемики, носителями глобальной ответственности. В ситуации, когда этим языком нужно объяснить свой проигрыш в Аризоне, язык мельчает и превращается в теорию российского заговора против американской демократии, сюжет о российском вмешательстве в дела оклахомского избиркома. Но носители этого языка не видят иронической несоразмерности. Заговорить же языком соразмерных проигрышу понятий им кажется отказом от глобальной миссии. Поэтому на первых пресс-конференциях Трампа большинство вопросов было о подозрительных контактах членов его команды с иностранцами.

Нам кажется, что слова американских интеллектуалов и журналистов – следствие неожиданного поражения демократического кандидата на выборах. А спокойная, насмешливая поза Трампа и его сторонников разительно отличается от поведения демократов. Дело выглядит так, только если смотреть из России. В действительности беспокойны и те и другие.

Действия Хиллари и союзников, с одной стороны, и лагеря Трампа – с другой, гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. Оба пугают Америку внешней угрозой. И те и другие вышли к американскому избирателю сообщить, что их страна – жертва иностранных козней, что свобода и демократия в одном случае и престиж и экономика – в другом оспорены внешними силами, отечество в опасности, старые правила не подходят для новых трудных времен. У Хиллари и соратников – это Россия и мировой популизм, у Трампа – мусульмане, Китай, Мексика, вообще развивающиеся страны и транснациональные корпорации, которые работают на заграницу в ущерб Америке.

И сторонники Хиллари, и сторонники Трампа пугают избирателя тем, кто еще недавно считался в Америке заведомо более слабым. Где Мексика и где США? Раньше строительство завода Ford в Мексике было свидетельством ответственной силы: сами богатые и даем развиваться бедным – если, конечно, нормально им платим, не загрязняем реки и не используем детский труд. Ну либо доказательством мощи американского бизнеса, который завоевывает новые рынки. Теперь отобрать Ford у Мексики – великая национальная победа. Только что Обама утверждал, что Россия – региональная держава с ВВП меньше испанского, чья экономика порвана в клочки санкциями. Теперь она же – угроза политической системе США, а один-единственный российский госканал, вещающий на английском, может влиять на итоги американских выборов, потому что, как написано в докладе трех спецслужб, у него много подписчиков в YouTube. Беспокойство по поводу распространения влияния в ютьюбе, через блогеров в соцсетях и посредством фальшивых новостей на сайтах стало предметом такой напряженной тревоги, что вот-вот прозвучат слова о блокировке аккаунтов и великом американском файерволе. О контроле за Интернетом уже прозвучали.

То, что говорят сторонники проигравшей партии, помимо их воли подкрепляет то, что утверждают сторонники победившей: надо поднимать страну, униженную иностранцами, компенсировать нанесенный внешними силами ущерб.

Максимальная дальность

Раз сходную тревогу испытывают представители обеих главных партий, раз обе говорят с избирателем о внешней угрозе, значит, дело не только в поражении демократов, а в чем-то еще. Скорее всего, главная причина в том, что пущенная стрела не долетает, Соединенные Штаты достигли максимальной дальности, уперлись в границы собственных возможностей, как Россия в Сирии, и с еще большим трудом, чем она, осознают факт, известный по русской поговорке «выше головы не прыгнешь». России за последние 25 лет приходилось много раз отступать, сдаваться, осознавать свои границы, а для американцев это довольно свежее чувство, здесь не в шутку, а на деле привыкли, что их границы нигде не кончаются.

Впервые за 25 лет Америка не может больше наступать. Отчасти потому, что больше некуда, впереди уже буквально сама Москва. Двадцать пять лет – это почти вдвое дольше, чем Путин. За 25 лет выросло и прожило профессиональную жизнь целое поколение политиков, экспертов, журналистов, которым незнакомо состояние ограниченности внешними препятствиями, предельной дальности, остановленного расширения. Вся их карьера от студенчества до самых зрелых лет построена в этой реальности почти неограниченного могущества, причиной которой объявлена безграничная же правота по формуле «great because good».

Америка не встречает непреодолимых препятствий, потому что она права. Всемогущество и правота слились в единое переживание: потеря всесилия ощущается как катастрофа предназначения, а не как естественное состояние, в котором более или менее спокойно живут буквально все остальные государства. Простая мысль, что можно быть правым, но не быть всесильным, или что можно быть правым в одном и неправым в другом, провалилась куда-то за горизонт сознания.

И вдруг все меняется. Впервые за 25 лет внешнее влияние не только не расширяется, оно остановилось и даже сужается, как впервые сузился Европейский союз. Недолет пущенных стрел, соприкосновение с границей собственной силы, исчерпание максимумов переживается и как провал миссии, и как покушение на правоту и на ценности, и как внутренняя угроза: если перестало получаться вовне, значит, все повалится и внутри, ведь координатные оси внешней силы и внутреннего успеха давно соединились в одну бесконечную прямую.

Между тем все остальные страны более или менее спокойно живут в состоянии отсутствия всемогущества, ограниченной силы и не страдают. То, что было принято американцами за норму, являлось исключением. Ведь и сама Америка находилась весь ХХ век в ситуации неполного всемогущества. Оно наступило одновременно с концом противостояния советской и несоветской системы, среди прочего потому, что победитель почти незаметно для себя проскочил момент окончания противостояния. Он по-прежнему видит на месте России или пустоту (то есть не видит ее в упор), или прямое продолжение Советского Союза, с которым надо бороться так же и по тем же причинам, по которым боролись с СССР.

Победителю труднее заметить внешние перемены (так СССР чуть не до времен перестройки продолжал видеть в ФРГ реваншистскую Германию; впрочем, отчасти это было сознательной манипуляцией), и собственные недостатки. Победителю невыносимо трудно осознать необходимость меняться самому. А зачем? Сталин победил во Второй мировой войне и вернулся к репрессиям. Зачем пересматривать собственное поведение, если оно привело к победе? И если говорить с американскими обывателями, даже с американскими интеллектуалами, многие как бы не заметили ни конца холодной войны, ни той роли, которую в этом сыграла Россия, ни тем более того обстоятельства, что она была в общем-то союзником в этой победе. У них просто не было повода: ведь изнутри Америка по случаю этой победы никак не изменилась.

Победа в холодной войне часто мыслится как освобождение Европы от России, каких-то еще территорий от России, которая просто отступила под ударами внешних сил. При таком понимании естественно предположить, что она готовит контрнаступление, реванш, и главное, что нужно делать – не упустить отвоеванного (освобожденного), а по возможности развить успех: освободить что-то еще. Внутренняя жизнь самой России этой моделью не учитывается.

Имеет место удивительный разрыв между законодателем нормы и всеми остальными, кто живет в ситуации этой нормы. Все остальные государства мира не всемогущи, и только одно исходило из абсолютной достижимости всех поставленных целей. Ни Китай, ни Япония, ни тем более Россия или даже Европейский союз из этого исходить не могли в принципе. Поэтому когда мы говорим об утрате Америкой масштаба, об осознании недостижимости ею всех целей и сопутствующей этому ломке, нужно понимать: страна возвращается к норме, она просто осознает свои границы.

Теперь и Соединенные Штаты, как Россия, Турция, Иран, Китай и все остальные, уперлись в свои границы в Сирии, Ливии, Ираке, Египте, везде. В Сирии что-то начали, бросить начатое жалко, а что делать – не знают. И это «не знаем, что делать» началось задолго до прихода туда России. В США понимают, что придется пройти через период евроскептицизма в Европе, рост которого начался задолго до того, как Россия стала вмешиваться в политическую дискуссию внутри ЕС. Уже почти заброшены попытки упаковать в Евросоюз Турцию, а это была одна из ближних целей. Скорее всего, ждет отступление на Украине – в том смысле, что силы, которые сейчас объявлены единственными демократическими и выбраны в союзники, уступят на выборах более молчаливой и недопредставленной сейчас части населения.

У большинства американских политиков нет, а у американских избирателей есть ощущение, что страна перегрузила себя союзниками, которые постоянно пытаются превратить свою повестку в американскую, свою злобу дня в злобу Соединенных Штатов, инфицировать их своими страхами, создают для Америки конфликты, которые сама она не собиралась себе создавать. Больше того, проводят для американской политики границы и «красные линии», которые сами США не проводили. И в этом смысле Америка давно не всесильна: она давно не может позволить себе того, что встревожит одних, обидит других, расстроит третьих, – и речь не только о молодых демократиях, но и о старых авторитарных режимах, а иногда просто о воюющих группировках.

Практически любой конфликт в мире сейчас превращается в американский, потому что одна из сторон конфликта обязательно пытается объявить себя союзником США, их передовым окопом. Любая проблема в мире касается Америки. Послу любой страны есть о чем поговорить в Вашингтоне. Американские журналисты все время ждут, когда российский избиратель начнет задавать Путину вопросы про Сирию. Почему они не ждут того же самого от собственного избирателя, непонятно.

Коррекция выборами

Между тем избирателю становятся все менее ясными выгоды от повсеместного лидерства. Объяснение, что результатом является освобожденный труд счастливых народов и освобождение женщины Востока, не кажется ему убедительным, потому что где пяти-, а где уже более чем десятилетние труды не привели к заявленному результату, а часто к ровно противоположному.

Когда избирателю что-то неясно, он за это не голосует. Если вся дидактическая мощь американского политического и интеллектуального сообщества, состоящего из уважаемых и знаменитых людей, оказалась слабее твиттера одного девелопера, батальона безымянных комментаторов, работающих по московскому времени, и сомнительной известности телеведущих одного иностранного телеканала, то вопросы надо задать самому этому сообществу.

Мы не знаем пока, наступивший дефицит всемогущества – временное состояние или постоянное, обратимое или нет. Но знаем, что все великие державы, столкнувшись с потерей мирового масштаба, с тем, что им казалось обратным отсчетом, вели себя нервно. Мы знаем это по себе, британцы и французы – по себе. Достижение максимальной дальности вовне может представляться и концом внутреннего развития, ведь за долгое время они совпали.

Однако это не так. Россия не стала жить хуже, когда перестала возглавлять глобальный утопический проект, ровно наоборот. Мир не перестал развиваться технически и гуманитарно после того, как над Великобританией наконец начало заходить солнце. И сама Британия не перестала быть тонко устроенной, передовой, образованной страной, став менее вездесущей, а ее граждане не провалились в нищету.

Лучшее из зол

Проблема не только в том, что победитель не меняется изнутри в результате победы, он меняется снаружи. Остаться вечным победителем – его задача. Невыносимо тяжело собственными руками создавать себе новые противовесы и ограничители вместо тех, которые были сметены победой. За время, когда Америка была всемогущей, она не создала институтов, которые будут работать без ее участия после того, как это всемогущество кончится. Или хотя бы с ее уменьшенным участием. Там как будто бы даже не рассматривали этот вариант. ООН отодвинули в сторону коалиция доброй воли в Ираке и расширенные толкования резолюций по Ливии и Югославии. Попытки переделать НАТО из организации по борьбе с Россией во что-то другое были вялыми и потерпели неудачу, в том числе потому, что новые восточноевропейские участники хотели оставить все как есть. НАТО или единая Европа с более выраженным участием России могли бы быть такими институтами, но как раз поэтому в этом виде о них никто всерьез не думал.

Когда возникает разговор о «новой Ялте», речь идет не о разделе мира в грубом смысле слова. Сторонников грубого раздела, конечно, тоже хватает. Но разделить мир так, чтобы на границах сфер влияния не было конфликтов, не получится. На этих границах все равно останутся страны и зоны, которые будут переваливаться и перетягиваться в ту или другую сторону, ровно так и точно с теми же последствиями, как это происходит сейчас. Их поделят, а они все равно будут пытаться выпасть, упасть туда или сюда.

Речь о другом. О том, что пока ты самый главный, пока ты все можешь, надо придумать какие-то институты, которые будут работать без тебя. Внести в мировой порядок то самое разделение властей, институциональные ограничения, на которые демократии опираются внутри себя. Но это требует добровольного самоограничения. Страны Западной Европы пошли на него, создавая Евросоюз – но только между собой, внутри Запада. А Соединенные Штаты, внутри себя демократические и укомплектованные разветвленной системой институциональных ограничений, даже не пытались создать нечто подобное во внешнем мире, ровно наоборот.

Вместо того чтобы построить институты, под чье действие они подпадали вместе с другими, США полагались просто на то, что у них есть сила. Америка говорила во внешнем мире примерно то, что мы слышим от президента Путина внутри России: он человек опытный, сильный, знающий, волевой и имеющий поддержку населения, и поэтому уполномочен лично принимать все важнейшие решения. Институты же призваны их оформлять и легитимировать. Что говорят американцы? У нас есть сила, разум, опыт, воля, и лучшая часть мира за нас. И никаких институтов, которые бы работали без их участия, с их уменьшенным участием они не стали придумывать. Нет процедур, которые подтверждали бы американский мандат, а те, что есть, отбрасываются, когда входят в противоречие с пониманием Америкой своего мандата.

В международных делах даже близко не работает постулат «скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Правило «демократии дружат только с демократиями» тоже не срабатывает: союзниками Запада могут выступать крайне авторитарные режимы, а менее авторитарные рассматриваться как противники. Современный Запад, будучи внутри себя демократическим, вне то и дело вел себя как автократ. Запад либерален для себя, но во внешней политике, для других, он куда менее либерален. Это одно из фундаментальных противоречий современного мира.

Таким образом всемогущество Запада было следствием безальтернативности, и США распробовали комфортность такой ситуации, втянулись, оказавшись главным ее выгодоприобретателем, оказались заинтересованы в ее воспроизведении. Биполярный мир был выродившейся, но все-таки альтернативой. Даже эскапизм, сознательный отказ от выбора (давайте создадим Движение неприсоединения), колебания выбирающих – все это создавало какой-то, пусть неполноценный, часто формальный, но все-таки глобальный плюрализм.

Но после того как советская альтернатива исчезла (именно потому, что под конец своего существования реальной альтернативой уже не была), все усилия Запада оказались направлены на то, чтобы больше никогда и нигде не возникла альтернатива американскому лидерству.

Ровно как авторитарный лидер расчищает вокруг себя пространство и делает все, чтобы ему не был снова брошен вызов, американцы повели себя во внешнем мире. Оказавшись в ситуации, когда нет соперника, они принялись делать все, чтобы закрепить такое положение дел. Вскоре выяснилось, что все дыры заткнуть невозможно, все равно приходит кто-то, кто вне системы и бросает вызов: вот «Талибан», вот «Аль-Каида», вот ИГИЛ, вообще исламский экстремизм, потом еще кто-то возникнет. И дело не просто в том, что нет институтов, чтобы простейшим образом договориться с остальными, как это зло вместе победить: определиться, где меньшее из зол, чем можно поступиться и т.д. Необходимость снова и снова порой в одиночку побеждать внесистемное зло кажется американцам менее неприятной, чем опасность своими руками создать системного соперника. Ведь договариваться об институтах, которые функционируют без них, опираются на что-то кроме них, значит редуцировать собственное мировое могущество, создавать альтернативную силу и признать ее правомерной. Одно дело, когда она незаконно вылезла, и мы с ней боремся, – ее все равно в мире никто не признает. И совсем другое – своими руками такую альтернативную силу утвердить. После четверти века безальтернативного могущества этого страшно не хочется. Поэтому Россия в перечнях угроз то и дело либо формально ставится выше ИГИЛ, и уж точно неформально переживается как худшее из двух зол: ведь Россия, в отличие от ИГИЛ, законна. Поэтому так хочется ее «раззаконить» – превратить (используя ее истинные и вымышленные провинности) в такое же несистемное зло, так чтобы телефонный звонок, обед с ее представителем, поездка туда, деловые контакты были заразны для тех, кто на них решится.

Замещение импортом

В Трампе и «Брекзите» видят кризис либерализма, который надо остановить любой ценой. Однако для российского сторонника либеральных ценностей кризис либерального мира выражается не в этом. А в том, что, пытаясь остановить крушение либерального порядка, его защитники импортируют практики, характерные для авторитарных режимов, поддерживая главный тезис той самой пропаганды, с которой борются – о том, что все в мире на самом деле одинаковые, и разница между демократиями и недемократиями – игра словами.

На научных и журналистских конференциях всерьез обсуждается вопрос, не стоит ли в ответ на успехи российской пропагандистской машины запустить свою. Участники не замечают, что сама постановка вопроса является большим успехом тех, кто утверждает, что свободной прессы не существует. Одна за другой выходят статьи, где рассказ о событиях ведется только со слов одной из сторон и на основании исключительно анонимных источников. Приходится слышать или читать, что американская пресса была «слишком объективна» во время избирательной кампании или даже предвзята против Хиллари. Гражданские активисты пытаются давить на компании, которые дают рекламу в «неправильные» СМИ – точно так же, как до них прокремлевская патриотическая молодежь обрушивалась на бизнес, который давал рекламу или пытался финансировать независимые СМИ в России. В постлиберальном трамповском мире, который начался с лета прошлого года, выясняется, что факт контакта с иностранцами или иностранными дипломатами и на Западе может означать, независимо от результата, предательство. Недоверие собственным гражданам, в том числе функционерам, представление о том, что они беззащитны перед уловками коварных иностранцев, а поэтому лучше вообще оградить их от подозрительных контактов, – черта самых авторитарных стран.

Прост механизм появления России в американских делах. Интеллектуал с побережий хотел бы сказать, что дремучий, бескультурный, злобный народ из провинции навязал ему невежественного хама в президенты. Но что-то подсказывает ему, что про собственный народ так говорить нельзя. Это противоречит его же собственным утверждениям. Поэтому он начинает спасаться мыслью, что невежественного президента навязал дремучий, бескультурный, злобный русский народ во главе со своим хамом. Кто-то ведь должен был его выбрать. У нас импортозамещение. А там – замещение импортом. Разрушение либерального консенсуса выразилось не только в том, что в Белом доме сидит президент, который не считается частью этого консенсуса, не считается либералом по своим убеждениям, но и в том, что, борясь с ним, прежние защитники ценностей ведут себя нелиберально, как бы копируя своего внутреннего и внешнего противника. Критики Трампа считают такой образ действий по отношению к нему и России оправданным и полезным исключением, однако он обязательно вернется к ним там, где они не ждут, – хоть в тех же молодых демократиях, которые внимательно следят за происходящим, или в самой России. Свобода, полученная ценой компромиссного, усеченного понятия свободы, сама оказывается компромиссной и усеченной.

Нынешний вызов прогрессу и свободе – далеко не первый в истории. Мир и раньше делился, он всегда делится на более свободную и менее свободную части, и менее свободная всегда применяла угрозы и уловки для того, чтобы оградить себя от внешнего давления, отодвинуть наступление будущего, где не видит себе места. Но реальная опасность для либерального мира наступает не тогда, когда у него есть противники – они есть всегда. А когда, борясь за собственную победу, он готов на, как ему кажется, тактические маневры, связанные с ограничением или избирательным применением провозглашаемых им свобод. Именно так 100 лет назад произошло с русскими революционерами, которые, противостоя отсталому репрессивному царскому режиму, сами не заметили, как под прогрессивными лозунгами скатились к устройству более репрессивному и являющемуся большим противником современности и хранителем архаики, чем прежний, если бы он эволюционировал вместе со всем миром.

Заполнение пустоты

Поразительно, что американцы, живущие внутри демократии, не замечают, как она помогает им скорректировать диспропорции и проявить государственную гибкость. Там, где автократия будет упорствовать, гнуть линию одного несменяемого человека, как правило, не готового признавать ошибок, там, где смена политики равносильна измене родине, коррекция часто проходит через внутреннюю катастрофу. А в демократии у избирателя есть возможность просто забаллотировать непопулярный курс – отложить непонятные ему решения до того момента, когда их хорошо объяснят. Корректировка курса на выборах – признак гибкости и здоровья. Внутренние демократические механизмы в 2016 г. сработали там, где избирателю показалось нужным скорректировать внешнюю перегрузку.

Как ни странно, самой негибкой в этом случае оказалась американская интеллигенция. Не надо гибкости, верните любимый артрит. Рабочий класс получил свое, латентные ксенофобы свое. Но ведь и прагматичный бизнес не испугался: рынки, просев после победы Трампа, давно обогнали тот уровень, с которого упали, и продолжают расти. Вечного роста не бывает, могут последовать слова и поступки, которые спровоцируют задумчивость или отток денег, но паники в мире бизнеса от самого факта прихода Трампа к власти мы не наблюдали, скорее оптимизм.

Самыми большими экспансионистами оказались люди умственного труда, для которых экстенсивное разрастание могущества по методу подсечно-огневого земледелия за 25 лет неоспоримого лидерства США превратилось в доказательство правоты. Именно они увидели в обычной коррекции – один из кандидатов одной из системных партий на выборах побеждает другого кандидата – политическую катастрофу и с большим трудом принимают ее результат. Или по крайней мере внутреннюю логику этого результата. Американское интеллектуальное и связанное с ним политико-бюрократическое сообщество оказалось тем коллективным автократом, который в коррекции курса на выборах увидел чуть ли не измену родине и считает себя, а не избирателя единственным источником правильных решений.

Это не так удивительно, как кажется. Университетская интеллигенция, разумеется, – важнейшая часть того самого активного меньшинства, которое двигает политику, носитель тонкого слоя культуры и арбитр ценностей. Но она же – самый консервативный слой, существующий в комфортных условиях академических учреждений и советов при власти. Эти люди могут всю жизнь сталкиваться с реальностью, как туристы, – в транспорте, магазине, при получении базовых госуслуг; всю жизнь сохранять взгляды времен своего студенчества и получать деньги за воспроизведение схем, полученных в годы учебы, – по сути, за улучшенные курсовые работы. Именно они проявляют меньше всего гибкости там, где остальное общество гибко среагировало на перенапряжение повсеместного лидерства.

Коррекция, которую провел американский избиратель, означает, что в мире в течение какого-то времени будет возникать больше пустот, свободных от американского доминирования рубежа веков. Будут появляться области, где США придется сотрудничать с другими, и те, где уже не придется. После того как Соединенные Штаты повели себя не по-председательски, американский президент (и в его лице огромная часть народа) поставил под сомнение свои ректорские функции, а его предшественники не создали на этот случай институтов, союзники – Европа, Япония, Южная Корея, столкнувшись с потерей американского масштаба, уже задумываются о большем объеме собственной политической идентичности. России стоит серьезно подумать, чем она собирается заполнять доставшуюся ей часть пустоты: если памятниками Ивану Грозному, рисунками из дембельского альбома Военно-исторического общества, законопроектами Мизулиной, заполошными криками убогих чернецов, вымученными идеологическими конструкциями – это будет еще одной потерей исторической возможности.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134536 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 марта 2017 > № 2125895 Александр Баунов

Зеркальная мораль. Как Россия строит новую этику

Александр Баунов

Одна из причин консервативного реванша в том, что из акта признания равноправия исчезло необходимое для этики личное усилие, из внутреннего оно стало внешним. Большинству хочется, чтобы их признание прав меньшинств по-прежнему считалось этически ценным, личным поступком, актом щедрости. Чтобы в нем по-прежнему было что-то от личного выбора

Не успел утихнуть спор о том, можно ли участвовать человеку без ноги в одном конкурсе со здоровыми, как государство вступает в дискуссию и шлет певицу в инвалидной коляске на европейский конкурс в Киев. То есть пытается разговаривать с Европой на ее языке, одновременно убеждая себя и других, что это и наш язык.

Если это и запрещенный прием, то для выступления на Украине лучше не придумать. Инвалидность в иерархии современной Европы стоит выше национальности. Любой российский исполнитель в Киеве – женщина, ребенок, старик, мужчина любой ориентации – будет встречен негодующим гулом трибун. Но борьба с инвалидом в Европе невозможна, негодующий гул в адрес инвалида в европейском словаре эмоций давно помечен как «устар.». Так что либо его не будет (что вряд ли, украинская аудитория уже правильно себя настроила), либо европейцы, услышав гул, должны будут убедиться, что идущая в Европу Украина в меньшей степени владеет европейским языком, чем объявленная врагом Россия. Не пустить в страну – немногим лучше, все равно будет повод риторически спросить, кто тут смешивает культуру и политику, труд и отдых, деготь и мед.

Навык эффектно предъявлять собственное следование западным ценностям прочно входит в набор приемов российской публичной дипломатии. Дуэт «Тату», несмотря на последующие искупительные замужества навсегда оставшийся в истории музыки ЛГБТ-коллективом, открывал Олимпиаду в 2014 году уже после того, как был принят закон о запрете гей-пропаганды. Из того же примерно ряда назначение Марии Захаровой спикером МИДа (не хуже Саки с Нуланд) и ее неформальный стиль, «Бурановские бабушки», концерт в Пальмире (классическая музыка в античном театре – храним и спасаем наследие Запада лучше самого Запада) и много чего еще.

Демонстративность жеста не обязательно означает, что он до основания фальшив. Попытка нарочито громко заговорить с Западом на языке его собственных гуманитарных достижений, часть которых в России считается гуманитарными перегибами, может выглядеть и как уловка, и как надрыв, и как одноактная пьеса, искусственно разыгранная в пропагандистских целях по приказу сверху. Трамп оскорбил журналиста-инвалида, за которого пришлось вступаться всем Голливудом, а Путин отправляет певицу-инвалида представлять Россию. По какую сторону Атлантики, спрашивается, на каком берегу Одера и Нейсе теперь моральная высота?

Выбор певицы с ограниченными возможностями – попытка не просто разговаривать с Западом на языке его хлопот, но и выступить на этом языке громче, радикальнее, перекрикивая более тихие и последовательные высказывания. «Евровидение» известно как одно из любимых культурных мероприятий европейского ЛГБТ-сообщества, и там уже выставляли представителей нетитульных рас, афроскандинавы поднимались на сцену, как и вообще люди, возрастом, полом и особенностями развития отличающиеся от глянцевого эстрадного идеала.

Раз «Евровидение» – это фестиваль толерантности, можно пойти по этому пути дальше европейцев и мнимым, с точки зрения России, обездоленным противопоставить истинных. Женщина в инвалидной коляске, которая едет соревноваться на конкурс со здоровыми гетеро- и гомосексуальными певцами любого цвета, – это еще и противопоставление нашего настоящего человеческого подвига их попытке превратить сексуальную ориентацию или мигрантское происхождение в предмет гордости, сочувствия и поддержки. Нашли чем гордиться и кому сочувствовать: вот кому надо.

Толерантность как подарок

Русскому человеку бывает и в самом деле непонятно, зачем сочувствовать переехавшему в Европу здоровому арабу, он сам недавно мог быть и бывал таким же переехавшим, но особого сочувствия не помнит. Он не понимает, почему нельзя смотреть на геев с недоуменной брезгливостью, если на него самого так, бывает, и смотрят (как и вообще на многих восточных европейцев), хотя всё при нем. И что такого в этой Трамповой стене с Мексикой, если он сам живет за похожей и она ни у кого не вызывает возмущения.

Можно сказать, что предъявить инвалида со стороны России – это не дух, а буква, не усилие милости, а имитация в тактических целях. Раз гуманности в русской жизни меньше, чем в телевизоре, нечего и изображать. С другой стороны, надо с чего-то начинать, и придуманный для демонстрации поступок может привиться и пустить корни.

Избранию певицы в коляске представителем нации предшествовала – независимо от намерений инициаторов – вполне искренняя дискуссия на тему, можно ли человеку, который в силу видимых физических недостатков является предметом сочувствия, участвовать в соревновании, где победу дают не приборы, а живые люди. Сам этот разговор был не только вполне непритворным, но тематически и стилистически совпадал с европейскими разговорами на ту же тему и пришел к сходным выводам, несмотря на заявления о непреодолимых ценностных различиях. Да, это может быть преимуществом на конкурсе, но попробуйте с этим преимуществом жить. Позитивная дискриминация на то и дискриминация, что выравнивает за счет равенства.

Дальше только вопрос, когда остановиться, чтобы после его достижения прежде неравноправные группы не превратились в команды преследования. Даже не они сами, а те, кто гонит от их имени: голливудские актеры, обличавшие Трампа за некорректное общение с инвалидом, здоровей и моложе их обоих.

Здесь действительно тонкая грань. Милость, сострадание, вообще этика относятся к тем вещам, которые философы в ХХ веке связывают с потребностью и усилием («Мораль, этика, философия, культура есть физика, мускулы, умение», – говорил студентам Мамардашвили). Это не то что достаточно постичь чистым разумом и изложить в подробной инструкции. Этический акт теряет смысл, если в нем нет личной потребности действующего, его личного усилия. Большинству хочется, чтобы признание ими прав меньшинств по-прежнему оставалось ценным, личным поступком, актом щедрости.

Одна из причин антилиберального реванша в области морали состоит в том, что из акта признания равноправия меньшинств исчез необходимый для этики воздух выбора, внутреннее усилие для гарантии начисто подменили внешним. Но одно дело вместе с ущемленными в правах бороться за их равенство, другое – ежеминутно дрожать, как бы эвмениды не уличили тебя в преступном «изме».

Чтобы этика оставалась этикой, она должна быть не только результатом ограничения снаружи, но и самоограничением изнутри. Снисхождение, милость, позитивное выгораживание – вещи, которые невозможны без некоторого кодекса (чтоб все знали, как нельзя), но при этом отличаются от права тем, что сохраняют щедрость личного дара. Но нельзя и чтоб он превратился в барскую милость.

Сами мы не местные

С российской общественной моралью происходит примерно то же самое, что с российскими городами и привычками их жителей. Под разговоры о том, что западный образ жизни совершенно чужд русскому человеку, русские города становятся более европейскими, чем когда-либо после революции 1917 года. Европейцы и американцы, контрапунктом наезжающие в Россию и скептически настроенные к режиму, говорят об этом с некоторым изумлением. Сейчас они ждали этого меньше всего.

Вышли из моды бессчетные суши, «Флоренции» и «Манхэттены», их заменяют «Воронеж» или «Краснодар», но внутри их гораздо более узнаваемая глобальная среда, европейское отношение к еде, идея местного продукта: не только у человека, но и у котлеты должна быть малая родина. Изгнание машин с тротуаров и чистый вокзальный туалет делают страну более европейской, чем тысячи деклараций о намерениях (разумеется, остального этим не заменишь). Под разговоры о новой холодной войне происходит настоящее вторжение Запада в Россию. В том, что пытаются делать с российскими улицами, вывесками, поездами, парковками, аэропортами и банками, нет ничего, что не являлось бы переносом достижений западной повседневности на российскую почву. И перенос принимается.

Певица в коляске на конкурсе – совершенно из той же серии. Как всякое копирование, опережающее запросы и выходящее за повседневные нужды обывателя, оно кажется излишеством. Ненужными казались велодорожки, кар-шеринг, аэроэкспресс первый год ходил пустым, опытные водители презирали навигаторы, не всякий еще закачал транспортную карту в телефон и зачем-то лезет за ней в кошелек. Постановка вопроса о меньшинствах всегда кажется несколько искусственной и преждевременной (вон сколько у нас здоровых бедных), а общество для нее – несозревшим. Но искусственно поставленный вопрос вызывает естественный отклик. Вопрос может казаться надуманным, но ответ всегда так или иначе настоящий.

Когда страна присоединяется к ЕС, Евросоюз открывает главы для переговоров. Это разные вопросы – юридические, политические, хозяйственные, которые в Европе решены так, а в стране-кандидате иначе или никак. Россия в последние годы – хоть это годы антизападной мобилизации (а последние полгода еще и антироссийской мобилизации на Западе) – открыла множество папок с европейским моральным содержимым и где-то пришла к сходным с Европой выводам, а где-то приблизилась к ним самим фактом их открытия.

Разрушение табу

Оппозиционные политики сетуют, что наших людей мало волнует материальная жизнь начальства. Этому есть простое объяснение. Нынешние поколения русских людей помнят, как здесь боролись с привилегиями партноменклатуры: у них дачи, спецмагазины, мальчики-мажоры на черных «Волгах» едут в МГИМО. Однако, успешно лишив мальчиков «Волг», многие одновременно лишили себя вкладов, пенсий, стипендий и рабочих мест. И поскольку фраза «есть что терять» гораздо больше соответствует положению современного россиянина, чем гражданина позднего СССР, этим, а не надеждой взобраться наверх и наворовать самим объясняется брезгливо спокойное отношение к руководящим поместьям.

Зато растет широкий ассортимент обильных прихотей, которых прежде тут не знали. Официанты отказались обслужить девочку с аутизмом: распугает клиентов. Владелец заведения получает заслуженный общественный приговор: не сметь отказывать людям с особенностями, и мало кто теперь рискует. Близость учителя и ученика теперь может быть только интеллектуальной, даже в самых элитарных, не хуже Платоновой академии, школах, а ведь еще недавно этим можно было почти открыто прихвастнуть.

Поиск пропавших, помощь хосписам, волонтерство в детдомах, защита зданий и деревьев – формы престижного досуга. Одеть нагого, утешить больного и посетить узника – модные занятия. Не только бывшему городскому советнику из старых авторитетов теперь спокойно не заехать на «мерседесе» на пешеходный Арбат, но и заслуженному деятелю культуры не проехаться по тротуару с народным артистом на пассажирском сиденье. В мире CCТV – сети камер непрерывного наблюдения – повышается чувствительность. По вопросам, которые раньше были личной драмой или стыдной тайной, теперь возникает общественное мнение.

Даже там, где общественное мнение поворачивается своей архаической стороной, начало дискуссии сплошь и рядом работает на расшатывание архаики. Традиционный мир строится на множестве табу: есть вещи, о которых не говорят, – они слишком ясные и слишком стыдные. Члены примитивного сообщества, уверенные, что все думают, как они, потому что иначе просто немыслимо, выясняют шокирующую правду: рядом с ними живут люди, которые думают иначе и этого не стесняются. Не какие-то отщепенцы, а вот прямо такие же, а то еще и получше устроились.

Ясно же, что, если оделась волнительно и пошла пить с парнями, так сама и виновата, а оказывается, неясно. Были уверены, что со своим полом – позор хуже некуда и все так считают, а оказывается, не все. ВИЧ-инфицированные, выясняется, тоже не только сами виноваты, не все они геи и наркоманы. Парламент разрешил поколачивать детей в воспитательных целях, но как только бизнесмен на джипе пытается заняться воспитанием на улице, лично глава СК Бастрыкин требует довести дело до уголовного наказания.

Открытие конверта с этическим вопросом даже с целью получить отрицательный ответ в ситуации рациональной, экономной в средствах тирании автоматически становится началом переговоров по прежде закрытому вопросу. Ограничение прав в архаическом обществе иногда оборачивается также ограничением бесправия. Мы-то думали, что этих можно убивать, если плохо спрятались, а оказывается, им только нельзя агитировать среди несовершеннолетних.

Из-за этого получается, что, несмотря на отдельные дикие эксцессы, разговор ведется на более корректном языке, чем в свободное перестроечное время или в девяностые. А крайности чаще, чем ждешь, дезавуируются или наказываются, как совсем недавно попытки депутатов Толстого и Милонова заняться поиском во всём виноватых. Фильм «Брат-2» сейчас не получил бы финансирования (жаль, потому что он более настоящее кино, чем «Викинг»), но Министерство культуры, которое любит, когда про Крым и патриотизм, и даже частные лица просто не дали бы денег на всех этих «чурок» и «хохлов». Как и на современном Западе, даже неприязнь начала отливаться в выверенные, осторожные формулировки, соблюдает некоторые лингвистические табу.

Этическая пустота, оставшаяся после крушения советской системы взглядов, заполняется сейчас больше, чем в циничные девяностые, и не только отрицанием чужих, либеральных ценностей, как совершенно верно заметил в прошлом году Андрей Архангельский, но и их копированием – в чем проявляется как раз верность русским традициям со времен викинга Владимира и Византии. Это происходит даже там, где открытие дискуссии по тому или иному вопросу подразумевает победу над чуждым нам ответом.

В вызывающих жестах в адрес оппонентов, которые думали, что нам слабо, в попытке подхватить европейский разговор, чтобы получить свой суверенный ответ, создается новая русская позитивная этика, построенная не только на отрицании, а на копировании, подражании и полемике. На моральном варианте итальянской забастовки: вы нам про терпимость, и мы вам про нее же с горкой. Посылая инвалида на конкурс, Россия ведет себя совершенно так же, как создатели календаря «Пирелли», которые в последние годы заменяют соблазнительных красавиц то зрелыми женщинами, то беременными. Эпоха большей свободы, когда хорошим тоном было требовать неограниченного рынка, молодости и фасона, была в этом отношении гораздо менее сострадательной.

Государство ограниченных возможностей

Попытка перекричать европейцев на их языке, отправив к ним певицу на коляске, не обязательно будет удачной. Никакие соображения позитивной дискриминации не помешали не пустить российскую паралимпийскую сборную в Рио целиком, включая те виды спорта, где допинг не дает победы. К тому же Россия, особенно в последние месяцы, закрепляется в зоне легитимной ксенофобии, и в здешнем инвалиде-патриоте для внешнего наблюдателя второе перевешивает первое.

Дискуссия об инвалиде на конкурсе полезна среди прочего и для того, чтобы понять самочувствие современной России в мире. Она ведь примерно так себя и чувствует – на липовой ноге, на березовой клюке. Потеря конечностей, которые продолжают болеть, сочетается с желанием выступать так, как если бы ампутации и боли не существовало. Пусть никто не подает виду, что заметил наши физические изъяны, и вслух ничего не говорит, но при этом про них помнит и, когда будет судить, учитывает.

С одной стороны, мы хотим позитивной дискриминации, с другой – чтобы никакого снисхождения, взгляда сверху вниз, никакого разговора о стране с ограниченными возможностями. Выиграть так, чтобы поддались как увечному, но чтобы об этом никто не знал. Чтобы всякая попытка говорить о России со скидкой на возраст и болезнь пресекалась, но и инвалидность учитывалась. Но, как и в случае «Евровидения», принадлежность перевешивает следы страдания, и коляска выкатывается под негодующий вой трибун.

Между тем положение страны-меньшинства, борющейся за равноправие, удобный повод опрокинуть ситуацию в себя и без внешних указаний построить равенство внутри, позитивную этику, основанную на добровольной щедрости большинства к меньшинствам, которая и была бы самым действенным аргументом в борьбе за равноправие снаружи.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 марта 2017 > № 2125895 Александр Баунов


США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 января 2017 > № 2044347 Александр Баунов

Трамп в контексте. Почему выигрывают новые правые

Александр Баунов, Carnegie Moscow Center, Россия

После того как общепринятой версией стало, что Трамп родился то ли, наподобие Афины, непосредственно из головы Путина-Зевса, то ли, вроде Афродиты, из пены фальшивых новостей, начали забываться его настоящее происхождение и его настоящий контекст. Больше того, новейшая интерпретация событий меняет понимание того, что уже произошло, хотя прошлое, как закон, не должно бы иметь обратной силы.

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых. В последние 15 и особенно 10 лет, когда Трампа не было и в проекте, мы наблюдали в Европе успехи политических сил, которые немногим ранее, во второй половине XX века, считались бы крайними, маргинальными, и их предшественники действительно жались по краям, прятались в дальние углы политического пространства. Главный мотив их успеха — такой же, как у Трампа, — возвращение лучших времен, восстановление местной идентичности, которая подорвана растворением национального политического, культурного и экономического суверенитета в общемировом. Забрали слишком много: верните.

В Северной, Западной и Восточной Европе это именно новые правые. В Южной, средиземноморской Европе — новые левые: греческая «Сириза», испанские Podemos, в Португалии соревнуются левый и еще левее. Видимо, новые времена унаследовали от старой Европы политическую изотерму, которая совпадает с климатической: в кризисные времена на севере Европы начинают подниматься правые, националистические силы, на юге — левые, интернационалистские. Возможно, это связано с тем, что юг сохранил самоощущение стран отъезда, а север ассоциирует себя со странами приезда и донорами.

От малого и смешного

Почему победы бывших маргиналов одна за другой пошли именно сейчас? Отчасти это реакция на экономический кризис 2008 года: до этого обещали, что в новые глобальные времена экономика будет только расти, а она вдруг упала, и веры ей больше нет. Падение совпало с открытием рынка труда в западноевропейских странах для приезжих из Восточной Европы, новых стран — членов ЕС. Именно в последние годы западные европейцы обнаружили, что польские или венгерские работники не просто приезжают к ним на заработки, но пользуются такими же, как они, правами, довольствуясь меньшими зарплатами. «Арабская весна» добавила к ним африканцев и жителей глубин Азии, которые вступили с африканцами в соревнование за захват наперегонки оставшегося в Европе места: одни пошли, потому что война и революция, другие просто за ними.

А если отступить на несколько шагов назад, к этому времени Европа — с некоторой положенной для больших перемен задержкой — адаптировалась к концу холодной войны. Политические силы, которые считались бы во время холодной войны саморазрушительными для Запада, стали восприниматься избирателем более расслабленно: нет того противника, который воспользуется разрушением существующих политических систем. Одна из причин, по которой Россию пытаются вернуть на роль нового общего врага, — попытка восстановить те психологические механизмы, которые удерживали западного избирателя от вольностей и капризов во второй половине ХХ века, но перестали удерживать в начале нынешнего.

С начала двухтысячных мы наблюдаем непрерывную серию побед новых правых в Голландии, Дании, Фландрии, Швеции, Норвегии и Финляндии, в Восточной Европе, за которыми следуют уже более известные — из-за размера стран — их успехи в Великобритании, Франции и США. Во всех этих странах новые правые прошли примерно одинаковый путь: сначала при всеобщем удивлении и негодовании завоевывали муниципалитеты, потом попадали в парламент, потом становились третьими и даже вторыми по размеру фракциями и, наконец, участниками, а кое-где основами правящих коалиций. Истинные финны дают идеальные цифры для соответствующей кривой роста популярности. На выборах 1999 года у них был 1%; в 2003-м — 1,6%; в 2007-м — 4,1%; в 2011 году — 19,1%; в 2015-м — 17,6%. На последних выборах они вошли в правительство, их глава Мимо Сойни — министр иностранных дел. Примерно такой же путь проделали Шведские демократы — от 1,4% в 2000 году до 13% в 2014-м: 47 депутатов, вторая по размеру фракция в Риксдаге.

Первым победителем тут, вероятно, был основатель одной из первых в Европе новых правых партий голландец Пим Фортёйн, убитый во время избирательной кампании радикальным экологом, но за то, что Пим нападал в ходе кампании на слабых членов общества — мигрантов-мусульман. Это было первое политическое убийство в Нидерландах с XVII века, партия Фортёйна посмертно набрала 17% и вошла в правительство; в 2004 году на таком же, как у нас, телеконкурсе, голландцы выбрали Фортёйна «именем Нидерландов».

Реакция на первые успехи новых правых была похожа на то, что происходит сейчас в США: удивление и паника традиционных партий, журналистов и интеллигенции — «фашисты идут». Газеты Швеции объявили коллективный бойкот Шведским демократам: не печатали их рекламу и не освещали деятельность. В 2006 году две из трех крупнейших газет запрет отменили, но таблоид Expressen придерживается его до сих пор.

Поначалу новых правых пытались обходить при создании коалиций, выстраивая самые причудливые кружевные конфигурации из традиционных партий, но они получались хрупкими. Норвежская Партия прогресса на выборах 2005 года стала второй, но осталась в оппозиции («нельзя сотрудничать с фашистами»).

Потом их стали включать в парламентское большинство без портфелей. Есть такой формат сотрудничества: в обмен на голоса фракции в парламенте включить в свою программу часть чужих требований и дать несколько второстепенных постов, вроде заместителей глав парламентских комитетов. Именно таким образом в правящую коалицию с 2001 по 2009 год входила Датская народная партия.

После устроенных Брейвиком терактов многим казалось, что норвежские ультраправые надолго потеряют симпатии избирателей. Но на первых же после терактов выборах 2013 года Партия прогресса стала третьей и вошла в правительство: лидер получившей второе место на выборах консерватор Эрна Сульберг пошла на союз с занявшей третье место Партией прогресса и обошла занявших первое место лейбористов. С тех пор во главе Норвегии две белокурые бестии, блондинки: Эрна Сульберг, премьер, и Сив Йенсен, ультраправый министр финансов. Новым правым принадлежит и профильное в вопросах миграции Министерство юстиции, и еще пять министерских постов. Сотрудничать теперь стало можно.

Новые свои и чужие

Новых правых отличает от старых много чего. Например, у них, как правило, нет старой внутриевропейской вражды. Французские националисты не говорят, что немцы плохи; немецкие — что плохи англичане; для англичан испанцы не враги. Наоборот, пробуждая националистические чувства, они хвалят давних соседей по старой Европе, ведь у них с ними общий враг: мигранты и безродная бюрократия в Брюсселе.

Все они не жалуют даже своих еврокомиссаров, выходцев из собственных стран. Польша обвиняет Дональда Туска, первого поляка на посту главы Европейского совета, в антипольской деятельности. Впрочем, восточноевропейские правые, хотя и разделяют с западными единомышленниками антимигрантское и антибрюссельское негодование, все-таки задержались в прошлом. Они больше похожи на старых, классических правых тем, что не жалеют и соседей: словаки и румыны — венгров, поляки — немцев и литовцев, и так далее.

У новых правых нет антисемитизма, у старых правых, даже послевоенных, он был. Жан-Мари Ле Пен страдал им в традиционной, наследственной форме; Марин Лепен исключила родного отца из основанной им партии за антисемитские высказывания. Она, правда, не стопроцентный союзник Израиля (величие Франции требует особых отношений с арабами), зато другие новые правые видят в нем положительный пример обращения с инокультурными, в частности с арабами и мусульманами, на своей территории и позитивной дискриминации своих в ущерб чужим, и плевать, что напишут в газетах. Шведские демократы начинали как классические белые супрематисты, с факельными шествиями, викингами на эмблемах, «викинг-роком» в качестве партийной музыки и бывшими нацистами в руководстве. Но с каждым полученным процентом избавлялись от самых стыдных черт. Сейчас они одна из самых произраильских партий в Европе и выступили против признания Палестинского государства социал-демократическим правительством Швеции в 2014 году.

Программы ручной сборки

Главная черта новых правых — мозаичность программ, отказ от стройной традиционной правой идеологии второй половины ХХ века. У старых по одному пункту программы можно восстановить следующий, а по нему следующий. Если пожилой консервативный джентльмен сказал «А», ты уж непременно знаешь, каким будет «Бэ» и «Цэ»; если воскликнет «Гром победы, раздавайся», уже заранее знаем, кто веселится.

У старых правых, во всяком случае, послевоенных, националистические элементы были связаны с консервативными социальными и либеральными рыночными. Святыни частной собственности, своего дела, семьи, религии и национальной гордости были обязательными частями любого показательного выступления. Программа, в которой меньше государства, налогов и социальной нагрузки на собственника, традиционные ценности в виде классической семьи, школы, культуры и церкви, ориентация на США во внешней политике и настороженное (враждебное) отношение к СССР (России) были стандартным правым предложением. Это была партия буржуа и самозанятого рабочего класса. Сочетание социализма, революционных методов и национализма из первой половины XX века после Второй мировой войны считалось слишком опасным.

Сейчас все эти элементы и, главное, связь между ними пересмотрены. Новые ультраправые бывают за женскую эмансипацию, за современное искусство, за права ЛГБТ, за социализм: он возможен, если это социализм не для всех, а для своих. Главы французских и норвежских ультраправых — женщины; основатель одной их первых в Европе новых ультраправых партий Пим Фортёйн — националист, открытый гей, практикующий католик, взявший заместителем по партии гражданина Нидерландов африканского происхождения. Борец против зеленых налогов на экономику и за право вести бизнес, связанный с убийством симпатичных зверушек: хотите держать меховую ферму или фабрику — пожалуйста, на то он и экономический либерализм.

Новые правые отличаются повышенной гибкостью в конструировании предложения. Они могут менять многие пункты программы на их полную противоположность. Фортёйна убил радикальный зоозащитник, а его политический наследник Герт Вилдерс сам эколог. В его программе — запрет исламских и кошерных боен: животные страдают от ножа, только электричество.

Конвергенция систем

Повестки и идеологические наборы новых правых гораздо более разнообразны, произвольны и менее прогнозируемы. Зная один пункт, невозможно наверняка назвать другой. Любой элемент традиционного консервативного национализма может быть изъят, расшатан и даже заменен на свою противоположность.

С точки зрения классических партийных доктрин программы европейских новых правых полны таких же неожиданностей, как кампания Дональда Трампа. Голландская Партия свободы Вилдерса за то, чтобы ужесточить наказание за насилие в отношении евреев и ЛГБТ, за то, чтобы убрать кофешопы на километр от школ, но за отмену запрета на курение в барах, за защиту животных и за то, чтобы построить больше АЭС, угольных станций и не зависеть от импорта нефти, вернуться к гульдену, закрыть мусульманские школы, ввести налог на хиджаб, объявлять национальность преступников, поддержать буров в Южной Африке, остаться в НАТО, но убрать оттуда Турцию. Против прав национальных и чужих религиозных меньшинств, но за права сексуальных, в том числе на брак, права женщин, в том числе на аборт, и за любые формы современной культуры. Отечественные геи нам роднее и ближе понаехавших носителей традиционных ценностей. Современное искусство прекрасно, ведь оно отличает нас от мусульманского Востока, где такого нет.

Норвежская Партия прогресса создавалась как либертарианская — против борьбы с отупляющим воздействием нефтяных крон и государства всеобщего благоденствия. Но поскольку выгодоприобретателями благоденствия быстро оказались приезжие, к пунктам о снижении налогов, приватизации отраслей, увеличению конкуренции добавилось требование ограничить миграцию.

Истинные финны — прекрасный пример совмещения социализма в экономике и традиционных правых ценностей в обществе. «Финны» за то, чтобы поднять пенсии и стипендии, за прогрессивную налоговую шкалу с большим шагом по мере роста доходов, за повышенный налог на капитал, восстановление налогов на роскошь и на богатство, государственные инвестиции в промышленность и инфраструктуру, за субсидирование сельхозрегионов (спасти финского крестьянина от конкуренции). Левую экономическую программу они сочетают с консервативными социальными ценностями, изоляционизмом, национализмом и протекционизмом в международных отношениях, где предлагается быть против ЕС, НАТО и глобализации. В школах надо прививать людям здоровую национальную гордость и пропагандировать классическую семью. Зато отменить обязательный шведский (в Финляндии это второй госязык), освободить место для английского, немецкого, французского и русского в восточной части страны. Программа получается такая: своим социализм, остальным закон.

Соседние Шведские демократы завоевали популярность на пересечении двух идей: помощи пожилым людям и борьбы с иммиграцией. Социализм, практически коммунизм для стариков и никаких трат на молодых чужаков. Убедительное сочетание для стареющей страны.

Друзья Путина

Программа новых правых может включать скептическое отношение к единой Европе и США и положительное к России и Путину, а может и не включать. Шведские демократы поссорились между собой по украинскому вопросу. Более старые придерживаются классических правых взглядов об опасности России, более молодые проявили больше понимания к действиям Путина на Украине.

Вилдерс и союзники организовали референдум по украинскому вопросу, а граждане их поддержали не потому, что как-то особенно не любят Украину, а Россию любят больше ее, а потому, что Россия не идет в Европу, не напирает, не настаивает на своих европейских перспективах. Он же основал сайт, куда голландцы могут жаловаться на поведение восточных европейцев или если какой румын или поляк отнял у них работу.

Новые правые кажутся союзниками России просто потому, что без строгой догматики и стройной идеологии им проще признавать чужую политическую субъектность, ведь в их случае речь не идет о распространении единственно верной и единообразно понимаемой системы взглядов на глобус. Их международная позиция скорее оборонительная, чем наступательная: нужно защитить страну, Европу, Запад от чужих, а у себя чужие пусть делают, что хотят, если это не угрожает нам.

Новые правые менее щепетильны в вопросах международной репутации. Они сами были предметом осуждения традиционных политиков, журналистов, интеллектуалов, слыли фашистами и популистами, поэтому меньше прислушиваются к тому, что говорят и пишут о других, будь то Путин, Асад или тот же Трамп.

Новые правые пользуются старым языком. Диктатуру политкорректности они считают стеной, которую интеллигенция и левые искусственно возвели вокруг мигрантов, чтобы получать их голоса, а местных лишить права критиковать их за эту сделку. Это не всегда значит, что новые правые — принципиальные расисты, сексисты и гомофобы, чуждые всяких представлений о терпимости. И здесь они умудряются совмещать то, что их предшественникам казалось несовместимым.

Ксенофобия ради толерантности

Благодаря гибкости и мозаичности программ новые правые — удобные партнеры и союзники по парламентскому большинству. Среди прочего за это их начали ценить и приглашать в коалиции: они могут блокироваться с консерваторами и либералами и со старыми правыми и левыми.

Единственный пункт программы новых правых, который они не готовы обменять или убрать, — это борьба с мигрантами, особенно из мусульманских стран. За 14 лет до того, как Путин придумал Трампа, Фортёйн предложил закрыть границы Голландии, а лучше всей Европы для мигрантов-мусульман. Почему? Потому что, как он уверял, эти люди не хотят интегрироваться. Не хотят интегрироваться они по той причине, что исламский мир сейчас является более убежденным носителем традиционных ценностей, чем самые консервативные европейцы.

В условиях массового приезда еще больших, чем они сами, традиционалистов у европейских правых был неприятный выбор: быть схожими с ними по идеологии и отличаться только внешностью, по сомнительной формуле «мечеть плохая, церковь хорошая; у них много детей — плохо, у нас — хорошо», то есть сохранить классический расовый и этнический национализм. Или, наоборот, оттолкнуться от их традиционности и строить своеобразный вариант ценностного национализма. Новые правые стараются идти по второму пути, потому что таким образом им удается совместить свою программу с тем, чему долгие годы учили послевоенные поколения европейцев — с неприятием нацизма и ксенофобии.

Во время теледебатов с мусульманским клириком Фортёйн дразнил его своей нетрадиционной личной жизнью, а когда тот не выдержал и наговорил гадостей, обернулся и произнес в камеру: вот он, троянский конь ксенофобии, который маскируется лозунгами мультикультурализма.

Новые правые парадоксальным образом совмещают ксенофобию и толерантность. Вернее, их программу можно описать как «ксенофобия во имя толерантности». Логика тут такая. Европа, Запад — это территория свободы личности, поэтому все, что эту свободу утверждает вопреки Востоку, все это может быть частью европейского и, шире, западного культурного национализма. Аргумент новых правых звучит примерно так: мы лучше, потому что мы свободнее и терпимее, и не хотим чужих, потому что это они ксенофобы, вот нам и приходится защищаться. В ход идут примеры действий и проповеди приезжих против приютившего их Запада, которых немало, хотя их простые и менее замысловатые сторонники то и дело заваливаются в классическую колею расового и национального превосходства. Простых членов новых правых регулярно ловят на расистских, сексистских и гомофобных словах и действиях.

Трамп в собственном соку

Но ведь и Трамп знаменит ровно этим: он не классический республиканец, у республиканской партии на уме одно, а у него на языке другое; у тех стройный ряд от субботы до четверга, у него каждый божий день пятница. Если мы посмотрим на программу Трампа — она растет совсем не оттуда, откуда традиционный республиканский консерватизм. В избирательной кампании Трампа очень мало Библии, церкви, бога, семейных ценностей, сдерживания России и невмешательства государства в экономику. У него-то как раз государство еще как вмешивается, чтобы обложить налогами тех, кто выводит производство в Китай или Мексику, а китайские товары пошлиной, с Россией можно договориться, а вот с исламистами — нельзя.

Его назначение людей с противоположными — в том числе его собственным — взглядами смущает самых проницательных толкователей будущего. Дональда Трампа, как и все европейские партии новых правых, отличает повышенная гибкость и отсутствие картины мира, где из одного привычно следует другое.

Он тоже готов вести переговоры и совершать размены по самым разным вопросам, сдвигаться вправо или влево, оставлять или переписывать пункты программы, кроме, пожалуй, одного — как и у его европейских единомышленников — антимигрантского.

К числу этих едномышленников и предшественников, кроме уже упомянутых, можно добавить развивающих свой успех фламандских националистов в Бельгии; Норберта Хофера из австрийской Партии свободы, который чуть не стал президентом; восточноевропейских лидеров, которые теперь могут гордиться тем, что раньше Трампа угадали мировой тренд — были теми флюгерами, что вызвали ветер; Марин Ле Пен с классической мозаичной программой новых правых, отправляющуюся бороться за пост французского президента, и, разумеется, коллективную партию брекзита в единоверной Англии.

Быстрое восхождение новых правых состоялось в старых демократиях с давними либеральными традициями — там, где Россия не обладает авторитетом и влиянием, потому что кажется варварской отсталой страной для представителей всех политических сил. Ровно как в Америке, где никому, в том числе в окружении Трампа, не приходит в голову видеть в России образец. Это и есть истинный контекст прихода Трампа к власти. И он же — настоящий контекст будущих французских и немецких выборов, внутри, а не поверх которого существует Россия. Она, будучи одной из восточноевропейских стран, всего лишь осуществила свой, с местными особенностями, правый поворот чуть раньше США и больших западноевропейских стран, но чуть позже или вместе со странами Северной Европы.

США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 января 2017 > № 2044347 Александр Баунов


США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2017 > № 2061650 Александр Баунов

Трамп в контексте. Почему выигрывают новые правые

Александр Баунов

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых, которые в последние 15 лет прошли путь от негодования и бойкота до участия во власти. От старых правых их отличает мозаичность программ, которые нетрадиционным образом соединяет консервативные и прогрессивные элементы

После того как общепринятой версией стало, что Трамп родился то ли, наподобие Афины, непосредственно из головы Путина-Зевса, то ли, вроде Афродиты, из пены фальшивых новостей, начали забываться его настоящее происхождение и его настоящий контекст. Больше того, новейшая интерпретация событий меняет понимание того, что уже произошло, хотя прошлое, как закон, не должно бы иметь обратной силы.

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых. В последние 15 и особенно 10 лет, когда Трампа не было и в проекте, мы наблюдали в Европе успехи политических сил, которые немногим ранее, во второй половине XX века, считались бы крайними, маргинальными, и их предшественники действительно жались по краям, прятались в дальние углы политического пространства. Главный мотив их успеха – такой же, как у Трампа, – возвращение лучших времен, восстановление местной идентичности, которая подорвана растворением национального политического, культурного и экономического суверенитета в общемировом. Забрали слишком много: верните.

В Северной, Западной и Восточной Европе это именно новые правые. В Южной, средиземноморской Европе – новые левые: греческая «Сириза», испанские Podemos, в Португалии соревнуются левый и еще левее. Видимо, новые времена унаследовали от старой Европы политическую изотерму, которая совпадает с климатической: в кризисные времена на севере Европы начинают подниматься правые, националистические силы, на юге – левые, интернационалистские. Возможно, это связано с тем, что юг сохранил самоощущение стран отъезда, а север ассоциирует себя со странами приезда и донорами.

От малого и смешного

Почему победы бывших маргиналов одна за другой пошли именно сейчас? Отчасти это реакция на экономический кризис 2008 года: до этого обещали, что в новые глобальные времена экономика будет только расти, а она вдруг упала, и веры ей больше нет. Падение совпало с открытием рынка труда в западноевропейских странах для приезжих из Восточной Европы, новых стран – членов ЕС. Именно в последние годы западные европейцы обнаружили, что польские или венгерские работники не просто приезжают к ним на заработки, но пользуются такими же, как они, правами, довольствуясь меньшими зарплатами. «Арабская весна» добавила к ним африканцев и жителей глубин Азии, которые вступили с африканцами в соревнование за захват наперегонки оставшегося в Европе места: одни пошли, потому что война и революция, другие просто за ними.

А если отступить на несколько шагов назад, к этому времени Европа – с некоторой положенной для больших перемен задержкой – адаптировалась к концу холодной войны. Политические силы, которые считались бы во время холодной войны саморазрушительными для Запада, стали восприниматься избирателем более расслабленно: нет того противника, который воспользуется разрушением существующих политических систем. Одна из причин, по которой Россию пытаются вернуть на роль нового общего врага, – попытка восстановить те психологические механизмы, которые удерживали западного избирателя от вольностей и капризов во второй половине ХХ века, но перестали удерживать в начале нынешнего.

С начала двухтысячных мы наблюдаем непрерывную серию побед новых правых в Голландии, Дании, Фландрии, Швеции, Норвегии и Финляндии, в Восточной Европе, за которыми следуют уже более известные – из-за размера стран – их успехи в Великобритании, Франции и США. Во всех этих странах новые правые прошли примерно одинаковый путь: сначала при всеобщем удивлении и негодовании завоевывали муниципалитеты, потом попадали в парламент, потом становились третьими и даже вторыми по размеру фракциями и, наконец, участниками, а кое-где основами правящих коалиций. Истинные финны дают идеальные цифры для соответствующей кривой роста популярности. На выборах 1999 года у них был 1%; в 2003-м – 1,6%; в 2007-м – 4,1%; в 2011 году – 19,1%; в 2015-м – 17,6%. На последних выборах они вошли в правительство, их глава Тимо Сойни – министр иностранных дел. Примерно такой же путь проделали Шведские демократы – от 1,4% в 2000 году до 13% в 2014-м: 49 депутатов, третья по размеру фракция в Риксдаге.

Первым победителем тут, вероятно, был основатель одной из первых в Европе новых правых партий голландец Пим Фортёйн, убитый во время избирательной кампании радикальным экологом, но за то, что Пим нападал в ходе кампании на слабых членов общества – мигрантов-мусульман. Это было первое политическое убийство в Нидерландах с XVII века, партия Фортёйна посмертно набрала 17% и вошла в правительство; в 2004 году на таком же, как у нас, телеконкурсе, голландцы выбрали Фортёйна «именем Нидерландов».

Реакция на первые успехи новых правых была похожа на то, что происходит сейчас в США: удивление и паника традиционных партий, журналистов и интеллигенции – «фашисты идут». Газеты Швеции объявили коллективный бойкот Шведским демократам: не печатали их рекламу и не освещали деятельность. В 2006 году две из трех крупнейших газет запрет отменили, но таблоид Expressen придерживается его до сих пор.

Поначалу новых правых пытались обходить при создании коалиций, выстраивая самые причудливые кружевные конфигурации из традиционных партий, но они получались хрупкими. Норвежская Партия прогресса на выборах 2005 года стала второй, но осталась в оппозиции («нельзя сотрудничать с фашистами»).

Потом их стали включать в парламентское большинство без портфелей. Есть такой формат сотрудничества: в обмен на голоса фракции в парламенте включить в свою программу часть чужих требований и дать несколько второстепенных постов, вроде заместителей глав парламентских комитетов. Именно таким образом в правящую коалицию с 2001 по 2009 год входила Датская народная партия.

После устроенных Брейвиком терактов многим казалось, что норвежские ультраправые надолго потеряют симпатии избирателей. Но на первых же после терактов выборах 2013 года Партия прогресса стала третьей и вошла в правительство: лидер получившей второе место на выборах консерватор Эрна Сульберг пошла на союз с занявшей третье место Партией прогресса и обошла занявших первое место лейбористов. С тех пор во главе Норвегии две белокурые бестии, блондинки: Эрна Сульберг, премьер, и Сив Йенсен, ультраправый министр финансов. Новым правым принадлежит и профильное в вопросах миграции Министерство юстиции, и еще пять министерских постов. Сотрудничать теперь стало можно.

Новые свои и чужие

Новых правых отличает от старых много чего. Например, у них, как правило, нет старой внутриевропейской вражды. Французские националисты не говорят, что немцы плохи; немецкие – что плохи англичане; для англичан испанцы не враги. Наоборот, пробуждая националистические чувства, они хвалят давних соседей по старой Европе, ведь у них с ними общий враг: мигранты и безродная бюрократия в Брюсселе.

Все они не жалуют даже своих еврокомиссаров, выходцев из собственных стран. Польша обвиняет Дональда Туска, первого поляка на посту главы Европейского совета, в антипольской деятельности. Впрочем, восточноевропейские правые, хотя и разделяют с западными единомышленниками антимигрантское и антибрюссельское негодование, все-таки задержались в прошлом. Они больше похожи на старых, классических правых тем, что не жалеют и соседей: словаки и румыны – венгров, поляки – немцев и литовцев, и так далее.

У новых правых нет антисемитизма, у старых правых, даже послевоенных, он был. Жан-Мари Ле Пен страдал им в традиционной, наследственной форме; Марин Лепен исключила родного отца из основанной им партии за антисемитские высказывания. Она, правда, не стопроцентный союзник Израиля (величие Франции требует особых отношений с арабами), зато другие новые правые видят в нем положительный пример обращения с инокультурными, в частности с арабами и мусульманами, на своей территории и позитивной дискриминации своих в ущерб чужим, и плевать, что напишут в газетах. Шведские демократы начинали как классические белые супрематисты, с факельными шествиями, викингами на эмблемах, «викинг-роком» в качестве партийной музыки и бывшими нацистами в руководстве. Но с каждым полученным процентом избавлялись от самых стыдных черт. Сейчас они одна из самых произраильских партий в Европе и выступили против признания Палестинского государства социал-демократическим правительством Швеции в 2014 году.

Программы ручной сборки

Главная черта новых правых – мозаичность программ, отказ от стройной традиционной правой идеологии второй половины ХХ века. У старых по одному пункту программы можно восстановить следующий, а по нему следующий. Если пожилой консервативный джентльмен сказал «А», ты уж непременно знаешь, каким будет «Бэ» и «Цэ»; если воскликнет «Гром победы, раздавайся», уже заранее знаем, кто веселится.

У старых правых, во всяком случае послевоенных, националистические элементы были связаны с консервативными социальными и либеральными рыночными. Святыни частной собственности, своего дела, семьи, религии и национальной гордости были обязательными частями любого показательного выступления. Программа, в которой меньше государства, налогов и социальной нагрузки на собственника, традиционные ценности в виде классической семьи, школы, культуры и церкви, ориентация на США во внешней политике и настороженное (враждебное) отношение к СССР (России) были стандартным правым предложением. Это была партия буржуа и самозанятого рабочего класса. Сочетание социализма, революционных методов и национализма из первой половины XX века после Второй мировой войны считалось слишком опасным.

Сейчас все эти элементы и, главное, связь между ними пересмотрены. Новые ультраправые бывают за женскую эмансипацию, за современное искусство, за права ЛГБТ, за социализм: он возможен, если это социализм не для всех, а для своих. Главы французских и норвежских ультраправых – женщины; основатель одной их первых в Европе новых ультраправых партий Пим Фортёйн – националист, открытый гей, практикующий католик, взявший заместителем по партии гражданина Нидерландов африканского происхождения. Борец против зеленых налогов на экономику и за право вести бизнес, связанный с убийством симпатичных зверушек: хотите держать меховую ферму или фабрику – пожалуйста, на то он и экономический либерализм.

Новые правые отличаются повышенной гибкостью в конструировании предложения. Они могут менять многие пункты программы на их полную противоположность. Фортёйна убил радикальный зоозащитник, а его политический наследник Герт Вилдерс сам эколог. В его программе – запрет исламских и кошерных боен: животные страдают от ножа, только электричество.

Конвергенция систем

Повестки и идеологические наборы новых правых гораздо более разнообразны, произвольны и менее прогнозируемы. Зная один пункт, невозможно наверняка назвать другой. Любой элемент традиционного консервативного национализма может быть изъят, расшатан и даже заменен на свою противоположность.

С точки зрения классических партийных доктрин программы европейских новых правых полны таких же неожиданностей, как кампания Дональда Трампа. Голландская Партия свободы Вилдерса за то, чтобы ужесточить наказание за насилие в отношении евреев и ЛГБТ, за то, чтобы убрать кофешопы на километр от школ, но за отмену запрета на курение в барах, за защиту животных и за то, чтобы построить больше АЭС, угольных станций и не зависеть от импорта нефти, вернуться к гульдену, закрыть мусульманские школы, ввести налог на хиджаб, объявлять национальность преступников, поддержать буров в Южной Африке, остаться в НАТО, но убрать оттуда Турцию. Против прав национальных и чужих религиозных меньшинств, но за права сексуальных, в том числе на брак, права женщин, в том числе на аборт, и за любые формы современной культуры. Отечественные геи нам роднее и ближе понаехавших носителей традиционных ценностей. Современное искусство прекрасно, ведь оно отличает нас от мусульманского Востока, где такого нет.

Норвежская Партия прогресса создавалась как либертарианская – против борьбы с отупляющим воздействием нефтяных крон и государства всеобщего благоденствия. Но поскольку выгодоприобретателями благоденствия быстро оказались приезжие, к пунктам о снижении налогов, приватизации отраслей, увеличению конкуренции добавилось требование ограничить миграцию.

Истинные финны – прекрасный пример совмещения социализма в экономике и традиционных правых ценностей в обществе. «Финны» за то, чтобы поднять пенсии и стипендии, за прогрессивную налоговую шкалу с большим шагом по мере роста доходов, за повышенный налог на капитал, восстановление налогов на роскошь и на богатство, государственные инвестиции в промышленность и инфраструктуру, за субсидирование сельхозрегионов (спасти финского крестьянина от конкуренции). Левую экономическую программу они сочетают с консервативными социальными ценностями, изоляционизмом, национализмом и протекционизмом в международных отношениях, где предлагается быть против ЕС, НАТО и глобализации. В школах надо прививать людям здоровую национальную гордость и пропагандировать классическую семью. Зато отменить обязательный шведский (в Финляндии это второй госязык), освободить место для английского, немецкого, французского и русского в восточной части страны. Программа получается такая: своим социализм, остальным закон.

Соседние Шведские демократы завоевали популярность на пересечении двух идей: помощи пожилым людям и борьбы с иммиграцией. Социализм, практически коммунизм для стариков и никаких трат на молодых чужаков. Убедительное сочетание для стареющей страны.

Друзья Путина

Программа новых правых может включать скептическое отношение к единой Европе и США и положительное к России и Путину, а может и не включать. Шведские демократы поссорились между собой по украинскому вопросу. Более старые придерживаются классических правых взглядов об опасности России, более молодые проявили больше понимания к действиям Путина на Украине.

Вилдерс и союзники организовали референдум по украинскому вопросу, а граждане их поддержали не потому, что как-то особенно не любят Украину, а Россию любят больше ее, а потому, что Россия не идет в Европу, не напирает, не настаивает на своих европейских перспективах. Он же основал сайт, куда голландцы могут жаловаться на поведение восточных европейцев или если какой румын или поляк отнял у них работу.

Новые правые кажутся союзниками России просто потому, что без строгой догматики и стройной идеологии им проще признавать чужую политическую субъектность, ведь в их случае речь не идет о распространении единственно верной и единообразно понимаемой системы взглядов на глобус. Их международная позиция скорее оборонительная, чем наступательная: нужно защитить страну, Европу, Запад от чужих, а у себя чужие пусть делают, что хотят, если это не угрожает нам.

Новые правые менее щепетильны в вопросах международной репутации. Они сами были предметом осуждения традиционных политиков, журналистов, интеллектуалов, слыли фашистами и популистами, поэтому меньше прислушиваются к тому, что говорят и пишут о других, будь то Путин, Асад или тот же Трамп.

Новые правые пользуются старым языком. Диктатуру политкорректности они считают стеной, которую интеллигенция и левые искусственно возвели вокруг мигрантов, чтобы получать их голоса, а местных лишить права критиковать их за эту сделку. Это не всегда значит, что новые правые – принципиальные расисты, сексисты и гомофобы, чуждые всяких представлений о терпимости. И здесь они умудряются совмещать то, что их предшественникам казалось несовместимым.

Ксенофобия ради толерантности

Благодаря гибкости и мозаичности программ новые правые – удобные партнеры и союзники по парламентскому большинству. Среди прочего за это их начали ценить и приглашать в коалиции: они могут блокироваться с консерваторами и либералами и со старыми правыми и левыми.

Единственный пункт программы новых правых, который они не готовы обменять или убрать, – это борьба с мигрантами, особенно из мусульманских стран. За 14 лет до того, как Путин придумал Трампа, Фортёйн предложил закрыть границы Голландии, а лучше всей Европы для мигрантов-мусульман. Почему? Потому что, как он уверял, эти люди не хотят интегрироваться. Не хотят интегрироваться они по той причине, что исламский мир сейчас является более убежденным носителем традиционных ценностей, чем самые консервативные европейцы.

В условиях массового приезда еще больших, чем они сами, традиционалистов у европейских правых был неприятный выбор: быть схожими с ними по идеологии и отличаться только внешностью, по сомнительной формуле «мечеть плохая, церковь хорошая; у них много детей – плохо, у нас – хорошо», то есть сохранить классический расовый и этнический национализм. Или, наоборот, оттолкнуться от их традиционности и строить своеобразный вариант ценностного национализма. Новые правые стараются идти по второму пути, потому что таким образом им удается совместить свою программу с тем, чему долгие годы учили послевоенные поколения европейцев – с неприятием нацизма и ксенофобии.

Во время теледебатов с мусульманским клириком Фортёйн дразнил его своей нетрадиционной личной жизнью, а когда тот не выдержал и наговорил гадостей, обернулся и произнес в камеру: вот он, троянский конь ксенофобии, который маскируется лозунгами мультикультурализма.

Новые правые парадоксальным образом совмещают ксенофобию и толерантность. Вернее, их программу можно описать как «ксенофобия во имя толерантности». Логика тут такая. Европа, Запад – это территория свободы личности, поэтому все, что эту свободу утверждает вопреки Востоку, все это может быть частью европейского и, шире, западного культурного национализма. Аргумент новых правых звучит примерно так: мы лучше, потому что мы свободнее и терпимее, и не хотим чужих, потому что это они ксенофобы, вот нам и приходится защищаться. В ход идут примеры действий и проповеди приезжих против приютившего их Запада, которых немало, хотя их простые и менее замысловатые сторонники то и дело заваливаются в классическую колею расового и национального превосходства. Простых членов новых правых регулярно ловят на расистских, сексистских и гомофобных словах и действиях.

Трамп в собственном соку

Но ведь и Трамп знаменит ровно этим: он не классический республиканец, у республиканской партии на уме одно, а у него на языке другое; у тех стройный ряд от субботы до четверга, у него каждый божий день пятница. Если мы посмотрим на программу Трампа – она растет совсем не оттуда, откуда традиционный республиканский консерватизм. В избирательной кампании Трампа очень мало Библии, церкви, бога, семейных ценностей, сдерживания России и невмешательства государства в экономику. У него-то как раз государство еще как вмешивается, чтобы обложить налогами тех, кто выводит производство в Китай или Мексику, а китайские товары пошлиной, с Россией можно договориться, а вот с исламистами – нельзя.

Его назначение людей с противоположными – в том числе его собственным – взглядами смущает самых проницательных толкователей будущего. Дональда Трампа, как и все европейские партии новых правых, отличает повышенная гибкость и отсутствие картины мира, где из одного привычно следует другое.

Он тоже готов вести переговоры и совершать размены по самым разным вопросам, сдвигаться вправо или влево, оставлять или переписывать пункты программы, кроме, пожалуй, одного – как и у его европейских единомышленников – антимигрантского.

К числу этих едномышленников и предшественников, кроме уже упомянутых, можно добавить развивающих свой успех фламандских националистов в Бельгии; Норберта Хофера из австрийской Партии свободы, который чуть не стал президентом; восточноевропейских лидеров, которые теперь могут гордиться тем, что раньше Трампа угадали мировой тренд – были теми флюгерами, что вызвали ветер; Марин Ле Пен с классической мозаичной программой новых правых, отправляющуюся бороться за пост французского президента, и, разумеется, коллективную партию брекзита в единоверной Англии.

Быстрое восхождение новых правых состоялось в старых демократиях с давними либеральными традициями – там, где Россия не обладает авторитетом и влиянием, потому что кажется варварской отсталой страной для представителей всех политических сил. Ровно как в Америке, где никому, в том числе в окружении Трампа, не приходит в голову видеть в России образец. Это и есть истинный контекст прихода Трампа к власти. И он же – настоящий контекст будущих французских и немецких выборов, внутри, а не поверх которого существует Россия. Она, будучи одной из восточноевропейских стран, всего лишь осуществила свой, с местными особенностями, правый поворот чуть раньше США и больших западноевропейских стран, но чуть позже или вместе со странами Северной Европы.

США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2017 > № 2061650 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 января 2017 > № 2038348 Александр Баунов

Утрата масштаба. Почему Америка испугалась внешнего мира

Александр Баунов

Слова и действия проигравших демократов и победителя Трампа гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. И те и другие вышли сообщить избирателю о том, что Америка – жертва враждебных зарубежных сил. Значит, дело не в поражении демократов, а в забытом американцами чувстве достижения предела возможностей во внешнем мире

Мы замечаем, что с середины прошлого года в Америке начали говорить удивительные вещи и никак не могут остановиться. Неожиданным оказалось не только восхождение Трампа, но и реакция на него. Странным выглядит доклад трех разведок, которые сообщают, что российское вмешательство в выборы американского президента – месть Путина за принципиальную позицию Хиллари Клинтон во время российских выборов и протестов зимы 2011/12 года, зато осторожно высказанные предпочтения Путина в пользу Трампа приводят в качестве доказательства разрушительного вторжения в американскую политическую систему, буквально в одном абзаце иллюстрируя советский анекдот про то, что «армяне лучше, чем грузины».

Необыкновенно признание, что сотрудники трех разведок строят свои выводы на критических высказываниях в адрес Хиллари Клинтон лиц, связанных с Кремлем. Не может быть, чтобы американская разведка проглядела, что в кандидатуре Хиллари сомневались люди, критически настроенные к российскому режиму. Поразительными выглядели статьи, где американцы всерьез рассуждали о том, что на их выборах борются прозападные демократические силы и кандидат Москвы, как если бы речь шла о выборах в Грузии или Молдавии. Странно было читать от людей самых прогрессивных убеждений о том, что критиковать одного из госслужащих, главу МИДа, — это подрывать легитимность будущего президента, о вреде неограниченного интернета, чрезмерной объективности журналистов, подозрительных контактах с иностранцами и о том, что спецслужбы зря обвинять не будут. Удивительно, что признаком патриотизма становится отношение к представителям иностранного государства и мало ругать Россию – значит быть плохим американцем. Все это мы прошли здесь, у себя, но из Америки это слышать чудно.

Назад к молодой стране

Я всегда критиковал российскую патриотическую общественность за попытки наперегонки исполнить плач на забрале осажденного Путивля, потому что игра в обиженных злой чужеземной силой ставит Россию в крайне нехарактерное для нее жертвенное положение малой нарождающейся нации, чья государственность держится на честном слове, к тому же чужом.

Поэтому, когда летом появились самые первые статьи о том, что один российский канал, один англоязычный сайт, батальон безвестных наемных комментаторов и пусть опытные, но тоже не всесильные российские спецслужбы не сегодня завтра нанесут смертельный удар американской свободе, превратят демократию в диктатуру, мед в уксус и вино в воду, это с самого начала представлялось мне несколько унизительным для Соединенных Штатов. Обычно на таких словах мы ловим представителей небольших и не очень старых государств, которые в процессе становления ищут внешней опоры и нуждаются в отталкивании от чужеземной силы для укрепления коллективной идентичности. На чье плечо собирались опереться Соединенные Штаты, кому жаловаться, чьей опоры искать? Зачем тем, кто сам столько раз становился предметом чужого коллективного отрицания (проверенный признак могущества), сплачиваться против кого-то заведомо слабейшего?

В 2010 году «Викиликс» выбросила десятки тысяч документов американской диппочты, и с Америкой ничего не случилось. США не потеряли ни одного союзника и не приобрели ни одного врага. Никому не пришло тогда в голову рассказывать миру, что это сделала Россия. Наоборот, она числилась среди пострадавших (в депешах было много забавного про ее чиновников и друзей, один Кадыров на свадьбе чего стоит), хотя антиамериканские намерения Ассанжа были сразу ясны.

Все, что говорят и пишут противники Трампа многим вокруг меня представляется обидным для Америки. Чем-то не в ее масштабе. Кремль винил в своих проблемах силу, заведомо более могущественную. Даже коллекционирующему внешние угрозы Владимиру Путину не приходило в голову списывать свои внутренние проблемы на польские спецслужбы, украинские телеканалы и латвийских блогеров, он все-таки переживал из-за вмешательства страны, заведомо более могущественной.

Нынешняя ситуация отличается какой-то полной, внезапной и прежде не виданной утратой чувства пропорций, как если бы водителю самосвала вдруг померещилось, что он за рулем малолитражки. Ведь мысль, что царя подменили, процедуры извратили, а избирателя одурачили иностранцы, – не бахвальство самих иностранцев, а идея, исходящая из глубин американской политической мысли.

Высылка дипломатов и отъем дач, на которые Путин ответил снисходительным приглашением на елку, удивительно не похожи на всегдашнюю выдержку, спокойную рассудительность Обамы и не соответствуют масштабу заявленной угрозы в виде подрыва основ американской государственности. Тем более что ее подрывали и раньше – и на прежних выборах у российского руководства бывал свой кандидат, самого Обаму в 2008 году явно предпочитали Маккейну.

И нынешних выборах разные иностранцы поддерживали разных кандидатов: испанские El Pais и El Mundo, говорящие на одном языке с четвертью американских избирателей, предпочитали Хиллари, а Трампу явно симпатизировал консервативный политический Израиль, влиятельный в другой их части. Да и вообще аргумент о судьбоносной важности для исхода выборов мнения чиновников иностранного государства, планов иностранных спецслужб и статей в зарубежных СМИ с каждой новой американской статьей на эту тему легитимирует аргумент авторитарных лидеров, что на выборах они борются с внешней угрозой, с Америкой. Раз Америка борется с Россией, им сам бог велел. Тем более что лидерам авторитарных государств, приходится читать и слышать о себе больше неприятного, чем обычным американским кандидатам.

В страшном, страшном мире

Нам кажется, что слова американских интеллектуалов и журналистов – следствие неожиданного поражения демократического кандидата на выборах. И что спокойная, насмешливая поза Трампа и его сторонников разительно отличается от поведения демократов. Дело выглядит так, только если смотреть из России.

Действия Хилари и союзников, с одной стороны, и лагеря Трампа – с другой, гораздо больше похожи друг на друга, чем принято считать. Оба пугают Америку внешней угрозой. И те и другие вышли к американскому избирателю сообщить, что их страна — жертва иностранных козней, что свобода и демократия, в одном случае, и престиж и экономика – в другом, оспорены внешними силами, нация в опасности, старые правила не подходят для новых трудных времен. У Хиллари и соратников – это Россия и мировой популизм, у Трампа – Китай, Мексика, вообще развивающиеся страны и транснациональные корпорации, которые работают на заграницу в ущерб Америке.

И сторонники Хиллари, и сторонники Трампа пугают избирателя теми, кто еще недавно считался в Америке заведомо более слабым. Где Мексика и где США? Раньше построить завод Ford в Мексике было свидетельством ответственной силы: сами богатые и даем развиваться бедным. Теперь отобрать завод Ford у Мексики – великая национальная победа. Только что Обама утверждал, что Россия – региональная держава с ВВП меньше испанского, чья экономика порвана в клочки санкциями. Теперь она же – угроза политической системе США, а один-единственный российский госканал на английском может влиять на итоги американских выборов, потому что, написано в докладе трех спецслужб, у него много подписчиков в YouTube. Беспокойство по поводу распространения влияния в ютьюбе, через блогеров в соцсетях и фальшивые новости на сайтах стало предметом такой напряженной тревоги, что вот-вот прозвучат слова о блокировке аккаунтов и великом американском файерволе.

То, что говорят сторонники проигравшей партии, помимо их воли подкрепляет то, что утверждают сторонники победившей: надо поднимать страну, униженную иностранцами, компенсировать нанесенный внешними силами ущерб.

Максимальная дальность

Раз сходную тревогу испытывают представители обеих главных партий, раз обе говорят с избирателем о внешей угрозе, значит, дело не только в поражении демократов, а в чем-то еще.

Скорее всего, главная причина в том, что пущенная стрела не долетает, Соединенные Штаты достигли максимальной дальности, уперлись в границы собственных возможностей, как Россия в Сирии, и с еще большим трудом, чем она, осознают факт, известный по русской поговорке «выше головы не прыгнешь». России за последние 25 лет приходилось много раз отступать, сдаваться, осознавать свои границы, а для американцев это довольно свежее чувство, здесь не в шутку, а на деле привыкли, что они нигде не кончаются.

Впервые за 25 лет Америка не может больше наступать. Отчасти потому, что больше некуда, впереди уже буквально сама Москва. Двадцать пять лет – это почти вдвое дольше, чем Путин. За 25 лет выросло и прожило профессиональную жизнь целое поколение политиков, экспертов, журналистов, которым незнакомо состояние ограниченности внешними препятствиями, предельной дальности, остановленного расширения. Вся их карьера от студенчества до самых зрелых лет построена в этой реальности почти неограниченного могущества, причиной которой объявлена безграничная же правота по форумуле «great because good».

Америка не встречает непреодолимых препятствий, потому что она права. Всемогущество и правота слились в единое переживание: потеря всесилия ощщается как катастрофа предназначения, а не как естественное состояние, в котором более или менее спокойно живут буквально все остальные государства. Простая мысль, что можно быть правым, но при этом не быть всесильным, или что можно быть правым в одном и неправым в другом, провалилась куда-то за горизонт сознания.

И вдруг все меняется. Впервые за 25 лет внешнее влияние не только не расширяется, оно остановилось и даже сужается, как впервые за 25 лет сузился ЕС. Недолет пущенных стрел, соприкосновение с границей собственной силы, исчерпание максимумов переживается и как провал миссии, и как покушение на правоту (ценности), и как внутренняя угроза: если перестало получаться вовне, значит, все повалится и внутри, ведь координатные оси внешней силы и внутреннего успеха давно слились в одну бесконечную прямую.

Между тем все остальные страны более или менее спокойно живут в состоянии отсутствия всемогущества, ограниченной силы и не страдают.

Теперь и США, как Россия, Турция, Иран, Китай и все остальные, уперлись в свои границы в Сирии, в Ливии, в Ираке, в Египте, везде. В Сирии что-то начали, бросить начатое жалко, а что делать – не знают. И это «не знаем, что делать» началось задолго до прихода туда России. В США понимают, что придется пройти через период евроскептицизма в Европе, рост которого начался задолго до того, как Россия стала вмешиваться в политическую дискуссию внутри ЕС. Уже почти заброшены попытки упаковать в Евросоюз Турцию, а это была одна из ближних целей. Скорее всего, ждет отступление на Украине – в том смысле, что силы, которые сейчас объявлены единственными демократическими и выбраны в союзники, уступят на выборах более молчаливой и недопредставленной сейчас части населения.

У большинства американских политиков нет, а у американских избирателей есть ощущение, что страна перегрузила себя союзниками, которые постоянно пытаются превратить свою повестку в американскую, свою злобу дня в злобу Соединенных Штатов, инфицировать их своими страхами, создают для Америки конфликты, которые сама Америка не собиралась себе создавать. Больше того, проводят для американской политики границы и красные линии, которые сами США не проводили. И в этом смысле Америка давно не всесильна: она давно не может позволить себе того, что встревожит одних, обидит других, расстроит третьих, – и речь не только о молодых демократиях, но и о старых авторитарных режимах, а иногда просто о воюющих группировках.

Практически любой конфликт в мире сейчас превращается в американский, потому что одна из сторон конфликта обязательно пытается объявить себя союзником США, их передовым окопом. Любая проблема в мире касается Америки. Послу любой страны есть о чем поговорить в Вашингтоне. Американские журналисты все время ждут, когда российский избиратель начнет задавать Путину вопросы про Сирию. Почему они не ждут того же самого от собственного избирателя, непонятно.

Коррекция выборами

Между тем избирателю становятся все менее ясными выгоды от повсеместного лидерства по формуле «в каждой бочке затычка». Объяснение, что результатом является освобожденный труд счастливых народов и обобществление женщины Востока, не кажется ему убедительным, потому что где пяти-, а где уже более чем десятилетние труды не привели к заявленному результату, а часто к ровно противоположному.

Когда избирателю что-то неясно, он за это не голосует. Если вся дидактическая мощь американского политического и интеллектуального сообщества, состоящего из уважаемых и знаменитых людей, оказалась слабее твиттера одного девелопера, батальона безымянных комментаторов, работающих по московскому времени, и сомнительной известности телеведущих одного иностранного телеканала, то вопросы надо задать самому этому сообществу.

Мы не знаем пока, наступивший дефицит всемогущества – временное состояние или постоянное, обратимое или нет. Но знаем, что все великие державы, столкнувшись с потерей мирового масштаба, с тем, что им казалось обратным отсчетом, вели себя нервно. Мы знаем это по себе, британцы – по себе. Достижение максимальной дальности вовне может представляться и концом внутреннего развития, ведь за долгое время они слились.

Однако это не так. Россия не стала жить хуже, когда перестала возглавлять глобальный утопический проект, ровно наоборот. Мир не перестал развиваться технически и гуманитарно после того, как над Британией наконец начало заходить солнце. И сама Британия не перестала быть тонко устроенной, передовой, образованной страной, став менее вездесущей, а ее граждане не провалились в нищету.

Консервативный прогрессизм

Поразительно, что американцы, живущие внутри демократии, не замечают, как она помогает им скорректировать диспропорции и проявить государственную гибкость. Там, где автократия будет упорствовать, гнуть линию одного несменяемого человека, как правило не готового признавать ошибок, там, где смена политики равносильна измене родине, эта коррекция часто проходит через внутреннюю катастрофу. А в демократии у избирателя есть возможность просто забаллотировать непопулярный курс – отложить непонятные ему решения до того момента, когда их хорошо объяснят. Корректировка курса на выборах – признак гибкости и здоровья. Внутренние демократические механизмы в 2016 году сработали там, где избирателю показалось нужным скорректировать внешнюю перегрузку.

Как ни странно, самой негибкой в этом случае оказалась американская интеллигенция. Не надо гибкости, верните любимый артрит. Рабочий класс получил свое, латентные ксенофобы свое. Но ведь и прагматичный бизнес не испугался: рынки, просев после победы Трампа, давно обогнали тот уровень, с которого упали, и продолжают расти.

Самыми большими экспансионистами оказались люди умственного труда, для которых экстенсивное разрастание могущества по методу подсечно-огневого земледелия за 25 лет неоспоримого лидерства США превратилось в доказательство правоты. Именно они увидели в обычной коррекции – один из кандидатов одной из системных партий на выборах побеждает другого кандидата – политическую катастрофу и с большим трудом принимают ее результат. Или, по крайней мере, внутреннюю логику этого результата. Американское интеллектуальное и связанное с ним политико-бюрократическое сообщество оказалось тем коллективным автократом, который в коррекции курса на выборах увидел чуть ли не измену родине и считает себя, а не избирателя единственным источником правильных решений.

Это не так удивительно, как кажется. Университетская интеллигенция, разумеется, – важнейшая часть того самого активного меньшинства, которое двигает политику, носитель тонкого слоя культуры и арбитр ценностей. Но она же самый консервативный слой, существующий в комфортных условиях академических учреждений и советов при власти. Эти люди могут всю жизнь сталкиваться с реальностью, как туристы, – в транспорте, магазине, при получении базовых госуслуг; всю жизнь сохранять взгляды времен своего студенчества и получать деньги за воспроизведение схем, полученных в годы учебы, – по сути, за улучшенные курсовые работы. Именно она проявляет меньше всего гибкости там, где остальное общество гибко среагировало на перенапряжение повсеместного лидерства.

Коррекция, которую провел американский избиратель, означает, что в мире в течение какого-то времени будет возникать больше пустот, свободных от американского доминирования рубежа нынешних веков. Будут появляться области, где США придется сотрудничать с другими, и те, где уже не придется. России стоит серьезно подумать, чем она собирается заполнять доставшуюся ей часть пустоты: если памятниками Ивану Грозному, рисунками из дембельского альбома Военно-исторического общества, законопроектами Мизулиной, заполошными криками убогих чернецов, – это будет еще одной потерей исторической возможности.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 января 2017 > № 2038348 Александр Баунов


Куба > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 ноября 2016 > № 1986279 Александр Баунов

Правитель солнечного города. На смерть Фиделя Кастро

Александр Баунов

У желающих доказать, что коммунистический эксперимент пошел Кубе на пользу, мало шансов. Однако шкала сравнения, где есть Куба и США, но нет Гватемалы, Сальвадора, Доминиканской республики и Ямайки, мало говорит о той стране, которую построил Фидель. Потому что они в отличие от Майами, штат Флорида, и являются реальной альтернативой кубинскому настоящему.

В длинном ряду стран, где не любят Америку, есть одна, в которой расстроились проигрышу Хиллари и не обрадовались победе Трампа. Это Куба – давний враг США и почти такой же давний товарищ России.

В конце своей избирательной кампании Трамп обещал закрыть посольство в Гаване, которое в марте этого года лично открыл Барак Обама. За это Трамп получил голоса кубинских эмигрантов во Флориде, а вместе с ними, вероятно, весь штат и его 29 выборщиков. Но и в самом начале борьбы, когда Трамп особо ни на что не надеялся, а просто увлекся игрой в вышибалы, он говорил, что восстановление связей с Кубой, возможно, дело неплохое, но Обама мало потребовал у Кастро взамен. После смерти Кастро один из новых назначенцев Трампа — глава аппарата Белого дома Ринс Прайбас заявил, что США могут отказаться от нормализации отношений с Кубой.

Как Трамп в действительности будет вести себя с Кубой, сказать трудно, как о многом другом в его случае. Но сам факт, что с точки зрения режима Кастро благом был бы тот же самый исход американских выборов, что и для ненавидящей его русской интеллигенции, – повод задуматься и, как говорили феноменологи, подвесить суждение.

В самом деле, не любимый интеллектуалами Трамп, узнав о смерти Кастро, назвал его «жестоким диктатором», а любимый, вдохновляющий Обама — «уникальной, единственной в своем роде фигурой» (a singular figure), выразил соболезнование семье и протянул "руку дружбы" кубинскому народу. До этого он провел с режимом Кастро многолетние тайные переговоры, неожиданно для всех объявил об их успехе и о постепенном снятии санкций с Кубы и сам съездил в Гавану к Раулю Кастро, который держался с ним победителем. Хиллари собиралась продолжать политику Обамы на кубинском направлении. Теперь в России надеются, что Трамп ослабит давление на нашу страну, на Кубе боятся, что усилит на их.

Мы в России смотрим на Кубу как восточные европейцы, пережившие социалистический эксперимент на себе: одни, к удивлению, с ностальгическим восторгом; другие с демонстративным отвращением. Второй взгляд выдает наш опыт, но одновременно разделяет с огромным числом западных интеллектуалов. Собственно почти со всеми из них, кто был против Трампа за Клинтон. Однако те же самые люди, которые у нас видят в смерти Кастро прежде всего важный дидактический повод заклеймить диктатора и его коммунистический эксперимент, если бы им было суждено родиться в одной из западных, тем более латиноамериканских стран, с большой степенью вероятности отзывались бы о нем гораздо более сочувственно. Хотя бы как Обама.

Бурные восторги и гневные проклятия в адрес умершему тирану далекой тропической страны – самому долгому немонархическому правителю в истории современного человечества – проекции нашей домашней травмы: весьма условной картины, где коммунистическая диктатура внезапно приходит на смену свободной стране. В действительности она чаще всего приходит на совсем другое место. Представьте себе, что после того, как вы пожили некоторое время при Исламе Каримове, его сменил товарищ Тодор Живков. Нужного перепада не получается.

Униженные и оскорбленные

Кастро построил на Кубе отталкивающее государство. Жизнь в нем ужасна прежде всего тем, что унизительна знакомым советскому человеку образом. Как всякая плановая распределительная экономика, кубинская не справилась с простой задачей – накормить и одеть людей, вследствие чего иностранец для кубинца не просто источник денег, как было бы в любой бедной развивающейся стране, но и дефицитной футболки с английской надписью. Жить приходится в коммуналках, в разваливающихся домах богачей, когда-то розданных народу, где плохо с водой и перебои со светом. А построить на всех дома ни одна государственная экономика тоже не смогла.

Здесь очереди на машины и товары длительного пользования. Здесь человек не хозяин, а докучливый проситель, с которыми высокомерно общаются представители государства-монополиста, хотя намерения у его основателей были совсем другие. Унизителен неповоротливый бесчувственный язык выгоревших изнутри лозунгов и стершихся штампов, которым государственная пресса разговаривает с людьми. Унизительны запреты художникам творить и гражданам выезжать из страны, превращенной таким образом в трудовой лагерь.

Впрочем, для художников и писателей там бывали оттепели, сейчас, судя по всему, одна из них, а в экономике (как прежде в 60-е) устроили что-то вроде нэпа: ограниченного капитализма в сфере услуг. В мире совсем почти не осталось авторитарных режимов, которые считают необходимым запирать граждан в государственных границах. Наоборот, отток недовольных признан полезным, так как снижает давление изнутри.

Кастро выпускал рвущихся наружу несколько раз, волнами, а в январе 2013 года вступил в силу декрет номер 302, который либерализовал выезд на постоянной основе: сделал его практически свободным для всех, кроме учителей, врачей, спортсменов и прочих, в кого, как считается, усиленно вложилась родина и теперь использует как свой экспортный товар. Я встречал в Латинской Америке кубинских врачей, которые работали по валютному контракту, получали меньшую часть денег, а большая шла государству; их семьи оставались на Кубе в качестве гарантов возвращения, но многие все равно не возвращались. Остальным теперь достаточно собрать на пошлину на загранпаспорт – по кубинским меркам, деньги приличные, но подъемные, и получить визу того государства, куда хочется ехать.

Русский Фидель

Кубе повезло с СССР. Кубинская революция случилась в разгар советской оттепели, и диктатура Кастро – в отличие от восточноевропейских – так и осталась социализмом без сталинизма. Революционные трибуналы, трудовые лагеря, казни без суда в рамках уличной люстрации врагов свободы происходили в первые годы после революции (противники Кастро насчитали несколько тысяч жертв), но сильно поутихли с отъездом Че Гевары. Зато ничего похожего на массовые репрессии 30-х или ранних 50-х или постоянно действующий ГУЛАГ здесь не было, если не считать таким любую соцстрану в целом.

Но и СССР повезло с Кубой. Кубинская революция совпала с разоблачительными ХХ и ХХII съездами КПСС, когда начали сомневаться: а что, если дело не в Сталине, а в самой идее. В Восточной Европе коммунистические партии пришли к власти там, куда дошла Красная армия, все это понимали. Китайский опыт не радовал, это был социализм, от которого только что удалось вырваться. И вдруг где-то случилась настоящая революция, сама по себе, без победоносных советских войск, а значит, то, что нам рассказывали про социализм, все-таки правда, и совпавшие с Кубинской революцией спутник и Гагарин – от него, а не просто так.

То, что из нашего времени выглядит как установление затяжной, изматывающей диктатуры-долгожительницы, как запоздалый триумф выдохшегося учения, тогда переживалось как возвращение утраченной свободы, сулящее её новые рубежи. Поэты-шестидесятники сами хотели писать про Кастро, их читатели хотели про него читать, радость советских людей, встречавших на улицах белый кабриолет с Хрущевым и Кастро, судя по всему, была не менее искренней, чем при встрече Гагарина.

Потом Куба стала такой же обязаловкой, как и всё остальное. Но в начале перед усомнившимися возник живой глава революции, о которой прежде они читали в занудных учебниках и детских рассказах, почти оживший Ленин. Это было как для верующих чудо, подтвердившее истину их веры, чуть ли не второе пришествие.

Куба девяностолетнего Кастро кажется анахронизмом несвободы; Пражская весна – символом борьбы против нее. Но между обеими существует глубокая позитивная связь. Пражская весна вряд ли началась бы без представления о том, что возможен другой, свободный социализм по собственному выбору, и источник этого убеждения – не только грузная маршальская Югославия, но и подвижная Куба молодого Кастро.

Проверка бегством

В орфографии есть проверочные слова, в политической географии – проверочные действия. Одно из них – уезжают ли люди из страны, стремятся ли уехать.

С Кубой вроде все ясно: проверку не проходит. Кастро строил социализм и построил ужасную страну, из которой жителям хочется бежать. И бегут при первой возможности, а было время, и без нее. В США община выходцев с Кубы насчитывает 1,2 млн человек, десятая часть ее нынешних жителей.

Но если приглядеться внимательнее, выясняется, что в сколько-нибудь заметных количествах бегут кубинцы исключительно в США и в сравнительно заметных – в Западную Европу (в Испании их 150 тысяч). В то время как вокруг множество государств с тем же испанским языком (а значит, нет сдерживающего переезд языкового барьера), в которых не было ни Фиделя, ни социализма, – Гондурас, Коста-Рика, Доминиканская Республика, Гаити, Мексика, Ямайка, Гватемала, да мало ли. Они не мучились под диктатурой Кастро, не теряли 60 лет развития, но так и не стали достаточно привлекательными для бегства кубинцев. В огромной (120 млн) и не такой уж бедной Мексике их меньше 20 тысяч, в странах Центральной Америки и Карибского бассейна по тысяче-две с чадами и домочадцами.

Речь вовсе не о том, что жизнь там не лучше, чем на Кубе, тем более хуже. Она как минимум естественнее. Но разницы потенциалов не хватает для того, чтобы создать необходимую тягу, сорвать с Кубы массу людей и бросить их в соседние латиноамериканские страны, несмотря на либерализацию выезда и общий язык.

Экономические показатели Кубы и соседей трудно сравнивать даже по такому простому показателю, как подушевой ВВП. То есть вроде бы считается, что Гаити с $1500 на человека, наравне с худшими африканскими странами, беднее Кубы. Но остальных как с ней сравнить? Все разговоры о советских показателях безработицы, инфляции, доходах – внеэкономические фантазии. Как сличить СССР хоть с той же Португалией, которую догоняем при Путине? По цене билета в оперу? По длине очереди за кроссовками?

Так и здесь: с одной стороны, экономика с нерыночными ценами и такими же условными зарплатами, взятым из головы валютным курсом, черным рынком денег, теневым сектором товаров и услуг, выведенными из баланса расходов образованием, медициной, квартплатой, которые составляют огромную часть трат в любой рыночной стране. Это Куба.

В другой половине уравнения, в Гондурасе и Никарагуа, ВВП на душу населения – по $4000 — уровень мировых аутсайдеров, ниже Молдавии, Албании, Украины – самых бедных стран Европы. Сальвадор, Белиз, Ямайка, Парагвай, Эквадор, где он по $7000–8000, – тоже уровень беднейших стран – меньше, чем у Боснии, Туниса, Египта, из которых тоже бегут. В окрестностях Кубы множество стран, где не было ни Кастро, ни коммунистического эксперимента, ни потерянных 60 лет, и они всё равно или лежат на мировом дне или на него опустились.

Коста-Рика или Мексика – должны быть для кубинцев недосягаемо притягательны, там подушевой ВВП по $15–17 тысяч, примерно значения Румынии и Болгарии. Но в них мы сталкиваемся с типичным для Латинской Америки социальным разбросом, которого не знают даже в беднейших частях Европы. Показатель подушевого ВВП близкий, а индекс неравенства – другой. В отличие от отстающих стран Восточной Европы в Латинской Америке не просто бедные и богатые – эка невидаль, а два разных народа в одной стране. Один живет в условиях, сравнимых с развитыми или развивающимися, но социально более однородными странами, другой – это внутреннее Зимбабве и внутренний Афганистан. Это и есть настоящий источник поддержки Чавеса и Моралеса. Знаний о мире в не слишком закрытой Кубе достаточно, чтобы понять: кубинский эмигрант, если он не обладает особо ценными, легко капитализируемыми навыками, перебравшись в Мексику или Колумбию, с большой вероятностью окажется жителем тамошнего внутреннего Афганистана.

Ошибка уравнения

В рассуждениях о Кубе мы повторяем ошибку, которую делаем рассуждая о Восточной Европе, где списываем всё отставание без остатка на коммунистический эксперимент, в то время как оно существовало до его начала. И нет никаких доказательств того, что оно автоматически было бы преодолено, если бы он не наступил. Напротив, мы имеем доказательства обратного: вряд ли это отставание образовалось случайно, без каких-то важных причин, вряд ли оно случайно не было преодолено в прошлом в течение целых столетий и вряд ли просто так сохраняется сейчас, после того как четверть века никакого коммунизма в Восточной Европе нет.

Разумеется, жизнь в отстающей, но капиталистической стране более естественна, чем жизнь внутри радикального социального эксперимента. Этой относительной нормальностью жизни правые диктатуры отличаются от левых, благодаря ей они проще трансформируются в демократии. Но никакого гарантированного экономического равенства из этого не следует.

Если в случае Восточной Европы проверить почти ничего нельзя, потому что граница советского завоевания и принудительного перехода к социалистическому строю почти полностью совпала с границей прежнего, досоветского отставания Восточной Европы от Западной (даже в довоенной единой Германии восточная часть считалась более отсталой и бедной, чем западная), в случае Латинской Америки такая проверка возможна.

До революции Куба была одной из самых развитых стран Латинской Америки, хотя и с огромным, латиноамериканского типа социальным неравенством по упомянутой формуле два народа в одной стране. Сейчас, при всех трудностях подсчета, она одна из беднейших стран, где всеобщая нищета смягчена амортизаторами социализма брежневского, вроде общей школы и скромной поликлиники, удивительной для Латинской Америки уличной безопасностью и отсутствием формального неравенства. В сочетании с тем, что мы знаем о разнице между двумя Кореями, да, впрочем, и двумя Германиями, у желающих доказать, что коммунистический эксперимент пошел Кубе на пользу, мало шансов.

Но когда мы говорим о массовом бегстве с Кубы в США так, как если бы это бегство и вынудившая его скудность жизни были исключительно следствиями кубинского социализма и больше ничего, мы, как и в случае Восточной Европы, скорее всего, ошибаемся. Дональд Трамп призывает строить стену не на границе с Кубой (ладно, пусть это будет морская цепь на дубе том), а на границе с Мексикой, чтобы защитить США от массовой миграции не только с Кубы, а из Мексики, Гватемалы, Гондураса, Сальвадора и прочих стран к югу от Калифорнии, где не было ни Кастро, ни его социализма. Шкала сравнения, где есть Куба и США, но нет Гватемалы, Сальвадора, Доминиканской Республики и Ямайки, мало говорит о той стране, которую построил Фидель. Потому что они в отличие от Майами, штат Флорида, и являются реальной альтернативой кубинскому настоящему.

Куба > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 ноября 2016 > № 1986279 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 ноября 2016 > № 1964353 Александр Баунов

Внутренний и внешний Рим: почему в России и Америке по-разному смотрят на Трампа

Александр Баунов

Американцы по внутренним основаниям выбирают человека, который будет решать их внутренние проблемы, но он же будет решать мировые. Либеральный, по внутренним меркам, кандидат может выглядеть авторитарным для внешней аудитории. В Риме, который глобализировался до роли столицы мира, это противоречие привело к смене политической системы. Странно, если бы оно же прошло без перемен в современных res publicae

Если бы Америке было откуда выйти, она бы это сделала, как Британия. Но ей неоткуда, поэтому она вышла из себя и избрала Трампа. Или, как уверяют сторонники нового президента, вернулась к себе.

Реальное «я» всегда в настоящем. Но воображаемое, лучшее, идеальное «я» можно поместить куда угодно. Клинтон поместила его в будущее и проиграла. Не убедила в том, что она из будущего.

Трамп поместил его в прошлое и выиграл. Рыхлый и сбивчивый, несдержанный на язык человек в бейсболке, галстуке и пиджаке, который строит признанную американскую классику – небоскребы, убедил тех, для кого лучшая Америка была раньше и надо сделать ее такой again. Это возвратно-поступательное again, которое мы знаем по себе, – разгадка успеха компании Трампа. Одни люди строили новый мир, другие не нашли себе в нем места и потребовали вернуть как стояло. Вторых оказалось большинство.

Не только кандидаты, но и собравшиеся толпы сторонников выглядели по-разному. Пестрая лицом и одеждой, гендерно и расово сбалансированная, модная, постепенно грустнеющая толпа сторонников Клинтон. И более монотонная, преимущественно белая толпа сторонников Трампа, где большинство, как мужчины или подростки, стараются разделить единый уважаемый стандарт: многие парни плечисты и крепки, многие носят футболки и кепки.

Парадокс кампании в том, что белый мужчина, бизнесмен в пиджаке смотрелся новее, свежее, чем первая в истории США кандидат-женщина. То, что Трамп снял привычные барьеры в языке политиков, оказалось большей новостью, чем пол его соперницы, которой мало помог упор на новизну и слово «впервые». После восьми лет у власти первого чернокожего президента трудно было соблазнить избирателя очередным расширением возможностей. Тем более к предложенному новому расширению границ примешивалось сомнение: первая женщина-кандидат была все-таки слишком знакомой, чтобы всерьез переживать ее явление как что-то, что происходит впервые.

Скорее как что-то, что происходит впервые, избиратели переживали нарушения лингвистических запретов и поведенческих правил, которые на их глазах совершал Трамп. Молчаливая и, судя по ошибке социологов, хуже исследованная и представленная часть Америки получила кандидата, который говорит на ее языке.

Исход выборов называют результатом протестного голосования. Тогда это необыкновенное расширение протеста, превращение его в мейнстрим. Раньше избиратель нес свой протестный голос кандидату зеленых, либертарианцев или бесстрашной коммунистке Анджеле Дэвис. Трудно назвать протестным голосование половины американцев в большинстве штатов за представителя одной из двух партий истеблишмента. Это обновление нормы.

Мы любим говорить, что Путин и его сторонники – жертвы собственной пропаганды, они потребляют ту же информацию, которую сами запускают. С образованными американцами произошло что-то похожее. Они оказались и создателями, и потребителями критики Трампа, не заметив, что сюжеты этой критики оставляют равнодушными их оппонентов, а иногда даже их заводят.

У каждого русского либерала есть личные друзья за Путина. Как-то само собой ожидаешь, что в старой, давно выстроенной политической системе граждане объединены больше, чем у нас. Каким-нибудь чувством вроде «да, мы голосуем за разных политиков, но мы вместе один великий американский народ». Но нет. У множества моих знакомых, голосовавших за Хиллари, не было друзей – сторонников Трампа. Общественный разрыв был больше. Это еще больше делало кампанию против Трампа адресованной своим. Впрочем, и официальная задача была не объясниться с оппонентами, а привести как можно больше сторонников. Но они не пришли.

Исход выборов решили те люди, которые восемь лет назад вышли из дома ради Обамы, но никуда не пошли ради Клинтон. В том числе потому, что кампания, где оба кандидата сосредоточились на рассказах о мерзостях соперника, вдохновила их меньше, чем кампания первого чернокожего президента, где отрицания чужого было меньше, чем утверждения своего.

Трамп для России

Госдума встретила новость об избрании Трампа аплодисментами, подтвердив худшие опасения его противников, а самого избранного президента США поставив в неудобное положение, хоть он и привычный. Но и без этого ему надо будет доказывать, что он американский патриот. В первую очередь – своей партии, видные деятели которой России никогда особенно не симпатизировали, а надо откуда-то команду набирать. Впрочем, лояльность будет срастаться во встречном движении. Трампу придется налаживать отношения с партией, но и партии со своим президентом. Так что отказ от вредных привычек будет взаимным.

Граница в отношении русских к Трампу проходит несколько иначе, чем у американцев: не только Кремль, Дума и простые люди, но и часть образованных русских симпатизируют Трампу. Во-первых, многие (особенно во власти) здесь без симпатии относятся к Хиллари, различая за ее спиной арабские революции и неудачную интервенцию в Ливии.

Если образованные американцы слышат в языке Трампа угрозу возвращения к расизму, маргинализации меньшинств и отказ от идеалов обязательного равенства, в России из неполиткорректной речи делают вывод о его искренности. Человек говорит что думает, значит – смелый и честный, не лукавит. Идеал самоконтроля, тем более в ситуации разговора по душам, не близок в России. Ничто так не выводит из себя русского дипломата, политика, человека, когда его собеседник на частной встрече за закрытыми дверями, не меняя слога, говорит то же самое, что на людях. Это воспринимается не как свидетельство честности и цельности взглядов, а как запредельный цинизм. Что же у человека на уме, какой же он лицемер, если даже тут с глазу на глаз продолжает притворяться?

Вдобавок Трамп давал понять, что к внешней политике относится как к бизнесу, где будет искать выгоду, – раньше для себя, теперь для всей Америки. А внешнеполитический разговор на языке выгоды и сделки российским политикам кажется более привлекательным, чем в понятиях свободы, равенства и братства. Что будет, если американская выгода потребует ущерба России, о чем Трамп честно им и скажет, они пока не думают.

Поддерживая Трампа, российское руководство смотрит не столько на западную элиту, которую считает для себя потерянной (этим никогда мил не будешь), сколько на собственное общественное мнение и на развивающийся мир. А развивающийся мир видит в Трампе то же, что и российское население: на Западе оторвались от реальности, пусть Трамп их вернет.

Путин, поддерживая Трампа, обращается к той части внутренней и мировой аудитории, которой он хочет представить Россию в качестве авангарда мировой борьбы с западным гегемонизмом за лучшее будущее для обиженных народов. Трамп с некоторых ракурсов выглядит как победа в этой борьбе, приятно приписать ее себе, вдруг кто-то поверит.

Конечно, есть и другая Россия, безоговорочно солидарная со своими американскими коллегами-интеллектуалами, хотя бы по той причине, что посвятила много сил проповеди западного демократического образца, а Трамп на этот образец покусился. После победы Трампа они оказались в ситуации смущенных поклонников старца Зосимы из «Карамазовых»: «старец-то протух», предмет проповеди дискредитирован. Некоторые теперь продолжают подробно объяснять, как мудрая система балансов не даст Трампу своевольничать, но точно так же неделю назад нам объясняли, как она не даст ему победить. Объяснения потеряли силу.

Другое дело, что отсутствием нетленности старца соблазнились те, кто святость понимал поверхностно (чтобы не пахло). Да, граждане образцовых демократий демонтировали либеральную модель государства последних десяти лет, но демонтировали в рамках демократических процедур. Таких, что итог – победа Трампа и брекзит – не был предсказан и выяснился в предутренние часы на честном подсчете голосов.

Это означает, что управляемой демократии не получилось ни в Англии, ни в Америке. А предметом отечественных жалоб является управляемый характер демократии. Ну, стало быть, есть повод и радоваться.

К тому же не вполне ясно, как теперь те в России, кто привык обличать западные демократии, уверяя, что все схвачено, будут продолжать критику после того, как народы вопреки элите сделали правильный, с точки зрения самих критиков, выбор. В то время как у собственно русского народа такой возможности нет. Опять же неясно, как жить без враждебной Америки: на чьи внешние козни списывать собственные промахи? Тем более что сама процедура такого списания узаконена на высшем мировом уровне кампанией Хиллари Клинтон.

Но даже официальная симпатия к Трампу изнутри России выглядела совершенно иначе, чем снаружи. Американец не может быть достаточно хорош, чтобы целая России была за него. Он нравится нам скорее потому, что он плохой против плохих. Здесь есть зазор, куда заново можно влить и антиамериканскую пропаганду, и будущие конфликты.

Россия для Трампа

Труднее объяснить, почему Трамп говорил о России столько добрых слов. Больше, чем любой другой американский кандидат в любой из избирательных кампаний. Притом что это не приносило ему ничего, кроме убытков. Всякий в Америке знает, что политик, который бранит Россию, ничего не теряет: обычный американец к ней равнодушен, сплоченного русского избирателя (в отличие от кубинского, польского или греческого) в США нет, а деловые связи американского бизнеса с Россией минимальны. Нападать на Китай гораздо опаснее (в этом смысле Трамп тоже революционер). Зато, отзываясь о России с похвалой, ты входишь в конфликт с восточноевропейскими диаспорами и союзниками; с собственной интеллигенцией, для которой Москва по-прежнему оплот мировой тирании; с многочисленными избирателями, которые пропустили конец холодной войны (когда этот конец ничего не изменил внутри твоей собственной страны, пропустить не трудно).

Причины этой странности Трампа личные и общественные. Личные – это полемический задор, неумение сдавать назад. Похвалил Россию и Путина, за это на него набросились, потребовали объясниться, отступить, взять слова назад, а это ни за что. Наоборот – еще раз похвалю. И вот цепная реакция.

А общественная причина в том, что Трамп увидел в России Путина то, что многие видят издалека, – пример страны, где харизматический лидер управляет, опираясь на простых людей, урезав полномочия элиты.

Можно спорить с тем, что Путин харизматик. Трамп – веселый и шумный, а Путин – тихий и собранный, хотя оба быстро заводятся и любят нарушать речевые табу. Впрочем, русский тип харизмы тише западного. Он предполагает некоторую тайну, недосказанность, трансцендентность. Даже народный властитель в государстве византийского типа не может быть слишком открыт, он теряет без умолчаний, ведь он всегда немножко ангел, посланник неба. На примере долгих отношений Путина и Берлускони мы видели, что носители обоих типов харизмы прекрасно ладят. Другое дело, что у России и Италии и близко нет тех противоречий, какие есть у России и Америки.

Когда противники Трампа заговорили о связи его с Путиным, они уловили несколько общих важных для них черт. Недовольство современностью и страх перед тем будущим, которое из нее выводят. Неприязнь к собственным и глобальным элитам. Нелюбовь к стеснениям политической корректности. Оба – нарушители разных невидимых границ. Трамп несанкционированно пересек многие во внутренней политике. Путин несколько раз вышел за флажки, сделал то, что считалось в мировой политике невозможным, и ему за это тоже ничего особенно не было.

Да, в западной политике сейчас считается, что с Путиным приходится иметь дело по необходимости, но реабилитации он не подлежит: слишком токсичен. Даже Трампу трудно это изменить.

Можно ли сделать из этих общих черт вывод, что Трамп – это инфекция, занесенная извне зараза? Или, как с разной степенью серьезности говорили во время кампании, что Трамп – агент, марионетка, американская проекция Путина?

Если Трамп – российская спецоперация, зачем бы ему заниматься таким рискованным делом, как саморазоблачение в виде похвал Путину, ставящих под угрозу его собственную победу. Спецоперация в российском понимании хороша, когда дела тайны, а плоды явны, а пока что наоборот.

Как сказал вчера в вашингтонском баре коллега Константин Гаазе, если Путин играет в мяч со стенкой, а за стенкой стоит Трамп, это не значит, что он играет в мяч с Трампом. Хотя при желании стенку можно не заметить, как это происходит у противников Трампа по западную сторону Атлантики и у сторонников по восточную.

Сюжет российского вмешательства в американские выборы, в конце лета наиболее прямолинейно сформулированный в одном из заголовков «Вашингтон пост»: «Теперь официально: Хиллари идет на выборы против Путина», – мог заинтересовать американскую интеллигенцию, для которой Путин – худший из диктаторов мира, потому что самый влиятельный. Но сторонников Трампа или оставил равнодушными, или, наоборот, разозлил: их объявили врагами Америки, а их недовольство – иностранными кознями, интригами страны, про которую они в последний раз слышали в школе. Не той, которая отнимает у них рабочие места.

Точно так же, как до этого британцев злили разговоры о том, что желание покинуть Евросоюз не их собственное решение, а эпидемия, наведенная Путиным посредством одного кабельного канала и проплаченных комментаторов под статьями на сайте The Economist, который они не читают.

Сюжет, рассчитанный на мобилизацию собственных сторонников и никак не предусматривавший победы противника, дал странный результат. Теперь образованным американцам придется сосуществовать с президентом, которого они объявили агентом иностранной автократии, и с народом, который ничего не имеет против такого президента, и при этом продолжать уверять остальной мир, что величие Америки в ее правоте и она образец для подражания и мировой лидер, имеющий право на решение чужих судеб.

Если же продолжить объяснять произошедшее внешним вмешательством, получится, что образцовая система держалась на том, что иностранные хакеры, пропагандисты и спецслужбы уделяли ей недостаточно времени, а как у них дошли руки, так она и рухнула. Совершенно непонятно при этом, как это поможет наладить контакт с теми американцами, которые избрали Трампа, и убедить их так больше не делать.

Почему-то радующиеся и негодующие по обе стороны океана не вспомнили, что брекзит, который вроде бы тоже спецоперация Путина, совсем не привел к тому, что Британия выполняет наказы Кремля. Брекзит может радовать Путина как событие, но правительство брекзита совсем не собирается его радовать. Наоборот, это то самое правительство, один министр которого призвал к демонстрациям у российского посольства, другой послал флот и авиацию на перехват российских кораблей в Ла-Манше, при нем арестовали счета RТ и требуют новых антироссийских санкций. И при этом не пытаются замять выход из ЕС, а, наоборот, хотят провести его в рекордные сроки.

Возможен ведь и вот какой поворот событий. Россия, обнадеженная победой своего риторического союзника, позволит себе что-то, что не позволяла прежде, и Трамп вынужден будет отвечать. А как он ответит, предсказать невозможно. Пока невозможно было предсказать все, что с ним связано, почему вдруг кто-то считает, что предсказуем его пророссийский курс. А как дружба двух влюбленных друг в друга харизматиков, двух сильных мужчин одним движением превращается в поединок, мы видели на примере Путина и Эрдогана.

Urbs и orbis

Когда в США недоумевают, почему в России даже некоторые интеллектуалы не теряют чувств от победы Трампа, они должны понимать, что она просто иначе выглядит снаружи, чем изнутри. Внутренний и внешний либерализм в современном мире не совпадают. Политик, который внутри США считается гуманным демократом, извне может выглядеть как самый упертый республиканец – снаружи он будет неотличим от его противника или даже хуже. Трудно требовать, чтобы население Дамаска или Триполи, да, впрочем, и Москвы видело в Хиллари продолжательницу Obamacare.

Одно из противоречий современного мира в том, что страны, являющиеся либеральными демократиями внутри себя, не обязательно либеральны с другими. Правило «демократии дружат только с демократиями» не работает: союзниками Запада могут выступать крайне авторитарные режимы, а менее авторитарные рассматриваются как противники. Запад либерален для себя, но во внешней политике, для других, он либерален куда меньше, и это не всегда зависит от того, представитель какой партии и с какой программой победил внутри страны.

Это чем-то напоминает противоречие, знакомое нам по республиканскому Риму накануне империи. Римляне выбирали консулов, в общем-то мэров, распорядителей города, а на самом деле – хозяев половины мира. Urbs и orbis вступали в противоречие. Так и американцы по внутренним основаниям выбирают человека, который будет решать их внутренние проблемы, но он же будет решать мировые.

И либеральный, по внутренним меркам, претендент может выглядеть и быть авторитарным для внешней аудитории; во всяком случае, для этого нет формальных препятствий. То, что консервативный президент может им оказаться, это и вовсе само собой.

Распорядителей одних вещей выбирают люди, которым важны другие. Так же, как римлянин первого века до нашей эры выбирал консула за водопровод, но в уме должен был держать завоевание Галии и отношения с Югуртой, так и нынешний американец, выбирая президента, думает о здоровье, налогах и рабочих местах, а в уме должен держать все от Тайваня до Алеппо.

Когда-то для разрешения этого противоречия придумали ООН, но не получилось, и судьбу Сирии решают простые американцы и простые русские, думая, что голосуют за водопровод, или национальный престиж, или права и свободы. В Риме, который глобализировался до роли столицы мира, это противоречие привело к смене политической системы. Странно, если бы оно же прошло без перемен в современных res publicae. Их и наблюдаем.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 ноября 2016 > № 1964353 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 октября 2016 > № 1935721 Александр Баунов

Чем Путину страшен Иван Грозный. Россия и всемирный бунт против элит

Александр Баунов

Многим кажется, что медный всадник — это российская власть. В действительности он тот, кто гонится за российской властью. Путин, который раньше многих попытался показать, что правит от имени народа в обход элиты, в действительности страдает от мирового популистского поворота не меньше, чем западный истеблишмент

Памятник князю Владимиру у Кремля — это косвенный памятник нынешнему хозяину Кремля. Памятник Ивану Грозному — это прокси-памятник Сталину, вроде тех, что пытаются расставить по стране мэры, губернаторы и общественники из коммунистов. Но раз прямого одобрения славить Сталина нет, выделим самый важный аспект и его прославим отдельно, а это — что начальников казнил. Или, как подтвердили министр Мединский с губернатором Потомским на торжестве в честь нового медного всадника, перебил всего несколько тысяч человек, да и тех из элиты. Это и есть самое людям желанное.

Кажется, что памятник Владимиру и памятник Грозному — одно и то же. В действительности они едва ли не противоположны. Памятник князю Владимиру — это подношение от имени правящей верхушки своему нынешнему начальнику. Памятник Грозному (и подразумеваемый под ним памятник Сталину) — это памятник от имени народа своему идеальному руководителю, напоминание о том, что с этой верхушкой надо покруче, политический наказ в камне.

При всем желании нынешний правитель России не может принять памятники Грозному и Сталину на свой счет. При очевидном дефиците свободолюбия, который по разным поводам замечен у российского президента, чего за ним точно не числится, так это массовых и кровавых чисток элиты. Чаще мы наблюдаем противоположное: упорное желание сохранять на своем посту непопулярного назначенца даже с некоторым риском для высочайшей репутации. Давно высказанная в ответе на вопрос журналистов формула: если будешь жертвовать сотрудниками, кто с тобой будет работать — была до самого недавнего времени почти что официальным кадровым принципом.

Именно это больше всего разделяет сейчас власть и народ. Идеальный русский правитель должен быть добр к простым людям и жесток с элитой. Отец солдатам, палач генералам — вот идеальный главнокомандующий. И до идеала далеко.

Самокритика в бронзе

Памятник князю Владимиру — лесть. Памятник Ивану Грозному — вызов. Вот как должен править настоящий русский государь — сына своего не пожалеть, не то что боярина, думского, приказного. Зря тут пытаются напомнить, что не пощадил митрополита: митрополита при случае можно придушить, и так уже в мерседес не помещаются.

Когда Сталин обсуждал с Эйзенштейном концепцию фильма «Иван Грозный» (можно показывать репрессии, но надо объяснять их причины и значение), он напрямую транслировал себя через другого, настоящее через прошлое.

Путин не может таким же образом пользоваться фигурами Сталина и Ивана Грозного, в его случае это будет воспринято как самозванство. В объяснении себя через прошлое ему действительно уютнее с князем Владимиром (на его месте без украинского сюжета и совпадения имен мог быть Ярослав Мудрый, Иван Третий да мало ли кто) или с почти отсутствующим в массовом сознании Столыпиным, который невозможным без указания сверху рывком обошел Сталина в финале телевыборов «Имя России». Строго говоря, мы знаем один памятник, поставленный Путиным самому себе: это Столыпин у Дома Правительства, в котором Путин работал премьером.

Столыпин тоже запомнился жестокостью: не только реформировал, но и репрессировал. Но жестокостью по отношению к «мужикам», о которой горько сожалел Лев Толстой, а это, конечно, совсем другое дело. В народе нет спроса на борьбу против революции снизу, там есть вечно неудовлетворенный спрос на антиэлитарную революцию сверху. А она входит в планы не всякого правителя.

Сталинизм российского режима такой же декоративный, контурный, маскировочный, как и его выборы и общественные учреждения. И так же как демократические декорации, декорации тиранические можно подозревать в том, что кто-то держит их про запас, на потом, для более широкого развертывания на случай смены режима.

Сюжеты об открытии памятника Грозному на федеральных каналах не были восторженными. Кроме счастливых горожан в них дали слово недовольным жителям, историкам, которые напомнили про кровавые дела четвертого Ивана. Ведущие новостей держали дистанцию, рассказывали о событии как о неоднозначной местной инициативе.

Современная российская власть не может не чувствовать, что памятники Грозному и Сталину ставят ее в двусмысленное положение. Раньше отливали в граните деятелей, вокруг которых уже оформилось согласие: вот вам маршал Жуков, вот Петр, вот Шолохов. Памятники разделяющим фигурам — не идеология, а политика. Правящую корпорацию опытным путем тестируют на готовность перевести Сталина и Грозного из области отрицания в область сомнения и согласия. То, что тестирование происходит изнутри, мало меняет дело.

Выход победителей

В разговоре о памятниках Сталину и Грозному, которые то и дело норовят выскочить в разных местах страны, мало звучат обстоятельства места. Дело выглядит так, будто Сталин и Грозный вырастают по прямому указанию Кремля, хотя около самого Кремля громоздят почему-то не их, а похожего на героя фэнтези Владимира.

Поставивший Грозного в Орле губернатор Потомский — из всех ставленников Кремля самый косвенный — продукт володинской весны. Думским партиям обещали по региону, после некоторых приключений КПРФ получила Орел. То есть его лояльность Путину ослаблена и опосредованна. Он назначенец Путина, его администрации и собственной партии, закрепивший свои права на удачных по цифрам явки и проголосовавших «за» выборах. Грозный в Орле — такой же сложный продукт, как и губернатор.

Нынешний глава Иркутской области Сергей Левченко, который среди прочего прославился намерением поставить памятник Сталину и желанием возродить колхозы, и вовсе следствие иркутской электоральной аномалии, радостно воспетой прошлой осенью: в единый день голосования коммунист Левченко вышел во второй тур и разгромил в нем ставленника Кремля и. о. губернатора Ерощенко.

Еще один памятник Сталину предложил мэр Новосибирска Анатолий Локоть, избранный в качестве единого кандидата от оппозиции (наконец-то) против «Единой России»: в его пользу снялись пять кандидатов, в том числе всех либеральных партий.

Грозные и Сталины оказываются результатом официальных и неофициальных электоральных побед над партией власти, столь, казалось бы, желанных. Лучшие политические писатели рассуждают о том, кто тот молчаливый избиратель, который не пришел на думские выборы и не представлен ни путинским большинством, ни оппозицией.

Те случаи, когда этот избиратель приходит и голосует, дают об этом некоторое представление. Он не доверяет никому и желает такой власти, которая от имени народа жестоко разберется с элитой. Контуры тех, с кем надо разобраться, обрисованы весьма смутно, зато желание видно яснее.

Для собственного удобства у нас часто используют слово Путин как синоним общественного зла. Мы делим происходящее в умах на Путина и остальное. Но из загадочной области остального выплывает Грозный на каменном коне.

Подготовка почвы

Конечно, Путин сам создал условия для всадника, который теперь преследует его самого. Уже на первом этапе своего правления он разделил экономическую и идеологическую жизнь по формуле «собственность в обмен на символы». Непопулярный рынок возместили мелодией советского гимна, красным флагом на День Победы, военным парадом, историографией, которая не отрицала советский период, а делала его необходимой частью нашей общей истории.

Область символических уступок пришлось расширить, когда экономический рост замедлился и растущее потребление перестало быть ответом на все вопросы.

Окончательно на дорогу, которая привела его к подножию памятника Сталину–Грозному, Путин свернул в 2012 году, когда переоформил свой элитарный режим в популистский, перенеся точку собственной опоры с политической, финансовой и интеллектуальной верхушки на «простых людей» — в очередь к поясу Богородицы.

Поворот совершился во время зимних протестов 2011/12 года и был вызван одновременным разрывом с Западом и со столичным средним классом. Средний класс, горожане умственного труда разделяют западные ценности и идут западным путем. Этот путь, оказывается, ведет прочь от Путина, а ценности мешают ему вернуться на очередной срок. Значит, ценности неправильные. Раз он идет западным путем и на нем меня не видит, путь объявляется тупиковым.

Прежде дорога Запада признавалась верной — на то он и процветает, а неверным его поведение: мешает другим процветать. Теперь ложной объявлена сама дорога.

Свернув к популизму, Путин словно бы расширился в разные стороны, включил в себя прежние маргиналии, и тем, кто двигался слева и справа, пришлось разойтись еще дальше по краям, растягивая за собой границы возможного. Так дошло до памятников Сталину и Грозному, которые теперь тоже обсуждаются на предмет включения в границы официального, как в начале 2000-х красный флаг и гимн.

Русский популизм как частный случай мирового

Демонстративно разойдясь с Западом, Путин тем не менее никуда от него не делся, а просто оказался в новом западном тренде. Россия — всегда частный случай Запада, и в том, что, отрицая Запад, она вынырнула в его новейшем течении, — естественный ход событий.

На Западе мы наблюдаем жажду антиэлитарной революции, которую некоторые представители верхов должны провести по требованию снизу. Часть населения Запада хочет своих Писистрата, Питтака, Дионисия. Ослабло доверие между образованной верхушкой и населением, которое начало выдвигать и двигать лидеров помимо этой верхушки, этого сдерживающего и контролирующего слоя.

Раньше образованный слой, истеблишмент, элита были и поставщиком лидеров, и их фильтром. Неотменимой частью западной демократии является возможность взойти к политическому лидерству из любой точки. Однако это восхождение всегда связано с прохождением интеллектуального, элитарного фильтра.

Сейчас оно все больше происходит мимо фильтра. Хуже того, все большая часть избирателей сознательно, из вредности (а вот вам) производит в фавориты тех, кто не проходит фильтр и конфликтует с контролирующим слоем. А иногда фильтры давно пройдены, но прошедший их политик как бы отменяет результаты фильтрации, делает шаг в сторону и предлагает себя населению в качестве отбракованного. Для этого приходится вести себя соответствующим образом, выбирать лозунги и программы, которые отсутствуют в отфильтрованной, обеззараженной зоне.

Трамп — частный случай мирового популистского тренда, другими частными случаями которого являются Ципрас, Качиньский, брекзит, Ле Пен, многие украинские политики, новые правые севера Европы и новые левые ее юга, Моди, Джейкоб Зума, Таксин Чиннават, филиппинский президент Родриго Дутерте.

Как это происходит, кажется, понятно. Соцсети отменили заглушки обмена информацией и идеями. Твиттеры Трампа и Сандерса, инстаграм Кадырова, как до них ЖЖ Навального и сетевая кампания самого Обамы, оказались сопоставимы с официальными фабриками идей.

Почему это происходит? Вероятно, по той же причине, по какой Путин совершил свой популистский поворот после экономического кризиса. Население принимало без особых вопросов роль элитарного фильтра, пока экономика росла, средний класс увеличивался и все больше людей присоединялось к фильтрующему сословию.

Когда возникла обратная динамика, средний класс прекратил расширение и даже стал сокращаться, люди начали переживать свое отчуждение от той группы, которая ставит пробу на политиках. В Европе приостановка экономического роста совпала с присоединением восточных европейцев к единому рынку труда и потоком беженцев с Востока. Сами же восточноевропейские страны превратились в «разочарованные демократии», осознавшие, что присоединение к ЕС не дало западноевропейского уровня жизни и отставание от Западной Европы, скорее всего, сохранится навсегда.

Вдобавок к этому, когда элита раньше общества (а как иначе) приняла новый, более деликатный и корректный язык описания явлений, у менее чувствительной части населения появилось ощущение, что политики им что-то недоговаривают, а то и вовсе говорят с ними на непонятном им языке — особенно в вопросе о мигрантах, но и там, где нужно объяснить экономические трудности: откуда кризис-то?

Но и сам интеллектуальный и бюрократический класс, который частично потерял функции политического контролера, от неожиданности и досады тоже впал в нервозность и все чаще начал имитировать поведение популистских вождей, расширил границы дозволенного, перешел от анализа к информационным сражениям, а проигранные битвы принялся объяснять наличием у противника иностранной поддержки, финансирования и прочих засадных полков заморского строя. То есть, ограничивая популизм народных трибунов, сам оказывался коллективным популистом.

Путин по внутренним причинам и под влиянием собственного политического чутья раньше других стал подавать себя в качестве политика, сливающегося с народом в обход элиты. Он начал как стопроцентный ставленник элиты, но переключился по ходу, в процессе управления. В конце концов, по своему происхождению и скорости подъема он верно проассоциировал себя не с элитой, а со средой, которая ей не доверяет. И тем не менее по сравнению с многими зарубежными представителями той же неопопулистской тенденции и примерами в отечественном прошлом он неисправимо элитарен. Об этом пришел напомнить Грозный.

Шаги за спиной

Зарубежная популярность Путина — не миф, придуманный Russia Today, и не функция ядерного арсенала и внешнеполитической дерзости России. Арсенала и дерзости у Брежнева или Андропова было не меньше, а популярности почти никакой. Причины зарубежной популярности Путина в том, что он, будучи по своему политическому происхождению и способу управления скорее главой бюрократии, чем народным вождем, сумел навязать миру образ правителя, который общается с народом в обход элиты. Раньше и резче совершил популистский маневр, смелее сделал то движение, которое на наших глазах пытаются изобразить политики по всему миру.

Он, кстати, не был первым (тот же Чиннават был раньше), но был лучше заметен из-за размеров России и постоянного журналистского интереса к ней. К тому же Россия начала развивать свои антиэлитарные информационные продукты для зарубежной аудитории, где недоверие многих к собственному контролирующему сословию оборачивается некритическим потреблением альтернативных голосов. Тут качество самого продукта уже не имеет значения. Если у RT и Sputnik есть какое-то влияние (например, панически изображенное в последнем докладе о российском вмешательстве в дела Восточной Европы), то не благодаря их какому-то выдающемуся качеству или щедрому финансированию, а просто потому, что они попали в разряд «другого мнения», на которое оформился спрос.

Однако внутри страны Путин сам сталкивается с популистской угрозой, оказываясь в роли западной политической элиты, которую критикует. Здесь, в границах России он уже много лет центр истеблишмента, а не альтернатива ему. К тому же его классический консервативный авторитаризм в целом чуждается революционного образа действий, редко прибегает даже к провластной неподконтрольной активности и воздерживается от чисток.

Памятник Грозному, как и памятники Сталину — которые ему теперь приходится принять или отклонить, — местная, российская разновидность Трампа и брекзита. Как Трамп преследует Клинтон и издателей приличных американских газет, так памятник Грозному преследует Путина.

И во всю ночь безумец бедный, / Куда стопы ни обращал, / За ним повсюду Всадник Медный / С тяжелым топотом скакал.

Многим кажется, что медный всадник — это российская власть. В действительности он тот, кто гонится за российской властью.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 октября 2016 > № 1935721 Александр Баунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 октября 2016 > № 1918845 Александр Баунов

Залечь на дно. Зачем Путин демонстративно рвет с Америкой

Александр Баунов

Вместо того чтобы быть сброшенным на дно двусторонних отношений в рамках демонстративного возмездия за вмешательство во внутренние дела самой Америки, в России предпочли опуститься на него сами. Оказаться на таком низком уровне, что любой новой американской администрации будет затруднительно толкать ситуацию вниз, а по необходимости придется выбираться наверх

Российская внешняя политика совершила фигуру не то чтобы прежде невиданную, но неожиданную. Все произошло как-то вдруг. Причем до этого все шло вроде бы в противоположном направлении – в том, которое иногда называют «дипломатической победой России».

Ровно год назад Владимир Путин предложил на Генассамблее ООН новую антигитлеровскую коалицию: будем бить общего врага поверх наших разногласий, как это делали наши отцы и деды после Тегерана и Ялты. Запад сперва не удостоил российское предложение серьезного разговора: с точки зрения Запада Россия не была незаменимой для победы над ИГИЛ (запрещено в РФ).

Очень скоро оказалось, что она незаменима для всего остального: например, для мира в Сирии, потому что свергнуть Асада и установить мир по версии только одной из многочисленных воюющих сторон стало теперь невозможно. Не говоря о том, что самая впечатляющая победа над ИГИЛ в Сирии – освобождение Пальмиры – была на российском счету, даже европейские таблоиды это заметили.

Состоялось то, что можно назвать принуждением к общению. Российская военная операция в Сирии была серьезной ровно настолько, чтобы сделать любые западные (а также северные турецкие и южные арабские) планы в Сирии неосуществимыми без участия России. Явившись в Сирию, Россия вырвалась из изоляции, начавшейся после Крыма и особенно Донбасса с «Боингом», и, если не полностью перевернула украинскую страницу своих отношений с остальным миром, точно начала новую, более актуальную главу, в которой выступила другим героем.

После того как переговоры между Россией и США на всех уровнях стали рутиной, а соглашения о мире в Сирии – главным общим делом обеих держав, в начале сентября удалось, с разными оговорками, добиться того, к чему Путин торжественно призвал в ООН год назад: Россия и США признали друг друга в Сирии врагами общего врага и договорились воевать с ним, общаясь. За год был пройден путь от отрицания и игнорирования до взаимодействия – то есть к размытой форме той самой коалиции, которую Россия предложила в сентябре 2015-го.

И вдруг вскоре после этого сирийская армия при поддержке России начала бомбить занятый антиасадовскими силами сегмент Алеппо с невиданной прежде силой, а та часть мировой прессы, которая всегда оппонировала присутствию России в Сирии (да и вообще где-либо, кроме собственно российской территории), принялась с такой силой об этом рассказывать, что никакая координация с Россией в Сирии для Америки оказалась невозможной без потери лица. И США сотрудничество приостановили через несколько недель после того, как о нем объявили.

Добившись за год желаемого, российское руководство вдруг сравняло достижения с уровнем почвы и пошло ниже. Зачем?

У этого есть и внутрисирийские причины, но, судя по столь же внезапному разрыву соглашения по плутонию, которое сопровождали невиданные по силе обиды и категоричности требования российских первых лиц, дело не только в том, что в Сирии что-то пошло не так. Дело в желании какого-то нового поворота, какой-то новой правды в отношениях между Западом и Россией, которая зараз разрубит все прежние неправды и умолчания.

Отказ от коалиции

Что пошло не так в Сирии, более-менее ясно. Сразу после того как державы договорились о взаимодействии в Сирии, благословили неофициальную коалицию, американцы разбомбили сирийский военный лагерь под Дейр-эз-Зором. Одним ударом уничтожили целый полк действующей сирийской армии (60 убитых, более ста раненых, сгоревшая техника). Судя по тому, где это произошло, это был один из самых боеспособных ее полков. Дейр-эз-Зор – город на Евфрате, отделенный от основной населенной сирийской территории пустыней, окруженный «Исламским государством», где сирийская армия воюет не с оппозицией в любом составе, хоть с «Ан-Нусрой», хоть без, а с самым что ни на есть халифатом зла, который город осаждает. Кроме того, освобождение города от осады и возвращение его окрестностей под полный контроль правительства приблизило бы падение столицы ИГИЛ – Ракки, соседнего города на Евфрате, до которого от Дейр-эз-Зора по дороге вдоль Евфрата 140 км и в мирное время два часа пути.

Американцы объяснили эту бомбардировку ошибкой (думали, что боевики), однако в картине мира российского руководства таких случайностей не бывает (как не было для него случайностью попадание бомб в китайское посольство в Белграде в 1999 году). Удар по союзной России сирийской армии буквально на следующий день после договоренностей о взаимодействии – это попытка показать, как они в действительности к этим договоренностям относятся: никакой коалиции нет, одни слова. А в самом тревожном варианте этой картины мира – это прямая попытка отдать город на Евфрате в руки исламистов и помешать Путину и Асаду, пусть не прямо сейчас, взять Ракку и стать покорителями столицы ИГИЛ. То есть занять – продолжая рассуждать в терминах антигитлеровской коалиции – место главных победителей признанного всем миром зла.

За американскими бомбардировками сирийской армии последовали удары по гуманитарному конвою под Алеппо, в которых обвинили Асада и поддерживающую его Россию. Потом одна за другой пошли бомбардировки оппозиционной части Алеппо с комментариями Лаврова о том, что американцы прячут в ней «Ан-Нусру», чтобы с ее помощью свергнуть при случае Асада, ну так не выйдет. И с ответом американских спикеров, что не бомбим, потому что «Ан-Нусра» так растворилась среди прочих повстанцев и обычных жителей, что поди разбери, поэтому никого не трогаем. Однако похожую ситуацию в Грозном Россия решала по-своему и американских объяснений не приняла: знаем, что бомбят населенные пункты, где спрятан их враг.

Глобализация разрыва

После этого российское руководство пошло дальше, расширив масштаб локального сирийского срыва до глобального. Российский президент объявил о разрыве соглашения 2000 года по плутонию – одного из тех, с которых сам начал мировую карьеру, а теперь, породив, убивает. Россия отныне не будет держать строго определенное количество обогащенного плутония, а любое, какое захочет. Соответственно, и ядерных зарядов сможет быстро произвести любое количество, какое понадобится. Тираны мира, трепещите.

Американцы не так утилизировали свой плутоний, не построили для этого правильных производственных мощностей, не так его разлагали, могли быстро обогатить обратно, а следовательно, у него был «возвратный потенциал» – выражение из времен ракетного кризиса в Европе начала 1980-х, худших для отношений между СССР и Западом.

Это тот самый случай, когда сопутствующий комментарий чуть ли не важнее самого события. Ну мало ли от каких соглашений отказывались. Американцы выходили из ПРО, Россия – из ДОВСЕ (договор об обычных силах в Европе). Однако обвинений такого накала и предложений такой дерзновенности давно не позволяли себе первые лица России.

Решение, пишет в указе Путин, принято в связи «с коренным изменением обстоятельств, возникновением угрозы стратегической стабильности в результате недружественных действий» США в отношении России, неспособностью США «обеспечить выполнение принятых обязательств по утилизации избыточного оружейного плутония в соответствии с международными договорами, а также исходя из необходимости принятия безотлагательных мер по защите безопасности» России.

После этого Путин лично – а это особенная честь – внес в новую Думу законопроект о выходе из соглашения, где сказано и того больше. Новая Дума начнет свою деятельность с того, что примет текст, согласно которому США «предприняли ряд шагов, ведущих к коренному изменению ситуации в области стратегической стабильности», «под предлогом кризиса на Украине наращивают военное присутствие в Восточной Европе», размещают в странах Балтии вооруженные силы и «передовые пункты управления войсками», «проводят обучение боевиков запрещенной в России организации “Правый сектор”», «предпринимают меры по расшатыванию экономики Российской Федерации».

То, что обычно держится в уме, на этот раз вырвалось наружу на манер вспышки на Солнце – выброса горящего вещества, из которого это Солнце состоит. Вещество оказалось сродни тому социальному клею, который в последние годы связывает российское общество больше много другого и которое в несвязном виде чаще всего встречается в выступлениях неформальных спикеров. Его главная молекулярная формула: «Америка всегда враг и хочет разрушить Россию». Тут, однако, на этом языке заговорил лично главный и единственный источник обязательных к исполнению политических решений.

Кроме того, в качестве условия возвращения в соглашение по плутонию Россия потребовала чуть меньше, чем вернуть Аляску: сократить военную инфраструктуру и численность войск США в странах НАТО, вступивших в альянс после 1 сентября 2000 года, до уровня, на котором они находились на день вступления международного договора в силу; отменить «закон Магнитского» и закон «О поддержке свободы Украины»; отменить все антироссийские санкции и компенсировать ущерб от них, включая потери от введения вынужденных контрсанкций в отношении США.

Нет сомнения, что США сейчас настроены к России критически, а скептически – всегда. В их картине мира страна, которая не построила демократических институтов, уже поэтому находится на подозрении. А поскольку она обладает технической возможностью уничтожить любую другую страну (привет плутонию) – всегда является предметом несочувственного внимания и сдерживания по любому поводу. Однако же странно делать вид, что нынешний повод – любой или что его вовсе не было.

Между разрывом по Сирии и выходом из плутониева соглашения вышел доклад голландских следователей по «Боингу». В политическом смысле он мало что добавил – мир и раньше исходил из того, что основным виновником катастрофы над Донбассом в той или иной форме является Россия, и тем не менее с Россией после этого имели дело. Тут нечего ловить тем, кто заранее знает, что все зло в мире из Москвы, которая хочет всех специально убить и поэтому сбивает пассажирский «Боинг» и заодно взрывает Бостон и Париж. Для них ничего не изменится: они уже использовали все варианты слов и призывов по этому поводу.

Тем более ничего не найдут там те, кто ждал обвинений в адрес Украины. Однако голландский доклад обладает кроме политического измерения сильным юридическим. Он не обвиняет ни Россию, ни ее руководителей, но составлен так, что видно: судебная система методично ищет и находит конкретные свидетельства, постепенно сужая круг подозреваемых и отбирая самые достоверные улики. Сила доклада как раз в его аполитичности, в том, что видно: юридическая машина продолжит неумолимо работать в любых политических реалиях. Это неприятное дополнение к обстоятельствам последнего срока нынешнего президента России.

Уход на дно

Неприятное, но не решающее. Решающим было, пожалуй, вот что. Ради целей необыкновенно острой на этот раз внутриполитической борьбы американцы, обычно сравнительно равнодушные к России на выборах (приходилось гадать на единичных упоминаниях), на этот раз широкими мазками включили Россию в свою президентскую кампанию, сняв при этом все державшиеся прежде ограничения и определив ей полноценное место глобального противника, который не просто где-то далеко обижает маленьких, а которого надо победить прямо тут, в Америке, ибо он напрямую и самым угрожающим способом вмешивается во внутриамериканские дела.

Во время американской предвыборной кампании Россия была риторически редуцирована до уровня мирового зла американским политическим и интеллектуальным истеблишментом, борющимся против Трампа. Цель побороть Трампа оказалась столь важной, что отменила прежние ограничения. Путинская Россия из страны, которая восстанавливает свое влияние (и, следовательно, уменьшает чужое) в своих окрестностях и мешает соседям двигаться к демократии, превратилась в силу, которая способна навязать своего ставленника в качестве президента США, изменить итоги американских выборов политической поддержкой одного из кандидатов и технической войной против другого, дистанционно сфальсифицировать итоги выборов в далеких американских школах и клубах, отравить простых избирателей пропагандистским ядом, изменить судьбы мира. В американской прессе, в заявлениях политиков последнего времени звучит то же, что написано в указе и законопроекте Путина от 3 октября, только с обратным знаком: Россия напрямую угрожает безопасности США.

В случае более чем вероятной победы Хиллари Клинтон эту риторическую редукцию очень сложно будет развернуть назад. Скорее напротив, пришлось бы как-то приводить в согласие с ней реальную американскую политику. То есть если ты только что уверял, что могущественный внешний противник чуть не погубил своими манипуляциями твою родину и ее политическую систему, нельзя продолжать вести себя так, будто этого не было. Таким образом, внешнеполитический фон для последнего срока Путина складывался бы заведомо враждебный, с сильным встречным ветром и нисходящими потоками.

Резкие слова и действия России – способ лишить будущую администрацию США инициативы в деле редукции двусторонних отношений к уровню, соответствующему зловещей роли, которую приписали России на американских выборах.

Это попытка создать к моменту передачи Белого дома новому обитателю такую ситуацию, при которой инициатива ухудшения отношений не могла бы исходить от США просто потому, что пространства для такой инициативы уже просто не найдется. Желание наказать Россию будет затруднено тем, что оно уведет на запредельно опасный уровень отношений. Ну а в случае победы российского фаворита нынешнее одномоментное ухудшение можно будет легко отыграть назад без большого ущерба для его репутации, ведь это будет не что-то новое, пророссийское, а просто возвращение к недавней норме.

Вместо того чтобы быть сброшенным на дно двусторонних отношений в рамках демонстративного возмездия за вмешательство во внутренние дела самой Америки, в России предпочли опуститься на него сами. Осесть на такой низкий уровень, что любой новой американской администрации будет затруднительно толкать ситуацию вниз, а по необходимости придется выбираться наверх. Это эффектное политическое решение, которое к тому же дает большую свободу действий для Путина в частных вопросах вроде Донбасса, содержит в себе очевидную опасность: под найденным дном может оказаться другое, более глубокое.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 октября 2016 > № 1918845 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 сентября 2016 > № 1906654 Александр Баунов

Что прошедшие думские выборы говорят о будущих президентских

Александр Баунов

Из протеста 2011–2012 годов власть сделала иные выводы, чем общество. В качестве слабого места системой была определена вовсе не недостаточная легитимность процесса, а отсутствие достаточно впечатляющего результата, которое создало у противников иллюзию возможности осуществить собственные цели. Поэтому на нынешних выборах большинство подавляющее, и такого же будут добиваться на президентских

После того как мест у «Единой России» стало 343 из 450, то есть 76%, многие гадают о назначении такого огромного большинства, которое она получила: зачем такой плакат? Ведь и более скромные цифры раньше раздражали. Стоило ли проводить более цивилизованные по части процедуры выборы, чтобы получить этот поворот на Восток? И чего теперь ждать от избрания президента – больше Европы или больше Востока? Всякому ведь ясно, что думские выборы – репетиция президентских через два года.

Проигрыш всем

Мало кто сомневался, что одномандатные выборы – это план провести «Единую Россию» в Думу второй колонной. Но сам размер получившегося большинства – скорее результат действия физических законов. Если округ посылает в столицу депутата-лоббиста, пусть тот лучше будет от правящей партии. Округу же надо дороги ремонтировать, а не вопрос принадлежности Крыма решать.

Получившееся большинство настолько велико, что наверху подумывают, не разделить ли его на во всем единодушную политическую фракцию и региональную группу, где допустимы – ибо неизбежны – конфликты по частным вопросам, вроде раздела бюджета.

То, что из 225 мест по одномандатным округам в России единороссы получили 203, причем 203 из 206 округов, где они выдвигались, этого следовало ожидать по законам неброской русской природы. (Коммунисты и «СР» получили по семь, ЛДПР – пять.) Но если убрать победителей, за которых старались местные и центральные власти, приходит следующее удручающее знание: на вторых местах, которые за полной практической ненадобностью не были целью специальных манипуляций, оказались в подавляющем большинстве представители неправящих парламентских партий, и считаные единицы из тех, кого можно было бы назвать представителями настоящей, внепарламентской или либеральной оппозиции – «Яблока», ПАРНАСа, кандидатов «Открытой России». И это уже выглядит не как проигрыш власти, а как проигрыш всем.

Спрашивают, зачем были нужны одномандатники и зачем с их помощью у власти в Думе такое восточное большинство? А вот за этим. Протестов, даже мыслей о протестах в этот раз не возникло не только потому, что игра была честнее, но и потому, что поражение вышло более разгромным. Таким, что нет возможности сказать: у нас украли победу – по крайней мере промежуточную победу в виде представительства в парламенте, – утащили из-под носа, но расстояние невелико, догоним, дожмем и вернем свое. Куда там дожать, откуда вернуть?

Даже кривые математика Гаусса с подозрительными петлями явки, которые в прошлый раз так вдохновляли всех научно выверенным доказательством собственных ощущений, теперь не производят впечатления. Нет ощущений, не нужны и доказательства.

Все равно невозможно себе представить, что 50 млн не пришедших на выборы проголосовали бы вдруг совершенно иначе, чем те, кто пришел, – исключительно за Гудкова, «Яблоко» и ПАРНАС. Сам Навальный мог бы, пожалуй, выиграть округ, но и он вряд ли создал бы фракцию.

Поражение было не только от партий, но и от личностей, в том числе малоизвестных и никому особенно не нужных. Оказалось, что второстепенные политики парламентских, а иногда и непарламентских партий, вроде «Родины» и «Коммунистов России», избирателю интереснее, чем звезды оппозиции, не говоря о ее микроскопических функционерах. В Центральном округе Москвы, где блистали, соперничая, профессор Зубов и Мария Баронова, вторым стал коммунист Павел Тарасов, чье имя в кругах, поделившихся на партию профессора и партию студентки, ничего никому не говорит.

Прежде можно было сказать, что проигрывали потому, что не пускают на выборы, или оттого, что партийные машины думских партий и внепарламентских несопоставимы по мощи. Но люди не машины, люди сопоставимы. Всегда ведь добивались, чтобы кандидатов пустили поговорить с избирателями, и тогда станет ясно, что есть кандидаты лучше, чище, честнее других. Нет, не стало ясно.

Одномандатные округа, помноженные на сравнительную свободу выдвижения в них, нужны были, чтобы разгромить оппонентов власти не только на партийном, но и на личном уровне.

Слабость и наглость

Что именно собираются делать в новой Думе при помощи конституционного большинства, пока неясно. Но подавляющее конституционное большинство уже нужно для того, чтобы оппоненты сложившегося порядка вещей сказали себе: «Ребята, мы никто». Именно так и написали многие лидеры общественного мнения, иногда те же самые, кто пять лет назад одобрял митинги и даже звал на них.

В самом деле, со стороны общества может казаться, что причины массового протеста пять лет назад – в особенно грубо проведенных и нагло сфальсифицированных выборах, в управлении демократией ломом и кувалдой. Это только отчасти так. Потому что другая его причина, наоборот, в манящей неопределенности итогов голосования.

Анализируя причины протестов, в правящей бюрократии могли сделать вывод, что источник Болотной – в двусмысленности результата, в сравнительно небольшом отрыве «Единой России» от соперников. Сколько тогда получила «Единая Россия»? 238 мест из 450, на 77 (то есть на 15%) меньше, чем в 2007 году, при заметном росте у всех остальных партий. Даже «Яблоко» тогда доросло до 3,5%, а где три, там и пять, а пяти нет, потому что украли голоса, чтобы скрыть в реальности еще большее падение популярности «ЕР». Верните!

Противникам системы могло показаться, что у них отобран почти состоявшийся успех, расстояние невелико, можно чуть дожать, и система станет подлинно представительной и многопартийной.

Казалось, что этого не произошло по искусственным причинам, из-за фальсификаций, и люди вышли дожимать на улицу. Поначалу протесты осторожно поддержала даже парламентская оппозиция.

Из случившегося пять лет назад протеста правящая бюрократия сделала два вывода. С одной стороны, не надо проводить выборы слишком грубо, с другой – надо сделать так, чтобы у оппонентов не возникало чувства, что от достижения своих целей их отделяет не так уж много, что это преодолимая дистанция. Наоборот, пусть они скажут друг другу: ну что, видели, где наше место?

Внутри аппарата власти, особенно авторитарной, всегда склонны искать причины неудач не в принципиальной ошибочности собственных решений, а в слабости их проведения в жизнь. Почему что-то не получилось? Потому что надо быть сильнее. Не удалось – значит, слабый. Слабость – главный внутренний грех, который система может признать за собой. Главная причина ее рефлексии.

Если ты, по выражению Трумэна, заимствованному из китайских социальных премудростей, едешь на тигре (а это общество), он должен чувствовать силу седока.

Куратор предыдущих выборов Владислав Сурков с точки зрения системы виновен совсем не в том, что слишком грубо их провел (в этом он виновен с точки зрения критически настроенной части общества), а в том, что с их помощью дал результат, который общество восприняло как слабость власти.

Снизил психологические барьеры, создал среду для выдвижения требований, иллюзию падения цены протеста, вообще выбивания своего из власти нажимом. А народ, ну или кто там – активная и критически настроенная часть граждан – не возблагодарил: воспринял это не как приглашение к диалогу о возможности постепенно встроиться в систему, а как проявление слабости, шанс свалить систему и забрать все себе.

Триумф или соперничество

Что это говорит нам о следующих президентских выборах, привольно раскинувшихся между Востоком и Западом?

Для политического руководства убедительная победа на думских выборах при не столь же убедительной явке создает проблему 2018 года. Голосование за власть превращается в некоторую рутину – в нем нет интриги, оно пресное. И если так продолжится, то в 2018 году оно будет таким же пресным, а этого на выборах Путина, да еще, вероятно, на последний срок, который фиксирует его место в истории, допускать не хочется.

Чтобы в 2018 году Путин переизбрался подавляющим большинством с убедительной явкой, ему нужно будет или прибегать к ухудшению качества процедуры (надувать явку искусственными средствами), или каким-то образом мобилизовать сторонников. А мобилизовать сторонников проще всего через борьбу и победу над врагами. Нет врагов, нет и победы.

Но если ты не хочешь раскалывать свое общество и не хочешь уменьшать легитимность порчей процедуры, то хороший выход для мобилизации собственного электората – настоящее соперничество. И нет таких уж страшных причин, почему бы на него не решиться. Из всех способов легитимации последнего срока легитимация при помощи реального соперничества была бы лучшей и для победителя, которым, скорее всего, все равно окажется Владимир Путин. Лучше это и для страны в целом, потому что это все-таки немножко укрепляло бы институты.

Но как раз на президентских выборах, как на самых ответственных и серьезных, правящая бюрократия на такой эксперимент не решится. Во-первых, потому, что потом Путин, допустим, уйдет, но его соперник на настоящих выборах, который соревновался с самим Путиным, останется, и что с ним прикажете делать. Во-вторых, изнутри власти будут бояться, что приглашение в систему будет вновь принято за признак слабости, и повторится ситуация 2011–2012 годов, когда дистанция между победителем и соперником уменьшится и захочется победителя согнать.

В качестве слабого места системой была определена вовсе не недостаточная легитимность процесса, а отсутствие достаточно впечатляющего, подавляющего волю результата, которое создало у противников иллюзию возможности добиться своего.

Сейчас такой иллюзии нет, нет и протестов. И по той же причине на президентских выборах 2018 года не будет и реального соперничества.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 сентября 2016 > № 1906654 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900370 Александр Баунов

Инкрустация соперниками. В чем отличие нынешних выборов от прошлых

Александр Баунов

Как нынешняя пропаганда в отличие от советской не боится включать в свою работу чужие голоса, чтобы в итоге их победить, так и выборная система эпохи национального консенсуса может позволить себе чужих кандидатов как полезный элемент легитимации победы. Многопартийные, но неконкурентные выборы – признак маскирующегося авторитаризма, который, скорее всего, менее вреден, чем классический

По опубликованным ночью результатам все видят, что нынешние выборы в России не сильно отличаются от предыдущих, а по тому, как шла кампания, чувствуют, что-то изменилось: переставили мебель, поменяли резину, выщипали брови. Партии в Думе те же и в тех же примерно пропорциях, однако же есть отличия.

Иностранцы и гости столицы в замешательстве. В Центральном округе Москвы конкурировали друг с другом профессор Андрей Зубов, который стал широко известен, сравнив Крым с Судетами 1938 года, а президента России, следовательно, с канцлером третьей германской империи, и Мария Баронова, подсудимая по революционному «болотному делу», кандидат из «Открытой России» политэмигранта Ходорковского. Всего по стране кандидатов Ходорковского в бюллетенях было около двух десятков.

Видеоблогер Мальцев, третий номер в списке партии, которую, если бы дожил, вел на выборы Борис Немцов (в этом случае, скорее всего, без блогера), произносит с экранов центрального телевидения страшные слова «импичмент Путину», а другие участники дебатов – другие речи, от которых отвык слух. В бюллетене с партийными списками из 14 партий разных направлений и подлинности (в прошлый раз было семь) есть и те, которым прежде по многу лет не давали встретиться с избирателем в тайной кабинке, а теперь пожалуйста: после прогулок моих утомясь, я опираюсь на урну. Одномандатники добавляют живости выборному процессу: кандидаты, как умеют, устанавливают связь с избирателями напрямую, минуя партийный аппарат.

Выборы судил не Чуров (сделать хотел козу, а получил грозу), а Памфилова, с сохранившимся понятием о репутации. Несмотря на заметные издалека случаи перестраховки по мотивам личной неприязни и увеличенных страхом глаз – вроде неучастия представителей Навального или «Яблока», снятого в Карелии, – первоначальный чертеж нынешних выборов выполнен с гораздо большими допусками и посадками (в техническом смысле слова) по сравнению с предыдущими, хотя в итоге, как и в два прошлых раза, то, что сходит с конвейера, опять выглядит как новенький автомат Калашникова.

Интернет наполнился видеозаписями уголовных преступлений в виде голосования пачкой бумаги (преступники не носили масок, так что у жаждущих наказания есть перспективы), на участках замечали подозрительные очереди из целых трудовых коллективов, организованно приняли участие солдаты, матросы и будущие летчики. Ночная работа электронных счетчиков по-прежнему для многих выгляди загадочно, однако, по свидетельствам даже строгих наблюдателей, в этот раз всё было заметно приличней, оформлено тщательней, а сама по себе низкая явка (48% по сравнению с 60% в 2011 году) среди прочего показывает, что и вбросов и приказов из центра показать богатырский результат было меньше. Нельзя не отметить качественную работу проектировщиков, которые учли предыдущие ошибки: результат тот же, но реакция на него спокойнее. Освоен путь через инаковость к тождеству.

Свобода и конкуренция

Как назвать и в каких словах описать то, что произошло? В терминах узкоприкладной кремлинологии – это продолжение володинской весны, то есть обеспечение нужного результата более мягкими средствами. Был ответственный за внутреннюю политику замглавы администрации Владислав Сурков, интеллектуал, читатель и писатель, придумал жестко управляемую суверенную демократию, но в 2011 году она сломалась, как раз от чрезмерной жесткости управления.

Назначили Вячеслава Володина, сторонника замены старинной барщины легким оброком и участия самого Навального в выборах мэра Москвы. При нем же возникла парламентско-информационная полифония, где депутаты и телеведущие собственными, правда не всегда человеческими, голосами соревнуются за то, чтобы предвосхитить или скорректировать государственную политику, к сожалению, больше по части борьбы с врагом. Сама эта замена одного куратора на другого – захватывающий сюжет для тех, кто помнит, что оба соревновались на тех единственных выборах 1999 года, где бюрократия раскололась на две партии – «Отечество – вся Россия» и «Единство». Тогда считалось важным во что бы то ни стало преодолеть раскол в правящих рядах, но если бы его институализировали, мы могли бы иметь две готовые партии истеблишмента, что, с одной стороны, затруднило бы настоящее, но облегчило бы будущее. Будущее принесли в жертву, как часто бывает.

Если описывать в более отвлеченных и безымянных понятиях (потому что через двести лет читатель не будет обязан помнить замглав администрации, как все помнят Наполеона и Талейрана, но уже не все Годэна и Фуше), российские выборы стали более свободными, не став при этом состязательными.

Зарубежные специалисты, которым с некоторых пор наскучило делить мир на чет и нечет, пытаются заменить свободные выборы в качестве главного признака настоящих демократий на выборы конкурентные. Ли Гилберт и Пайам Мохсени пишут об электоральном авторитаризме, предлагая в качестве критерия, по которому свободные страны отличаются от несвободных, не многопартийные, а состязательные выборы. Это не те, на которых много разных партий, а кандидатам позволяют агитировать, а те, на которых может смениться власть, победителя нельзя предсказать заранее, и больше того, такие смены уже происходили.

Точно так же, в некоторых современных осмыслениях рынка разговор смещается на конкурентность. Важна не форма собственности (госкомпаниям, бывает, удается работать как рыночным субъектам, а крупные частные корпорации по неэффективности и непрозрачности расходов умеют догнать государственные), а то, насколько новый участник, новый бренд может вытеснить старый. Именно поэтому «Яблоко» сняли в Карелии, где оно могло победить, потому что уже однажды побеждало, и не сняли в других местах.

Занесенные из ранней перестройки формулы, вроде «выборов без выбора», не точно описывают современную российскую ситуацию. Выбор, как многие верно почувствовали, появился, отсюда и решение в пользу «идти» у самых критично настроенных избирателей. Однако по признаку состязательности российские выборы под уточненные критерии свободы не подпадают: смены власти на них не происходит и пока не предполагается. Это, однако, не означает, что в принципе исключено состязание за изменения в конструкции.

Хитрости и переодевания

Необходимость уточнить признаки свободы происходит от того, что современный авторитаризм перестал быть старомодно прямолинеен. Он гораздо меньше увлекается развешиванием портретов вождя, массовыми репрессиями, формулами «один народ, одна партия, одна газета» и собиранием всех инженеров в один союз писателей. Теперь парламент, желательно избранный с определенным минимумом приличий, а не c одним кандидатом от одной партии 99% голосов, – то же самое, что умение повязать галстук и станцевать вальс для догоняющих обществ XIX века. Так же, как минимальный уровень свободы СМИ, общественных дискуссий, судебной справедливости и свободы передвижения.

Поэтому исследователи заговорили о хитром авторитаризме. Например, Озан Варол пишет в статье 2015 года о «маскирующемся авторитаризме», который выучился новым правилам приличий и использует механизмы права и демократические процедуры в своих целях, предпочитая прежним, неформальным способам консолидации власти способы формализованные.

Возникает вопрос о целях маскировки. Конечно, появиться в обществе без галстука неудобно, но ведь самое великосветское мероприятие допускает явление в национальной одежде, и калиф может вырядиться хоть аистом, если оперенье признано в качестве местного костюма, как это и происходит с королями нефтяного залива, военными президентами Пакистана и их коллегами по всему миру, которые прекрасно обходятся без галстуков и парламентов. К тому же, если ты заводишь галстук, то тут же начинают смотреть, хорошо ли он завязан (как повяжешь галстук, береги его), так что иногда проще совсем без него.

Значит, дело не только в том, чтобы замаскироваться, выдать контрафакт за «Бриони» и попасть на вечеринку. Любой режим заботится в первую очередь о собственной легитимности в глазах населения, а ее признаки имеют обыкновение меняться под воздействием внутренних и внешних обстоятельств.

Раньше для легитимности было достаточно убедительного захвата власти или рождения в порфирном покое, теперь этого сплошь и рядом мало. Общества теперь раскинулись шире суверенитетов, они переплетены друг с другом поверх границ, оглядываются друг на друга в самых суверенных, казалось бы, вопросах, иногда отталкиваясь, иногда притягиваясь. Общества стали глобальнее, и вместе с ними глобализуются признаки легитимности. Модно, как обычно, то, что носят в богатых домах.

Володинская весна нужна не только для того, чтобы на международном фейсконтроле отстали и оценили, как хороши и свежи были запонки, но и для того, чтобы власть во всех ее разновидностях не выглядела беззаконной.

Владимир Путин и его проекции в правительстве, парламенте, внешней политике повелевают не потому, что имеют на это право по рождению: наоборот, все они – самые поразительные примеры скоростных социальных лифтов. Но и не потому, что совершили революцию и правят от имени исторической необходимости при помощи революционного насилия.

Единственным возможным для них типом легитимации оказывается институциональная: мы управляем, потому что популярны у народа, который утвердил наши полномочия посредством соответствующих процедур. Это смесь вождизма с легизмом, где первый элемент нуждается во втором. Популярность и разговор от имени большинства (которое, согласно крайне неудачному лозунгу «ЕР», не ошибается) важны: отсюда повышенная роль всякой социологии и настороженное внимание к неподконтрольным социологическим службам (широко раскинулась агентурная сеть «Левады»). Однако в конце концов рейтинги приходится подтверждать на выборах, которые и есть самый основательный опрос.

Если уровень процедуры опускается ниже уровня самооценки общества, по крайней мере в столице (недостаточно объяснили возвращение Путина после одного только срока Медведева, с особым цинизмом провели выборы), может случиться недовольство даже аполитичных менеджеров, и проблемы в конечном счете будут не только у них, но и у властей.

Выборы по модели пропаганды

Время маскирующихся авторитаризмов учит, что гибкие, расшатанные системы более устойчивы, чем замурованные по всем направлениям, а от этого полученного на опыте знания – и весна, и пень, мечтающий стать березкой. При этом некоторая процедурная гибкость оказывается вполне совместима и с предвыборной скукой, и с большим числом репрессивных законов, и с агрессивным языком: никто ведь не обещал, что расширение возможностей будет происходить исключительно в направлении истины, добра и красоты, а не в том, откуда ветер дует.

По этому поводу есть две дискуссии. Одна о надбавках за вредность: авторитаризм полностью дискредитирует институты, или, напротив, более или менее декоративные институты становятся плацдармом для собственной будущей трансформации? Верно и то и другое, однако многие из присутствующих помнят, как Верховный Совет СССР в три хода превратился в парламент, а его единогласное избрание – в настоящие выборы.

Второй вопрос: можно ли назвать маскирующийся авторитаризм авторитаризмом в том же смысле, что и бесхитростный. Вероятно, можно, но не в том же смысле. Ведь если главная хитрость состоит в том, чтобы не выпасть слишком далеко за пределы коллективных представлений о минимальных приличиях, может случиться, что в какой-то момент для гибкости системе может не хватить и свободы без состязательности, как в один прекрасный день не хватило критики отдельных недостатков советской жизни в «Литературной газете». Именно поэтому некоторые исследователи предлагают рассматривать авторитаризм не как статический противовес свободным обществам, а как этап, и говорят не только о хитром, но и о транзитном авторитаризме. То есть маскировка, с одной стороны, делает авторитаризм более живучим, но с другой – дает возможность рассматривать его как форму перехода к демократии.

Нынешние выборы, с элементами свободы, но с предсказуемым результатом, похожи на современную российскую пропаганду, которая тоже отличается от советской или классической тоталитарной.

Как нынешняя информационная машина в отличие от советской не боится включать в свою работу в качестве нужных деталей чужие, критические, даже враждебные голоса (вот вам либерал, вот американец, а вот украинский журналист), чтобы в итоге их победить, так и выборная система эпохи национального консенсуса может позволить себе чужих кандидатов как полезный элемент легитимации победы. По сравнению с состоянием, когда чужие голоса просто сбивали на дальних подступах, это некоторый прогресс, хотя бы потому, что национальный консенсус может сдвигаться в сторону большей общественной требовательности, как уже не раз бывало, в те же 80-е. А может не сдвигаться, но шанс есть.

Пока же мы оказались там, откуда сто лет назад свернули в радикальный социальный эксперимент: тогда были монархией с зарождающимися институтами, и сейчас она же.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900370 Александр Баунов


Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 августа 2016 > № 1874917 Александр Баунов

Старик и горе. Как передают власть без преемника

Александр Баунов

Узбекистан ждет классический сценарий: уход бессменного правителя, не оставившего преемника. Если самый сильный не успеет сразу победить конкурентов, инстинкт самосохранения подскажет правящей бюрократии взяться за руки и отложить их выкручивание друг другу на потом. Иногда для этого приходится опираться на народ, внутренний диспут о власти перерастает во внешний, а отсюда недалеко и до гласности

Средний возраст жителя Узбекистана 27,1 года. Ровно столько провел во главе Узбекистана Ислам Абдуганиевич Каримов.

Что происходит в стране, большая часть населения которой не знает другого лидера, когда лидера вдруг не стало? И который, оттягивая этот момент, никого не благословил, в гроб сходя, – чтобы благословленный не стал приближать этот день, как может.

А бывает, что и само окружение дружно этот момент откладывает, гальванизируя старика всеми доступными медицине и диетологии средствами, продлевая время, когда можно побороться за место преемника. Глядишь, из конкурентов кто-то сам отпадет: тоже люди не все молодые. Так сильно сдавшего в последние лет семь-восемь Брежнева все не отпускали на покой, на всю неделю в Завидово, а только на четыре дня из семи, чтобы в оставшиеся три руководил страной до последнего.

Но уж если момент наступил, тут происходят следующие вещи. Сперва некоторое время неясно, жив лидер или мертв. О втором исходе извещают с задержкой, постепенно приучают население к мысли бюллетенями о колеблющемся здоровье. За это время, если повезет, кто-то самый сильный успевает передавить конкурентов (в аппаратном смысле или в физическом, зависит от обстоятельств) и возглавить церемонию похорон. Или несколько послабей задавят самого сильного (в тех же возможных смыслах) и возглавят церемонию похорон коллективно.

Вообще, в отсутствие одного очевидного церемониймейстера инстинкт самосохранения подсказывает правящей бюрократии взяться за руки и отложить их выкручивание друг другу на потом, чтобы святая сила власти не покинула их круг и не ушла на сторону, пока население в растерянности.

А когда население попривыкнет к сиротству и президиуму верных продолжателей, можно или вернуться к вопросу о том, кто тут самый верный, или, напротив, подвергнуть наследие усопшего критическому пересмотру, подняв себя, таким образом, на один уровень с ним или даже выше. Вместе с критическим пересмотром можно добить оставшихся хранителей наследия. Население будет расколото на довольных, которые всегда видели худшие стороны ушедшего, и недовольных полосканием белья в вынесенном соре. Добиванием оставшихся хранителей наследия будут довольны, впрочем, и те и другие.

Помехой тут могут стать сохранившиеся политически активные и экономически необделенные родственники. Советская традиция таких не знала, а вот, к примеру, югославская уже да. У верной Иованки были претензии. А Франко собственноручно изгнал родственников из будущего преемства, чтобы не мешали сохранить курс, – потому что народ, даже любя лидера, редко любит его родню (смотри сюжет Мубарак и сын). Но от критического пересмотра это Франко все равно не избавило.

Тут может случиться даже демократизация. Не имея авторитета усопшего, автоматически возникающего, когда количество проведенных у власти лет сравнивается со средним возрастом населения (да, в России нужно жить долго), хранители, критики – ненужное зачеркнуть – наследия в борьбе друг с другом бывают вынуждены опираться не только на армию, флот, патрульно-постовую службу и других лучших друзей страны, но и непосредственно на народ. Внутренний диспут о власти, таким образом, перерастает во внешний, а отсюда и до гласности рукой подать. Ее, правда, становится слишком много, когда, с точки зрения победителя, она уже выполнила свои функции: свобода ведь это не вседозволенность.

Но бывает, что время борьбы растягивается на полноценный переходный период и успевают сложиться зачаточные реальные институты или заработать декоративные, особенно если это не противоречит личным убеждениям преемника, а они всякие бывают, не в компьютерной игре живем (хотя есть сторонники и такой версии). А если полноценное наследование складывается раньше институтов, тут прямо многое зависит от убеждений.

Молодое же население может за это время выйти на улицу: молодость часто водит в сабельный поход, особенно если не сытая, а где средний возраст 27,1, она редко сыта и обута в соответствии с ее собственными представлениями о себе. А уж сабельный поход может возглавить совсем кто угодно, вовсе не из круга взявшихся за руки наследников, а, как у нас, красный ИГИЛ, запрещенный в России в 1916 году, и его нынешние религиозные последователи, запрещенные в ней (и не только) сейчас, не говоря уже о менее членовредительских вариантах.

Узбекистан не один такой. Угрозы у него и соседних стран примерно одинаковые: приближаются и удаляются в зависимости от артериального давления. Хотя Казахстан, пожалуй, разумнее устроен, но это опять же смотря при каком пульсе. А там еще и Таджикистан есть. И Туркмения, где лидеры не такие уж стареющие, зато внезапно смертные. И случись какой угрозе реализоваться по-настоящему, разбираться придется нам – и с беженцами, и с этнической резней, и с религиозными войнами. Больше некому. Китайцы не пойдут и к себе никого не пустят, зачем им. Скорее поддержат морально.

Так что в любые российские внутренние и международные планы надо закладывать среднеазиатскую корректировку по причине возраста тамошнего руководства и неясности вопроса о престолонаследии.

Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 августа 2016 > № 1874917 Александр Баунов


Великобритания. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 июня 2016 > № 1803040 Александр Баунов

Многополярная Европа. Почему России нравится Brexit

Александр Баунов

До дня британского референдума Евросоюз только увеличивался; убывающий ЕС – новая реальность, которую в России осторожно приветствуют. ЕС без Британии может стать более удобным партнером для Кремля, разочарует восточных европейцев, а желание британцев повернуть к старой Европе и требования полного равенства и суверенитета близки российским идеологам

Англичане, которые вчера припозднились у телевизора, поднялись не рано, поставили, зевая, чайник и по пути в ванную зашли в сеть, чтобы узнать новость: Британия выйдет из ЕС. Есть такие новости, в которые невозможно поверить. Как говорил по такому случаю их собственный Уайльд, в основе оптимизма лежит чистейший страх: мы готовы верить в других по той простой причине, что боимся за себя. В основе еврооптимизма тоже. Ну не дураки же соотечественники, думали англичане, на пустом месте, без войн и революций прерывать спокойное размеренное существование, обыватель покуражится, чтобы с ним больше считались, и выберет стабильность: британцы любят заведенный порядок.

Обыватель выбрал маленькую революцию по схеме «раз болтливые политики против, я за». Чего это он так о своих политиках, нашем идеале, нам отсюда не видно. ЕС со дня своего рождения исключительно прибывал, здоровел и набирал вес. Убывающий и чахнущий ЕС – это что-то совсем другое, новое, страшное. Но британскому обывателю не страшно. Восточным европейцам непонятно, куда без ЕС, это на века, а у подданных ее величества другие приметы самоуважения, не связанные с союзным европейским государством: впервые за сто лет и на глазах моих меняется твоя таинственная карта, ну и бог с ней.

Интеграция достоинства

Принято считать, что развивающиеся, отстающие страны мыслят прошлым, а развитые – современностью и будущим: ностальгия по старым добрым временам, по ушедшим империям – не про них. В этом отношении с Европой все было ясно. Европейский союз – это будущее, а эпоха классических национальных государств, тем более империй, – прошлое. ЕС самый захватывающий модернистский эксперимент: модный стартап, которому хочется помогать словом и делом: обнимитесь, миллионы.

Между тем британцы, во всяком случае их большинство обниматься раздумали. В развитой европейской стране победили настроения, которые мы считали отечественными, российскими и связывали с задержкой в развитии: суверенитет важнее интеграции, если интеграция не вокруг тебя; прошлое не хуже того будущего, которое нам предлагают мировые политики и журналисты.

Одно утешение, что вопреки российскому скепсису «везде все куплено и подстроено, как наверху скажут, так и посчитают» британцы проголосовали не так, как их просило собственное правительство, ведущие газеты, брюссельская бюрократия, соседи по Европе и президент США. В каком-то смысле ЕС стал жертвой подлинной британской демократии: Кэмерон, сторонник ЕС, обещал референдум, чтобы победить на национальных выборах, сдержал обещание (а мог и забыть) и теперь подает в отставку. Но раз для победы на выборах надо обещать всенародный референдум, он уже неслучаен.

Оплакивать Британию преждевременно. Она была вне Союза, когда ее соседи по континенту уже четверть века были в нем. И сейчас в Европе есть две развитые и зажиточные страны вне ЕС – Норвегия и Швейцария, с Исландией – три.

При создании ЕС Британия вела себя так, как позже Россия при его расширении. Считала, что это ниже ее достоинства – интегрироваться с кем-то не на первых ролях, и была готова вступить только в такой союз, где она будет несомненным лидером. Когда России предложили в начале 2000-х поучаствовать в общем с соседями – Украиной, Молдавией, Белоруссией – интеграционном проекте под названием Восточное партнерство, Россия отказалась: мы слишком большие, чтобы нас учили, как жить, наравне с маленькими, мы сами центр, и попыталась, во-первых, выговорить себе интеграцию на особых условиях (давайте создадим четыре общих пространства между ЕС и Россией как равными), а во-вторых, развивать собственный интеграционный проект – Евразийский союз.

Британия по тем же причинам поначалу не собиралась в единую Европу: мы большие и самостоятельные, не заходит солнце, цветет медвяный вереск, бог хранит королеву. И британцы создали свой союз, где были несомненными лидерами: в 1960 году в ответ на развитие на континенте Европейского сообщества Британия собрала вокруг себя Европейскую ассоциацию свободной торговли. Участников получилось даже больше, чем в тогдашнем Европейском сообществе, но все это были небольшие страны с окраин Западной Европы: государства Скандинавии, Австрия, Португалия. Даже все, вместе взятые, остальные участники ЕАСТ с трудом сравнялись бы с Британией по размеру экономики или численности населения, не говоря уже о том, что представить общую позицию португальцев и шведов очень непросто.

Правда, при всем психологическом комфорте для британцев такой альтернативный евросоюз оказался недостаточно эффективным в экономическом отношении. И уже в 1973 году сама Британия (вместе с Данией) предпочла перейти в Европейское сообщество (на самом деле даже раньше, но Де Голь не пустил), а потом к интеграции с ЕС подтянулись и все остальные участники ЕАСТ, за исключением вечно отдельной Швейцарии. «Политики обещают, что, присоединившись к Европейскому сообществу, мы получим больший рынок для наших товаров. Но я как-то сомневаюсь, потому что, например, немцы говорят, что будут рады нашему вступлению по той же самой причине – они получат больший рынок. Мне кажется, что прав тут может быть только кто-то один», – говорил тогда депутат cэр Джордж Даути Уэлл. «Я верю в британскую нацию и не хочу, чтобы она растворялась в Соединенных Штатах Европы», – увещевал Роджер Моат из Палаты общин. Сторонники выхода из Европейского сообщества в 1975 году проиграли референдум, набрали всего 33%. Многие из стариков, которые сейчас голосовали за выход, 40 лет назад молодыми людьми голосоввали за присоединение.

Вступив в ЕС, Британия сразу стала требовать особых условий. Возмущалась единой сельхозполитикой, отказывалась от валютного союза, Тэтчер потребовала «вернуть мои деньги», и Британия до сих пор получает компенсацию из бюджета ЕС (British rebate), хотя в итоге все равно является страной-донором. Последнее, что сделало правительство Кэмерона перед референдумом, – выторговало у ЕС еще один пакет оговорок и исключений. Турция была больным человеком Европы, а Британия всегда была ее упрямым человеком.

Если Евтушенко против колхозов

«Brexit может осчастливить Путина», – сказал Кэмерон перед голосованием. Путин в выигрыше, написал Макфол в твиттере сразу после. Веселится храбрый росс. Это когда росс молчал, а что было бы, если бы он заговорил. Однако система координат, где сумрак ночи наставлен на оси с Путиным, существует в головах восточных европейцев и части журналистов, но не британских обывателей. Эксперты сами уверяют нас, что Россия на американских и западноевропейских выборах – второстепенный вопрос, с чего бы теперь британцам думать о Путине, когда речь идет о них и ЕС. Правило «выслушай Путина и сделай наоборот» вряд ли верная стратегия на все случаи жизни.

Тем более что и слушать у Путина было особенно нечего. Он и другие российские официальные лица очень осторожны говорили про британский референдум. Во-первых, потому, что не любим, когда нам указывают из-за границы, и не будем указывать другим (не относится к Украине). Но главное, понимали заранее, что любое их слово по этому поводу будет использовано как аргумент в британской кампании. Так же осторожно Путин высказывается по поводу американских кандидатов в президенты. И только после референдума, когда стало ясно, что Кэмерон уходит, российский президент не выдержал: «Это некорректная попытка повлиять на общественное мнение страны... и проявление низкого уровня политической культуры».

Тем не менее желание России, во всяком случае политического руководства и солидарной с ним части населения, чтобы Британия вышла из ЕС, словно бы висит в воздухе.

Здесь долго говорили, что на Западе кризис, в Европе холодно, и вот доказательство на термометре. Кроме того, после того как ЕС начал наказывать нас за Украину, хотелось чем-то и ЕС наказать, а вот он сам себя. Вообще с тех пор, как мы противостоим Западу, а это постепенно происходит все больше и больше с цветных революций, «арабской весны», московских протестов и второго Майдана, так сложилось, что неудачи Запада переживаются как успехи России. А может, и раньше так сложилось, может, это психологическое: развалился наш союз, вы радовались, а вот сейчас ваш разваливается, и мы плакать не будем.

ЕС как место, куда уходят из разваливающегося советского блока, невольно оказался в роли оппонента России. Все-таки стремление в Европейский союз было для бывших сателлитов СССР и некоторых бывших советских республик чем-то вроде национальной идеи, связанной с отрицанием России и совместного с ней прошлого. Они шли не просто куда-то, но и от кого-то, – они шли прочь от России, вводили визы, закрывали границы, переориентировали экономику.

Естественно, когда Европейский союз теряет такую страну, такую важную европейскую культуру, как Великобритания, его авторитет, его престиж, его сияние уменьшается: ну что это за Европа без Англии. Соответственно уменьшается престиж и авторитет той национальной идеи, которая вела Восточную Европу прочь от России. Тоже утешение.

Больше того, есть некоторые основания связать расширение на Восток с нынешней убылью на Западе. В центре любой евроскептической программы – страх перед миграциями. Но к пакистанцам и выходцам из вест-индий в Англии привыкли еще в 70-е. А вот общий рынок труда со странами Восточной Европы возник под конец 2000-х. Потребовалось время осознать, что приезжий из Польши или Литвы, не меняя гражданства, может легально устроиться на работу и имеет те же трудовые права, что и британец. А Брюссель обещает не останавливаться. Когда осознали, проголосовали.

Неверно считать, что в российском руководстве хотят, чтобы Евросоюз разбился вдребезги на мелкие кусочки. Скорее там хотят единоначалия, вертикали как дома, чтобы было понятно, с кем решать вопросы. И чтобы этот кто-то был человек серьезный, уважаемый, равный: не хуже Ганди. Тэтчер с Деголем тоже подойдут. Кому, если что, звонить. Куда ехать — в Брюссель, в Берилн, в Париж? Нынешняя система, где главные все и никто, Меркель и Олланд вроде бы главнее других, но самм ничего не могут, где надо договариваться сразу со всеми — с брюссельскими бюрократами, с главами больших государств, с главами малых, российских руководителей раздражает.

Новая Антанта

Русские являются самыми большими евроскептиками еще и потому, потому что европейская перспектива, которая была им предложена, оказалась наименее понятной – какая-то вообще Европа от Ванкувера до Владивостока проездом через Афганистан. Европейская перспектива восточных европейцев и части бывших советских республик была с самого начала ясна. А какие формы примет вот это самое единое европейское пространство то ли до Урала (а после?), то ли до Владивостока – всегда было непонятно, это всегда был лозунг.

Поэтому русские смотрят на Европейский союз еще более скептически, чем британцы, но это не значит, что они желают Европе зла. Они по-своему желают ей добра – если бы они ненавидели Европу, они бы хотели видеть там больше мигрантов и новых обременительных членов, а они, наоборот, от этого расстраиваются. А если им объяснить, что, в случае чего, придется получить перед каждой поездкой в Европу пару-тройку виз и помнить с десяток вечно меняющихся валютных курсов, радость от развала ЕС уменьшится еще сильнее.

Это смутно в народе, а у российской дипломатии, у российской внешней политики к Евросоюзу две претензии. Первая – что он слишком несамостоятелен политически. В России считают, что Европейский союз важнейшие решения принимает под диктовку США. То есть он недостаточно суверенен. Вторая – Союз подменили: до расширения это было одно, а после расширения – уже другое. ЕС слишком прислушивается к новым членам, малым странам Восточной Европы, которые настроены по отношению к России враждебно, иногда просто панически, вроде Прибалтики или Польши. И вот Великобритания – это страна, которая считается внутри ЕС, во-первых, наиболее проамериканской, во-вторых, больше других склонной прислушиваться к страхам и сомнениям Восточной Европы. К тому же из всех грандов ЕС в Британии ни разу не говорили о снятии санкций с России: в Италии, Франции, Германии да, а тут нет.

Есть еще и личные обиды: начинающий президент Путин предложил Блэру дружбу и высокие отношения, первым визитом на Запад был Лондон, а там приютили Березовского, Закаева, Литвиненко и продолжили в том же духе. Поэтому выход Британии – это с точки зрения России своего рода санация Европы. Европа становится более континентальной, а с такой Европой России иметь дело проще.

Но и часть британцев считает, что Союз подменили: в 70-е они вступали в общий рынок труда, товаров и капитала, а в политический союз, да еще из 28 стран, они не собирались.

Давняя мечта российской дипломатии как раз и состоит в том, чтобы выстроить отношения с каждым крупным европейским государством по отдельности. И Британия сделала шаг навстречу этой мечте. В России, которая не член Союза и стать им нет ни перспективы, ни теперь желания, мечтают о ситуации, которая напоминала бы XIX или начало XX века – когда Европа была Европой антант, коалиций, где равные силы могли договариваться, поддерживать друг друга, или сдерживать друг друга. Великобритания, которая существует отдельно от Европейского союза, если она после референдума сохранится как целое, – как раз шаг в то европейское прошлое, которое в общих чертах есть мечта о будущем для российских политиков.

Другое дело, что эта мечта вряд ли в полной мере реализуется. И призывая ее не стоит забывать, к чему привела саму Россию та самая старая Европа, где были союзы одних стран против других, враждующие коалиции, в одну из которых мы вечно норовили влиться: к двум мировым войнам, в которых Россия и оказалась самой пострадавшей.

Великобритания. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 июня 2016 > № 1803040 Александр Баунов


Россия. Греция > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 мая 2016 > № 1772171 Александр Баунов

Путин и греки: разные плоды духовного единства

Александр Баунов

В России церковь снова и снова приходит к тому, что скрепляет союз правителя и народа. Греки больше похожи на Восточную Европу. Они долго жили без государства, и церковь здесь связана с нацией напрямую, минуя личность и даже пост правителя. К тому же решение об участии в главном церковном таинстве грек принимает сам, без обязательной санкции на исповеди. Отсюда недалеко и до парламентаризма

Путин поехал в Грецию, где не был десять лет. Впечатлить экономической стороной поездки никто не планировал, поэтому сосредоточились на дипломатической и духовной. Все проекты трубопроводов из России упираются в то, что у Греции нет черноморского побережья, а желание российских промышленников и предпринимателей купить что-нибудь ценное из греческого государственного имущества – в отсутствие взаимности со стороны Евросоюза. Получить деньги на спасение Греции от долгов Ципрас давно ни от кого, кроме самой Европы, не надеется просто потому, что таких денег ни у кого нет и Евросоюз занимается этим больше по любви, чем по расчету. Путин же, хоть и призывал Грецию совершать Геракловы подвиги при дворе Евросоюза, все поняли, что шутит, потому что никаких санкций она в одиночку не заблокирует.

Зато дипломатически визит полезен обеим сторонам. Бунтарская «Сириза» у власти все еще воспринимается внутри ЕС как аномалия, которая покапает и пройдет. Визит главы государства мирового разряда помогает Ципрасу остепениться в глазах и европейских коллег, и собственных граждан, у которых Россия популярна. С другой стороны, график российского президента вот уже третий год не изобилует европейскими визитами. Официальных визитов в европейскую столицу со времен последнего Майдана у него было два – в Италию и Венгрию. Третий визит из совпадения создает правило и отводит гипотезу об изоляции России как недоказанную. А поскольку противников санкций набирается целый небольшой отряд, двусторонние встречи призваны укрепить дух каждого из его участников.

Духовная сторона наряду с дипломатический и экономической на видном месте представлена в статье Путина для газеты «Катимерини» – не какой-нибудь левой, близкой марксистскому правительству, а буржуазной и консервативной. «Прочный фундамент сотрудничества – общие цивилизационные ценности, православная культура, искренняя взаимная симпатия», – написал он и напомнил, что посещает Грецию в год тысячелетия русского присутствия на Афоне. А на самом Афоне поблагодарил монахов, что борются за глобальную нравственность, и отстоял обедню в Успенском храме афонской столицы Карея на епископском троне, он же патриарший и при желании императорский (до вечера минувшей субботы был вакантен). Этим, разумеется, позлил турок и константинопольского патриарха, который точно не находится с этим василевсом в состоянии симфонии. Константинопольский патриарх, как известно, не любит московского за его претензии на первенство в православном мире, где русская церковь самая большая и богатая. А московский не доверяет константинопольскому, которого подозревает в тайном намерении расширить свою шагреневую патриархию признанием автокефалии украинской церкви. То, что он сидит в Стамбуле и турецкоподданный, из предмета сочувствия превратилось теперь в отягчающее обстоятельство.

Но и греческие политики, хоть и не подают виду, не слишком рады напоминанию о тысячелетнем русском присутствии на Афоне. Потому что сто лет назад русское присутствие там настолько превосходило греческое в людях и пожертвованиях, что ко времени, когда Греция присоединила трехпалый полуостров Халкидику с Афоном на одном из пальцев, он уже был чем-то вроде духовной колонии империи Романовых. Поэтому пускают российского президента на Афон греки беспрепятственно, а монахам и послушникам с российскими паспортами чинят препоны, чтобы потом не сказали, что Афон наш – в самом возвышенном и духовном смысле, разумеется.

Православие без самодержавия

Что касается духовного единства и общих цивилизационных ценностей, которые стали совершенно гомеровской ритуальной формулой при общении русских и греков, то Россия и Греция, несмотря на них, прожили последние века разной политической жизнью. Основы общие и результат противоположный.

Формально православие и государство в Греции связаны сильнее, чем у нас: там и статья о государственной религии в Конституции, в ней же совсем немыслимая – о запрете переводить священные писания, священники на зарплатах, иконы в школах и вузах. Однако связаны они иначе. В России церковь снова и снова приходит к тому, что скрепляет союз правителя и народа, а в Греции – нет. В нашем понимании православие открыто или замаскированно составляет часть знакомой триады вместе с самодержавием и народностью. Уж с самодержавием как минимум. Православие – то ли лучший из инструментов в руках централизованной, самодержавной власти, то ли его причина: оно иерархично, требует чтить начальников, жить в соборности, знать свое место, не искать перемен, в нем прямая дорога от алтаря к трону.

Всего этого православие вроде бы требует от русских, однако от греков православие ничего такого почему-то не требует. Образованным светским людям в России кажется: чтобы получить успешно работающие демократические институты, надо как-то порвать с православной традицией. Однако опыт греков показывает, что ни с чем таким рвать не надо. Там-то политики противоборствующих партий – от самых правых до самых левых – ходят в церковь вместе со своими избирателями, а потом избиратель отправляется на выборы и меняет власть, не видя тут совершенно никакого противоречия. И политики тоже не видят тут никакого противоречия и вовсе не считают, что народ должен быть им предан до смерти, потому что православный. И что если от главы правительства или государства отвернулись, то это Иуды предали страну и веру Христову. Напротив, политики, поменявшись местами: прежние правители в оппозиции, новые во власти, – снова идут с православным народом по церквям на Пасху и совершенно к этому народу не имеют претензий за нарушение симфонии, соборности и других философских и богословских обязательств.

Все это тем более удивительно, что греческое православие вроде бы напрямую восходит к Византии с ее сакрализацией императорской власти и цезарепапизмом (это когда кесарю полагается не кесарево, а львиная доля в церковных делах). Восходит, восходит, а взойти не может. Что императорские династии в византийской Ромейской империи редко бывали долгими и многолюдными, а императоров часто сгоняли гвардейцы (причем народ и гвардия бывали едины), неуместно далекий исторический экскурс. У нас тоже были мятежи и казни, однако же мы пришли к нынешнему времени с уваровской триадой в головах, а греки не пришли.

Наоборот, греки сразу начали с полностью ей противоположного: через десять лет после того, как получили от великих держав своего первого короля для возрожденного государства – Оттона из баварской династии Виттельсбахов, – вышли в 1843 году ко дворцу и дружно потребовали конституции. И король ее дал, а куда ему было деваться, хрупкому баварскому юноше перед лицом матерых полевых командиров, только что воевавших с турками. И хотя короли (после окончательного изгнания Оттона в 1861 году это была датская династия) оставались в Греции до второй половины ХХ века, власть их была невелика, идея какой-то особенной связи между ними и православным народом не сильна, премьер-министров спокойно (а порой и бурно), но регулярно меняли на выборах – за исключением двух сравнительно кратких периодов диктатур и одной немецкой оккупации. И хотя последняя из диктатур – черных полковников 1968–1974 годов – пыталась связать в одно веру, семью и отечество и проповедовала традиционные ценности в единственной незакрытой газете, тоска по сильным полковничьим рукам даже в среде самых что ни на есть православных традиционных греков встречается редко, а дурная память о них – часто.

Церковь нации, а не государя

Вместо триады «православие – самодержавие – народность» в Греции, несмотря на религиозные статьи Конституции, действует триада «православие – демократия – народность», в которой православие замкнуто напрямую на народ, минуя власти, которые могут меняться.

Конечно, важно, что у страны было великое дохристианское прошлое и каждого грека с малых лет учат, что до всякого православия период расцвета их народа совпал с афинской демократией. Но на практике важнее другое.

Греки долго, 400 лет, жили без собственного государства. Это отличает их от русских и делает похожими на другие народы Восточной Европы – поляков, сербов, хорватов, румын. Поэтому у греков церковь напрямую связана с нацией, а не с государством. Церковь там была церковью «нашего народа» внутри чужого государства. И когда наконец в начале XIX века у греков появилось собственное государство, прежняя связь с народом не исчезла, а оказалась сильнее новой связи с государством и его властями. Греческая церковь (как польская, сербская и другие) скорее этноцентрична, чем государствоцентрична. Помогает и то, что государство и сейчас восстановлено в некотором смысле частично, ведь его историческая столица, в которой патриарх и император, – по-прежнему у соседей.

Словарь греческого православия многим может показаться неприятно националистическим: когда, например, отождествляет события национальной и священной истории и говорит о восстании против турок 1828 года как о «пасхе греков» (Pasha ton Ellinon) – штамп греческой церковной и светской литературы. Однако же эта прямая связь с народом, сформировавшаяся за время жизни без своего государства, делает греков сравнительно безразличными к смене властей. Ведь вере, которая их, а не государева, от этого не будет никакого ущерба.

Изнутри это спокойное отношение к замене одних правителей другими поддерживают невиданные у нас особенности жизни самой греческой церкви. Дело не только в том, что она здесь устроена демократичней, как земная организация: регулярная ротация Синода, епископы, которых выбирают в самой епархии из местных, а не присылают из центра, огромная роль приходских советов (священник – не монарх в храме, а предстоятель общины, не царь, а вот буквально что президент), сам глава церкви, который митрополит, а не патриарх (патриарх –в исторической столице Константинополе), а значит, ближе и равнее другим епископам. Демократичней она и в небесных вопросах.

Два важнейших церковных таинства – исповедь (покаяние) и причастие (евхаристия) – здесь, как и во времена древней церкви, практикуются по отдельности. В русской церкви они давно срослись воедино, особенно начиная с синодального периода перед причастием надо обязательно исповедоваться, а это на практике означает получить допуск от священника, который одновременно воспринимается как представитель и церкви, и государства. В греческой церкви оба таинства, как это и было изначально в церковной традиции, никак не совмещены. Мирянин исповедуется отдельно, когда чувствует в том необходимость или по договоренности со священником, и отдельно сам решает, может ли пойти к причастию. Таким образом, православный грек снова и снова самостоятельно принимает решение, готов ли он участвовать в главном христианском таинстве и причащаться «святых Христовых таин», или это будет ему «во суд и осуждение». От этого глубоко заложенного навыка самостоятельного решения по важнейшему для традиционного христианского человека вопросу и до ответственного перед парламентом кабинета недалеко.

Разумеется, все это не мешает некоторым греческим священникам нести архаическую ахинею не хуже наших отцов-провокаторов, а многим мирянам быть носителями конспирологического взгляда на мир, где Запад борется с православием. Однако их не большинство, а функциональная разница налицо.

Удалась ли грекам демократия, или все их нынешние беды от нее – вопрос, на который я уже пытался отвечать. Несомненно, однако, что грекам без разрыва с православной традицией удалось построить устойчивые и почти безукоризненно работающие современные политические институты, партии, парламент, выборы, свободную прессу и сменяемую власть. Сбои в их работе, а еще больше – в экономике скорее следует отнести за счет особенностей тех ближневосточных краев, где всем этим хорошим вещам приходится работать. Это легко доказать: ведь точно те же особенности похожим образом нагружают специфическими восточными проблемами и местный авторитаризм (например, семейственность и коррупция одинаково свойственны тамошним обществам и в периоды демократий, и в периоды диктатур).

Слова Путина в статье об общих духовных корнях и православии, которые сближают русских и греков, в целом верны. Однако эти общие духовные корни дали в итоге очень разный общественный и политический плод, по причине которого сам Путин во время короткого пребывания в Афинах вынужден был встречаться не только с ныне царствующим Ципрасом, но и с его соперником из оппозиции.

Россия. Греция > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 мая 2016 > № 1772171 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 апреля 2016 > № 1728601 Александр Баунов

От воли к покою. Как в Кремле передумали быть народной диктатурой

Александр Баунов

В одних режимах власть нуждается в самодеятельности сторонников, в других обходится без нее, считая любую несогласованную активность вредной. Россия большую часть своей истории относилась ко второй разновидности, но в последние несколько лет сделала шаг в сторону первой, более динамичной, заколебалась и, похоже, передумала. Это скучнее, но может быть не так плохо для будущих реформ

Во время суда над Савченко в нескольких украинских городах неизвестные патриоты напали на российское посольство и консульства – подожгли машины, разбили стекла, помяли капоты и бамперы; стены, калитки и заборы закидали краской и тухлыми яйцами. Телеканалы будто бы между прочим сообщили номер, по которому можно опознать машины российских дипломатов – общественно значимая информация, нельзя утаить.

В ответ в Москве у украинского посольства прошли две акции – сперва имитация украинской; сердитая молодежь тоже бросала яйца в посольство, но полиция заранее выставила ограждения так, что ни одно не долетело, а через несколько дней был дисциплинированный пикет. Демонстранты с типовыми плакатами в руках держали строй и потом организованно разошлись, смирно, вольно, кругом; ни одна дверь не пострадала. Никто также не сообщил рассерженным патриотам, как отличить украинских дипломатов от прохожих, пусть сами расспрашивают дворников: многие парни плечисты и крепки, многие носят футболки и кепки. Но они не расспрашивают: раз не сообщили, значит, не положено.

Это различие касается не только Украины и России, оно универсально. После того как в Саудовской Аравии шиитскому проповеднику отсекли голову, негодующие иранские патриоты разгромили саудовское посольство. В ответ в саудовской столице Эр-Рияде ничего не разгромили, просто прервали с Ираном дипломатические отношения и попросили персидских дипломатов покинуть королевство в течение 48 часов, а те мирно сложили чемоданы и отправились на вокзал под охраной полиции.

Первый, буйный тип поведения может показаться признаком большей свободы, второй – цивилизованности, однако в действительности оба представляют собой две разновидности отношения власти со своими сторонниками, которые существуют и в демократиях, но особенно важны для понимания авторитарных режимов. В одном случае власть нуждается или делает вид, что нуждается в самодеятельности сторонников, в другом обходится без нее, считая любую несогласованную активность вредной, и предпочитает все поручать профессионалам.

Россия большую часть своей истории, за исключением коротких революционных периодов, относилась ко второму типу, однако в последние несколько лет сделала шаг в сторону первого, заколебалась и, похоже, передумала. На пользу это ей или нет, зависит от того, какой из двух типов взаимодействия власти и народа при авторитаризме считать более опасным и менее реформируемым.

Масленица и пост

То, что в одних странах дело борьбы с врагами поручено инициативным патриотам, а в других все заботы берет на себя государство, связано не с разграничением по линии демократия – тирания или право – бесправие. В правовой Британии и бесправном сталинском СССР монополия на преследование врагов одинаково принадлежала государству. Зато после очередной обиды со стороны японских политиков в свободной Южной Корее и несвободном Китае группы рассерженных патриотов одинаково атакуют объекты японской дипломатии и бизнеса (часто это суши-бары местных владельцев, ну и нечего кормить вражеским борщом). Зато в разгар советско-китайского конфликта, на рубеже 1960–1970-х, советские рабочие и колхозники и не думали тронуть гостиницу «Пекин», где столичная богема продолжала закусывать женьшеневую водку ласточкиными гнездами, ее даже не переименовали, как сейчас никому не приходит в голову переименовывать гостиницу «Украина», а до этого обе грузинские улицы.

Это важное разделение проходит поперек границ, которые отделяют демократии от диктатур, и делит сами авторитарные режимы, назовем условно, на статические – где поддержка граждан выражается в форме согласия и послушания, и динамические – где власти имитируют поведение главарей народного бунта. В первых собрание молчит («зевая слушает молебен»), во вторых – свистит и хлопает, раздаются выкрики с мест, наконец, оратор ведет его на улицу для изъявлений негодования или поддержки.

Первые сохраняют прочность и равновесие, как бы все время находясь в движении: сияющий диск власти, если к нему присмотреться, оказывается бешено вращающимся, чтобы не упасть. Прочность вторых обеспечивается полным покоем, отсутствием лишнего движения.

Ключевое различие проявляет себя в том, как эти два типа относятся к провластной низовой инициативе (к инициативе против власти, понятное дело, оба относятся отрицательно). А вот несогласованную инициативу за власть против врагов одни считают полезной и необходимой, а другие – вредной: ведь если можно по своему усмотрению выступить за, ниже порог перед тем, чтобы выступить против или забежать вперед.

В конце концов, власть сама может быть уличена сторонниками в неполном соответствии выдвинутым ею лозунгам, всегда найдется тот, кто попеняет ей за это из лучших побуждений, а то и вовсе предложит более последовательно воплотить ее же идеи в жизнь, а это опасно. В итоге у двух типов несвободных режимов может быть совершенно разный ценз отсечения низовой активности.

Два шага назад

После того как российская власть столкнулась с искренним протестом сначала в арабских странах, потом в собственной столице и, наконец, в Киеве, она попыталась противопоставить им провластную искренность, а для этого отойти от привычки к статическому типу отношений с населением, взбодрить его, динамизировать себя и сторонников. Начать крутиться, чтобы остаться на месте. Однако в последнее время мы видим признаки отхода от попытки выстроить в России динамический авторитарный режим.

Во время матча в Стамбуле полузащитник «Локомотива» Дмитрий Тарасов снял майку команды, а под ней оказалась другая – с Путиным в военной пилотке: вот вам, турки, любуйтесь (не только русские бояре носили одну шубу на другой). УЕФА возбудила дисциплинарное дело, но родной клуб «Локомотив» (собственность РЖД, чей недавний глава Якунин был главным патриотическим философом страны) вместо того, чтобы вступиться за стихийного патриота, оштрафовал его на 300 тысяч евро. Давая понять: ссора с Турцией – дело профессионалов МИДа, администрации президента, гостелерадио. Любительской инициативе тут не место.

Хотя ввели закон об оскорблении чувств верующих, но приговорили к 14 суткам работ Энтео-Цорионова, который в качестве оскорбленного верующего отправился срывать выставку в Манеже, а потом уволили его покровителя, спикера Патриархии священника Чаплина. Правительству виднее, когда, где и кем именно чувства верующих оскорблены.

Бранить 90-е можно, но наказание их деятелей – дело государственной машины, а народная месть им – тяжелое государственное преступление: исполнители наказаны. Лояльные власти активисты из движения «СтопХам», филиала движения «Наши», в том числе на президентские гранты боролись с теми, кто с особым цинизмом паркуется на тротуарах и во втором ряду. Месяц назад организацию ликвидировали по требованию Минюста.

Хаос во имя порядка

Если продолжить превращать слова в термины, то по отношению с народом эти две разновидности режимов можно описать как герметичные и открытые. Открытые живут в одном пространстве со своими сторонниками, правящая бюрократия и группа поддержки словно все время объединены общей борьбой. Это похоже на состояние политика, которое Гарри Трумэн описывал идиомой «сидеть на спине у тигра», в том смысле, что упал – съели, и которая (привет Мао), восходит к китайской пословице «сел на тигра – не слезешь» (ей отчасти соответствует русская идиома «оседлать волну»).

В герметичных правящая бюрократия изолирована и от лояльных граждан: она не нуждается в соавторах повестки, а поддержку предпочитает принимать в пассивной форме подчинения и порядка. Как искренне умилилась на совещании в ЦК московский секретарь по идеологии Шапошникова в разгар 1968 года, когда в Китае бушевали хунвейбины, в США – пацифисты, во Франции – студенты: «Прочтешь про подобные безобразия, и улыбаешься лишний раз, какой же все же у нас сознательный, дисциплинированный народ!» (Л. Зорин. Авансцена. М., 1997, с. 274).

Описанная разница не только между Россией и Украиной, Саудовской Аравией и Ираном, но и между СССР и коммунистическим Китаем, Кубой и Венесуэлой, Югославией Тито и националистическими Сербией Милошевича и Хорватией Туджмана и так далее. При сходстве идеологий, символов и священных марксистских писаний Китай с его «митингами критики и борьбы» и чистками партийного аппарата снизу был полной противоположностью СССР, где чистки проводились сверху, а людей иногда выпускали постоять с плакатами.

«Полный беспорядок в Поднебесной ведет к всеобщему порядку, – писал Мао в 1966 году. – Это повторяется через каждые семь-восемь лет… Пройдет семь-восемь лет, и снова поднимем движение по выметанию нечисти: впоследствии надо будет много раз ее вычищать» (цитата по А. Панцов. Мао Цзэдун, МГ, 2012, с. 673). Главный инструмент чистки – низовой «хаос, который ведет к порядку». Это, конечно, чуждо и зрелому СССР, и современной России.

Когда Фидель Кастро начал копировать советскую статическую модель, Че Гевара бежал с Кубы от скуки. Он не бежал бы из Венесуэлы Чавеса, где власть не только все время стремится обновлять революционный мандат на выборах и референдумах, но и все время находится в состоянии обмена лозунгами и инициативами с народом, поддерживая циклы хаоса.

Югославия Тито представляла собой статический тип, где наверху сиял неизменный маршал, а главным достижением была победа над немецким фашизмом, в то время как сербская диктатура Милошевича и хорватская Туджмана воспринимались на ее фоне как демократии, потому что все время обращались к народному чувству родины и справедливости и вели крикливое собрание соотечественников туда, куда оно, в сущности, хотело.

Эти разновидности режимов отличаются и по их отношению ко времени, у них, как сказал бы Бахтин, разный хронотоп. У статических легитимация власти опирается почти исключительно на прошлое – на времена сакрального события и отцов-основателей, которое надо отмечать при помощи соответствующих ритуалов. У динамических она продолжает строиться в режиме live: им словно бы нужно все время повторять сакральное событие в настоящем. Они относятся друг к другу как грамматические перфект и презенс, как юбилейный праздничный концерт с митингом времен «культурной революции».

Год на спине у тигра

Россия в основном, включая даже большую часть ельцинского десятилетия (граница ведь проходит и внутри демократий тоже), принадлежит к статической разновидности. Провластные митинги в честь взятия Крыма или переизбрания Путина выглядят жалко не потому, что в России авторитаризм, – авторитарные, даже тоталитарные режимы имеют обширную традицию самых искренних проявлений уличной поддержки. А потому, что в России консервативный статический авторитаризм с верхушкой изолированного типа и даже митинги поддержки не могут нарушить нашей важнейшей традиции слушать молебен, зевая, то есть поддерживать власть в форме согласия и послушания. Сурковские «Наши» провалились как проект уличного отпора протестам не только потому, что там все украли или организовали как-то особенно бездарно, а потому, что искренняя провластная активность противоречит традиции российского управления даже больше, чем протестная.

Однако сами эти провластные митинги, начавшиеся с первого на площади Революции, для которого из Брюсселя вернули Рогозина, потом на Поклонной и так далее, были явным признаком того, что власть в трудные для себя минуты попыталась ощутить или создать восходящий поток кипучей народной поддержки, сделать российский авторитаризм более динамичным и открытым.

Затем народная инициатива оказалась востребована в борьбе с ЛГБТ и послом Макфоллом, которых выбрали на роль главных врагов до киевского Евромайдана. Наконец, война в Донбассе стала временем, когда российский режим максимально приблизился к несвойственному ему динамическому состоянию.

Для гибридной войны понадобились добровольцы, рекрутеры, неформальные группы по интересам, организации, занятые логистикой и прочими надобностями войны, в которой государство не хотело участвовать напрямую. А для того чтобы закрепить впечатление именно добровольческого характера войны, понадобилось широко освещать и расхваливать их деятельность.

Россия 2014–2015 годов – это Россия независимых героев в камуфляже, которые в глазах многих простых людей выгодно отличаются от чиновников в костюмах и галстуках хотя бы тем, что решаются говорить вслух то, что не позволяют себе представители власти (эти вечно мямлят). Это год расцвета военно-патриотических и прочих бойцовско-исторических клубов, блогеров, локальных сетевых ресурсов, многочисленных негосударственных силовиков (добровольцы, казаки, ополченцы), притягательных альтернативных символов и ритуалов (имперские флаги патриотов, добровольческая и казацкая символика; изображения, напрямую сочетающие советские, националистические и православные элементы), радикальных лозунгов. Пропагандируя героев Крыма (Чалый в свитере) и народных республик (Стрелков и Захарченко в форме), власть узаконивала автономность и независимость. Сепаратист – человек, по определению не подчиняющийся власти, автономный, неформальный. Со всем этим «инициатива в обмен на поддержку».

Сквозь консервативную элитарную диктатуру вдруг ненадолго прорвался мир намного более радикальный и громкоголосый: показал голову тот самый тигр, на котором едет вроде бы уверенный в себе седок.

Другим очагом нарушения статичной российской традиции оказалась Чечня Рамзана Кадырова. Миллионные митинги в защиту Пророка от богохульной Европы, потом в защиту чести лидера от либеральных СМИ и предателей, народные кампании «Рамзан, не уходи», развернутые перед федеральным центром, угрозы не только самого чеченского главы, но «простых сторонников» Рамзана федеральным политикам и журналистам, убийство Немцова, избиение неизвестными патриотами правозащитников, связанных с Президентским советом, – все это не только нарушение монополии центра на насилие, но и все основные признаки динамической диктатуры в одном подарочном наборе.

Кадыров, кстати, предложил заплатить штраф за футболиста Тарасова и позвал его играть в грозненский «Терек», в очередной раз косвенно указав центральной власти на ее недостаточную решительность. Ведь с точки зрения главы динамического режима, его сторонники должны вести себя именно так, как Тарасов.

Прописан покой

Довольно быстро политическое руководство России почувствовало, что этот тип поддержки расходится с национальной традицией управления, и распознало угрозу. Динамическое состояние оказалось недостаточно комфортным для правящей бюрократии: оно требует поддерживать живое общение со сторонниками, терпеть низовые инициативы, действовать рядом с неформальными лидерами, испытывая конкуренцию с их стороны: кто это там с горочки спустился, звезда Героя на груди?

Донбасскую войну с разгулом беспокойных добровольцев и патриотов заменили на сирийскую, которая полностью находится в ведении профессионалов из Министерства обороны, владеющих высокими военными технологиями. Операция в Сирии – дело правительства и его официальных вооруженных сил, ее герои – не вчерашние шахтеры с ружьем, а спецназовцы с высшим военным образованием, полностью встроенные в официальную иерархию.

И то верно – реальной угрозой для режимов новой России, за исключением отдельных эпизодов, всегда были не либеральные силы, а левые и консервативно-патриотические с лозунгами полной суверенизации, разрыва с глобальной экономикой, наказания всех внутренних и внешних врагов, тотального регулирования культуры и частной жизни и пересмотра налогов и собственности. Именно эти лозунги стали воплощаться, или во всяком случае обсуждаться, в героизированных Луганской и Донецкой республиках.

Не только по внешнеполитическим, но и по внутренним причинам начали сворачивать добровольческую активность, разгромили казаков в «республиках», зачистили и дисциплинировали активистов и добровольцев. Расседлайте, братцы, тигра. Новые герои, которые со скоростью останкинского лифта поднимались к общенародной популярности, поисчезали с экранов и, как писали античные биографы, впали в ничтожество. Те, кто не исчез окончательно (Захарченко и Плотницкий), нужны для новостей о переговорах и судьбе Минского соглашения, а не для звуков сладких и молитв. Чалый в свитере проигрывает борьбу той части крымских политиков, которые полностью встроились в традиции российской бюрократии.

Иногда случающиеся, неожиданно радикальные выступления высоких чиновников, вроде статьи Бастрыкина или заявлений Мединского, – не только желание взять на испуг самых независимых граждан и представить президента гарантом умеренности, но и обращение к самому этому гаранту: смотрите, мы заняли крайний окоп, мы нужны системе для того, чтобы аккумулировать энергию ее самых подвижных сторонников и конкурировать с неформальными лидерами сходных убеждений.

Про новую Национальную гвардию, вероятно, справедливо написали, что это личная силовая структура Путина, вроде преторианской гвардии в Древнем Риме. Однако сам Путин и высшие чиновники несколько раз говорили, что это способ поставить под контроль людей с оружием, а, судя по закону о гвардии, ей должны подчиниться не только ОМОН и Внутренние войска, но и многочисленные военно-патриотические клубы. От нового силового ведомства боятся репрессий в отношении либеральных критиков руководства, однако дисциплинирование и приведение к покорности полунезависимых патриотов для нее может быть не менее важной задачей. Из того же списка задач – стандартизация и нормализация в качестве главы региона Рамзана Кадырова, который виден издалека и превращался в образец для сторонников патриотической самодеятельности.

Сейчас говорят о возможной либерализации России. Вероятно, лучше говорить не о ней, а о возвращении к привычной форме статического авторитаризма, которая сопровождается сворачиванием самодеятельной провластной активности и перегибов в борьбе с зарубежными и внутренними врагами. Это как раз может выглядеть как либерализация, даже является ее стороной, но за ней не обязательно вскоре последуют другие.

Трудности поворота

Вопрос: какая разновидность режима – динамическая или статическая – хуже для будущего развития России, которая почти, по всеобщему признанию, не может лежать, как лежала, и должна измениться, чтобы остаться хотя бы там, где есть? Какой тип отношения режима со сторонниками больше пригоден для полезных перемен?

Из большей народной активности, которая свойственна динамическим режимам, можно сделать вывод, что он эффективнее готовит людей к политике вообще. Режимы этого типа можно даже спутать с демократическими, часто они вообще являются электоральной диктатурой, как в Венесуэле, или нелиберальной демократией, как в Иране.

Однако такие режимы бывает труднее демонтировать и реформировать, потому что в них глубоко затянута не только верхушка бюрократии, но и обычные люди. Благодаря большей массе режим этого типа приобретает и большую инерцию, его труднее развернуть.

Кроме того, тут происходит «дурная политизация»: такой режим не только стимулирует активность, но и развращает. Лояльная часть населения привыкает к тому, что ей льстят, поднимают ее самооценку, позволяя бежать впереди власти и отчасти формировать ее повестку, разрешают искать врагов и атаковать равнодушных.

Прекращение постоянной активности создает пустоту и понижение социального статуса, которые в переходный период компенсировать нечем. Недовольство обращается против властей, которые пытаются вывести страну из состояния динамической диктатуры, переход дается труднее, с более кровавой внутриэлитной борьбой, часто требует внешнего вмешательства (свержение красных кхмеров вьетнамцами – представителей динамической коммунистической диктатуры представителями статической).

Статические диктатуры по возможности полностью гасят публичную активность граждан, но благодаря этому, когда созревают условия, их проще реформировать или свергнуть, как, например, почти моментально исчезла диктатура Франко. Бездействие или имитация действия тогда оказывается удобнее, чем искренняя вовлеченность.

Статические диктатуры чаще более консервативны и оставляют глубинные слои жизни и экономики (особенно если это правые диктатуры) нетронутыми, то есть их идеология является лишь удобной для хозяев страны декорацией, которую, соответственно, проще заменить. Динамическая диктатура существует в делах, а статическая больше в ритуалах и словах.

Статический режим может быть длительным и всепроникающим, как при Франко, в позднем СССР или сейчас на Кубе, но его опоры в человеческой реальности занимают не такую уж большую площадь, как показывает пример неожиданно легкого демонтажа позднего СССР, который многими мыслился возможным только в результате третьей мировой войны.

Почувствовав опасность, российское руководство передумало использовать те формы отношений со сторонниками, которые, казалось, обещали ей большую и более искреннюю поддержку, а обществу – более оживленную политическую среду. Однако то, что выглядит как неприятное оседание в наскучившее болото политической апатии, может оказаться более пригодным фундаментом и для реформ, и для более спокойного решения вечного российского вопроса о transition оf power – передачи власти от лица к лицу и от бюрократии к более широким слоям ответственных граждан.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 апреля 2016 > № 1728601 Александр Баунов


Нидерланды. Украина > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 апреля 2016 > № 1714562 Александр Баунов

Голландская боязнь. Почему Нидерланды отвергли Украину

Александр Баунов

Голландцы проголосовали против Украины не потому, что они больше любят Россию, а потому, что не видят между ними особенной разницы, кроме той, что одна неготовая к жизни в единой Европе страна от них изолируется, а другая навязывает себя, а свое население обманывает обещаниями членства

Голландскому референдуму против ассоциации Украины с ЕС не сразу придали значение: придумали его какие-то маргиналы из оппозиции, правые популисты, путинские друзья, позвали голосовать против уже принятого правительством решения – пить боржоми после драки. Не сразу сообразили, что демократия – это не идеология («мы против России за свободу»), а состояние. После проигранного референдума президент Порошенко первым делом выразил надежду, что голландское правительство проигнорирует волю народа во имя европейских ценностей.

А ведь сразу было понятно, что все серьезно. Голландия не Швейцария, там не принята прямая демократия: последний референдум был 11 лет назад, в 2005 году, по такому важному вопросу, как новая Конституция ЕС. Референдумы в Нидерландах организуют не власти, а граждане, вот они по призыву двух оппозиционных партий за шесть недель и собрали четыреста с лишним тысяч подписей вместо нужных трехсот тысяч – необыкновенный уровень активности по такому маловажному для их каждодневного существования поводу, как ассоциация очередной соседней страны с Евросоюзом. Техническому соглашению о торговле, которое есть у ЕС с Тунисом, Марокко, Египтом или Ливаном, а на днях вступило в силу с Косовом, откуда сейчас толпы беженцев, замаскировавшихся под сирийцев. Уж при таком-то списке чего переживать, но нужные для кворума тридцать с лишним процентов – а это больше 4 млн голландцев – пришли голосовать, и 62% оказались против. Что же было бы, если бы вопрос стоял о настоящем членстве Украины в Евросоюзе.

Малые голландцы

Все соображения о маргинальности референдума c самого начала полностью противоречили голландскому жанру и пейзажу. Это в живописи есть малые голландцы, а в политике их нет. Голландская политика даже от других старых демократий отличается тем, что основана на максимально возможном общенациональном консенсусе. Хотя прошедший референдум называется консультативным, премьер-министр Рютте, министр иностранных дел и представители партий парламентского большинства заранее объявили, что в случае кворума примут итоги референдума и не пойдут против воли избирателей, и после голосования еще раз это подтвердили. Именно так и произошло во время предыдущего референдума в 2005 году: он тоже был консультативным и тоже проводился по уже принятому правительством проекту общеевропейской Конституции, но 60% проголосовали против (как до этого во Франции), и единая Конституция ЕС с тех пор больше не обсуждается.

В нынешнем случае итог будет означать, что парламент, скорее всего, вынесет на голосование законопроект об отмене или приостановке ратификации Соглашения об ассоциации между Украиной и ЕС, а правительство предложит Евросоюзу пересмотреть условия соглашения – раз его отвергли голландцы, значит, в нынешнем виде его оставлять нельзя. Без одобрения всеми странами-членами оно не будет считаться вступившим в силу и с ЕС в целом, хотя отдельные страны могут исполнять его положения. Разумеется, парламент может большинством продолжить ассоциацию, однако на такой очевидный разрыв с настроениями собственных избирателей за год до всеобщих выборов (в 2017 году) голландские партии пойдут только под очень сильным внешним давлением, на которое теперь вся надежда.

Референдум действительно придумал Герт Вилдерс, глава Партии свободы, тот самый, который оскорбил соответствующие чувства фильмом «Невинность мусульман» и шумно борется против миграции. Однако он запустил процедуру вместе с Социалистической партией, а это бывшие голландские коммунисты, которые теперь за все прогрессивное, включая права тех же мигрантов: так что получилась удивительная совместная инициатива «фашистов и антифы».

Друзьями Путина их тоже не назовешь. Накануне референдума голландский суд заставил убрать с транспорта плакаты, на которых Вилдерс целуется с Путиным. Поцелуй, однако, не только не имел места в действительности, но и невозможен – не только потому, что Герт Вилдерс осуждал присоединение Крыма к России, но и потому, что он и его партия столь же шумно борются за права ЛГБТ, а Пим Фортёйн, чьим наследником Вилдерс себя считает, и вовсе был открытым геем. Так что, по действующим у российских политиков понятиям, лучше поцеловаться с диетическим Тимуром из дальневосточного заповедника, чем с этим.

Вилдерс – представитель не классических, а новых европейских крайне правых, а они отличаются от старых тем, что их программы прихотливее и сочетают консервативные и националистические элементы с самыми что ни на есть прогрессивными и либеральными. Например, тот же Вилдерс – противник кошерных и халяльных боен, а экологи были одними из главных агитаторов против соглашения с Украиной. Единственный неизменный пункт программы новых правых – антиэмигрантский – толкуется не в расовом или еще каком неприятном ключе (опять же, заместитель у Фортёйна был из африканцев), а как вынужденная нетерпимость во имя толерантности. Мы против мигрантов и некоторых восточных европейцев потому, что нам приходится быть негостеприимными, чтобы защитить европейские ценности, – например, права женщин, геев, атеистов и вообще ту высокую степень эмансипации личности, которой и угрожают своими порядками приезжие и недостаточно готовые к членству в ЕС народы.

Архаическая эстетика украинской борьбы за свободу с ее бесконечным камуфляжем, знаменами, огнем и прочим мечом на шевронах, отчасти объяснимая реальной военной угрозой, тоже пугает европейцев, хотя цифры подушевого ВВП, который опускается на африканские уровни, пугают их еще больше.

Случилось вот какое недоразумение. Украина шла в сторону Европы как молодая современная сила, заслон от архаической России, но, с точки зрения многих западных европейцев, она сама – крайний представитель восточноевропейской архаики, от которой надо защитить старую Европу, и в этом отношении для них нет разницы между Россией и Украиной, в которой депутаты тоже скорее поцелуются с козлом Тимуром, чем примут навязываемый ЕС закон о равенстве, а во Львове, самом европейском городе страны, какие-то трудные подростки на глазах у полиции разгоняют соответствующий скромный марш. То, что деньги Порошенко и друзей Путина обнаружились накануне в одном офшоре, тоже не добавляет контрастности пейзажу.

Конечно, в отличие от России на Украине хотя бы не принимают законов о неравенстве, но еще поэт Тарковский писал, что этого мало. Но ведь Вилдерс и союзники организовали референдум по украинскому вопросу, а граждане их поддержали не потому, что как-то особенно не любят Украину, а Россию любят больше нее, а потому, что Россия не идет в Европу, не напирает, не настаивает на своих европейских перспективах, не требует подписать с ней ассоциацию, не рассуждает о будущем членстве и не обещает его своему народу, не рассказывает западноевропейским родственникам, как сильно они там без нее тоскуют и совсем заждались. Наоборот, она изолируется, огрызается и всячески подчеркивает отличия. А значит, все эти русские с их архаикой не собираются завтра к нам всенародно приехать, подселиться, отнять рабочие места и насадить нравы, а украинские собираются и, чего доброго, насадят и отнимут, как уже делают магрибские, а их политики будут заседать в наших парламентах, а в комнатах – комиссары. По отношению к России существует проблема военной безопасности, по отношению к Украине – гражданской обороны.

В самой агитации противников соглашения собственно антиукраинского было меньше, чем евроскептического и граждански сознательного: хватит там бюрократам в Брюсселе за нас решать, с кем мы будем жить. Логика же голосовавших на референдуме голландских обывателей, в частности, такая: Вилдерс оказался прав, когда пугал нас мигрантами из мусульманских стран (Брюссель-то и Кёльн рядом), может быть, он прав и тут?

Переоценка ценности

Украинское общество и его сторонники в Европе недооценили референдум и переоценили соглашение об ассоциации. Соглашение трудно было не переоценить, во-первых, потому, что оно по стечению обстоятельств оказалось символом сопротивления собственному непопулярному правительству и давлению России, а подписанное после Майдана стало еще и оправданием большого количества страданий, утрат и потерь.

Однако даже лояльная Украине, но пунктуальная Би-би-си подавала событие как голосование по поводу «соглашения, устраняющего барьеры в торговле между Украиной и ЕС». Собственно говоря, один из аргументов организаторов референдума в этом и состоял: украинская власть переоценивает соглашение об ассоциации, врет своим гражданам и нам, что это первый и важнейший шаг к Европе.

Говоря это, украинские власти не имели в виду ничего дурного: они хотели ободрить население и продемонстрировать европейцам, что с энтузиазмом готовы двигаться по выбранному пути, но этим энтузиазмом многих испугали.

Украинские политики решили, что можно немножко преувеличить ради хорошего дела, забежать вперед и европейцы не заметят или промолчат. Кто-то действительно промолчал, но кто-то заметил, и этого оказалось достаточно. Сложно строить собственную европейскую политику на легком и в целом безопасном, но все-таки обмане Европы. Вернее, обмане на виду у Европы, надеясь, что европейцы не заметят или не подадут виду, ведь все ради благой цели – оторваться от России и прийти к ним. Однако сама цель для Европы по-прежнему неочевидна, и легкий обман, который был задуман как стимул, при такой расстановке мебели немедленно превращается в серьезное препятствие.

Европейцы чувствуют главную проблему украинской политики на западном направлении: Европа мыслится как место, в которое нужно прийти, к которому нужно присоединиться, а не как состояние, которого нужно достичь внутри.

Кроме того, правда состоит в том, что европейская семья не чувствует себя без Украины неполной. Как она, по большому счету, не чувствует себя неполной без Турции, России или даже уже достигшей членства Румынии. Если бы за восточными границами Украины не было России, вопрос о присоединении к Европе, скорее всего, сейчас вообще бы не обсуждался.

Лечение порезов

Наличие России, особенно нынешней воинственной России, помогает этот вопрос поставить. Однако неверно представлять себе, что европейская политика крутится вокруг Путина и что борьба с Путиным и его напористой Россией – такой товар, который европейцы купят в любой ситуации за любые деньги. Этот товар сам по себе, не обменивается на членство.

Возможное членство Украины в ЕС подается как преодоление внутриевропейского раскола. Однако раскола между Европой и Украиной никогда не существовало. Действительно важное для Европы врачевание ран, действительно искреннее братание всегда проходят по линии прошлой или возможной войны. Именно так проходило братание сначала внутри Западной Европы – по линии фронта бывших мировых войн, а потом между Западной Европой и Восточной – по линии фронта холодной войны и потенциальной третьей мировой.

Следуя этой логике заживления фронтовых шрамов, следующее братание, которое будет иметь действительно серьезное историческое значение для Европы, должно состояться между Европой и Россией или вовсе поверх новой линии цивилизационного конфликта – через Средиземное море.

Украина в этом отношении попала в серую зону, в промежуточное пространство. Она и не Россия – старый враг, с которым пока не произошло окончательного примирения, оно все еще отложено на лучшее будущее; и не Восточная Европа, с которой примирение уже произошло. А значит, императив к преодолению раскола не так силен. Следуя изначальному миротворческому импульсу европейского единства, любая прибавка к единой Европе должна уменьшать сумму вражды на континенте. В случае с Украиной, которая пока первым делом несет туда свою вражду с Россией, это очевидно не так.

Если принимать всерьез мысль, что новую Европу создает преодоление старой вражды и что оно происходит поверх линии прошлой или возможной войны, то действительно важным для Европы событием будет, конечно же, украинско-российское примирение, а не украинско-голландское, которое ничего не врачует и не преодолевает, о чем голландцы и дали понять.

Нидерланды. Украина > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 апреля 2016 > № 1714562 Александр Баунов


Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 апреля 2016 > № 1713103 Александр Баунов

Александр Баунов: Концерт для виолончели с офшором

Представьте, что сторонники Трампа узнали, что у него есть офшор, а в офшоре деньги. Тут и представлять не надо: противники Трампа им каждый день об этом напоминают: смотрите, офшор, а в нем деньги, а в них офшор. Сторонники же совершенно не внемлют. Трамп был прав, когда говорил, что может убить кого-нибудь на Пятой авеню, и сторонники его оправдают. Природа политической популярности, к сожалению, совершенно иная, чем у политической безупречности. Иначе самые честные были бы самыми популярными, а самые непорочные девушки самыми любимыми, а в жизни совершенно не так. Популярность иногда даже требует некоторой меры порочности, что мы в истории и современности неоднократно наблюдаем. После панамских разоблачений Порошенко более уязвим, чем Путин, не потому, что страна свободнее, и не потому, что компания записана не на друзей, а на самого, а потому, что он меньше Трамп.

Конечно, если долго капать в одну точку, в народном сознании нарастет-таки необходимый сталактит. В частности, народ по-прежнему не любит богатых. И можно в конце концов убедить народ, что Путин — просто один из богатых, и его тоже начнут не любить. Но и тут результат не гарантирован. Не знаю, хорошо ли, чтобы Путина не любили именно по этой причине из всех прочих и по ней же требовали заменить на кого победнее, но нелюбовь к богатым — это правило. А политическая популярность сплошь и рядом построена не на, прости господи, законе, а на благодати. У нее во многом халявная природа, которая состоит не в том, что вот этот лучше всех исполнил закон, поэтому мы за него, а в том, что вот этому делегировали право от лица многих, если нужно, закона не исполнять. Разводиться плохо, но вот этому и этому — им можно. Рябчиков жевать гадко, но вот эти трое пусть жуют.

И популярность рассеивается совсем не от офшоров и не от рябчиков, и не от того, что произошло что-то, что сторонниками заранее включено в границу допущений и исключений, а от того, что где-то перейдена черта, на которую разрешения не давали, а где она, и сам объект часто не знает, или куда-то, наоборот, не дошел, куда ждали, и это может быть в совсем, совсем другом, чем кажется противникам, да и всем остальным, месте. Самое неприятное, что узнают из этого слива о России, — это то, что здесь под разговоры о порядке и патриотизме построена такая экономика, в которой даже личные друзья президента вынуждены и считают правильным прятать деньги в офшорах.

Стрельба рикошетом

Те, кто отвечает за это, знают и не очень беспокоятся. Беспокоятся скорее по должности: должность пресс-секретаря, главы фракции, министра иностранных дел требует отреагировать, спросят ведь, какие меры приняты. Вот и принимаем, своевременно и правильно реагируем на вызовы и угрозы. На этот раз в удивительном амплуа конферансье. Грядет информационный вброс о Путине, не пропустите! Вы еще не слышали про новую информационную атаку? Оставайтесь с нами.

Отчасти это попытка продемонстрировать уверенность (а нам не страшно), троллинг самих расследователей и их «кукловодов», отчасти информационная вакцинация населения: а вдруг обнародуют что-то действительно неприятное, а население уже привито — знает, что вброс идет из западных СМИ, а это источник заразы, надеваем ватно-марлевые повязки и не верим.

В наличии кукловодов тут не сомневаются, информационная же война, она всегда против кого-то, а не сама по себе в виде огненного серафима в вакууме. Чего у наших не отнимешь, так это умение мыслить в понятиях спецоперации: совпасть может только дом на улице Строителей, а больше ничего.

Непонятно, правда, в каком штабе информационной войны планировали такую операцию, где Путин оказался задет косвенно (вместе с Кэмероном), а дружественный саудовский король, заботливый исландский премьер и подопечный президент Порошенко — напрямую. Метили в Россию — попали в Украину через Исландию? И ладно бы пытались замять, так сами на Западе про Порошенко и Месси пишут чуть ли не больше, чем про Путина.

Пусть уж определятся, президент Украины — вашингтонская марионетка, ставленник Запада в борьбе против России, как тут всем велели заучить, или не оправдывающий надежды самозванец, вынесенный наверх отчаявшимися гражданами. Если в центре мишени Путин — почему бьют мимо? Ведь результат этих соревнований по стендовой стрельбе рикошетом ясно какой.

Большинство внутри страны ничего не заметит (про расследование о Чайке слышали 15% опрошенных «Левадой» — и это огромный успех), а из тех, кто заметит, многие укрепятся в мысли, что все политики одинаковые и компания у нашего подобралась в основном приличная: тихий двор, уважаемые соседи. Самые циничные порадуются: украинцы даже деньги президента нормально спрятать не могут, все-таки какая у нас высокая финансовая и правовая грамотность, можем, когда хотим.

Конечно, найдутся и те, кто выйдет на улицы (чаще виртуальные, в чем трудно упрекнуть) с требованием «Путина в отставку», но это будет копипейст: в приличных странах, где цветочки на окнах, принято за офшор требовать в отставку, и мы потребуем. Поскольку, однако, примерно те же люди уже признали отечественное политическое руководство виновным в убийствах, войнах, казнях, кражах и вымогательствах на три пожизненных срока, после этого даже в их исполнении возмущение офшорами друзей не выглядит вполне убедительно. Представьте, что исландцы, возмущенные счетами Сигмондюра Гюннлёйгсона, до этого уже считали его виновным в паре агрессивных войн, политических убийств, отъеме чужих компаний, а некоторые и в непринятии мер против извержения вулкана Эйяфьядлайёкюдль. С другой стороны, если с упорством воды, точащей камень, имитировать у себя Европу, то и она нарастет на местности. Проблема единственно в том, что те, кто точат отечественный камень, в некотором смысле сами уже европейцы, а задача в том, чтобы распространить Европу на окружающий ландшафт. Иногда же кажется, что они больше заинтересованы в оттенении контраста по формуле «им не сойтись никогда».

От хижин дворцам

Приятельские два миллиарда вряд ли тянут на последнюю каплю внутри страны, но, может быть, сработают у зарубежной аудитории? Больше всего Путин сейчас боится попасть в международную изоляцию, из которой с таким трудом выбирался и до сих пор находится в пути. Что выйдут Обама, Кэмерон, Меркель и скажут, что после концерта для виолончели с офшором с ним дело иметь нельзя. Но тогда Кэмерону придется вступить в полемику с тенью собственного отца.

Приятно видеть и похвально, Гамлет,

как отдаешь ты горький долг отцу.

Однако пока наблюдаем, что спикер Белого дома Джошуа Эрнест (один из отрицательных героев российских государственных новостей) сообщил, что комментариев нет и ни о каких изменениях в политике США по этому поводу он не знает. Понятно почему.

Гораздо больше, чем на спецоперацию, панамская история похожа на «Викиликс», Сноудена, Ассанжа и прочих гражданских активистов Запада. В руки журналистов случайным образом — мы знаем каким, страшна женщина в гневе, см. «Жасмин» Вуди Аллена, читай Еврипида — попал большой массив данных. Повезло, что там были знакомые имена — друзья Путина, лично Порошенко или исландский премьер. Но саудовский король и Путин — уже не так интересно, их уже изобличали, а Порошенко — он свой, ошибка собственных политиков, вот их за эту ошибку и будем бить. Скандинавия тоже интересно, ведь известна своими лучшими в мире показателями в рейтингах восприятия коррупции, а сладко падение праведника. Если бы в документах был Трамп, обрадовались бы гораздо больше, но Трампа не было.

Поскольку это не была утечка из государственных организаций США, там — в отличие от прочих случаев — отнеслись к ней спокойно, но без восторга. Ведь это гораздо больше похоже на борьбу журналистского и гражданско-активистского сообщества против всех правительств вообще: у частного человека может быть тайна, а у политика или денежного воротилы нет. Мало какому воротиле понравится, но и выбора современность не оставляет.

Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 апреля 2016 > № 1713103 Александр Баунов


Ватикан. Куба. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 февраля 2016 > № 1658521 Александр Баунов

Папа и патриарх. Как Россия ищет правильный Запад

Александр Баунов

Политический Запад сейчас враждебен России. Тем важнее показать, что традиционный религиозный Запад враждебен ей меньше. Но что бы ни хотел извлечь из этой встречи Путин, сама она точно станет важным событием в истории христианства

Папа римский и патриарх московский не виделись никогда и вдруг встретятся на Кубе, а это уже почти волк с ягненком. Мало того, что несусветная даль, так еще и одно из последних коммунистических государств. Конечно, последнего попа тут на ярмарке показать не обещали, Куба из тех стран соцлагеря, где атеизм в школе сочетался с верой дома, однако практикующих прихожан в партию, а с ней и в правительство не брали. В расцвет социализма, в 1971 году на всю девятимиллионную страну было крещено семь тысяч младенцев (сколько пострадало от Ирода, неизвестно), и только в прошлом, 2015 году Рауль Кастро объявил, что можно быть хорошим коммунистом и добрым католиком и сам он, пожалуй, начнет ходить в церковь, как бывало в детстве, сказано же: будьте как дети.

О свидании папы с патриархом в Москве или Риме речи быть не могло: для консервативной части русских верующих встреча в любой из столиц – поражение православия: ехать в Рим – это как на поклон врагу, но и звать его в Москву, в сердце православной России, – для многих все равно что отдать ключи от кремлевских соборов лукавому: ничем не лучше «Пусси райот».

А так каждый едет по своим делам, встретились в пути, мало ли с кем сведет дорога, а путнику и пост не писан. Куба, конечно, католическая страна, но это наша католическая страна. По вере – часть западной церкви, зато по политической ориентации – давний противник западного мира.

По выбору места видно, что патриарх Кирилл, встречаясь с папой, ведет себя не только как глава церкви, но и как политик и дипломат: понимает, что его аудиенция с Франциском – дело большой государственной важности.

Добрый пастырь

Первая в истории встреча главы русской церкви и главы латинской не могла случиться без одобрения президента России, а то и его прямого пожелания. Путин ведь сам не чужд церковной дипломатии: под его личным кураторством в 2007 г. произошло объединение русской церкви Московского патриархата с зарубежниками – Русской православной церковью за границей, расколотых с начала 20-х годов по вопросу лояльности безбожному российскому государству.

Встреча патриарха с папой нужна Путину сейчас больше, чем раньше. Политический Запад откровенно враждебен России и ему лично. Тем важнее показать, что традиционный религиозный Запад им враждебен меньше.

Если посмотреть на демократический стиль нынешнего папы, на то, как он обличает военную силу, благословляет интернет и зовет молодежь к свободе, кажется, что он должен осуждать российский режим с позиции западных ценностей, быть одним из голосов в критическом хоре. Коротко говоря, от папы Франциска ожидаешь того же отношения к России, которое выказывал другой демократический папа – Иоанн Павел II.

Однако пока ничего похожего не наблюдаем. Папа Франциск – один из немногих западных лидеров, а католическая церковь – западных институтов, которые ведут себя сдержанно по части публичного осуждения Путина и России. Если мы посмотрим на то, что говорит нынешний папа и его церковь о Путине и России, мы не найдем резкостей, какие привыкли слышать от западных политиков, спикеров и журналистов.

Папа Франциск встречался с Путиным дважды – в 2013-м и весной 2015 года. Американский посол в Ватикане накануне второй встречи публично призывал папу Франциска быть с Путиным построже и «выразить больше озабоченности насчет территориальной целостности» Украины. Ведь незадолго до этого, в феврале 2015 года, папа назвал войну на Украине «братоубийственной» и рассердил украинцев. Такое поведение тем более удивительно, что на Украине у папы есть многочисленная паства, пять миллионов греко-католиков, а в России у римской церкви ничего похожего нет.

Отрицание привилегий

У этого отличия в поведении папы от западных политиков несколько причин, политических и чисто церковных. Нынешний папа служил в Буэнос-Айресе во времена аргентинской хунты 1960–1970-х, когда десятки тысяч недовольных исчезали без следа, а оппозиционеров, в основном из числа тамошних левых, сбрасывали с вертолетов в океан. Одновременно с этим Аргентина входила в широко понимаемый круг западного мира и принадлежала к числу его союзников: правящие военные были, например, в добрых отношениях с Рейганом. Хотя бы по этой причине бывшего епископа Бергольо рассказы о варварском и враждебном Западу российском режиме не обязательно впечатляют так же, как европейцев.

Кроме того, папа смотрит, во всяком случае должен пытаться смотреть, на страны и народы не как политик, а как глава церкви. А с точки зрения церкви жители свободных стран не имеют никакого сотериологического преимущества перед жителями несвободных. Потому что с христианской, церковной точки зрения важно не то, голосуешь ли ты на свободных выборах и придерживаешься правильного набора идей прогрессивных или консервативных, а то, каково с тобой твоим ближним и всяким людям, которые попались тебе на пути.

Мы не всегда помним, что нынешний папа, как ему и положено, свободно говорящий на нескольких европейских языках, – не европеец, и большую часть жизни прожил за пределами благополучного Запада. Его взгляд на мир шире западного: эта широта может изнутри казаться моральным релятивизмом, но она же оберегает от некоторых упрощений. Папа Франциск – житель развивающейся страны, а тамошний взгляд на Россию отличается от западного.

Защитник христиан Востока

Неевропейскость папы, в частности, видна в том, как он высказывается о сирийских христианах и вообще христианах Востока. Он выделяет их в особую группу и говорит об их защите как об отдельной проблеме. «Сейчас на Ближнем Востоке и в других частях мира христиане подвергаются гонениям… Сегодня больше мучеников, чем в первые века христианства», – говорил он в сентябре 2015 года на мессе в ливанской Хариссе во время канонизации сирийского епископа Флавиана Мишеля Малки, убитого в 1915 году.

Тему защиты христиан за пределами западного мира по своим причинам поднимает и Владимир Путин. Например, в июне 2013 года, когда сирийской операции не было, вероятно, и в самых смелых планах, он говорил на встрече с представителями православных церквей: «Сегодня в результате трагедии, происходящей в Сирии, есть страшная перспектива: потерять христианское присутствие в этой стране… Нельзя допустить опустошения Ближнего Востока с точки зрения присутствия христианства». Это важный сюжет, по которому Путин и папа Франциск выражают свои взгляды в сходных словах.

Европейские и американские политики, напротив, сравнительно мало говорят о христианах Востока, за это их упрекает, например, сирийский католический патриарх Игнатий Иосиф III (Юнан). Обама отругал республиканцев за предложение принимать в США первым делом сирийских христиан. Современный западный политический язык поощряет разговор о защите народов от диктатора или населения от террористов, но выделять христиан за пределами Запада в отдельную группу и говорить о защите людей по признаку религиозной принадлежности здесь не принято. Это напоминает о колониальных временах, когда защита христиан была предлогом для неравноправных договоров о протекции, а по ним не только европейцы на Востоке, но и местные христиане и евреи, а потом и все, кто мог себе позволить купить такую привилегию у стран-протекторов, оказывались вне юрисдикции местных «варварских» законов. Законы, впрочем, и правда были так себе.

Однако ясно, что христиане Ближнего Востока – тех же Сирии и Ирака – находятся под особой угрозой именно по религиозному признаку, и не только там, где побеждает ИГИЛ (группировка запрещена в РФ). Невозможно защищать права группы – взять хоть геев или чернокожих, – не выделяя их, не называя прямым и понятным образом по имени. Поскольку сирийские христиане слышат о себе мало внятного с Запада, они по-прежнему видят в Башаре Асаде своего главного защитника, а тот свою главную опору – в России. «Когда я смотрю на состояние мира, я понимаю, что Владимир Путин – единственный защитник христианской цивилизации, на которого можно положиться», – говорил президент Асад в ноябре 2015 года в интервью французской праволиберальной газете Valeurs Actuelles.

Россия тут оказывается в привычной – и лестной для себя – роли защитницы христиан Востока, в которой она выступала на вершине своего имперского могущества, когда при Екатерине брала под защиту греков и молдаван Османской империи, а в XIX веке войной и дипломатией помогала грекам, румынам, болгарам и сербам создавать собственные государства. В советские времена этот внешний протекционизм сменился покровительством коммунистическим и антиколониальным движениям по всему миру.

Помощь христианам Востока и встреча с папой, где о них обязательно зайдет речь, удачно монтируется с новой внутренней политикой России, где власть предлагает себя в качестве хранительницы традиционных христианских ценностей, и внешней – где она пытается напрямую обращаться к «по природе консервативным» простым людям Европы поверх голов их безбожных правителей.

Ваша и наша свобода

Стилистически папа Франциск — полная противоположность и патриарху Кириллу, и всей путинской бюрократии, где не принята показная аскеза, а идеологией периода ее расцвета называли гламур.

Встречаются, с одной стороны, глава церкви, который, будучи митрополитом многомиллионной столицы, ездил на службу на автобусе, и говорит про геев «кто я такой, чтобы осуждать их». С другой – глава церкви, где утверждается право иерархов «на достойные апартаменты и средства передвижения», а неправильная сексуальная ориентация оказывается, по сути, единственным непростительным грехом.

Вдобавок папа Франциск популярен среди христианской российской интеллигенции, которую недолюбливают в Московской патриархии. Сам выбор тронного имени в честь божьего бедняка Франциска Ассизского сделал его популярным в Москве и Петербурге, потому что напомнил образованным русским христианам времена их богоискательства, чтения книг Аверинцева и К.С. Льюиса, стихов Ольги Седаковой и эссе Г.К. Честертона о Франциске в переводе Натальи Трауберг, который проповеднической силой превосходит оригинал. Можно сказать, что Франциск Ассизский был в позднее советское время и русским святым, по крайней мере святым русской интеллигенции. Слова и дела нового папы после выбора имени подтвердили ее лучшие ожидания на его счет. Сама встреча с российским патриархом – одно из таких исполнившихся ожиданий.

Вообще из-за того, что церковь и светская свобода мысли были в СССР в общем плену и вместе отрезаны от Запада, католическая церковь, папство выглядят в глазах образованных русских, которые застали то время или унаследовали его настроения, одним из институтов свободы. Это приводит большинство западных интеллектуалов в замешательство в общении с русскими коллегами: там ведь рассматривают папство не в сравнении с советской властью или Московским патриархатом, а само по себе.

Поэтому, если русская интеллигенция любит нынешнего папу, от европейской и журналистов ему достается, как российскому патриарху – от собственной. Ведь про Франциска можно сказать и то, что это папа третьего мира в том смысле, что он либерален в социальных вопросах и консервативен в личных. Он чувствителен к теме бедности и богатства, социальной справедливости, доступа к простым благам, никогда не будет осуждать людей по нациям, группам и целым цивилизациям; в отличие от наших проповедников, с легкостью обличающих весь аморальный Запад, никогда не скажет об аморальном, погрязшем в варварстве и несвободе Востоке. Но он не движется ускоренно в сторону реформ, которых требует от него общественное мнение на Западе, – ничего не меняет в вопросе однополых браков, женского священства, целибата клириков, абортов или разводов.

Встреча с патриархом Кириллом, как предыдущие встречи с Путиным, не сделает его популярнее у западной интеллигенции. Зато она сделает патриарха Кирилла несколько популярней у российской: когда Кирилл, бывший глава церковной дипломатии, избирался в патриархи, была такая надежда на его счет, почти утраченная после того, как он проявил себя государственным идеологом, охотно развивающим тему несовместимости Запада и России. Она же подтвердит худшие опасения местных ревнителей, которые давно подозревали Кирилла в том, что он экуменист и филокатолик. Тем не менее патриарх на встречу едет.

Место в истории

Эта встреча сейчас нужна всем – Кириллу, Путину и папе Франциску. Ватикан давно желал аудиенции папы и российского патриарха, именно глава русской церкви от нее уклонялся. Эта встреча нужна Кириллу перед Всеправославным собором, который пройдет в мае этого года на Крите. Впервые за двенадцать веков соберутся и обсудят нерешенные канонические вопросы главы поместных православных церквей.

Главные соперники российского патриарха за первенство в христианском мире – греки, прежде всего «первый среди равных» в православии патриарх константинопольский, давно и успешно общается с папой. А ясно же: кто общается от имени православного мира с главой католического, тот в православии и главный, а этого не хочется уступать. Встреча российского патриарха с папой лишит вселенский патриархат прежнего неоспоримого дипломатического преимущества.

Формально проблемы, которые прежде перечисляли как непреодолимые препятствия для встречи глав обеих церквей, существуют и сейчас, но на деле они давно не так остры. Католическая экспансия на «канонической территории РПЦ», которая так пугала слабую после советского плена русскую церковь в 90-е, практически свернута. Русская церковь не бедна, а население теперь более патриотично настроено и в вопросах веры: не станет переходить в католицизм, видя в нем религию западного благополучия. Нелюбимого в Московской патриархии главу русских католиков Тадеуша Кондрусевича (поляк в Москве, смутное время) заменили на более приятного итальянца. Униаты Украины теперь точно навсегда отрезанный ломоть, зато у папы можно попросить немного пригасить их воинственность.

Встреча глав русской и западной церкви нужна Путину. В момент, когда западные спикеры взяли новые рубежи и обвиняют его лично в организации преступлений и коррупции, а российских военных – в убийстве сирийских женщин и детей, встреча патриарха с главой западной церкви – важная передышка.

Владимир Путин, не оставляя управления страной, явно задумывается о месте не только в национальной, но и в мировой истории. Кем он останется в ней – победителем ИГИЛ, спасителем христиан Востока, восстановителем христианской идентичности Запада или шекспировским злодеем? А может быть, он тот, при ком тысячелетний раскол церкви на западную и восточную будет преодолен? Конечно, это почти невозможно, любой шаг в сторону канонического общения с католиками тут же вызовет церковный раскол дома. Но почему бы не попробовать сблизиться политически и идейно. Ведь в новейшей российской идеологической конструкции носители старых религиозных ценностей должны противостоять не друг другу, а представителям нового бездуховного глобального мира. Тут конфессии могут вести себя как сотовые операторы: пусть абонент переходит от одного к другому со своим номером, главное, чтобы он всегда оставался в сети. Тем более опыт телефонных компаний показывает, что почти никто никуда и не переходит.

Во всяком случае, с давних времен обсуждавшаяся встреча главы русской церкви с главой католической не состоялась ни в эпоху нового мышления любимца всего мира Горбачева, ни в краткий период союзничества России и Запада при Ельцине, а происходит при нелюбимом Путине в момент, когда Россия и Запад на словах громко отрицают друг друга.

Конечно, под христианскими ценностями, несмотря на общий консервативный словарь, Путин и Кирилл, с одной стороны, и папа Франциск – с другой понимают разные, иногда противоположные вещи. Условно говоря, для папы – это простить «Пусси райот», а для Кирилла и Путина – посадить «Пусси райот». Но что бы ни хотели извлечь для себя из этой встречи участники, сама она точно останется важным событием в истории Европы и христианства.

Ватикан. Куба. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 февраля 2016 > № 1658521 Александр Баунов


Евросоюз. Турция. РФ > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 11 декабря 2015 > № 1577695 Александр Баунов

О том, как санкции сочетаются с классической дипломатией, и почему отечественные дипломатические инструменты грубее западных, в интервью "Росбалту" рассуждает главный редактор Carnegie.ru Александр Баунов.

— Еще несколько месяцев назад глава МИД РФ Сергей Лавров заявлял, что использование санкций для достижения геополитических целей наносит ущерб дипломатии. Но Россия и сама использует санкции как основной инструмент воздействия на другие страны — в частности, на Турцию. Как объяснить такой парадокс?

— Объясняется он, пожалуй, тем, что Россия вдруг оказалась, условно говоря, в роли сверхдержавы, которой бросает вызов держава региональная. У Турции сейчас амплуа, в котором выступала Россия в 2014 году. И наша страна повела себя так, как ранее главная сверхдержава (США — ред.) действовала по отношению к ней самой.

Я имею в виду следующее. Вокруг России существует ее бывшее имперское пространство, некий "российский политический шельф". У населения страны с ним связаны соответствующие переживания, а у руководства – планы, каким образом это пространство должно развиваться, сохранять связи с Россией и т.д. И тут в одну из стран этого шельфа, Украину, пришли западные государства во главе с США. Такой поворот событий отменил российские планы насчет Украины, за что мы начали мстить и самой этой стране, и Западу. В итоге против России ввели санкции.

Нечто подобное произошло в Турции. Сирия, которая с ней граничит, — часть бывшей Османской империи. Там проживает единоверное и отчасти единокровное туркам население. К тому же при Эрдогане в Турции произошло явное переформатирование внешней политики. В Анкаре повернулись к арабскому, исламскому миру, с ним захотели иметь больше связей, оказывать на него больше влияния — сформировать такой постосманский мир. Соответственно, у турок было свое представление о том, что должно происходить в Сирии. Пока позиции Асада были прочны, с ним старались вести диалог. Но после "арабской весны" Асада решили свергнуть, и на этом была построена вся политика Турции. И вдруг приходит издалека условная свехдержава и отменяет все турецкие планы в их ближнем зарубежье. Видя, что никакие уговоры не действуют, Турция начинает мстить. А Россия в ответ вводит экономические санкции.

Да, можно сказать, что мы не делаем никаких выводов на уровне внешней политики. Но внешняя политика вообще так устроена: здесь часто принято делать вид, что одно не имеет никакого отношения к другому.

— Но если исходить из того, что искусство дипломатии заключается в том, чтобы другие играли в вашу игру по вашим правилам, можно ли надеяться, что именно политика санкций вынудит страну, против которой их вводят, играть по невыгодным ей правилам?

- Понимаете, есть две ценности: с одной стороны – экономический прагматизм и благополучие, с другой – честь и достоинство. В той системе ценностей, в которой существует российское политическое руководство, нельзя не ответить на жестокое оскорбление (со стороны турецких влстей — ред.). При этом очевидно, что в конфликте с Турцией мы несем довольно серьезные издержки. Во-первых, вплоть до последних недель мы были довольно близкими союзниками. Не все было гладко, но эти моменты прятали, чтобы сохранить ощущение союзничества. Во-вторых, получается, что мы начинаем вести экономическую войну еще на одном фронте. В-третьих, перед Новым Годом Россия лишает собственных граждан второго крупного туристического направления.

— Получается, что для нашей дипломатии сейчас важнее отстаивать честь и достоинство, а не обеспечивать благоприятные внешние условия для внутреннего развития?

— Пока получается так. Это конфликт между некоторыми обязательствами и благами — с одной стороны, и репутацией и мнением о собственной значимости – с другой. Представление о собственной значимости несколько обгоняет реальность, и поэтому, отстаивая его, мы нарываемся на конфликты. Но не стоит забывать, что в классической ситуации сбитый военный самолет – это casus belli, по такому сценарию началось множество войн. Сто лет назад подобный инцидент весьма вероятно привел бы к вооруженному конфликту.

— То есть в этой ситуации санкции – еще не самый жесткий вариант отстаивания государственных чести и достоинства?

— То, что мы не воюем с Турцией, объясняется двумя причинами. Во-первых, сейчас суверенные страны вообще редко воюют между собой — это дорого и мало что дает. К тому же ядерное сдерживание все-таки работает. А во-вторых, Турция – член НАТО. Мы не очень понимаем, что произойдет, если, к примеру, Россия также собьет турецкий самолет из С-400, которые она привозит в Сирию.

— На ваш взгляд, почему санкции в принципе становятся все более распространенным инструментом внешней политики?

— Это довольно очевидно. Мир стал глобальным, страны все больше зависят друг от друга. Соответственно, эту зависимость можно использовать для наказания. Однако санкции — не всегда хороший инструмент.

— "Не всегда хороший" или все же "как правило не очень хороший"?

— Все зависит от того, насколько страна оказывается чувствительна к санкциям: и психологически, и по своим потребительским привычкам, и по устройству экономики. Куба, например, живет под санкциями с 1958 года. И живет плохо. Но это не заставило ее сменить ни режим, ни экономическую модель. Только последнее время кубинское правительство стало проводить какие-то реформы. Северная Корея также многие годы живет под санкциями.

— Вы можете привести пример, когда санкции оказывались эффективным дипломатическим инструментом?

— Самый удобный пример – Иран, у которого перестали покупать нефть. Стало мало денег, инфляция начала расти. А население Ирана как раз имело весьма высокие потребительские привычки для своего региона, поэтому люди почувствовали лишения. И когда Махмуду Ахмадинежаду пришла пора уходить, духовный лидер страны аятолла Хаменеи не дал зарегистрировать его возможного приемника в качестве кандидата на новых выборах. В итоге президентом избрали Хасана Рухани, который готов был на сделку по ядерной программе и выступал за более открытый Иран.

— А насколько чувствительна к санкциям окажется Россия? Есть вероятность, что она, как Куба, не пойдет на уступки, невзирая на все издержки?

— Мы, конечно, гораздо гибче Кубы или, скажем, Советского Союза, который развалился во время низких цен на нефть и санкций. В современной России все-таки рыночная экономика, открытые границы. Это делает наше нынешнее противостояние с Западом непохожим на холодную войну. В прежние-то времена мы противостояли ему с мобилизационной, плановой экономикой, которая была сама по себе обречена, а теперь — с рыночной, которая адаптируется, умеет восполнять потери, гнется, но не ломается.

В то же время долгие санкции и противостояние с самой развитой частью мира будет увеличивать наше технологическое отставание. Одни экономики все равно сильней других, а санкции хорошо работают от сильного к слабому. И, в отличие от Ирана, у нас нет механизма, который помогает на выборах сменить курс или первых лиц. Но, если это понадобится для выживания страны или для какой-то радикальной детоксикации отношений, перемены возможны и в неполноценной политической системе. Не говоря о том, что в критические моменты она довольно быстро превращается в полноценную.

Однако пока среди населения довольно распространена мысль, что "нельзя расслабиться, нас хотят уничтожить", идея противостояния будет популярной. Так что мы, попав под санкции, сочетаем преимущества капиталистической экономики с характерными для соцстран мобилизационными настроениями. Такая система, если не начнутся экономические безумства в стиле Глазьева-Чавеса, может быть очень устойчива к санкциям.

— Можно ли сказать, что классическая дипломатия уходит в прошлое? Ведь санкции не помогают выстраивать диалог, наводить мосты, добиваться уступок — а именно это подразумевает искусство дипломатии.

— А почему вы считаете, что классическая дипломатия и санкции несовместимы? Континентальная блокада Англии Наполеоном – это в чистом виде пример всеобъемлющих экономических санкций и инструмент классической дипломатии. Российское дворянство от этой блокады, кстати, сильно страдало, потому что оно активно поставляло в Англию продукцию своих поместий. Соответственно, именно континентальная блокада была одной из тех причин, по которой наша страна враждовала с Наполеоном. По возможности санкции применялись и тогда, когда экономика была не такой глобальной. Просто сейчас таких возможностей намного больше.

Важно, какие цели перед собой ставит та или иная страна. Конечно, идеальная цель дипломатии состоит в том, чтобы все дружили со всеми. Но она достижима в далеком светлом будущем (хотя в Европе такое будущее почти наступило).

Конкретно в случае с Турцией цель российской дипломатии состоит в том, чтобы наказать предателя. Помните, Путин говорил, что есть враги и есть предатели, и вторые хуже. Вот есть Япония, которая требует часть российской земли, и с ней все ясно и благородно. А есть Эрдоган, который долгое время считался нашим большим другом. Россия и Турция позиционировали себя как две евразийские державы, которые очень высоко ценят свое достоинство, считают себя лидерами будущего, отстаивают самобытные ценности и сильно недооценены Западом. И вдруг турки сбивают российский самолет. Руководство России восприняло это именно как предательство. Так что и цель российской дипломатии сейчас – это не наведение мостов, а наказание предателя. Наказывать его военным путем очень опасно. Во-первых, это большая страна с сильной армией, закаленной в боях с курдами. А во-вторых, за Турцией стоит НАТО. Поэтому наказываем как можем. Да, иногда в ущерб себе, зато проявляем принципиальность, спуску не даем и т.д.

— Но как быть с тем, что такое наказание по нашей экономике может ударить намного сильнее, чем по турецкой?

— По идее, санкционную политику должны очень тщательно прописывать экономисты и финансисты. Они должны рассчитать, как бы так аккуратно вырезать из действительности санкции, чтобы противнику навредить, а себе нет. ЕС и США сумели осторожно выкроить антироссийские санкции из своей экономики. Российские санкции выкроены грубее. Мы, в принципе, все делаем грубее. К тому же у Запада есть финансовый инструмент, которого у нас нет в таком объеме. Россия зависит и как заемщик, и как вкладчик от западного финансового рынка. А Турция в финансовом отношении от нас не зависит. Ее зависимость от России в основном в реальном секторе. А санкции в реальном секторе – это гораздо более грубый инструмент, потому что здесь очень важна связка производителя и потребителя.

— И какой, на ваш взгляд, будет результат у такой политики грубо выкроенных санкций?

— Очевидны две вещи. Во-первых, мы отрезали путь продовольствию из средиземноморской Европы, а теперь еще и Турции. Теоретически его можно заменить, но, вероятно, на более дорогие, более далекие (и менее свежие) продукты. А во-вторых, если отдых внутри страны, к которому призывают теперь всех россиян, и раньше был дороже, чем в Турции и Египте, то с чего ему сейчас стать дешевле? Возможно, в итоге самолеты снова полетят в Египет. Эрдогана мы наказываем за предательство, а Египет – за безответственность, которая действительно была чудовищная. Ведь нет конечной цели наказать египетское политическое руководство.

— Стоит ли ожидать, что если у России в будущем испортятся отношения с еще какой-нибудь страной, то нашим основным дипломатическим инструментом снова станут санкции?

— На самом деле, это наша старая политика. Можно сказать, что у нас существует некий блуждающий враг вдоль границы. В некотором смысле в России вернулись к тому, с чего начали. Ведь в 1990-е годы у нас были серьезные противоречия с Турцией, поскольку из этой страны шла поддержка воюющей части Чечни. Просто мы были слишком слабы, чтобы наказывать кого-то, да и настроения были другие. А так уже наказывали продуктовыми санкциями Польшу за участие в программе ПРО и за антироссийское истерическое поведение Качинских, Латвию – за закон об образовании, Эстонию – за бронзового солдата, Молдавию – за срыв мирного плана Козака, Грузию – за арест российских офицеров в 2006 г. Мы наказывали и Белоруссию за то, что она недостаточно братски и союзнически вела себя в некоторых ситуациях. Например, отказалась признавать Абхазию и Южную Осетию. Мы всегда действовали в парадигме защиты лица и величия. Официальные и неофициальные продовольственные санкции – это наш проверенный инструмент, ему уже как минимум 10 лет.

— А не пора ли менять инструменты или хотя бы расширять их арсенал?

— Нам сделать сложно. У России тонкие инструменты в дефиците в силу состояния экономики. Россия сильнее всего в энергетике и в военной сфере. Мы стараемся, конечно, применять мягкую силу, но на фоне других она не очень мягкая.

— То есть санкции в обозримом будущем останутся одним из основных российских рычагов внешнеполитического воздействия?

— Да, получается что так. Но надо также понимать еще одну вещь. Наша дипломатия сейчас делает все, чтобы показать, что нынешний конфликт с Турцией – это противостояние с частью мирового террористического интернационала. На Западе, конечно, никогда с таким утверждением не согласятся. Для западных государств, в принципе, привычна ситуация, когда в некоторых странах, которые являются их союзниками, есть отдельные люди и учреждения, помогающие терроризму. Они есть и в Катаре, и в Саудовской Аравии, и это всех беспокоит, но страны остаются союзниками. С Турцией будет та же ситуация. Но и враждовать с Россией из-за Турции на Западе тоже нет никакого желания. Поэтому, когда Турция пытается представить, что ее конфликт с Россией – это эпизод в противостоянии России и Запада в целом, западные страны это не очень поддерживают.

Беседовала Татьяна Хрулева

Евросоюз. Турция. РФ > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 11 декабря 2015 > № 1577695 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 ноября 2015 > № 1613551 Александр Баунов

Александр Баунов: Горящие двери во внутренний ад

Изобретатель выразительных жестов (на языке искусствознания — перформансов) поджег дверь ФСБ на Лубянской площади, и тьма не объяла его. Сфотографировался на фоне пламени, дальше работу доделали другие. Павленский и вся думающая Москва в роли мастерской художника.

Всякое искусство требует зрителя в качестве соавтора, а современное особенно. Старое вроде бы и так понятно: вот Даная на ложе, а это Аленушка у пруда, Иоанн Креститель бредет по пустыне, собирает акриды и мед. Но и тут зритель может добавить от себя, что Даная одновременно родительница божественного человека, зачавшая без мужа, Аленушка похожа на Офелию, а Иоанн Креститель — соблазн поэтов, Феокритов пастушок. Но все равно это Аленушка, пастушок и Даная, вот и на раме так написано.

Другое дело — человек в котелке без лица: кто такой. А если загогулины, квадраты, пятно, линия, точка. Думай что хочешь. Или ничего не думай — тоже можно.

Работать автору лучше с простыми предметами, с древнейшими вещами — например, дверь и огонь. Дальше придет зритель и сам все объяснит. Архетипическая дверь, помноженная на огонь, — это все что угодно, от неопалимой купины и Содома до райских врат и святого Петра. Старые, проверенные подсознанием вещи. Загородился в пещере, развел огня: тепло, нестрашно, вокруг тьмы внешняя, в ней саблезубые тигры, львы, орлы, куропатки, молчаливые рыбы.

Еще один соавтор художника — российское государство. Его поведение — часть картины. Оно в России иногда единственный европеец, а иногда лучший антрепренер, потому и «Что делать?» читаем вторую сотню лет, и «Пусси Райот» — новый Малевич, самые известные во внешнем мире современные российские художники и музыканты тоже. Трудно сказать, насколько это понимает сам верховный импресарио, но ощущение такое, что сочувствующие ценители ждут, что он поработает на славу, иначе произведение и удовольствие от него будут не полными. Пусть ад покажет себя, каким мы его видим, во всей красе, не притворяется.

В одном никто не усомнился: если художник вообще собирался изображать нам ад (а это и не важно, что он собирался, важно, что мы увидели), то он за лубянской дверью. На этот счет имеется достоверная и хорошо задокументированная традиция. Однако же как этот ад себя проявит, еще придется подождать — на какой круг затащит, на какие мытарства обречет. Зато другой себя уже показал. Метили в СССР — попали в свободную Россию.

Прежде чем древний ужас поднялся из глубин потревоженного ФСБ, ад проявил себя не снаружи, а внутри созерцателей лубянской двери. В частности в том, как легко у нас готовы сжечь друг друга из-за толкования картинки. Проклясть. Осудить на муки вечные. Сказать друг другу «горите в аду» по такому поводу, как ценность перформанса. Сжечь мосты между людьми одного в общем-то круга, звенящим от гнева голосом приговорить друг друга к вечной погибели по такому жизненно важному вопросу, как толкование художественного эксперимента: ах, ты не понимаешь «Авиньонских девиц» — ну ты и сука, мразь, слизь на теле человечества, эфэсбэшная подстилка, всегда это знали. Все, кто называет этот идиотизм искусством, все, кто называет это великое искусство идиотизмом, — у вас нет ничего святого, нравственные уроды, лучше бы вы удавились, лучше бы вам повесили мельничный жернов на шею и потопили с ним во глубине морской. Отделим наконец агнцев от козлищ, наконец-то мы узнали, кто есть кто. Адское пламя внутри и звездное небо над головой.

Не знаю, что нового нам рассказал жест Павленского про ФСБ или про Путина, но про нас самих он уже рассказал все, что нужно. Про то, как легко сорваться в «ватники» и «майдауны», когда и майдана-то никакого нет, на улицах темно, пусто, осенний туман и огни кофеен. Как, оказывается, просто разделить мир на «беркутню» и «небесную сотню», притом что никто ни в кого не стрелял. Как несложно убедить себя, что огонь в доме врага — это хорошо. И как легко свет свободы превращается в красного петуха в барской усадьбе и «у меня в деревне библиотеку сожгли».

Требование содомского огня ко всему вражескому учреждению, ко всему городу с чадами и домочадцами совсем ведь мало отличимо от требований огня, которым однажды уже сожгли всех содомитов и либерастов, Господи, бис. Мы покажем, куда метать серу и молнии, ты только поддай: вот в этих, которым нравится Бэкон, Шишкин, Шевчук, Игорь Крутой, Бродский, Шнитке — им не место на этой земле.

«Юлит что-то сенатор, — пишет защитник свободы в комментариях к законопроекту экс-сенатора К. Добрынина о десталинизации. — Пусть прямо скажет: за оправдание сталинизма будут сажать или нет?» При Сталине-то терпеть бы не стали, давно посадили.

Кроме смыслов тонких, привносимых культурными людьми, купины там или гераклитова пламени, есть простые, которые понятны всякому иностранцу, смотревшему новости. На что из фотохроники похож в последнем своем образе художник Павленский? Худой моложавый человек в толстовке с капюшоном, канистрой в руках и пламенем госучреждения за спиной. Для нас сейчас это прежде всего киевский майдан, только там таких было много, а он у нас один за всех отдувается, поэтому мы за него, сидя дома, всех порвем. А для западного мира это другой близкий и понятный образ: задержавшийся в затянувшемся студенчестве антиглобалист, возмущенный несправедливой системой, при которой 99% жителей мира обижены одним процентом, не всякий молодой искусствовед может найти высокооплачиваемую работу по специальности, а житель третьего мира — свои финские 800 евро. Крайний представитель испанской партии «Подемос», будущий депутат греческой СИРИЗА, видящий в современной России полезный полюс сопротивления центрам мирового господства, коллегу, государство-антиглобалиста, бросающего вызов всемирной несправедливости. И упрощенное, внешнее прочтение будет точнее более культурного внутреннего с Гераклитами и св. Петром.

Тут никто не должен обманываться. Протестное художество вроде Павленского, в России истолкованное по своему, в действительности никак специально с Россией, ее историей и современностью не связано. Для того чтобы художник протестовал против системы, она не должна быть авторитарной, она просто должна быть. Заметы сердца современных западных писателей и художников и русских примерно в равной степени горестны, хотя с нашей точки зрения горевать должны мы, а они радоваться. Для того чтобы почувствовать одиночество, беспомощность и острый дефицит смысла, совсем не нужен авторитарный режим, иначе жители таких режимов оказывались бы в несправедливо привилегированном положении по части производства культуры, а это не так.

Когда где-то наступает свобода, вольный художник все равно приходит со своей канистрой к дверям честно избранного правительства и прозрачно работающих компаний, непрозрачных тем более. Уже много раз приходил. Разница между свободным и несвободным обществом, скорее, не в том, что в свободном все довольны и никто не фотографируется с горящей дверью, а в том, что люди не торопятся сжечь друг друга по этому поводу и ад внутри не обязательный спутник звездного неба над головой.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 ноября 2015 > № 1613551 Александр Баунов


Россия. Иран > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 июля 2015 > № 1613549 Александр Баунов

Александр Баунов: Иранский атом и кузькина мать

Второй день наблюдаю удивительную реакцию общественности — той, что против изоляции и воинственного патриотизма, за открытую Россию в современном глобальном мире. «Обама слабак и близорукое чмо, — говорит и пишет вдруг эта часть общественности, — китайцы — хитрые негодяи, почему они вообще тут что-то решают: чемодан — вокзал — Азия, Меркель — малодушная тряпка, Олланд — цирковой клоун, Кэмерон — политическая проститутка, Путин — злобный идиот, но про него мы и так знали, а в этой компании слабоумных это стало только заметнее».

Один в рогах с собачьей мордой,

Другой с петушьей головой,

Здесь ведьма с козьей бородой,

Тут остов чопорный и гордый,

Там карла с хвостиком, а вот

Полужуравль и полукот.

Вот и вся ваша шестерка. Циничная Россия поддерживает Иран потому что он враг Запада, глупый Запад ведется. Глупая Россия помогает снять с Ирана санкции, чтобы снизить цены на нефть, с которой и живет. Тут бы определиться. Если помогает снять санкции в ущерб себе, нет ли в этом какого-то благородства?

Технические детали эти, физики эти ваши, специалисты по ядерной энергии — они-то что вообще в иранском атоме понимают? Уран, понимаешь, у них безопаснее плутония, степень обогащения, видите ли, низкая. Топливо будут ввозить-вывозить. Да иранский атом вообще не подчиняется законам физики, он подчиняется аятоллам. А эти захотят — намолят себе тайком обогащенный до нужной степени уран и без центрифуг, а ангелы божьи наведут сон на экспертов МАГАТЭ.

А что в Иране те самые люди, которые выходили в 2009 году против режима мулл, от соглашения в восторге, а муллы как раз зубами скрежещут, это вы другим рассказывайте: мы-то знаем, что хороших иранцев не бывает.

Иранским консерваторам сама мысль о переговорах с Западом по ядерной программе казалась неприемлемой: нельзя обсуждать с лицемерным Западом нашу национальную гордость: но базаран. То, что иранцы выбрали президентом именно того, кто согласился ее обсуждать, вышел на выборы с программой «важно, чтобы крутились центрифуги, но еще важнее, чтобы нормально шла жизнь людей», — это для дураков. Какая разница, кого выберут султаном в земле персидской: кого ни выберут, все нехристь. «Не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. У нас закон праведный, а у них, милая, неправедный; что по нашему закону так выходит, а по ихнему все напротив».

Из Ирана пишут: «Проблему решили не путем приказов и угроз, а при помощи дипломатических переговоров, в которых участвовали крупнейшие мировые державы. Достоинство страны и ее народа сохранено. И это — одна из гарантий того, что Иран действительно исполнит все принятые на себя обязательства».

Вот и мы про то, что нечего уважением разбрасываться, это только для своих, как «Докторская» в обкомовском пайке. Мы, умные, образованные, открытые миру люди, считаем, что сообщество это ваше мировое, шестерка эта переговорщиков по Ирану, Америка эта ваша с Европой — безвольные глупые ничтожества. Хороших на весь мир и осталось, может, пара праведников, да и те спасаются в пустыне, ждут приказа на боевой вылет по иранским целям.

Жаль, что беспомощный популист Обама отказался от курса на смену режима в Иране. Вон в Мосуле, Киркуке и Пальмире любо-дорого как сменили: администраторы YouTube не успевают удалять ролики со сценами небывалой жестокости и неописуемого насилия. А пусть вообще не удаляют: мы же всегда говорили, что там одни дикари. Вот сейчас всем это стало очевидно. И если Иран как следует побомбить, тоже всем станет ясно, что и там дикари живут.

В общем, показали, что мыслим глобально, открыты мировому сообществу. Но только пусть мировое это сообщество, Запад этот, Америка с Европой, попробуют отклониться от наших местных о них представлений, от нашего определения открытости, пусть только посмеют увидеть что-то не то, что мы с наших семи холмов, с московских наших, с киевских кухонь (а нам отсюда всегда виднее), пусть только посмеют сделать что-то не так, — мы им покажем кузькину мать. Чтоб соответствовали своему высокому званию и нашим местным представлениям. Тяга к открытости миру в один оборот превращается в закрытость, если моральный закон внутри не соответствует звездному небу над головой. Значит, придется менять небо. Или его осудить. Ровно как с депутатами нашей Думы, нашими властями и воинствами: эти считают, что мир зашел не туда, надо бы поправить, и мы с ними, только в другую сторону. Вдруг стало видимо далеко, во все концы света: и нигде нет совершенства.

А если и праведники из пустыни никого бомбить не будут, — а ведь нет признаков, что собираются, — кто хорошим-то останется? Никого нету. Все пусто и тихо кругом. Может тогда самим с рюкзачками по иранскому нагорью к их атомным объектам? Вот это и будет настоящая открытость миру и никакого милитаризма.

Россия. Иран > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 июля 2015 > № 1613549 Александр Баунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 26 марта 2015 > № 1613537 Александр Баунов

Александр Баунов: Как власть стала заложницей пропаганды

Россия — место не столько мрачных предзнаменований, надвигающихся единым грозовым фронтом, сколько предзнаменований противоречивых. Солнце потемнело и вновь засияло. Суд оправдал новосибирского Тангейзера. Дальше — больше, директор Большого театра позвал спасенного от православных менад режиссера Тимофея Кулябина ставить оперу у себя, а Большой театр — это Кремль русской культуры. Капков уволился, а министр Мединский, от которого вся культурная Россия только и ждет, что он придет и сделает какую-нибудь гадость, обругает фильм или спектакль, сообщает, что сделал Капкову интересное предложение. Наверняка, в замы позвал — нету ведь всероссийского парка отдыха, чтобы быть там директором. Прекратили дело против Светланы Давыдовой, которая звонила в украинское посольство сообщить о передвижении российских войск — за отсутствием состава преступления. Это после того, как множество людей и газет потратили время и силы, убеждая друг друга и окружающих, что судить изменницу есть за что, а те, кто считает, что не могла предать, потому что ничего не знала, ничего не понимают в изменах.

Не этого хотят от власти серьезные люди с суровыми лицами, сжатыми кулаками и значком ГТО на груди «Не забудем не простим первой степени». Новосибирский митрополит пошел в суд не просто так. Он пошел потому, что за два года до этого судили и сажали кощунниц, Дума приняла закон о защите чувств верующих, депутат Думы, размахивая этим законом, требовал режиссера посадить, а дружный хор электроприборов не первый месяц рассказывает, что главное у нас — это святая православная вера князя Владимира Таврического и борьба с западной современностью за славное русское прошлое, оно же будущее.

И вот митрополит всему этому верит, идет в суд, и суд его отправляет восвояси, покрывая позором и потерей лица его седую бороду. Что может решить про себя митрополит и все те, кто слился с ним в желании наказать режиссера? Что режим не тянет, не справляется, отстает от наших суровых времен, не на высоте наших трудных задач, надо бы подсобить, нажать, ухнуть, подтолкнуть в нужном направлении, и дальше сама пойдет. Главное — не останавливаться.

И не останавливаются. Суд режиссера оправдал, а министерство культуры ему же велит извиниться за то, в чем суд не обнаружил вины. Потому что популярный архимандрит Тихон Шевкунов прокомментировал: вот и славно, что суд отказал, можно «поприветствовать, что обсуждаемая сегодня проблема вышла из судебно-процессуального пространства». А это значит, как узнаем от архимандрита, что теперь можно сокрушить уста его и освятить руку ударом. Можно теперь с чистой совестью пойти ломать декорации.

На Новом Арбате напротив «Эха Москвы» опять вывесили плакат с лицами врагов и разжигателей ненависти, пять-шесть литераторов и музыкантов, а ровно год назад в центре такого же плаката на том же месте на том же Арбате был Борис Немцов. Чтоб всем было понятно: так разжег ненависть, что терпеть его дальше было невозможно. А с этими, кого терпеть невозможно, всегда ведь так: сами виноваты, что их побили, убили, посадили, выслали. Так разожгли к себе ненависть, что честному человеку спокойно мимо не пройти. Как женщины в Индии, которые, по мнению тамошних хранителей традиций, сами виноваты, что их насилуют: нечего туда-сюда по улицами ездить, на вечерних автобусах шлендать по городу, грудь лучше надо перебинтовывать, чтобы не торчала, а то одно разжигание от них там, да и у нас тоже.

Арбатские плакаты, ложножурналистские расследования больших телеканалов, вынос добрыми христианами напоказ портретов тех, кто должен гореть в аду, а желательно, всех, кроме них и членов их семей, да и члены семей некоторые пусть горят, и есть те самые неофициальные проскрипционные списки, глядя на которые простой гражданин должен крепче связать себя с властью: вот они — кандидаты для адского котла, а вот я, вера и отечество.

Если обычному гражданину показывать и поименно называть врагов на улицах, в новостях, в газетах и в телепередачах, он, конечно же, начнет думать, что сила закона не одинаково защищает его, лояльного обывателя, и врага, подрывающего обороноспособность страны на иностранные деньги. А что сами виноваты, нарвались, пусть теперь ходят оглядываясь. И неравнодушный обыватель несколько изумлен, что государство называет убийство врага страшным и наглым преступлением, которое должно быть раскрыто, и ловит при этом не американских шпионов и не украинских провокаторов, а патриотов России с орденоносного Кавказа. В честь убитого разрешают у Кремля и цветы и свечи на мосту, оправдывают режиссера, увольняют и зовут Капкова. Как ни в чем не бывало вещает из своего новоарбатского вертепа «Эхо Москвы», в одном из зданий православных железных дорог все еще действует у всех на виду взрослый гей-клуб, хотя депутат Милонов давно предлагал превратить его в детский клуб у трех вокзалов. Недополучивший свои иудины тридцать «Оскаров» «Левиафан» выходит в широкий прокат, интернет полон крамолы, фейсбук — смуты, твиттер — яда. Выходит, все не всерьез, зря наши деды победили фашизм на Украине.

Три года пропаганды, которая началась с московских протестов, и осложнилась во время киевских, породили в большой части общества серьезные, важные ожидания. И эта часть проявляет нетерпение. Когда кончится, наконец, это лавирование, это вашим и нашим, эта оглядка на мнение иностранцев и местных вольнодумцев, которым что ни уступи — все мало, ты им палец, а они локоть или колено, а дальше, как известно, не пойдешь.

Месяцы государственной пропаганды породили у согласных с ней граждан чувство превосходства над несогласными, безоговорочной правоты, права на действия. А война добавила всему этому последней окончательной серьезности. Голосом от советского информбюро не шутят, не размышляют, не сообщают о помиловании сообщников врага. Пусть скажут, взяли Харьков или нет, идем на Берлин или нет.

У той части общества, которая согласна с государственной пропагандой, вернее, у тех, с кого государственная пропаганда сделала слепок для всех остальных, возникает запрос на то, чтобы слова больше совпадали с делом. Начинают возникать и крепнуть обманутые ожидания. Почему мы на войне ведем себя не как на войне?

И вот, не вытерпев, граждане выходят на мост и громят неофициальный и ясно, что и без того временный мемориал на месте убийства Немцова, разбрасывают цветы, затаптывают свечи, закрашивают буквы. А рядом Чечня, наша собственная Донецкая республика, которая не признает монополии центра на насилие и репрессии, а наоборот, в полном согласии со старинным восточным понятием, гордый вассал, присягнув сюзерену, получает от него право карать своих врагов.

Ведь у неравнодушных граждан не только из-за цветов на мосту и сибирской оперы, у них много по каким поводам накопилось нетерпение. Почему рано остановились на Украине: разве не всех русских людей надо спасать от хунты, а как же Одесса и Харьков? А город русской славы Байконур, откуда Юрий Гагарин вознесся на небо? А народные мечты, связанные с обузданием капитализма, твердыми ценами, отменой итогов несправедливой приватизации, возвращением добра народу — не пора ли и им сбыться? В самом деле, если мы противостоим Западу, а он управляет миром капитала, не пора ли с этим миром порвать?

Одна часть руководства и населения видит в пропаганде средство контроля, инструмент для достижения практических целей в реальной политике. Зато другая принимает ее всерьез и требует, чтоб слово не расходилось с делом. Владимир Путин привык быть арбитром, посредником между ними, но когда пропаганда работает только в одном направлении, балансировать и уравновешивать становится все труднее.

Власть оказалась заложником собственной пропаганды и порожденных ею ожиданий. Антимайдан — это ведь тоже майдан: мнение улицы о том, какой должна быть власть, просто с другой стороны.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 26 марта 2015 > № 1613537 Александр Баунов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter