Всего новостей: 2495687, выбрано 2 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Салин Павел в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Салин Павел в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 5 ноября 2017 > № 2392169 Павел Салин

Иерархия равных

Как преодолеть кризис системы международных отношений

Павел Салин – кандидат юридических наук, директор Центра политологических исследований Финансового университета при правительстве РФ.

Резюме Москве следует пересмотреть отношение к ключевому элементу прежней системы «миропорядка полюсов силы» – концепции зон исключительного влияния. Это позволит нейтрализовать негативные для России процессы на постсоветском пространстве.

Представление о том, что нынешняя система международных отношений зашла в тупик, становится общим местом в мировом политическом дискурсе. Речь идет о последствиях пресловутой «революции множеств». Применительно к общественным процессам она описана в трудах футурологов, например, Элвина Тоффлера, еще несколько десятилетий назад, и конкретизирована в более поздней работе Мойзеса Наима «Конец власти». Коротко суть теории «революции множеств» заключается в следующем. Число активных участников (субъектов) любой общественной и политической деятельности увеличилось настолько, что количественные изменения перешли в качественные. На это накладывается и возросшее число контактов и связей (транзакций) между субъектами такой деятельности. В итоге администрирование любых субъектов государственными институтами с использованием прежнего классического инструментария стало затруднительно или вовсе невозможно. Это, по терминологии Мойзеса Наима, означает «упадок власти», когда власть, сохраняя формальные рычаги влияния, де-факто способна гораздо меньше регулировать что-либо, чем несколько десятилетий назад. Упрощенно говоря, вследствие «революции множеств» власть постепенно становится все менее необходимой, так как объекты регулирования постепенно приобретают субъектность и все чаще могут обходиться без нее, коммуницируя и совершая транзакции напрямую.

Если взглянуть на кризис международных отношений с точки зрения концепции «революции множеств», то проблема заключается не в том, что действовавшая на протяжении нескольких столетий система износилась «физически» и ее необходимо механистически обновить, заменив одни ключевые элементы-государства на другие. Меняется интенсивность международных связей, растет число их участников, которые все чаще не являются государствами, а значит, необходима новая система, способная уравновесить их интересы и действия, чтобы избежать гоббсовской «войны всех против всех».

Политики нехотя признают факт исчерпанности нынешней системы, придерживаются прежней парадигмы, поскольку их главная социальная роль – не рассуждать, а действовать, даже не имея четкого плана действий. Представители экспертного сообщества более откровенны, однако почти никто пока не идет дальше постановки диагноза. С лечением ясности нет.

Москва одной из первых на официальном уровне заявила о «моральном износе» ныне существующей системы, воплощением которой в последние 25 лет являлся пресловутый однополярный (а до этого – биполярный) мир. Но в качестве «лечения» предлагается возврат к существовавшей в XX веке и ранее схеме раздела сфер влияния по географическому признаку. Когда же эти попытки сталкиваются с противодействием адептов однополярного мира, список которых совпадает с его бенефициарами, то диалог опускается до уровня того, что на молодежном жаргоне называется «троллинг».

Тот или те, кто первыми предложат концептуальный выход из нынешнего кризиса международных отношений, вправе рассчитывать на «премию» в будущем мироустройстве, так как в любой системе главную выгоду извлекают ее авторы или присоединившиеся к ней на раннем этапе. России с учетом ее амбиций вернуться в число мировых держав по комплексу признаков, а не только по критерию военной мощи, целесообразно сосредоточиться не на первом из вечных русских вопросов «кто виноват?», а предложить комплексный и проработанный ответ на второй вопрос – «что делать?».

Исчерпанность «позитивного образа настоящего» у критической точки

Государство, выносящее какой-либо проект на международное обсуждение, должно выполнять одно обязательное условие – само быть примером успеха. Собственный благоприятный опыт развития способствует продвижению во внешней среде, служит основополагающим инструментом soft power. Так, доминирование западных моделей в конце ХХ – начала XXI столетия было обеспечено именно силой их примера. В 1990-е гг. лидерство Соединенных Штатов гарантировала вера в совершенство демократической системы этой страны, которая, что важно, считалась универсальной и приемлемой для всего мира. Когда же попытки внедрения этой системы в других странах начали давать сбои, Вашингтон принялся сокращать soft power и отдавать предпочтение все более прямым и неприкрытым видам военного вмешательства. Политика напористого навязывания своего образа будущего быстро скомпрометировала себя, приблизив конец однополярного мира. Стало ясно, что американская модель не универсальна.

Европейский способ продвижения собственного проекта несколько отличался от американского и в большей степени был основан именно на силе примера. Однако уже к концу первого десятилетия XXI века он себя исчерпал по другой причине. Европейская модель социального государства, которая в качестве целевых групп ориентируется на элиты и средний класс других стран, оказалась в глубоком кризисе.

Преимущества этой модели превратились едва ли не в свою противоположность. Например, принцип социального государства и стремление ко всеобщему благоденствию трансформировались в иждивенчество частично внутри самих стран ЕС (поколение «ни-ни» в Испании или «бамболиньо» в Италии), частично –

в отношениях между европейскими странами (греческий долговой кризис – лишь самый красноречивый, но далеко не единственный пример). Другой основополагающий принцип европейской социальной модели – защита в приоритетном порядке прав меньшинств (далеко не только и не столько сексуальных, как это принято подавать в российской пропаганде) – привел к нынешнему миграционному кризису, из которого не видно выхода.

Таким образом, две ведущие западные модели, которые в последние 25 лет служили ориентиром для большей части мира, себя исчерпали.

Надежды на то, что новые образцы придут из других частей света, прежде всего с Востока, существенно преувеличены. Например, некоторые наблюдатели склонны расценивать китайский проект «Нового Шелкового пути» в качестве нового мирового мегапроекта, подобного западным. Однако этот проект носит подчеркнуто экономикоцентричный характер. Он направлен на трансформацию структуры мирохозяйственных связей, но не содержит ценностных основ, которые служат для совершенствования общественных моделей их участников. Его инициаторы утверждают, что проект во многом сгладит противоречия между международными игроками, которые дестабилизируют нынешнюю систему. Однако он предусматривает эксплуатацию уже существующей системы международных отношений и не ставит целью преодоление ее кризиса.

Предлагаемые Россией варианты: «оба хуже»

Россия пытается использовать открывшееся окно возможностей. Можно выделить два варианта российского проекта.

Первый продвигают власти. Суть официального российского проекта по транзиту от однополярной к более справедливой системе международных отношений заключается в возврате к миру не монополярному, но в усложненном по сравнению со второй половиной ХХ века виде. Речь фактически идет о разделе планеты на сферы влияния по географическому принципу с определенными исключениями. Например, допускается, что влияние на некоторых территориях будет совместным. Скажем, в Центральной Азии Китаю отойдет «контрольный пакет» в экономических вопросах, а Москве – в военно-политических.

Однако претензии России упираются в одно, но критически важное методологическое ограничение – они апеллируют к прежнему статусу и прошлым заслугам, а именно к роли СССР в победе над фашизмом, что на глобальной арене котируется все меньше –

по многим причинам, самой простой из которых является срок давности. Консенсус относительно роли СССР во Второй мировой войне и, самое главное, моральном праве России на участие в мировой политике как его правопреемницы, существующий в российском обществе, все меньше разделяется за его пределами, и эта тенденция необратима. Кризис системы миропорядка стимулирует спрос на образ будущего (или эффективного настоящего), но никак не прошлого, а здесь Москве предъявить нечего. Активно демонстрируемая Россией в последние годы «жесткая сила», самым ярким примером чего является операция в Сирии, приносит тактические результаты, но стратегически не приведет к прорыву. Решение тактических задач обеспечивает позиции для геополитического размена, но не может создавать «точки кристаллизации», которые бы способствовали вовлечению игроков в российские инициативы.

Второй проект предлагают российские интеллектуальные круги, преимущественно относящиеся к либералам и правого, и левого толка. Условно его можно охарактеризовать как «обустройство собственного дома». Предлагается скопировать европейский опыт – создать в России такую социально-экономическую систему, которая самим фактом своего существования доказывала бы конкурентоспособность и преимущества по сравнению с аналогами в других странах.

Методологически такая концепция выглядит более жизнеспособной, однако упирается в два ограничения. Первое из них – фактор времени. На создание конкурентоспособной социально-экономической модели даже при условии правильного планирования и оптимальной реализации планов (что практически никогда и нигде не происходит) уйдут годы, если не десятилетия. Получится, что формирование новой системы международных отношений будет инициировано другими игроками, а Россия вновь окажется в числе отстающих и догоняющих.

Второе ограничение носит субъективный характер и связано с природой политического режима в России. Предлагаемый либералами проект предусматривает его кардинальную трансформацию (неважно – сразу политическую или социально-экономическую, которая неизбежно приведет к политическим изменениям), к чему верхушка не готова и что чревато фатальными катаклизмами. Таким образом, в настоящее время перед страной стоит задача сформулировать и предложить миру такую модель международных отношений, которая могла бы быть реализована при условии стабильности и преемственности политического режима, а с точки зрения хронологических рамок – в течение ближайшего президентского срока 2018–2024 годов.

Принципы технологии блокчейн в международных отношениях

С учетом текущих проблем России трудно предложить что-либо содержательное с точки зрения модернизации международных отношений. Для этого Москва обладает слишком ограниченными ресурсами – либо временными (для проекта «обустройство собственного дома»), либо экономическими и даже военными (чтобы другие крупные игроки пошли на раздел сфер влияния по территориальному принципу).

Зато сложились уникальные условия для того, чтобы предложить новую форму международных отношений. Так, чтобы трансформация не носила радикальный характер, но способствовала разрешению проблемы «не могущих» верхов и «не хотящих» низов.

В международной политике сформировался базовый запрос на справедливость и хотя бы относительное равноправие. Прежние полюса силы уже не пользуются моральным авторитетом, а новые пока не появились и вряд ли появятся в ближайшее десятилетие. Понимая эрозию такого актива, как «мягкая сила», крупные игроки, прежде всего Соединенные Штаты, переходят от практики многосторонних альянсов, где они доминировали, к двусторонним соглашениям, где могут быть уверены в способности навязывать свою волю контрагенту в силу несоразмерности потенциалов. Именно этим можно объяснить выход США из Транстихоокеанского партнерства. Кстати, проект «Нового Шелкового пути», несмотря на его декларируемую глобальность и множество потенциальных участников, также будет, по всей вероятности, состоять из двусторонних соглашений с государствами на конкретном географическом отрезке маршрутов. Такая смена тактики обеспечения доминирования со стороны полюсов силы вряд ли удовлетворит «миноритариев» мировой политики, так как представляет собой попытку влить старое вино в новые мехи.

Возникла потребность в децентрализации отношений между субъектами мировой политики, но без их хаотизации, что наблюдается сейчас. Большинство игроков, не относящихся к «полюсам силы», все больше ощущают и ведут себя как «свободные агенты» (более подробно феномен проанализирован в статье автора в № 1 журнала за 2017 г.), а не сателлиты суверенов. Но они же сформировали запрос на модерирование собственной активности, чтобы избежать «войны всех против всех».

Другими словами, нужна не иерархическая (с одним или несколькими центрами), а сетевая организация международных отношений. Это находит отражение даже в официальных доктринах, например, в новой Концепции внешней политики России, утвержденной в конце прошлого года. Однако между доктринальными положениями и политической практикой, как часто бывает, наблюдается разрыв из-за инерционности и шаблонности мышления бюрократии.

Взрывными темпами развиваются технологии, а социальные и политические механизмы, в том числе и в сфере международных отношений, стагнируют, если не деградируют. Такое не раз бывало (достаточно вспомнить пресловутые Темные века европейской истории – вторую половину первого тысячелетия н.э.), но не наблюдалось в последние десятилетия, и политики не имеют опыта работы с этим феноменом.

Это ведет к тому, что «технические» технологии, вернее, принципы их функционирования, проникают в гуманитарную сферу, кардинально меняя ее и решая системные проблемы. Ярким примером может служить Интернет, который из чисто прикладной схемы в момент своего возникновения в 1970-е гг. (решение технической проблемы быстрого обмена данными между точками А и В) за последние 15 лет превратился в полноценную социальную среду, меняющую правила общественной коммуникации. Таким образом, будущее за переводом технологических практик в гуманитарную сферу (естественно, не в буквальном и механистическом смысле, речь идет об адаптации принципов функционирования).

Способствовать разрешению накопившихся противоречий в мировой политике и удовлетворению запроса со стороны растущего класса «свободных агентов» могла бы адаптация к этой сфере технологии блокчейн. Последний год об этой технологии пишут очень много, но большинство авторов понимает ее в узком смысле – лишь как способ производства криптовалют. Однако, как и в случае с Интернетом, область применения гораздо шире. Ниже уже существующие примеры из области функционирования криптовалют будут использоваться как доказательство функциональности (апробированности на практике) тех принципов блокчейна, которые предлагается постепенно внедрить в международные отношения.

Суть системы блокчейн, помимо пресловутой анонимности, принцип которой как раз не очень применим к международным отношениям, заключается в децентрализации принятия решений (эмиссии криптовалют), а также в том, что принятие этих решений оказывается делом всех заинтересованных сторон. Другими словами, созданные к настоящему моменту технологии позволяют большому количеству субъектов какой-либо деятельности синхронно участвовать в принятии решений, географически находясь далеко друг от друга. Появляется возможность одновременно осуществлять юридически значимые действия, а не участвовать в переговорах, например, посредством видеосвязи, что возможно и без использования блокчейна и уже давно активно используется.

Важной особенностью, которая вытекает из предыдущего, является невозможность кулуарных договоренностей между «мейджорами» в ущерб «миноритариям» – информация о проведенных транзакциях дублируется всеми элементами системы в режиме реального времени. Отсутствуют посредники между теми, кто принимает решения, и теми, кто их исполняет – все элементы системы одновременно участвуют в принятии решений и в их исполнении. Другими словами, использование принципов блокчейна гипотетически позволило бы главам государств и другим субъектам международных отношений в режиме реального времени заключать соглашения, сведя к минимуму время их подготовки.

Обстоятельства появления технологии блокчейн на финансовом рынке сходны с ситуацией, которая сложилась в международной политике. Базовой причиной возникновения криптовалют (спекулятивный интерес появился несколько позже, когда криптовалюты начали пользоваться популярностью) стала потеря доверия участников финансового рынка к так называемым «фиатным» валютам, то есть тем, что эмитируются национальными государствами (в мире слишком много «бумажных» денег, которые уже не соответствуют имеющимся материальным ресурсам). Примерно такой же кризис доверия в современных международных отношениях наблюдается к «эмитентам» прежней и пока существующей по инерции системы – полюсам силы.

Естественно, речь не о буквальном переносе блокчейна в международные отношения, а лишь об избирательном применении некоторых основополагающих принципов. Например, сетевая организация хотя и минимизирует элемент иерархии, но не исключает его полностью. Сеть состоит в том числе и из узлов, под которыми применительно к международным отношениям могут пониматься национальные государства.

Кроме того, при эмиссии валют не всегда возводится в абсолют принцип децентрализации. Помимо принципа proof-of-work, когда эмиссию производит элемент системы с наибольшими вычислительными возможностями, существует и принцип proof-of-stake, где участие в эмиссии увязывается с необходимостью хранения определенного количества средств на счету. Второй принцип вполне применим для сохранения элементов иерархии при внедрении подходов в духе блокчейна в международные отношения, что позволит суверенным государствам сохранить «блокирующий пакет» при принятии решений. В соответствии с этим принципом, успешно опробованным применительно к криптовалютам, большим влиянием при разработке и принятии решений будут пользоваться те субъекты международной деятельности, которые окажутся у истоков интеграции системы блокчейн в мировую политику.

Вышеописанные теоретические построения, как бы актуально и логично они ни выглядели, не могут быть предложены Москвой на глобальный «рынок» без обкатки на практике, доказательства их работоспособности и возможности удовлетворять новый запрос. Полем для тестирования таких идей может стать постсоветское пространство, вернее та его часть, которая охвачена евразийскими интеграционными проектами – ЕАЭС и, возможно, ОДКБ. Помимо того что у участников этих проектов есть необходимый для подобного тестирования базовый уровень доверия и отлаженные связи, власти некоторых ключевых стран психологически готовы к принятию этой технологии. Например, лидер Казахстана Нурсултан Назарбаев в отличие от руководителей многих стран, которые с настороженностью относятся к растущей популярности криптовалют, выступил с идеей создания единой мировой криптовалюты. Кроме того, практика показывает, что союзники Москвы по евразийской интеграции все чаще тяготятся взятыми на себя стратегическими обязательствами и предпочитают действовать ad hoc – применительно к каждой конкретной ситуации. Начать можно с малого, например, в тестовом режиме попробовать применить блокчейн к такому традиционному институту международных отношений, как депозитарий международных договоров. Вместо одной страны таким депозитарием могут стать все участники конкретного «тестового» договора.

Если брать следующий, более системный и масштабный шаг в рамках евразийского пространства, можно предложить протестировать блокчейн для удостоверения транзакций в рамках Евразийского экономического союза. Предположительно первым этапом может стать проведение госзакупок с помощью технологии блокчейн, когда информация о победителе конкурса мгновенно ведет к заключению с ним контракта заказчиком и поступлению информации об этом в межгосударственный документооборот. Второй шаг – распространение системы блокчейн уже в сфере международного частного права на территории ЕАЭС.

Если внедрение блокчейна в рамках международного сотрудничества продемонстрирует работоспособность и эффективность на региональном уровне, Россия вместе с партнерами сможет предложить ее дальше. В настоящее время существует макрорегион, который приобретает центральную роль в глобальной политике и где остро заметна необходимость эффективной структуры принятия решений, но создать ее пока не удается. Это Азиатско-Тихоокеанский регион, где во главе угла стоит вопрос о системе принятия решений вообще и решений в сфере обеспечения глобальной безопасности в частности, но присутствует критический уровень недоверия между имеющими там интересы игроками.

Механистически применить опыт создания аналогичной системы в Трансатлантическом регионе в середине ХХ века к новой ситуации в АТР невозможно, так как тогда между участниками договора существовал консенсус. Западноевропейские страны были готовы пожертвовать частью своего суверенитета в обмен на гарантии со стороны США, обеспечивающие защиту от гипотетической агрессии советского блока. Такого консенсуса между тремя основными блоками в АТР (США и их союзники, Китай с союзниками и «неприсоединившиеся») нет, и вряд ли он возникнет в ближайшее время.

Следует отметить, что возможному внедрению принципов блокчейна в систему отношений между субъектами международной политики в АТР будет способствовать и отсутствие психологического барьера у правительств многих ключевых стран региона. Так, в отличие от западных стран, власти которых с настороженностью относятся к криптовалютам, в Японии биткойн признали платежным средством, а правительства Индии и Сингапура близки к этому. Правда, Пекин в последнее время занимает все более жесткую позицию по отношению к использованию криптовалют. Однако связано это не столько с неприятием технологии блокчейн вообще, сколько с обоснованными опасениями в том, что криптовалюты будут активно использоваться коррупционерами для вывода активов за рубеж, поскольку в перекрытии каналов с использованием традиционных валют Китай в последнее время заметно преуспел.

Препятствием для внедрения технологии блокчейн в сферу международных отношений может стать и неизбежное «схлопывание» «пузыря» криптовалют, который в последнее время достиг угрожающих размеров. Его коллапс неизбежен, что бросит тень на саму технологию. Однако здесь важно помнить о динамике внедрения Интернета. Крах доткомов 2000 г., хотя и породил скепсис к самим принципам функционирования Интернета, не смог воспрепятствовать превращению Интернета из простой технологии в полноценную социальную среду, а даже ускорил этот процесс, позволив в сжатые сроки провести работу над ошибками.

* * *

Внедрение принципов блокчейна в практику международных отношений позволит разрешить многие противоречия между субъектами мировой политики и удовлетворить запрос «свободных агентов» на сетевизацию отношений, их большую свободу и отсутствие стратегических обязательств. Вместе с тем использование этой технологии не означает полного равенства всех участников и отказа от иерархии. В любой сети есть ключевые элементы – узлы, в качестве которых применительно к международным отношениям могут рассматриваться национальные государства.

Россия, выступив не только инициатором подобных перемен, но на собственном примере вместе со своими союзниками по евразийскому пространству доказав их актуальность и работоспособность, сможет сделать заявку на системное и полноценное возвращение в глобальную политику. Однако для этого Москве необходимо пересмотреть отношение к ключевому элементу прежней системы «миропорядка полюсов силы» – концепции зон исключительного влияния. Это позволит в том числе нейтрализовать негативные для России процессы и на постсоветском пространстве, в регионе, который она считает зоной своего исключительного влияния, и где все больше просматривается тенденция латентного превращения Москвы из субъекта в объект протекающих там процессов.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 5 ноября 2017 > № 2392169 Павел Салин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067887 Павел Салин

Охота на «свободных агентов»

К вопросу о совершенствовании российской внешней политики

Павел Салин – кандидат юридических наук, директор Центра политологических исследований Финансового университета при правительстве РФ.

Резюме Задачей должно стать построение комфортного для человека государства на классических консервативных ценностях, и в мире есть такой спрос, а невозможность его удовлетворить приводит к девиантным формам вроде радикального исламизма.

Неофициальное заявление главы российского МИДа Сергея Лаврова в прошлом году о том, что «бизнес as usual» с Западом уже невозможен, стало запоздалой констатацией факта, отражающего лишь одну грань фундаментальных трансформаций, происходящих в мире. Российская внешняя политика, естественно, не может не реагировать на эти изменения, причем не только ad hoc, но и на доктринальном уровне. Предыдущая концепция российской внешней политики была утверждена за год до крымских событий – в феврале 2013 года. Естественно, она не отражала новых реалий, которые подспудно давали себя знать еще с конца «нулевых», но проявились и были осознаны лишь в последние 2–3 года. Соответственно, доктрина нуждалась в корректировке, на что и указал глава российского МИДа на заседании Совета по внешней и оборонной политике в начале апреля 2016 г. (поручение модернизировать Концепцию дал президент).

Прежняя концепция содержала некоторые положения, соответствующие новым мировым реалиям, в «спящем» виде. Новая, утвержденная президентом 30 ноября 2016 г., несколько развивает положения предыдущей, но их содержание все равно носит пунктирный характер. Целесообразно предложить инструментарий для реализации заложенных в новой Концепции установок, чему и посвящена данная статья.

«Мозаичность» мира как долговременный переходный этап

Характеризуя международную ситуацию, российский министр помимо «противоречивости» назвал еще и «мозаичность», что точно отражает ситуацию. Суть мозаики в том, что из отдельных элементов создается целостная картина – панно. При этом из одних и тех же элементов можно создать совсем разные изображения – все зависит от творца и качества материала, скрепляющего эти элементы.

Нельзя сказать, что исчезли какие-то принципиальные составляющие прежней мозаики либо появилось большое число новых. Камешки примерно те же, что десять, двадцать и более лет назад. Но исчез или утратил цементирующие качества раствор, скреплявший их в единое целое. Речь об идеологии, которая подавалась как универсальная – идеологии глобализации Pax Americana, основанной на универсалистских ценностях и идее «конца истории». Есть одна правильная модель, а все остальные находятся на различных этапах приближения к ней, причем если «прогресс» застопорился, его можно и нужно подтолкнуть мирным (soft power) или военным путем.

Для анализа ситуации важно остановиться на понятии политической субъектности. В последние столетия субъектность концентрировалась на национальном, а после Второй мировой войны – наднациональном уровне, но ядром все равно оставались национальные государства (СССР и США). После распада биполярного мира на короткий период носителем такой субъектности стали Соединенные Штаты.

Однако сейчас субъектность переходит к другим действующим лицам, но не строго вниз – от наднациональных структур к национальным государствам, а скорее вниз по диагонали. Носителями становятся не только национальные государства, но и различные организации и сообщества.

Упрощая, процессы полутора десятилетий можно назвать рефеодализацией. В феодальном мире (на который все больше похожа современная система международных отношений) связи между сеньором и вассалом носили гибкий характер, вассал мог часто менять сеньора, в национальном же государстве это воспринималось как измена, сепаратизм. Сейчас международные отношения даже более свободные, чем при развитом феодализме, устойчивые связи рушатся и сменяются ситуативными именно в силу обретения субъектности элементами бывшей мозаики. Игрокам, которые привыкли к устойчивым региональным или глобальным альянсам и воспринимают изменения как отклонение от нормы, придется приспособиться к «новой нормальности».

15–20 лет после холодной войны наглядным воплощением торжества «конца истории» был Запад в широком понимании. Политическим эталоном служили США, претендовавшие на совершенство и универсализм своей политической системы, а социально-экономическим – Европа, которая выстроила почти безупречное социальное государство и предлагала всем следовать своему примеру. Сопредельным странам – путем присоединения к ЕС, остальным – путем копирования модели.

Однако сейчас оба основания трещат по швам. Европа идет к пересмотру социальной системы в сторону либерализации, а «образцовая» демократия Соединенных Штатов обернулась неверием масс в «оторвавшуюся от народа» элиту.

По мере ослабления идеологических скреп международная система приходит в состояние, когда частицы прежнего миропорядка двигаются хаотично и свободно взаимодействуют друг с другом. Со временем они, вероятно, выстроятся и образуют новый порядок, но не в ближайшие годы. И в хаосе надо выживать, понимая, что на обозримый период «мозаичность» – не девиация, а норма. Альянсы теряют жесткость, которая была основным качеством союзов в холодную войну. Россия в полной мере ощущает это в отношениях с союзниками по ОДКБ и ЕАЭС, но иерархия пошатнулась даже в таком обязывающем и устойчивом военно-политическом блоке, как НАТО, и в связях США с их партнерами в Азии.

От многополярности к ситуативным альянсам «свободных агентов»

Все предыдущие российские внешнеполитические концепции (и во многом действующая) и – шире – дипломатическая практика построены на концепции многополярности, то есть наличии равных Соединенным Штатам держав в разных частях мира. Другими словами, российская дипломатия изначально настроена на действия «от противного», конституируется по отношению к тому миропорядку, который предлагает Вашингтон, пусть и с противоположным знаком. Отсюда теория исключительных зон влияния (для России это большая часть территории бывшего СССР), которые должны быть закреплены джентльменскими соглашениями между этими державами. И ставка на устойчивые международные организации и альянсы – ЕАЭС, ОДКБ и т.п. – больше декларируется на доктринальном уровне, на практике же все сводится к межгосударственным отношениям (тоже признак кризиса прежней парадигмы).

Между тем сейчас целесообразность подобной ставки вызывает все больше вопросов. СНГ (ему в предыдущей Концепции уделялось много внимания, в нынешней меньше, но оно по-прежнему присутствует как субъект политики) уже де-факто не существует, партнеры России по ЕАЭС в условиях конфронтации с Западом настроены на извлечение собственной выгоды, поддержка Москвы не подразумевается «по умолчанию». Эффективность функционирования ОДКБ – отдельный вопрос, но, например, принятие Белоруссией новой военной доктрины, запрещающей использование войск за рубежом, также вызывает сомнения относительно дееспособности организации. Все, кого Москва считала и считает (на уровне деклараций) стратегическими союзниками в рамках либо блоков (ОДКБ, ЕАЭС), либо конкретных процессов (режим Башара Асада), ведут собственную игру нередко в ущерб России, так что многополярный подход чреват дальнейшими потерями.

Между тем составляющие прежнего миропорядка никуда не делись, они лишь «выпали из мозаики» и теперь обладают гораздо большей степенью автономии, чем при прежнем однополярном (а ранее – биполярном) устройстве. Используя спортивную терминологию, можно сказать, что современный мир переполнен «свободными агентами». В хоккее, например, так называют игрока, чей контракт с командой истек и который имеет право заключить контракт с другой командой. При этом – в зависимости от конкретных условий – различают неограниченно и ограниченно свободных агентов, которые обладают разным пространством для маневра.

«Свободный агент» в современном мире – не только государство, в такой роли способен выступать любой актор, оказывающий заметное влияние на международные процессы. Он может даже не быть устойчивым образованием, а возникать применительно к конкретной проблеме. Чтобы эффективно использовать понятие «свободный агент», необходимо отказаться от концепции «игры с нулевой суммой», где выигрыш Запада обязательно воспринимается как проигрыш России и наоборот. То есть избавиться от концепта «конституирующего другого» (внешнего врага) или, что более инструментально, сделать его гораздо более обтекаемым. Например, международный терроризм в каждом конкретном случае может приобретать различные очертания.

Кроме того, отказ от «игры с нулевой суммой» позволяет трансформировать потенциально разрушительное столкновение интересов в позитивный синергетический эффект. В качестве примера можно привести сопряжение китайского и российского интеграционных проектов в Центральной Азии. Внешние игроки, руководствуясь как раз парадигмой «игры с нулевой суммой», ожидали, что две страны начнут конкурировать, взаимно ослабляя друг друга. Однако Москва и Пекин избрали другую стратегию – взаимного дополнения Экономического пояса Шелкового пути и ЕАЭС. По поводу функционирования и перспектив данного проекта вопросов пока больше, чем ответов, но обкатка новой модели взаимодействия налицо.

Этот пример сотрудничества отличается от того, который несколько лет назад Соединенные Штаты предлагали Китаю и который получил название «Кимерика». Вашингтон ожидал от Пекина согласия на игру вслепую – сначала договориться о стратегическом альянсе, а потом исходить из этой догмы при действиях в конкретной ситуации (то есть от общего к частному). Сотрудничество же России и Китая в Центральной Азии носит характер ad hoc, при этом далеко не факт, что оно перерастет в стратегическое партнерство, то есть страны будут выступать партнерами в других сферах и точках мира.

Следует отметить, что из крупных стран именно Китай является носителем нового подхода к конструированию международных отношений и практик. Страна, несмотря на серьезный экономический и растущий политический вес, а также обращенные на нее взгляды всего мира, не стремится выстраивать устойчивые блоки, предпочитая ситуативные двусторонние альянсы, что минимизирует издержки и обеспечивает успешность китайской экспансии. Эту стратегию условно можно назвать «капиллярной», основанной на точечном проникновении, в отличие от «фронтальной», которая присуща западной внешнеполитической традиции и которая исходит из раздела сфер влияния с географической точки зрения.

Сетевизация внешней политики: с кем и как

Упор в модернизации доктрины должен делаться на сетевизации внешнеполитических усилий, выстраивании гибких, но относительно постоянно действующих и устойчивых сетей, объединенных не общим руководством, а общими интересами для решения конкретной проблемы или их комплекса. При этом подобная возможность была предусмотрена в 2013 г., а в 2016 г. она несколько расширена. В качестве одной из целей российской внешней политики называется «Развертывание широкого и недискриминационного международного сотрудничества, содействие становлению гибких внеблоковых сетевых альянсов, активное участие в них России». Эта рамочная норма требует доктринального и практического наполнения. Другими словами, российская внешнеполитическая парадигма предусматривает сетевизацию усилий, вопрос с кем и как.

Прежде всего к важным игрокам следует отнести транснациональные корпорации. Сейчас последние находятся в принципиально иной ситуации, чем 10–20 лет назад. Раньше они в целом были продолжением национальных государств, постепенно приватизируя их функции. Сейчас же, как ни парадоксально, на фоне ренационализации международной политики (об этом будет сказано ниже) ТНК оказались в свободном плавании. А нарастающий бунт населения против элит, в адрес которых выдвигаются обоснованные обвинения в номадизации и «отрыве от корней», еще больше обособил корпорации.

При этом речь идет не только о классических ТНК, связанных с добычей ресурсов и производством. В последнее время в особую подгруппу выделились такие ставшие международными игроки, как частные военные компании (ЧВК), прежде действовавшие в рамках национальной политики, а сейчас становящиеся все более самодостаточными. Их роль на фоне множащихся военных конфликтов в различных частях мира и нежелания государств прямо принимать в них участие будет возрастать.

Еще одна важная группа – неправительственные организации (НПО). Возникшие в качестве инструмента «продолжения государственной политики иными средствами», они также во многом превратились в свободных игроков. Возникают их новые кластеры. На фоне «позеленения» мировой политики все большую роль играют экологические НПО, «Гринпис» в этом ряду первый, но далеко не единственный пример. Принято считать, что «позеленение» политики – это чисто западный, даже европейский тренд, однако это далеко не так. Например, серьезную роль экологические НПО, зачастую пользующиеся поддержкой единомышленников на Западе, играют в Индии, стране, имеющей потенциал мировой державы.

Следует отметить, что в новой доктрине список потенциальных контрагентов государства за счет двух вышеуказанных категорий расширен, но почему-то только применительно к решению такой задачи, как борьба с терроризмом.

Наконец, третьим, но по степени важности едва ли не первым типом свободных игроков являются различного рода профессиональные корпорации и сообщества по интересам. Они в полной мере воспользовались результатом информационной революции и могут рассматриваться в качестве субъектов мировой политики, полноценно функционирующих как на суб-, так и на наднациональном уровнях. Например, на фоне дерационализации политики вообще, возвращения ее на уровень массового манипулирования с помощью апелляции к эмоциям и инстинктам заметно возросла роль медийной корпорации. Журналистское сообщество критически относится к модели функционирования, построенной на парадигме «власть-подчинение», и приемлет как раз сетевую структуру.

Весьма высока роль научного и экспертного сообщества. Они, как и СМИ, еще до информационной революции сумели выстроить наднациональную систему взаимодействия, а последние изменения в коммуникационной среде лишь придали новый импульс и содержание этому процессу. При этом академическое сообщество может оказывать заметное влияние на международную политику, в том числе и на глобальные тенденции. Следует отметить, что это направление деятельности, в отличие от других вышеуказанных, в новой Концепции пунктирно прописано. Документ предусматривает развитие общественной дипломатии, а одним из ее инструментов является «расширение участия представителей научного и экспертного сообщества России в диалоге с иностранными специалистами по вопросам мировой политики и международной безопасности».

Существенным является и такой фактор, как сообщества по интересам в самом широком смысле слова. Например, объединения спортивных (прежде всего футбольных) болельщиков давно превратились в актора не только местной и национальной, но и международной политики. С точки зрения географического и демографического охвата, степени консолидированности и возможности мобилизовываться в короткие сроки важность этого типа игроков будет только возрастать.

С точки зрения классической теории международных отношений, перечисленные группы «свободных агентов» не являются субъектами, а скорее инструментами внешней политики. Однако в свете происходящих в мире изменений такие игроки, оставаясь по форме прежними (поэтому и кажется, что никаких новых акторов по сравнению с периодом полярного мира не появилось, что формально верно, а по сути – нет), обретают новые качества, основанные на субъектности.

Признаки изменений были заметны и раньше, что нашло выражение в трудах некоторых футурологов. Например, Элвин Тоффлер охарактеризовал подобное явление как революцию множеств. Правда, он имел в виду более обширные процессы, а не только и не столько происходящее в сфере международных отношений. В соответствии с данной гипотезой, количество игроков, принимающих самостоятельные решения (а значит, обладающих субъектностью), лавинообразно растет, и у желающих контролировать поток просто не хватит ресурсов. В итоге возникает ситуация «хвоста, виляющего собакой», что наглядно иллюстрирует Сирия, где странами, претендующими на статус лидеров альянсов, манипулируют те, кого они считают своими сателлитами.

Национальное государство в сетевой политике и создании «панно»

Может показаться, что сетевизация внешней политики опирается на концепцию отмирания национального государства как базового актора международных отношений, но это в корне неверно. Институт национального государства возвращает позиции, казалось бы, навсегда утраченные. Это обусловлено эрозией глобалистского проекта, который продвигался последние 20–25 лет. Правда, полный возврат к «доглобалистской» парадигме также невозможен. В проведении внешней, сетевой политики государство должно играть роль не «генерала», стремящегося максимально регламентировать деятельность подчиненных ему структур, а координатора, задающего правила игры.

Отдельные элементы сетевой политики на международном уровне реализуются российскими игроками, в частности, бизнес-структурами. Однако для получения синергетического эффекта необходима координация и стратегическое целеполагание на уровне государства. В целом такой подход прописан в законе о государственном стратегическом планировании, принятом несколько лет назад. Он не предусматривает международной компоненты, но методологический подход можно перенести и на внешнюю политику.

Также актуален вопрос о том, как России побудить свободных акторов кооперироваться в выгодные ей сетевые структуры. Ответ банален – только с помощью «мягкой силы». Как уже говорилось в начале, западная идеология и модель мироустройства находятся в упадке, выйти из которого в ближайшее время без кардинального их пересмотра невозможно. Запад стоит перед вызовом, по масштабу сопоставимым с внутренним ценностным кризисом конца 1960-х гг., и на его преодоление уйдет немало времени и сил. При этом не факт, что в результате появится новая эффективная модель. В мире заметна тяга к новому политическому идеализму, более справедливому мироустройству.

В такой ситуации создание сетевых альянсов невозможно без «мягкой силы», основанной на примере собственного успеха (success story). Поскольку базовый запрос мирового населения не меняется – эффективное повседневное государство (безопасность, образование, здравоохранение, комфортная окружающая среда) – Россия должна на собственном примере показать, как этого достичь. Просто с помощью пропаганды решить данную задачу нельзя, необходим социально-экономический базис.

Например, можно выдвинуть лозунг-мегацель, который будет способствовать и внутренней мобилизации, и консолидации вокруг власти: Россия как новая Европа – возвращение к истокам. Задачей должно стать построение комфортного для человека государства, основанного на классических консервативных ценностях, на что в мире имеется спрос, а невозможность его удовлетворить приводит к девиантным формам вроде радикального исламизма. В случае успеха достигнутые результаты могут стать «цементом», который скрепит существующие свободные элементы мозаики в новое «панно», созданное при активном участии России.

* * *

Несмотря на кризис глобалистского проекта и ренационализацию мировой политики, возврат в XX век невозможен. Существовавшее «панно» из-за эрозии скрепляющего его «цемента» в виде идеологии, основанной на позитивном примере, рассыпалось, при этом сами элементы мозаики никуда не делись. Для эффективного взаимодействия необходима сетевизация внешней политики, основанная на переходе от идеи многополярности к идее свободных агентов. Такая возможность предусмотрена Концепцией внешней политики России 2016 г., необходимо лишь наполнить ее деталями и реальным содержанием, а именно – доктринально расширить список потенциальных контрагентов, взаимодействие с которыми выстраивать по сетевому принципу. Это позволит не только существенно повысить эффективность внешнеполитических усилий, но и принять активное участие в формировании будущего «постсетевого» миропорядка, который неизбежно наступит. Однако для этого надо сосредоточиться на внутреннем развитии, так как только сила успешного примера, а не голая пропаганда или прямое принуждение способны создать притягательную силу для «свободных агентов».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067887 Павел Салин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter