Всего новостей: 2527512, выбрано 14 за 0.017 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Саморуков Максим в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
Евросоюз. Молдавия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены. Миграция, виза, туризм > carnegie.ru, 11 апреля 2018 > № 2564637 Максим Саморуков

Расселение сторон. Как перейти от национализма к гуманизму в урегулировании конфликтов в Восточной Европе

Максим Саморуков

Международным посредникам и донорам необходимо осознать, что в основных зонах конфликтов в Восточной Европе мобильность населения растет настолько быстро, что через одно-два поколения там будет некому жить независимо от того, какими будут результаты урегулирования. Это означает, что пора помогать пострадавшим от конфликтов людям обустроить не свою территорию, а свою жизнь – там, где им больше нравится

Восточная Европа уже больше ста лет остается пространством острых и многочисленных этнических конфликтов, и за это время методы их урегулирования пережили немалую эволюцию, когда ценность жизни отдельного человека постепенно догоняла по значению ценности националистические. Сегодня уже невозможно представить, чтобы странам предложили уладить свои споры, скажем, обменявшись населением по национальному признаку. И даже демократические референдумы о передвижении государственных границ считаются недостаточно гуманным методом для решения конфликтов.

Главной единицей измерения в урегулировании постепенно становится человек, а не туманные коллективные понятия типа национальной общности или исконных земель. Но этот процесс все еще далек от завершения. Представление о том, что люди должны жить и социально интегрироваться прежде всего на той территории, где они родились, продолжает играть непропорционально большую роль в том, как осмысливают конфликты международные посредники.

В реалиях Восточной Европы, где многие границы проводились довольно случайно и стали государственными совсем недавно, идея, что люди хотят жить именно там, где родились, часто оказывается особенно неуместной. Она не только запирает враждующие этнические общины наедине друг с другом в небольших и депрессивных уголках региона, но и противоречит реальным желаниям большинства жителей зон конфликтов. Потому что они, как правило, готовы отказаться от противостояния, готовы интегрироваться в нормальную мирную жизнь, но просто не вместе с теми, с кем они конфликтуют, а в какой-то другой, более благополучной части Европы.

Эта готовность отказаться от националистической повестки ради возможности обустроить свою жизнь в другой, более благополучной или культурно близкой стране становится все более массовой среди жителей зон конфликтов в Восточной Европе. И при должной поддержке международных посредников она может стать эффективным инструментом снижения напряженности в регионе.

Победа личного

Восточная Европа очень сильно изменилась за последние десятилетия. Восточноевропейские общества стремительно стареют, там падает рождаемость и количество детей в семье, зато растет ценность человеческой жизни, уровень потребительских запросов и международной мобильности. Для все большего числа людей их личные приоритеты надежно заслоняют приоритеты общенациональные.

В отличие от ситуации столетней давности массовому восточноевропейскому избирателю уже невозможно продать разговоры о том, что главное – это добиться собственного национального государства (или хотя бы национальной автономии) на «земле предков», а все остальное потом приложится. Нет, теперь среднему жителю Восточной Европы куда важнее получить «все остальное» (то есть нормальное качество жизни), а уж будет это на земле предков или где-нибудь в Германии, не так принципиально.

Тем не менее форматы урегулирования восточноевропейских конфликтов пока очень слабо учитывают эту перемену и во многом продолжают строиться на националистических принципах начала ХХ века. По умолчанию считается, что все стороны конфликта мечтают прежде всего о том, чтобы получить международно признанный контроль над какой-то территорией и зажить там припеваючи. А сейчас жить припеваючи им мешает только то, что у них нет либо реального контроля над этой территорией, либо полноценного международного признания.

И действительно, представители конфликтующих сторон могут формулировать свои позиции примерно таким образом, но это не означает, что они выражают реальные устремления большинства местных жителей. Местных жителей чем дальше, тем меньше волнуют отвлеченные штуки типа восстановления территориальной целостности и провозглашения независимости, гораздо больше их заботит собственное качество жизни.

Это подтверждают и результаты соцопросов (вот, например, результаты для Молдавии, где 22% называют главной проблемой страны экономику и всего 1,3% – приднестровский конфликт), и просто поведение людей, которые массово уезжают из зоны конфликта не на фронт добровольцами, а на заработки или насовсем в более благополучные страны. Даже на Украине с ее мощным патриотическим подъемом после Евромайдана численность добровольческих батальонов на пике не превышала нескольких тысяч человек. В это же время в одну только Польшу уехали работать более миллиона украинцев.

Можно, конечно, возразить, что тут дело в боевых действиях и их последствиях – это они не дают людям жить спокойно и заставляют уезжать. А если конфликт как следует урегулировать, то отток населения остановится, а некоторые могут даже начать возвращаться. Однако опыт других восточноевропейских стран, не затронутых вооруженными конфликтами, опровергает это идиллическое предположение.

Демографические тенденции последних лет показывают, что некоторые районы Восточной Европы обречены опустеть даже без всяких конфликтов, просто в силу своей экономической неразвитости. Тем более странно ожидать, что люди перестанут уезжать оттуда, где социально-экономические проблемы усилены относительно недавними боевыми действиями.

По данным ООН, в 2017 году количество эмигрантов из Молдавии достигло 24% населения страны (включая Приднестровье). И дело тут, очевидно, совсем не в приднестровском конфликте. Доля уехавших стабильно растет с 90-х годов (14% в 2000; 17% в 2005; 20% в 2010 году), хотя никаких обострений в Приднестровье в это время не было. Мало того, количество эмигрантов из соседней Румынии не менее впечатляющее – 18% населения в 2017 году. Хотя там вооруженных конфликтов вообще нет, а доля уехавших все равно огромная и продолжает расти.

То же самое можно сказать и про другие восточноевропейские конфликты. Массовый исход людей из Донбасса начался задолго до событий 2014 года. Даже по несовершенной официальной статистике (перемещение внутри одной страны не так легко учесть), совокупное население Донецкой и Луганской областей всего за 10 лет (2003–2013) сократилось на 10%. А, скажем, в Боснии и Герцеговине Дейтонские соглашения и близко не остановили массовую эмиграцию: за 20 с лишним лет мира доля эмигрантов в населении страны выросла с 36% в 1995 году до совсем уже умопомрачительных 47% в 2017-м.

Было бы наивно верить, что если довести боснийское урегулирование до конца, провести там конституционную реформу, примирить этнические общины, сделать страну управляемой, то эти 47% уехавших вдруг вернутся назад. Зачем им возвращаться туда, где они будут зарабатывать в несколько раз меньше, учить детей в плохих школах, лечиться в плохих больницах и ездить по плохим дорогам? Понятно, что никакая конституционная реформа не сможет исправить все эти проблемы ни за день, ни за год, ни за десять.

Или взять Приднестровье, где количество работающих уже сравнялось с количеством пенсионеров. Даже если представить, что завтра все участники приднестровского конфликта начнут вести себя идеально и моментально все урегулируют наилучшим образом, то при такой социально-демографической структуре добиться быстрого и устойчивого экономического роста все равно не получится. А значит, люди продолжат уезжать из Приднестровья независимо от международного статуса региона.

Деньги в обмен на радикалов

Как тогда остановить массовый отток населения из зон конфликтов? Как сделать эти территории демографически устойчивыми, процветающими и привлекательными для жизни? Представляется, что конструктивнее всего в этой ситуации будет признать, что единственный реалистичный ответ на эти вопросы – никак, это невозможно. И в решении проблем этих территорий надо исходить из этого.

Прежде чем тратить силы на определение международного статуса и правового режима спорных территорий типа Приднестровья или Северного Косова, стоит задуматься, а кто там будет жить в долгосрочной перспективе? И если из-за массовой эмиграции всего через одно-два поколения жить там будет некому, то, возможно, это даже лучше? Ведь в чем состоит конечная цель урегулирования: в том, чтобы удержать пострадавших от конфликта людей там, где они родились, или в том, чтобы избежать новых обострений и дать людям возможность жить в нормальных условиях?

Если вслед за жителями зон конфликтов признать, что второе намного важнее первого, то окажется, что эмиграция в более благополучные страны – это не столько проблема, сколько решение, причем надежное, недорогое и выгодное всем сторонам. Мало того, такое решение уже много лет неосознанно используется по всей Восточной Европе, успешно снижая напряжение в региональных конфликтах.

Например, одной из главных проблем Дейтонских соглашений, остановивших в 1995 году войну в Боснии и Герцеговине, было то, что они не предусматривали создания отдельной автономии для третьего по численности этноса страны – боснийских хорватов. И первое время хорваты были настроены добиваться ее очень решительно. В 2000–2001 годах ситуация дошла до того, что боснийские хорваты провели референдум о создании собственных институтов, пытались сформировать отдельную армию и таки провозгласили свою автономию, несмотря на сопротивление международного сообщества. Для разгона новых самопровозглашенных центров власти пришлось использовать контингент НАТО.

Сейчас представить себе такое обострение хорватского вопроса в Боснии практически невозможно. Формально требование автономии никуда не делось, но благодаря массовой эмиграции бороться за нее стало практически некому. Да и незачем, если отъезд предоставляет гораздо более привлекательные возможности для самореализации.

Даже по несовершенным (скорее всего, завышенным) данным переписи 2013 года, количество хорватов в Боснии сократилось по сравнению с началом 1990-х почти на 30%. В последние годы этот процесс только ускорился: всего за два года (2014–2015) население, например, Кантона 10 (с хорватским большинством) сократилось на 7%. Почему? Потому что еще во время распада Югославии Загреб раздал боснийским хорватам хорватские паспорта, предоставив им таким образом возможность без лишних сложностей уехать в более благополучную Хорватию. А в 2013 году Хорватия вступила в ЕС, и уехать стало можно вообще в любую страну Евросоюза – отсюда ускоренная убыль населения в хорватских кантонах.

Понятно, что уезжают прежде всего активные люди трудоспособного возраста – те, кто не смог вписаться или не готов мириться с печальной боснийской реальностью. Больше 20 лет международное сообщество пыталось придумать, как интегрировать этих людей в боснийское общество. На деле оказалось, что они прекрасно могут интегрироваться сами, без посторонней помощи, но только не в боснийское общество, а в хорватское, австрийское или немецкое.

Так ли это плохо? Ведь если бы у боснийских хорватов не было такой доступной возможности уехать, то в условиях полубандитской экономики и отравленной этнической ненавистью политики недовольство большинства из них, скорее всего, вылилось бы в создание экстремистских движений, в раскручивание этнического радикализма, в новые насильственные попытки в одностороннем порядке добиться автономии, отделения, сецессии, еще чего-нибудь в этом роде.

Но к счастью, у боснийских хорватов есть паспорта Хорватии (а значит, и Евросоюза), и они легко могут направить свою энергию на обустройство собственной жизни в Далмации, Австрии или Германии. Зона конфликта, таким образом, одновременно избавляется от потенциальных молодых радикалов и получает взамен денежные переводы трудовых мигрантов, которые хоть как-то смягчают проблемы боснийской экономики.

Переселить на готовое

Конечно, власти в Загребе, когда предоставляли гражданство боснийским хорватам, преследовали собственные внутриполитические цели, а не стремились смягчить этнические противоречия в соседний Боснии. То же самое можно сказать о властях Румынии, охотно предоставляющих румынское гражданство молдаванам, или о России в Приднестровье. И в Бухаресте, и в Москве думали прежде всего о дополнительных голосах на выборах, о международном влиянии, геополитических раскладах и прочем. Но по факту, выдавая свои паспорта, две страны значительно снизили остроту приднестровского конфликта.

Без таких инициатив Румынии и России сотни тысяч молодых и активных людей сидели бы сейчас по обоим берегам Прута, лишенные возможности получить хорошее образование и достойный заработок, и искали бы виноватых. Нетрудно догадаться, что главными виновниками своих бед они бы сочли друг друга. А отсюда недалеко до новых обострений и возобновления боевых действий.

Польша радикально упростила выдачу разрешений на работу для украинцев задолго до украинского кризиса. Варшава таким образом хотела компенсировать отток польской рабочей силы в Западную Европу из-за вступления страны в ЕС. Мера довольно эгоистичная, но после 2014 года выяснилось, что у нее есть огромный стабилизирующий потенциал. В 2014–2017 годах количество уехавших работать в Польшу украинцев выросло в несколько раз и сейчас достигает 1,5 млн человек. Их переводы на родину сопоставимы по размерам с кредитами МВФ. Если бы вместо нескольких миллиардов долларов переводов Украина получила несколько сотен тысяч недовольных граждан, удержать ситуацию в стране под контролем было бы несравнимо сложнее.

В массовом отъезде людей из зон конфликтов нет ничего катастрофического – они совершенно не обязаны интегрироваться именно с теми, с кем у них конфликт: косовские сербы – с косовскими албанцами, боснийские хорваты – с боснийскими мусульманами, приднестровцы – с молдаванами. Пусть каждый из них на индивидуальном уровне выбирает себе для жизни то общество, которое ему больше нравится, больше подходит. И если жителю Донбасса проще интегрироваться в России или Польше, то в интересах международного сообщества помочь ему в этом, а не биться по инерции головой об стену, пытаясь навязать ему примирение именно с Украиной.

Конечно, у такой стабилизации через эмиграцию тоже есть недостатки. Воспользоваться возможностью переехать способны далеко не все жители зоны конфликта. Прежде всего, старшие поколения вряд ли отправятся учиться или искать работу в других странах. То же самое касается и других социально уязвимых или просто малоактивных слоев. Массовый отъезд трудоспособных жителей неизбежно приведет к снижению экономической активности на этих территориях, которое вряд ли получится компенсировать одними только переводами уехавших. Вместо опасности новых обострений зоны конфликтов столкнутся с перспективой медленного экономического упадка.

Проблемы могут возникнуть и в принимающих странах. Массовый приток мигрантов из-за границы может вызвать недовольство местного населения. Часть напряжения из зон конфликтов будет экспортироться в те страны, куда станут переезжать пострадавшие от конфликтов люди.

Эти трудности более чем реальны и неизбежны, но их масштабы не стоит преувеличивать. Если взять самые проблемные территории в Восточной Европе (Приднестровье, сербов в Северном Косове, этнические меньшинства в Боснии), то численность населения там измеряется сотнями тысяч человек – довольно скромные показатели на фоне ежегодного миграционного притока в ЕС или даже в Россию. Донбасские ДНР-ЛНР – явление пока более масштабное, с населением около 3,5 млн, но и оттуда за три года конфликта уже уехало более 2 млн человек.

Так что даже массовый отток населения из зон восточноевропейских конфликтов легко затеряется на фоне общих потоков трудовой миграции в Европе. А культурная близость делает процесс интеграции в других европейских станах значительно проще, чем в случае мигрантов из Африки или с Ближнего Востока. Скажем, после начала войны в Донбассе почти миллион человек перебрались оттуда в Россию, но это не привело к заметному росту социальной напряженности.

Те, кто остается жить в зоне конфликта, безусловно, будут нуждаться во внешней поддержке. Но тут не потребуется гигантских затрат: упростить программу воссоединения семей для тех, кто уже уехал; ввести льготы в системе образования для выходцев из зон конфликтов; создать механизмы адресной помощи наиболее уязвимым социальным группам – например, выплачивать надбавки пенсионерам, как это делает Россия в Приднестровье.

Все это представляется гораздо более эффективными и полезными мерами, чем выделять миллиарды долларов на восстановление, скажем, инфраструктуры Донбасса, большей частью которой через 20–30 лет будет некому пользоваться. Намного дешевле помочь людям постепенно разъехаться и обустроиться на новом месте, а не восстанавливать заново экономику и социальную среду пострадавших от конфликтов территорий.

Речь идет не о том, чтобы в спешном порядке расселить эти территории за явлинские 500 дней. А о том, чтобы смягчить негативные последствия естественного и необратимого процесса, который и так идет уже много лет.

Международным посредникам и донорам необходимо осознать, что в основных зонах конфликтов в Восточной Европе мобильность населения растет настолько быстро, а его численность убывает настолько стремительно, что через одно-два поколения там будет некому жить независимо от того, какими будут результаты урегулирования. А это означает, что пора переходить от помощи пострадавшим территориям к помощи пострадавшим людям, тем более что многим из них никакой особенной поддержки не требуется – достаточно просто предоставить им равные возможности с коренным населением тех стран, куда они уезжают.

Евросоюз. Молдавия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены. Миграция, виза, туризм > carnegie.ru, 11 апреля 2018 > № 2564637 Максим Саморуков


Венгрия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 апреля 2018 > № 2562755 Максим Саморуков

Клуб четвертого срока. Как долго Орбан будет непобедим

Максим Саморуков

За следующие четыре года разрыв между предложением FIDESZ и запросами венгерского общества только увеличится. Память о грехах тех, кто правил до Орбана, станет слабее, а усталость от несменяемого премьера, вышедшего на первые роли еще в 90-х, наоборот, усилится. Одной только пропаганды будет уже недостаточно для того, чтобы FIDESZ смог удержать власть в 2022 году. Потребуется или радикальное обновление партии, включая высшее руководство, или что-нибудь совсем чрезвычайное, а это вряд ли возможно внутри Евросоюза. В любом случае Виктору Орбану не остается места ни в одном из этих вариантов

Четвертые сроки входят в моду в Европе. В конце прошлого года – Ангела Меркель, в начале этого – Владимир Путин, а в это воскресенье к ним присоединился венгерский премьер Виктор Орбан. Его партия FIDESZ в очередной раз получила конституционное большинство в парламенте, выведя своего бессменного с 1988 года лидера на тринадцатый год у власти.

Орбану всегда удавалось заранее уловить смену глобальных трендов и оказаться на несколько шагов впереди других политиков Восточной Европы. Партию FIDESZ, тогда молодежную и отчаянно либеральную, он основал в марте 1988 года, когда Валенса, Гавел или Желев еще сидели в подполье, не надеясь на скорый успех. Два десятилетия спустя, успев поработать четыре года либеральным и проевропейским премьер-министром, Орбан не потерял чутья, перековался в консервативного патриота и триумфально вернулся к власти в 2010 году, начав строить первую в Европе нелиберальную демократию.

Сейчас, в 2018 году, когда остальная Европа переживает из-за подъема национал-популизма, для Венгрии эти переживания давно в прошлом. Те, кого в Европе называют национал-популистами, правят страной уже восемь лет, причем большую часть времени – имея конституционное большинство в парламенте. Получается такая смесь альтернативной реальности и машины времени: посмотрите на Венгрию, и вы получите примерное представление о том, что ждет другие европейские страны, где национал-популисты недавно пришли или вот-вот могут прийти к власти.

Популистский монетаризм

В мировых СМИ такое национал-популистское будущее на венгерском примере обычно описывают самым жутким образом как беспросветное царство коррупции, бедности и ксенофобии. И действительно, при желании в Венгрии можно найти достаточно иллюстраций и одного, и другого, и третьего. Но если сравнивать Орбана не со шведскими социал-демократами, а с его венгерскими предшественниками и конкурентами, то ситуация будет намного многообразнее и перестанет сводиться к примитивному популизму и ксенофобии.

Например, когда Орбана обвиняют в экономическом популизме, то на его сторонников это имеет ровно противоположный эффект. Они лишь убеждаются в том, что бессмысленно прислушиваться к такой критике – она предвзятая и не имеет отношения к венгерской реальности. И действительно, если посмотреть на динамику практически любого макроэкономического показателя Венгрии, то окажется, что Орбан проводит самую ответственную экономическую политику в новейшей венгерской истории.

В предыдущие восемь лет правления леволиберальных кабинетов (2002–2010) дефицит венгерского бюджета и близко не подходил к маастрихтским критериям, составляя по 6–8% ВВП. А у Орбана уже на третьем году правления упал ниже 3% ВВП и с тех пор не превышал этого порога. То же самое с государственным долгом. За леволиберальную восьмилетку он вырос с 55% ВВП в 2002 году до 80% в 2010-м. За восьмилетку Орбана упал с 80% ВВП до 73%.

На 2002–2010 годы приходится не только финансовый кризис 2008 года, но и экономический бум середины нулевых, когда страны Восточной Европы росли по 6–8% в год. Но Венгрию, жившую тогда под руководством коалиции либералов и социал-демократов, коснулся только кризис, а бум нет. Реальный ВВП страны за эти восемь лет вырос всего на 12,6%. За следующие восемь лет Орбана, которые пришлись на гораздо менее благоприятную конъюнктуру в экономике ЕС, рост составил 15,6%.

Апокалиптические прогнозы, что чрезвычайные налоги Орбана на банки и торговые сети приведут к бегству иностранного капитала и затяжной рецессии, не оправдались. Некоторые западноевропейские компании действительно ушли, но в основном не только из Венгрии, а из региона в целом. А суммарные накопленные прямые иностранные инвестиции продолжили расти: с 68 млрд до 78 млрд евро в 2010–2017 годах. К тому же исчез дефицит платежного баланса: дефицит 7–8% ВВП сменился профицитом 3–5%.

Но ладно макроэкономика, репортажи с нынешних выборов были полны рассказов, как правительство Орбана накануне голосования рассылает венгерским пенсионерам подарочные сертификаты – примерно на 30 евро. Трудно придумать пример более примитивного популизма, чем прямая покупка лояльности социально незащищенных слоев населения.

Это все так, только первым подарочные сертификаты придумал не Орбан. Наоборот, в конце своего первого премьерского срока он проиграл выборы 2002 года в том числе потому, что оппозиционные социал-демократы тогда раздавали венгерским пенсионерам сертификаты на 80 евро (по тогдашнему курсу), которые обещали обменять на реальные деньги в случае своей победы. Эту акцию социал-демократы объясняли тем, что именно такую сумму потерял каждый венгерский пенсионер из-за бездарного премьерства Орбана в 1998–2002 годах.

Конечно, раздавать пенсионерам такие сертификаты перед выборами – это примитивный популизм. Но в Венгрии политические традиции сложились так, что или сертификаты раздаешь ты, или это делают твои оппоненты и выигрывают. Перед выборами 2006 года лидер нынешней либеральной оппозиции Ференц Дьюрчань так старался остаться на посту премьера с помощью повышения пенсий и зарплат бюджетникам, что уронил дефицит венгерского бюджета почти до 10% ВВП – это в 2006 году, на пике экономического бума в Восточной Европе. И большинство венгерских избирателей, в отличие от западных корреспондентов, прекрасно помнят достижения Дьюрчаня в правительстве и не готовы за него голосовать, что бы он там теперь ни говорил про важность либеральных европейских ценностей.

Семь колонн оппозиции

В отличие от экономики в области общественно-политических свобод ситуация в Венгрии за время правления Орбана заметно ухудшилась. Но это ухудшение совсем не является синонимом авторитарного режима и диктатуры.

Часть крупных венгерских СМИ действительно была скуплена провластными олигархами, что соответствующим образом сказалось на их редакционной политике. Но в Венгрии по-прежнему есть крупные общенациональные телеканалы, газеты, интернет-порталы, которые остались независимыми или оппозиционными. Те же расследования коррупционных скандалов в окружении Орбана, которые так охотно пересказывают западные СМИ, делаются в основном местными венгерскими журналистами и публикуются в общедоступных венгерских СМИ.

Да и олигархи могут пересматривать свои политические взгляды: до 2013 года Лайош Симичка был провластным олигархом и его медиаимперия работала на Орбана, а потом старые товарищи поссорились, и СМИ олигарха стали оппозиционными.

Мощь и эффективность пропагандистской машины Орбана сильно преувеличена. Она хорошо работает только там, где совпадает с реальными общественными настроениями – например, в неприятии иммиграции из мусульманских стран.

Но стоит отойти немного в сторону, и навязать нужное мнение получается гораздо хуже. Например, в последние полгода до выборов главной темой провластной агитации была идея, что Джордж Сорос через неправительственные организации хочет навязать Венгрии нелегальных мигрантов. Но, несмотря на несколько месяцев упорной и агрессивной пропаганды, по опросам, даже среди сторонников правящей FIDESZ в существование коварного плана Сороса поверили всего 38%.

Венгерские оппозиционные партии работают не в идеальных условиях, но говорить о жестком административном давлении на них, по типу России или Белоруссии, не приходится. Гораздо больше венгерским оппозиционерам мешают бесконечные претензии друг к другу и нежелание отказаться от персонажей, которые полностью дискредитировали себя во время пребывания у власти в 2002–2010 годах.

Если сложить результаты шести крупнейших леволиберальных партий, которые выдвигались против Орбана на этих выборах, то получится около 30% голосов. Плюс 20% за правый, но оппозиционный Jobbik. Эти цифры не похожи на голосование в диктатуре. FIDESZ не набрала даже половины голосов (48,5%), а конституционное большинство получила просто потому, что странно идти на выборы сразу шестью колоннами (не считая седьмой от Jobbik), если у вас половина парламента избирается по мажоритарному принципу.

Когда за несколько недель до выборов венгерской оппозиции все-таки удалось о чем-то договориться и выдвинуть единого кандидата на выборах мэра города Ходмезёвашархей, они их благополучно выиграли.

Пределы возможного

В итоге зловещая победа беспринципных национал-популистов в Венгрии распадается на довольно заурядные слагаемые: экономические успехи на фоне предшественников, раздробленность и ошибки оппозиции, правильное попадание в общественные настроения. Эти настроения (и страхи) могут быть не самыми благородными, как в случае с беженцами. Но приравнивать желание общества контролировать, кто живет в их стране, к фашизму, тоже не самый конструктивный способ искать решение проблемы.

Более того, несмотря на убедительную победу и обвинения в диктаторстве, этот срок, скорее всего, станет для Орбана последним. Проведя 30 лет в первом ряду венгерской публичной политики, он заметно устал от нее. Раньше во время предвыборных кампаний Виктор Орбан старался лично съездить даже в крохотные города, был готов выступать по несколько раз в день перед самыми разными аудиториями. В эту кампанию он ограничился парой торжественных речей на больших митингах.

Вместе с энтузиазмом уходит и чутье. Еще в 2014 году Орбан вел FIDESZ на выборы с проработанной и многосторонней программой, где были идеи и по экономике, и по энергетике, социальной сфере, внешней политике. Сейчас от былого разнообразия осталась одна борьба с нелегальной иммиграцией, страх потерять национальную идентичность. В какой-то момент, на пике кризиса с беженцами, эта тема действительно хорошо работала, но с тех пор прошло уже несколько лет, венгерское общество успело переключиться на другие проблемы, а Орбан – нет.

По опросам видно, что вопреки усилиям провластных СМИ тема иммиграции волнует жителей Венгрии все меньше и меньше. 72% называют главной проблемой страны ситуацию в системе здравоохранения, дальше по убывающий идут бедность, имущественное неравенство, коррупция. У иммиграции всего 11%, у терроризма – 3% (можно было выбирать сразу несколько вариантов).

За следующие четыре года этот разрыв между предложением FIDESZ и запросами венгерского общества только увеличится. Память о грехах тех, кто правил до Орбана, станет слабее, а усталость от несменяемого премьера, вышедшего на первые роли еще в 90-х, наоборот, усилится. Одной только пропаганды будет уже недостаточно для того, чтобы FIDESZ смог удержать власть в 2022 году. Потребуется или радикальное обновление партии, включая высшее руководство, или что-нибудь совсем чрезвычайное, а это вряд ли возможно внутри Евросоюза. В любом случае Виктору Орбану не остается места ни в одном из этих вариантов.

Венгрия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 апреля 2018 > № 2562755 Максим Саморуков


Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 февраля 2018 > № 2488024 Максим Саморуков

Заедая стресс. Зачем Брюссель объявил о новом расширении ЕС

Максим Саморуков

Несмотря на строгий тон новой стратегии ЕС, можно заранее предвидеть, что балканские страны с их качеством правящих элит все равно не смогут выполнить значительную часть брюссельских требований. Тем более всего за шесть лет. Но их все равно возьмут. Потому что Евросоюз писал эту стратегию не столько для Балкан, сколько для себя – чтобы успокоиться и заняться радикальной реформой европейских институтов

В это уже давно никто не верил, а оно вдруг случилось. Евросоюз объявил о планах нового масштабного расширения – еще на шесть государств. Шестого февраля Еврокомиссия официально обозначила 2025 год как дату, когда при должных усилиях всех сторон в ЕС вступят Сербия и Черногория, а вслед за ними подтянутся и остальные страны Западных Балкан: Македония, Албания, Косово и Босния и Герцеговина.

Недоулаженный кризис еврозоны, брекзит, конфликт с Польшей и Венгрией и споры о необходимости тотально реформировать Союз не помешали европейскому руководству решиться взять к себе еще шесть бедных и проблемных балканских государств. Скорее наоборот, многочисленные внутренние проблемы как раз и есть главная причина, заставившая Брюссель заговорить о новом расширении. Из-за трудностей последних лет Евросоюз почувствовал себя настолько неуверенно, что оказался готов взвалить на себя даже беды Западных Балкан, лишь бы ощутить, что хоть где-то его по-прежнему любят и ждут.

Польза ухудшений

Ожиданий на Западных Балканах действительно накопилось в избытке. Еще в 2003 году на саммите в Салониках руководство ЕС пообещало принять в Союз все балканские государства – когда-нибудь, когда они будут готовы. За прошедшие с тех пор пятнадцать лет в Евросоюз смогла вступить только самая развитая из них – Хорватия. Хотя даже это незначительное сокращение нивелировалось тем, что на ее месте выросло еще две новых независимых страны: Черногория и Косово. Обе, вслед за соседями, тоже обозначили вступление в ЕС среди главных целей своей внешней политики.

Однако Евросоюз, принявший меньше чем за десять лет целых одиннадцать бывших соцстран, был настолько утомлен этими расширениями, что боялся называть балканским кандидатам даже самую примерную и отдаленную дату возможного вступления. Тем более что все оставшиеся государства Западных Балкан были беднее самой бедной страны ЕС Болгарии и в дополнение к экономическим проблемам имели еще и ворох взаимных претензий, пограничных споров и неразрешенных этнических конфликтов.

Для порядка Брюссель, конечно, вел переговоры об интеграции со всеми шестью странами, но шли они настолько медленно, что казалось, будут продолжаться еще несколько десятилетий. Ну а после брекзита даже самые отчаянные балканские евроэнтузиасты пали духом. Такой тектонический сдвиг – теперь все силы Брюсселя будут брошены на переговоры с выходящей Британией и на осмысление нового баланса сил внутри ЕС. Пройдут годы, прежде чем все устаканится и у Евросоюза опять дойдут руки до балканских кандидатов. Но на деле получилось наоборот: это с брекзитом ничего не понятно, а европейская перспектива Западных Балкан становится все яснее и ближе.

Парадоксальным образом оказалось, что не только брекзит, но и вообще все крупные внутренние и внешние проблемы Евросоюза последних лет не отдаляют, а приближают балканские страны к заветному вступлению.

Скажем, миграционный кризис наглядно показал, что Западные Балканы географически неотделимы от ЕС, через них беженцы перемещаются из одних стран Евросоюза в другие, и без тесной координации действий с балканскими государствами решить эту проблему невозможно.

Или украинский кризис. Если не считать нескольких добровольцев, Балканы там были вроде бы ни при чем. Но события в Крыму и Донбассе продемонстрировали Евросоюзу, что старые восточноевропейские конфликты, которые десятилетиями мирно лежали замороженными, можно запросто вернуть к активным боевым действиям – особенно при помощи заинтересованных внешних сил. И если у самых ваших границ есть шесть стран, в каждой из которых может легко появиться свой Донбасс, то лучше взять их под более плотный контроль заранее, пока дело не дошло до худшего.

Конечно, на Западных Балканах хватает авторитарных тенденций, коррупции, пограничных споров, проблем с верховенством права и прочего. Но за последние годы точно таких же проблем было в избытке и в тех странах Восточной Европы, которые давно вступили в Евросоюз. Румынская коррупция, венгерский авторитаризм, польские нападки на суды, пограничный спор Словении и Хорватии – в Брюсселе на все это насмотрелись ближе некуда. И осознали, что с такими проблемами гораздо проще бороться, когда страна уже включена в общеевропейские структуры. Потому что игнорировать их все равно не получится – рано или поздно их последствия доберутся до ЕС.

В пользу европейской перспективы Западных Балкан сработало даже то, что за последние десять лет эти страны явно стали менее готовы к вступлению в ЕС – особенно с точки зрения демократических стандартов. То есть ждать бессмысленно. Без внешней опеки ситуация будет только деградировать, поэтому лучше активно вмешаться как можно раньше.

Бремя ревности

Назвав довольно близкий 2025 год как потенциальную дату вступления, Брюссель составил для Западных Балкан длинный список обязательных реформ: силовых структур, судов, системы госзакупок, антикоррупционных ведомств, избирательного законодательства и многого другого. Вдобавок к этому идут требования ликвидировать все пограничные споры, урегулировать старые конфликты, отказаться от пропаганды межэтнической ненависти. По всем этим параметрам между шестью балканскими государствами устроят спринтерский забег, когда каждый будет стараться как можно скорее выполнять требования ЕС, чтобы, не дай бог, не отстать от остальных.

Однако, несмотря на строгий тон новой стратегии ЕС, можно заранее предвидеть, что балканские страны с их качеством правящих элит все равно не смогут выполнить значительную часть брюссельских требований. Тем более всего за шесть лет. Но их все равно возьмут. Потому что Евросоюз писал эту стратегию не столько для Балкан, сколько для себя – чтобы успокоиться и заняться радикальной реформой европейских институтов.

Вступление сразу шести небольших бедных стран с довольно безответственным руководством – это лучший аргумент в пользу того, что от индивидуальных страновых привилегий надо отказываться. Принимать решения не всеобщим консенсусом, а большинством. Вырабатывать механизмы, которые позволят следить за тем, как страны ЕС соблюдают общеевропейские правила, и наказывать за нарушения. Создавать наднациональные институты, которые будут постепенно забирать себе ключевые функции от не самых компетентных национальных правительств.

Интеграция Западных Балкан должна помочь Евросоюзу снова поверить в свои силы. Потому что в последние годы степень неуверенности ЕС в собственной привлекательности стала просто неприличной. В любой мелочи Европе мерещилось доказательство того, что Балканы готовы от нее отвернуться и уйти интегрироваться то ли с Россией, то ли с Китаем, или даже с Турцией. Строительство какого-нибудь моста, покупка пары старых танков, просто встреча на высшем уровне – все это вызывало в ЕС чуть ли не панику: мы теряем Западные Балканы, они становятся плацдармом враждебных держав.

На Россию, Китай или Турцию приходится по нескольку процентов товарооборота и инвестиций в государства Западных Балкан. В то время как доля ЕС – 70–80% и выше. Трудовая и образовательная миграция, денежные переводы, тесное военное сотрудничество, внедрение общих стандартов, миллиарды евро финансовой помощи, географическая близость – балканские страны и так были привязаны к Евросоюзу плотнее некуда. Но европейцам все равно казалось, что Балканы запросто порвут эти тысячи связей ради того, чтобы получить русскую военную базу или китайское шоссе.

Теперь эти волнения должны закончиться. Новая балканская стратегия требует скорейшей унификации внешней политики стран-кандидатов с общеевропейской, в том числе и по ограничительным мерам. А значит, у лидеров Западных Балкан останется куда меньше возможностей играть на противоречиях мировых держав. С другой стороны, главной целью этих игр было выбить из Евросоюза гарантии вступления, так что задачу можно считать выполненной.

Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 февраля 2018 > № 2488024 Максим Саморуков


Чехия. Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 января 2018 > № 2477050 Максим Саморуков

Что означает для России победа Земана в Чехии

Максим Саморуков

Пророссийские высказывания для Земана – это прежде всего способ позиционировать себя во внутренней политике. Показать, что он представляет простой народ и готов сопротивляться элитам. Что на посту президента он будет думать о практических интересах Чехии, а не об оторванных от реальности общечеловеческих ценностях. Что его приоритет – национальная экономика, а не гуманитарная говорильня

Последнее время в Европе не бывает просто выборов – везде решают судьбу страны, спасают демократию, рубят щупальца мирового зла. Вот и в Чехии, несмотря на парламентский строй, президентские выборы привлекли столько международного внимания, что в их чрезвычайную важность уверовали даже сами чехи и пришли голосовать в невиданных количествах – такой высокой явки (66,6%) там не было с 1990-х годов, когда разнообразие кандидатов еще казалось чем-то новым и заманчивым.

Обсуждать чешские выборы было тем более удобно, что некоторые внешние признаки позволяли легко вписать их в привычную картину противостояния «либерализм vs популизм», не влезая в местные тонкости. Вот вам кандидат сил света – интеллигентный прозападный профессор, бывший глава Академии наук Йиржи Драгош, а вот сил тьмы – вульгарный пророссийский ксенофоб Милош Земан. Соответственно и выбор между ними получается не персональный, а ценностный и геополитический: или с Европой, или с Россией. Так что вы уж не подкачайте.

Но чехи подкачали. Промышленные рабочие, пенсионеры, жители небольших городов вместо того, чтобы тихо сброситься с корабля современности, имели наглость прийти на избирательные участки и проголосовать за Земана. В результате он победил, набрав 51,4%, а Чехию списали в Восточную Европу, где торжествуют национал-популисты, готовые играть на низменных инстинктах, подрывать европейское единство и дружить с Владимиром Путиным.

Чешские архетипы

Однако если вписать нынешние чешские выборы не в общеевропейский, а в исторический чешский контекст, то они окажутся почти неотличимыми от многих предыдущих. Конечно, как дань моде в кампании появились новые темы беженцев и российского вмешательства, но в остальном за президентский пост боролись два традиционных типажа чешских политиков. Один – интеллигентный либерал, ориентированный прежде всего на ценности и Западную Европу. Второй – приземленный консерватор, не доверяющий всему иностранному и выше всего ставящий практическую пользу.

Пять лет назад на президентских выборах в этих амплуа выступали князь Карел Шварценберг и тот же Милош Земан соответственно. Еще раньше это были два предыдущих президента: Вацлав Гавел и Вацлав Клаус. Тогда в Чехии еще не было прямых президентских выборов, поэтому напрямую они никогда не сталкивались, но их взаимная неприязнь и острое соперничество широко известны.

Это традиционное разделение на прозападных идеалистов и националистичных прагматиков не совпадает ни с партийными, ни с общими границами правой и левой части политического спектра. Правый идеалист Шварценберг мог быть министром иностранных дел в правительстве правого националиста Нечаса, и их позиции по многим внешнеполитическим вопросам оказывались противоположными. А правый Клаус и левый Земан могли возглавлять две главные противоборствующие партии, но при этом прекрасно находить общий язык, как это было в 1998–2002 годах, когда Клаус со своей правой партией четыре года поддерживал правительство меньшинства социал-демократа Земана. Также и на нынешних выборах Клаус поддержал своего давнего противника Земана и, наоборот, в очередной раз обругал вроде бы союзников по правому лагерю Драгоша и Гавела.

К счастью для Чехии и в отличие от многих других стран Восточной Европы, обе эти политические традиции довольно конструктивны и, главное, абсолютно демократичны. Несмотря на все попытки представить Земана (а в свое время и Клауса) как страшных популистов и врагов демократии, они не пытались изменить конституционный строй, нарушить разделение властей и вообще переделать государственную систему под себя, как Орбан или Качиньский. А недоверие к Брюсселю не сопровождается у них желанием запретить неправильные НКО и развернуть широкий фронт борьбы за нравственность.

Разговоров о том, что популист Земан представляет угрозу для чешской демократии, хватало и на этих выборах, но они выглядели явно преувеличенными. Все-таки Земан уже пробыл президентом пять лет, а в 2013 году из-за парламентского кризиса даже смог назначить на полгода своего премьера. Но это не привело к деградации чешской демократии: президентские выборы прошли в срок, без административного давления, с дебатами главных кандидатов, а избирательный фонд оппозиционера Драгоша оказался даже больше, чем у действующего президента Земана.

Не менее натянутыми выглядят попытки изобразить Земана европейским Трапом. Прежде всего, Земан в отличие от Трампа – очень опытный политик, он четыре года был премьером, два года – спикером парламента, восемь лет – главой одной из двух крупнейших партий и пять лет – президентом. Собственно, такой огромный политический опыт и стал одной из главных причин победы Земана над Драгошем, который в чешской политике появился совсем недавно, а до этого занимал не особо публичный пост главы Академии наук.

Земан заработал всемирную известность своим курением, выпивкой и резкими вульгарными высказываниями. Но это не значит, что все пять лет президентства он непрерывно публично курил, пил и ругался матом. Просто мало кто станет писать про текущую политику в Чехии. А так Земан очень хорошо умеет подать себя величественным государственным мужем. Драгош, хоть и не замечен в публичных скандалах, со своим явным волнением и оговорками выглядит куда менее президентски, чем спокойный и вальяжный Земан с его ясными формулировками.

Попытка втиснуть эти выборы в западные схемы вообще сильно преувеличила степень поляризации в чешской политике. Там между основными политическими силами сохранился консенсус по куда более широкому кругу вопросов, чем во многих других европейских странах. Ни Драгош, ни Земан не планируют пересматривать чешскую демократию, их не волнуют ни скрепы, ни былое величие, оба не собираются выходить из НАТО или ЕС, а, наоборот, готовы углубить интеграцию в области внешней политики и безопасности. Оба не исключают перехода на евро, но только когда-нибудь в будущем. Оба против обязательных квот по приему беженцев.

Россия внутри

Главное, что разделяло кандидатов во внешней политике, – это российский вопрос. Для Драгоша Россия – источник исключительно угроз, от которых надо защищаться с помощью более тесной интеграции в ЕС. Для Земана Россия – крупная и почти соседняя держава, которая все равно никуда не исчезнет, поэтому лучше с ней договариваться, используя как экспортный рынок и некоторый противовес в отношениях с ЕС.

Однако не стоит ожидать слишком теплых чувств к России от человека, который был вынужден 20 лет своей жизни заниматься черт знает чем из-за советского разгрома Пражской весны. Пророссийские высказывания для Земана – это прежде всего способ позиционировать себя во внутренней политике. Показать, что он представляет простой народ и готов сопротивляться элитам. Что на посту президента он будет думать о практических интересах Чехии, а не об оторванных от реальности общечеловеческих ценностях. Что его приоритет – национальная экономика, а не гуманитарная говорильня.

Тут Земан тоже не придумал ничего принципиально нового. Его позиция по России вполне традиционна для чешской политики. Предыдущий президент Вацлав Клаус охотно говорил по-русски, призывал не ставить отношения ЕС с Россией в зависимость от мнения небольших прибалтийских государств, а в 2008 году заявил, что Запад сам в Косове создал для России оправдание для вмешательства в Абхазии и Южной Осетии. Но тогда международная обстановка была помягче, и Клаусу удалось избежать международного ярлыка проплаченного кремлевского агента, которого привели на президентский пост русские хакеры.

Земан уже был президентом Чехии на протяжении последних пяти лет, но это не привело к прорывам в чешско-российских отношениях. Если сравнить товарооборот между странами за 11 месяцев 2017 и 2012 годов (накануне прихода Земана к власти), то он даже в абсолютном выражении сократился почти на 30%, а доля России во внешней торговле Чехии упала вдвое: с 4,9% до 2,6%. Один визит Земана в компании чешских бизнесменов, пусть даже такой раскрученный, как в ноябре 2017 года, вряд ли способен принципиально изменить ситуацию.

Земан, как, впрочем, и многие другие чешские политики, регулярно говорит о неэффективности антироссийских санкций, но не предпринимает реальных шагов, чтобы заблокировать их продление. Также за пять лет президентства Земана не было никаких подвижек и в вопросе участия России в расширении чешских АЭС.

В отличие от многих других лидеров Восточной Европы Земан поддерживает идею строительства «Северного потока – 2», но ее в Чехии много кто поддерживает. Если проект будет реализован, то Чехия станет важной транзитной страной на пути в Южную Германию и Словакию. К тому же это не только российский проект, но и немецкий, и чехи не видят причин лишний раз ссориться с Германией.

В своей внешней политике Земан старается не столько сблизиться с Россией, сколько в целом диверсифицировать международные связи Чехии. Он говорит не менее комплиментарные вещи про Трампа, готовясь последовать его примеру и перенести чешское посольство в Израиле в Иерусалим. А в Пекин с Земаном ездила еще более многочисленная делегация, чем в Сочи.

Так что польза от нового президентства Земана для Москвы, скорее всего, останется в области символического. Возможно, Путин получит приглашение в Прагу, чтобы показать, что от европейской изоляции России ничего не осталось. Победа Земана на президентских выборах, скорее всего, поможет выигравшему парламентские выборы Андрею Бабишу найти в парламенте достаточно голосов, чтобы сформировать правительство, а значит, новый чешский кабинет будет относиться к Москве более-менее нейтрально. И конечно, никуда не денутся резкие высказывания Земана – радующие Москву и раздражающие лидеров Западной Европы.

В Чехии исторически сложилось так, что президент, несмотря на ограниченные полномочия, остается очень важной фигурой в политической жизни страны. Масарик, Бенеш, Гавел, Клаус – демократических президентов в чешской истории не так много, но все они были выдающимися политиками европейского масштаба. Переизбрание Земана продолжает эту традицию. Пусть этот пост будет трижды номинальным, но чехам все равно хочется видеть на нем кого-то яркого и независимого, а не просто благообразного профессора, повторяющего правильные банальности.

Чехия. Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 января 2018 > № 2477050 Максим Саморуков


Чехия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 22 октября 2017 > № 2360598 Максим Саморуков

Победа антисистемных. Последует ли Чехия за Польшей и Венгрией

Максим Саморуков

Вопреки тревожным прогнозам, Чехию вряд ли ждут радикальные перемены в стиле Польши и Венгрии. Евроскептичное и прагматичное, новое правительство наверняка наживет коррупционных скандалов, но не будет разгонять суды или заниматься мобилизацией населения под радикальными националистическими лозунгами. Потому что разгоны, мобилизации, нетерпимость – это все явления очень плохо совместимые с Чехией

В успехах национал-популистов в Восточной Европе первая часть слова (национал) куда важнее, чем вторая (популизм). Такие политики выигрывают выборы в одной стране за другой совсем не потому, что они обещают всем всего и побольше. Нет, они просто очень точно умеют воспроизвести то комплиментарное представление, которое есть у нации о самой себе.

Скажем, венграм, которые за сто лет так и не смирились с потерей масштабов и статуса, хочется чувствовать себя влиятельной европейской державой. И Орбан им это обеспечивает – своей бурной международной активностью он действительно сделал небольшую Венгрию одним из самых заметных государств в Европе.

Полякам нравится поза благородной непонятости, ощущение моральной правоты в борьбе с превосходящими силами угнетателей. Качиньский чувствует этот запрос и делает все, чтобы в угнетателях не было дефицита – тут и русские орды, и украинские бандеровцы, и беженцы-исламисты, и либерально-безбожная Меркель с Брюсселем. И как бы многочисленны ни были враги, поляки все равно лучше погибнут, чем изменят своим единственно верным консервативно-католическим ценностям.

У чехов идеальный образ своей нации совсем другой. Им хочется считать себя приземленными, практичными, с мещанским здравым смыслом и без всяких там идеологий, религий, геополитики и прочих высоких материй. Поэтому мировые СМИ, возможно, были во многом правы, когда записали разгромную победу Андрея Бабиша на чешских выборах в очередной триумф национал-популистов в Восточной Европе. Но это триумф именно чешского национал-популизма, и он имеет очень мало общего с польским или венгерским.

Радикалы из Минфина

Конечно, Андрей Бабиш – харизматичный миллиардер с карманной партией без четкой идеологии – это прямо-таки хрестоматийный образец политика-популиста. Он клеймит традиционные партии как коррумпированные и беспомощные, обещает управлять Чехией так же эффективно, как своим концерном Agrofert, и убеждает избирателей, что ему совершенно незачем воровать на госслужбе, потому что его состояние и так превышает $4 млрд. Тут Бабиш продолжает богатую политическую традицию Таксина Чиннавата, Берлускони и Трампа.

Другой вопрос, насколько Бабиш антисистемный и антиевропейский. В ходе кампании эти два определения так часто использовали его противники и западные СМИ, как будто на этих выборах решался вопрос о европейском выборе Чехии, а то и вообще о сохранении там демократии. Хотя сам Бабиш дает совсем не много оснований для того, чтобы заподозрить его в желании переделать Чешское государство по образцу Венгрии или Польши и тем более переориентировать Чехию с Запада на Россию.

Довольно трудно назвать антисистемным радикалом политика, который почти четыре года был вице-премьером и министром финансов в чешском правительстве. Ведь партия Бабиша ANO (по-чешски «Да», а заодно аббревиатура от «Альянс недовольных граждан») не первый раз проходит в чешский парламент. В 2013 году они заняли второе место и создали правящую коалицию с победившими тогда социал-демократами. Разница между коалициантами была минимальная – всего три депутата, поэтому ANO получила немало ключевых министерств, включая Минфин (для самого Бабиша) и министерства обороны, юстиции, транспорта.

С самого начала было понятно, что и на следующих выборах ANO и социал-демократы будут главными конкурентами. Тем не менее обе партии проработали вместе в правительстве все положенные четыре года и обошлись без досрочного роспуска парламента. Так антисистемные популисты из ANO продемонстрировали немецкий уровень конструктивности и ответственности, хотя опросы начали обещать партии оглушительную победу гораздо раньше, чем этой осенью.

Сам Андрей Бабиш все эти четыре года, кроме последних нескольких месяцев, тоже не на улице митинговал, а был министром финансов. Вот уж где раздолье для антисистемного популиста. Однако найти в его министерской работе погоню за дешевой популярностью а-ля Тимошенко не получается. Пускай возвращение чешского ВВП к росту – это скорее заслуга экономического цикла, а не Минфина. Но помимо этого есть, например, первый со времен бархатной революции бездефицитный бюджет в 2016 году (и в 2017-м, видимо, тоже) – тут уже явно не обойтись без активного участия министра. Или снижение госдолга с 45% ВВП в 2013 году до 37% в 2016-м – один из лучших показателей в Евросоюзе (и по темпам снижения, и по абсолютному уровню).

Главным достижением Бабиша на посту министра финансов стало внедрение в Чехии системы обязательной онлайн-регистрации выручки, когда информация о любой продаже товара или услуги тут же поступает в контролирующие органы. По словам Минфина, благодаря новой системе в первый же год выручка в отчетах многих предприятий удвоилась, что позволит собрать в 2017 году дополнительно около 880 млн евро налогов. И опять очень сложно назвать такую реформу безответственным популизмом.

Игра контрастов

Тогда Бабиша обвиняют в другом – в том, что он коррупционер с конфликтом интересов, который будет использовать власть для своего бизнеса, а прикроет все это с помощью своей медиаимперии. Теоретически выглядит справедливо, но пока те скандалы, которые сумели накопать его противники, возможно, и могли бы произвести впечатление где-нибудь в Исландии, но никак не в Восточной Европе.

Скажем, когда Бабиш купил одну из крупнейших газет Чехии Lidove noviny, оттуда со скандалом уволился главный редактор с группой журналистов – в знак протеста против олигархизации чешских медиа. Классическую картину уничтожения независимых СМИ портит только то, что при столь принципиальном главном редакторе Lidove noviny была вполне партийной газетой и поддерживала предыдущую правящую партию ODS даже откровеннее, чем сейчас Бабиша.

Или взять главное обвинение, по которому Бабиш сейчас находится под следствием и был лишен депутатской неприкосновенности за несколько недель до выборов. Его обвиняют в том, что одна из входящих в Agrofert компаний притворилась малым и средним бизнесом и получила субсидию ЕС на строительство турбазы «Гнездо аиста» под Прагой. Размер субсидии – около 2 млн евро.

Если вина Бабиша будет доказана, это явное злоупотребление. Но его трудно назвать шокирующим для Чехии, где предыдущий премьер-министр Петр Нечас в 2013 году был вынужден уйти в отставку, когда полиция арестовала главу его аппарата Яну Надьову. Оказалось, что Надьова была любовницей Нечаса и заставляла военную разведку следить за женой премьера. Вот это злоупотребление полномочиями. Не то что какие-то брюссельские два миллиона, которые все равно предназначались на что-то такое и вообще бы пропали, если бы в Чехии никто не смог вовремя составить подходящей заявки.

Бабиш – олигарх из 90-х, заложивший основы своего состояния в ходе поспешной приватизации. Очень трудно представить, чтобы хоть кто-нибудь из чехов, проголосовавших за его партию ANO, верил, что Бабиш заработал свое богатство безукоризненно честно. Просто они считают, что противники миллиардера из традиционных партий – гораздо более коррумпированы. И действительно в истории основных чешских партий хватает коррупционных скандалов, с лихвой затмевающих игры Бабиша с брюссельскими субсидиями.

Собственно, Бабиш и очаровал чехов этим отсутствием пафоса и претензий на моральное превосходство. Пока другие гремели про ценности и принципы, он сводил любой вопрос к очень практическим вещам, постоянно сыпал конкретными суммами в кронах, столько-то можно сэкономить здесь, а еще столько – вот здесь. Никакого радикализма – если смотреть по обещаниям в налоговой или в социальной сфере, то вроде как ответственные социал-демократы выступали гораздо большими популистами, чем Бабиш.

Система ментальных сдержек

Столь милый чехам культ практичности распространяется у Бабиша и на внешнюю политику. За это западные СМИ и записали его в националисты и евроскептики. Он отказывается принимать в Чехии по квотам беженцев с Ближнего Востока, потому что они плохо интегрируются, но готов принимать мигрантов с Украины, потому что они интегрируются хорошо. Евросоюз как общий рынок – это хорошо, но на евро переходить Чехии ни к чему, потому что это только лишние обязательства и потеря конкурентоспособности. Реформа ЕС нужна, но такая, чтобы в отношении страны-участницы нельзя было принять какого-то решения без ее собственного одобрения.

Это традиционный для Чехии евроскептицизм, который задолго до Бабиша исповедовали очень многие чешские политики – например, бывший президент Вацлав Клаус или бывший премьер Петр Нечас. Это совсем не евроскептицизм Орбана и Качиньского, у которых Евросоюз плохой, потому что мешает нам ликвидировать независимость судов и пересажать всех геев. У чехов недоверие к Брюсселю совершенно не означает желания отказаться от демократических процедур или либеральных свобод. Даже их страх перед исламскими иммигрантами объясняется не тем, что они переживают за свои христианские ценности, а тем, что чехи вообще не доверяют любой религии, Чехия – одна из самых атеистических стран в мире.

Тем более евроскептицизм Бабиша не подразумевает, что он собирается переориентировать Чехию на Москву. Отношения с Россией – это вообще не та тема, которую в Чехии активно обсуждали в ходе предвыборной кампании. Например, в вопросе санкций и у социал-демократов, и в ANO можно найти политиков, которые склонны поддержать их отмену, а можно и тех, кто, наоборот, выступает за ужесточение. Но в целом все основные партии Чехии более-менее согласны, что санкции неэффективны, но ради европейской солидарности стоит потерпеть.

Так что, вопреки тревожным прогнозам, Чехию вряд ли ждут какие-то потрясения и радикальные перемены в стиле Польши и Венгрии. Партия Бабиша не получила в парламенте абсолютного большинства. Скорее всего, будет сформирована правоцентристская коалиция – новая по названиям входящих партий, но вполне традиционная по идеологии. Евроскептичное и прагматичное, новое правительство наверняка наживет коррупционных скандалов, но не будет разгонять суды или заниматься мобилизацией населения под радикальными националистическими лозунгами. Потому что разгоны, мобилизации, нетерпимость – это все явления очень плохо совместимые с Чехией. Ну какая нетерпимость может быть в стране, которая только что избрала себе главой правительства Андрея Бабиша – словака, до сих пор говорящего на чешском с акцентом.

Чехия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 22 октября 2017 > № 2360598 Максим Саморуков


Россия. Хорватия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 октября 2017 > № 2358454 Максим Саморуков

Может ли Москва превратить Хорватию в союзника

Максим Саморуков

Несмотря на масштабный визит хорватского руководства в Россию, вряд ли стоит ожидать прорывов в двустороннем сотрудничестве или того, что Хорватия вдруг станет близким союзником России в Европе. Реальные экономические связи между странами сейчас очень скромные. Санкции, падение цен на нефть, многолетний застой в экономике и России, и Хорватии – все это не переломишь президентскими встречами

В политике России на Балканах новый маневр. Пока все пытались оценить масштабы российского влияния в Черногории или Македонии, Москва неожиданно вышла на сближение с одной из самых проамериканских стран региона – с Хорватией. Впервые с 2009 года в Россию с официальным визитом приехала президент Хорватии Колинда Грабар-Китарович.

Она проведет в России целых три дня (18–20 октября), чтобы успеть встретиться с президентом Путиным, премьером Медведевым, спикером Совфеда Матвиенко и патриархом Кириллом. А параллельно в Москве идет бизнес-форум по экономическому сотрудничеству России и Хорватии, куда приехали полторы сотни хорватских бизнесменов. Даже для лидеров лучшего балканского союзника России – Сербии – не устраивают такой масштабной программы.

Хорватская геополитика

Главное событие визита – встреча президентов в Сочи 18 октября – не принесла каких-то ошеломляющих результатов, но там их и не ожидалось. Обе стороны получили немало пользы уже из самого факта этой встречи.

Москва, таким образом, избавляется от последних намеков на изоляцию в Европе после украинского кризиса. Еще года два назад сообщение о том, что кто-то из европейских лидеров съездил на встречу с Путиным, выглядело как обвинение. Теперь это просто новость. В Москву уже готовы ездить не только Орбан или традиционно дружественные греки, а вот, например, президент Хорватии. Страны, которая всегда была настроена очень прозападно, а отношения с Россией, наоборот, имела весьма прохладные. Для успокоения совести и общественности достаточно произнести ритуальную формулу «мы выступаем за исполнение Минских договоренностей», и можно спокойно ехать в Россию обсуждать двустороннее сотрудничество.

Для хорватского президента Колинды Грабар-Китарович, как и для большинства лидеров Восточной Европы, личная встреча с Путиным – это соблазн, перед которым невозможно устоять. Все остальное время Путин может быть агрессор, тиран, разрушитель миропорядка и вообще Саурон, которого надо как можно скорее изолировать. Но если вдруг появляется договоренность о личной встрече, то это сразу становится важнейшим дипломатическим событием года и освещается в мельчайших подробностях. Кто станет думать про изоляцию, когда выпадает шанс сфотографироваться за руку с самим Путиным и таким образом максимально наглядно сообщить избирателям: видите, это я в центре мировой геополитики.

Хотя в данном случае хорватскую сторону тоже представляет один из самых ярких лидеров Восточной Европы – президент Колинда Грабар-Китарович. Пускай Хорватия – парламентская республика и у премьера там гораздо больше полномочий. Но кто знает хорватского премьера? Очередного гладкого и бритого европейца в очках. Андрей Пленкович мог бы руководить у нас Самарской областью, и никто бы не заметил подмены. То ли дело президент Колинда с ее внешностью вагнеровской валькирии. Много ли найдется в мире президентов небогатых четырехмиллионных стран, которые бы за несколько месяцев успели провести личные встречи с Си, Путиным и Трампом? А у Хорватии сейчас такой президент.

Грабар-Китарович, которая в прошлом была министром иностранных дел и ассистенткой генсека НАТО, очень активна в международных отношениях. Она не ограничивается балканскими делами, выбирается и в Восточную Азию, и на Ближний Восток. Она же, вместе с польским президентом Анджеем Дудой, стала автором инициативы Троеморья – проекта по координации усилий стран Центральной и Восточной Европы в области энергетики и инфраструктуры. Сейчас на встрече в Сочи Грабар-Китарович тоже говорила не только про торговлю и Боснию, но и предложила выступить посредником между Россией и НАТО, ведь она вскоре едет в Вашингтон на встречу с Трампом. Также обсуждали Украину и даже Сирию.

Кредитная угроза

Однако при всей любви обоих президентов к геополитике чисто дипломатических оснований вряд ли было бы достаточно для того, чтобы организовать столь масштабный визит. Тут явно сказалось и то, что в этом году в отношениях России и Хорватии неожиданно возник вопрос на 1,3 млрд евро. Столько банкротящаяся хорватская компания Agrokor должна Сбербанку и ВТБ.

Agrokor – это результат хорватских 1990-х. В суматохе отделения, гражданской войны и приватизации близкий к тогдашнему президенту Туджману олигарх Ивица Тодорич создал гигантский холдинг – в основном из компаний пищевой промышленности и торговых сетей. К началу 2017 года, когда всплыли финансовые проблемы холдинга, в Agrokor работало около 60 тысяч человек по всем Балканам плюс еще несколько десятков тысяч поставщиков. В сумме получалось около 16% всего ВВП Хорватии. Поэтому когда весной 2017 года Agrokor начал банкротиться, хорватскому правительству пришлось вмешаться, отстранить Тодорича и ввести в холдинге госуправление.

Тогда же обнаружилось, что среди крупнейших кредиторов Agrokor значатся российские госбанки – Сбербанк и ВТБ. На фоне многочисленных обвинений России в том, что она вмешивается в дела балканских государств, хорватскую ситуацию тоже стали воспринимать как очередной эпизод в борьбе за сферы влияния. Простой комментарий Сбербанка, что банк собирается добиваться возврата кредита всеми законными способами, тут же истолковали как давление на хорватское правительство с целью отнять у Agrokor принадлежащие холдингу земли – видимо, чтобы настроить там военных баз, шпионских центров и ретрансляторов враждебной пропаганды.

Однако за обвинениями против России скрываются гораздо более неприятные вопросы. Например, кто виноват, что Agrokor начал так стремительно банкротиться? Очевидно, это не российские госбанки, которые, наоборот, предоставляли хорватскому холдингу кредиты, когда западные банки уже отказывали. А настоящей причиной стало вступление Хорватии в ЕС в 2013 году, которое открыло ее рынок для общеевропейской конкуренции.

Конечно, Тодорич понимал, что если он занимается торговыми сетями, то должен выигрывать за счет оборота. Поэтому не жалел денег на поглощение магазинов в соседних странах. Но этого все равно оказалось недостаточно, чтобы выстоять в конкуренции с западноевропейскими сетями и их оборотами. Так что крах крупнейшей хорватской корпорации Agrokor – это прямой результат вступления страны в ЕС. Но такие выводы звучат очень неприятно, поэтому лучше перевести тему на Сбербанк и русскую угрозу.

Тем не менее опыт Agrokor очевидно не прошел даром для остального хорватского бизнеса и заставил многих всерьез задуматься о своей способности конкурировать с западноевропейскими компаниями. И о том, не стоит ли им поискать какие-нибудь рынки, где эта конкуренция не такая острая. Отсюда невиданный по масштабам бизнес-форум в Москве и разговоры о стимулировании хорватского экспорта в Россию.

Вступление в ЕС вообще не смогло дать экономике Хорватии какого-то серьезного импульса к росту. Реальный ВВП страны в 2016 году оставался на 8% ниже, чем был в 2008 году. Это худший результат в Восточной Европе, не считая Украины с ее особыми обстоятельствами. Поэтому неудивительно, что, не получив от ЕС ожидавшихся выгод, хорватский бизнес начал активно искать какие-то другие направления.

Балканская Украина

Другое дело, что Москва готова обсуждать с хорватами довольно ограниченный круг экономических вопросов. Никто не станет, например, отменять контрсанкции просто за то, что Хорватия стала немного сближаться с Россией. Греция, Кипр или Венгрия начали это сближение гораздо раньше и продвинулись гораздо дальше, но даже для них не делают исключений. А аграрная продукция была одной из главных статей хорватского экспорта в Россию до украинского кризиса.

Традиционно Хорватия интересна России прежде всего в сфере энергетики. Месяц назад «Газпрому» наконец удалось заключить с хорватами новый десятилетний контракт на поставки 1 млрд кубометров газа в год. В 2010 году Хорватия стала одной из немногих стран Восточной Европы, кто полностью отказался от покупки российского газа, и в 2011–2012 годах не покупала ничего. Потом в 2013 году небольшие поставки возобновили, но только сейчас страны возвращаются к традиционным масштабам импорта.

Также Россию интересуют возможные новые контракты на модернизацию электростанций – такой опыт уже был 2000-е. Хочется наладить нормальную работу принадлежащего «Зарубежнефти» НПЗ Брод, который хоть и находится в Боснии, но у самой границы с Хорватией и не может работать в полную силу без хорватской инфраструктуры. Уже много лет ходят слухи о желании «Газпрома» (или даже «Роснефти») купить долю в бывшей нефтегазовой госмонополии Хорватии INA. И конечно, никуда не девается главный и почти вечный энергопроект Кремля на Балканах – то ли «Южный», то ли «Турецкий поток». Хорватию будут рады видеть среди участников любого из них.

Сейчас хорватское руководство всерьез озаботилось тем, чтобы попытаться превратить страну в региональный энергетический хаб. В ближайшее время должно начаться строительство LNG-терминала на острове Крк – этот проект поддержал сам Трамп на июльской встрече с Грабар-Китарович в Варшаве. Скорее всего, хорваты захотят привлечь внимание и других крупных энергоэкспортеров, поэтому какая-то часть российских проектов может быть реализована.

Тем не менее вряд ли стоит ожидать прорывов в двустороннем сотрудничестве или того, что Хорватия вдруг станет близким союзником России в Евросоюзе и на Балканах. Реальные экономические связи между странами сейчас очень скромные. Санкции, падение цен на нефть, многолетний застой в экономике и России, и Хорватии – все это не переломишь президентскими встречами. Еще в начале 2000-х Россия входила в первую тройку внешнеторговых партнеров Хорватии – сейчас ее доля 1,5%. В 2017 году пошел быстрый рост, но с какого уровня.

В прошлом у России с Хорватией уже бывали такие эпизодические всплески сотрудничества – при президенте Месиче, потом при премьере Косор. Но эти планы быстро и легко забывались. Некоторые из всплывающих сейчас совместных проектов начали обсуждать еще в 2002–2003 годах, а результатов до сих пор нет.

Правда, сейчас у российской стороны появился огромный долг хорватского Agrokor перед Сбербанком и ВТБ, но в нынешней атмосфере тотальной борьбы с происками Кремля никто не даст Москве конвертировать этот кредит в серьезное усиление своих позиций в Хорватии. Это коммерческий вопрос, и в каком-то виде деньги рано или поздно вернутся – в конце концов, даже в случае Украины и кредитов, выданных Януковичу, европейские суды занимают сторону Москвы. Но не более того.

Даже если российскому руководству удастся достичь каких-то прорывных договоренностей с отдельными хорватскими политиками, потом это все равно замотают в хорватском госаппарате. И политический класс, и в целом общество Хорватии относятся к России настороженно. Русские для них – это прежде всего союзники сербов, а в украинском кризисе хорваты ассоциируют себя с Киевом. Не зря премьер Пленкович предлагал использовать хорватский опыт 1990-х для урегулирования конфликта в Донбассе, чем вызвал возмущение российского МИДа. Да и сама президент Грабар-Китарович не раз делала жесткие заявления о внешней политике Москвы.

Так что нынешний визит – это скорее путь к нормализации отношений. Попытка вернуть сотрудничество двух стран из запустения последних лет на его традиционный уровень. В нынешних условиях это тоже немало.

Россия. Хорватия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 октября 2017 > № 2358454 Максим Саморуков


США. Польша > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2017 > № 2235283 Максим Саморуков

Я привезу вам новый мир: что изменил визит Трампа в Польшу

Максим Саморуков

В ходе визита Трампа в Варшаву возникло новое, пока еще легкое, но уже заметное ощущение, что это не Америка встречается с Польшей, а какая-то часть Америки братается с какой-то частью Польши, но другие части в обеих странах это братание не очень одобряют. Либеральные поляки начинают считать либеральных американцев более своими, чем своих собственных консервативных соотечественников

Еще во время избирательной кампании перед президентскими выборами в США можно было заметить, что вопреки стереотипам гипотетической победе Трампа обрадуются не только в России. Саудовские принцы, израильские правые, иранские консерваторы – и без Кремля в мире набиралось немало сил, кому президент Трамп казался гораздо более удобным вариантом, чем Хиллари Клинтон. Не последними среди них были национал-популисты Восточной Европы, которые надеялись, что республиканский президент поможет им ослабить давление либеральных Берлина и Брюсселя.

После победы Трампа многие восточноевропейские лидеры не скрывали своей радости, с упоением рассуждая, что уже в ближайшее время они постараются встретиться со своим новым вашингтонским единомышленником. Тогда эти разговоры выглядели наивной бравадой, ведь при Обаме казалось, что Восточная Европа безвозвратно ушла из списка приоритетов внешней политики США. Но Трамп любит опровергать то, что всем кажется. Сначала он одним из первых принял в Белом доме президента Румынии, а потом начал свое второе международное турне с Польши.

Вроде бы все уже перестали чему-либо удивляться после того, как Саудовская Аравия стала первой страной, которую посетил новый президент США. Но Трамп не подвел и на этот раз: то, что разругавшуюся с ЕС Польшу поставили впереди всех остальных европейских стран и даже саммита G20, было не менее неожиданным.

На той стороне истории

Последние пару лет, после прихода к власти партии «Право и справедливость» Ярослава Качиньского, внешняя политика Варшавы выглядела очень печально. Если соседней Венгрии еще удавалось как-то уравновесить конфликт с ЕС развитием связей на Востоке, то Польша оказалась в полной изоляции. Последним внешнеполитическим триумфом Варшавы были выборы президента Евросовета, когда 27 из 28 стран ЕС проголосовали за то, чтобы продлить полномочия поляка Дональда Туска, и только один голос был против – самой Польши.

Проигрыш 27 к 1 ощутимо понизил рейтинги правящей партии, но вдруг на нее свалился такой невиданный в польской истории триумф: новый президент США выбирает Польшу первой страной для визита в Европу.

Зная качество сегодняшней внешней политики Варшавы, выбор Трампа никак нельзя объяснить успехами польского МИДа. Скорее тут постаралась польская диаспора в США, немало сделавшая для победы республиканцев на последних выборах. Но главную роль явно сыграли личные представления Трампа о прекрасном. Польша лучше всех в Европе вписалась и в основные лозунги его предвыборной программы, и в требования текущего политического момента.

Приехав в Варшаву, Трамп поддержал страну, которая исправно тратит на оборону положенные в НАТО 2% ВВП; перед встречей с Путиным доказал свою готовность дать отпор России; продемонстрировал Берлину и Парижу, что у него есть союзники в Европе; обработал поляков на тему покупки американского оружия и сжиженного газа. То есть выполнил все положенные пункты, причем без малейшего риска столкнуться с какой-то критикой или недовольством – только гарантированное купание во всеобщей любви, восхищении и благодарности. Доза чистого позитива перед неприятными разговорами на саммите G20.

Поляки со своей стороны не подвели, свезли тысячи людей автобусами со всей Польши – слушать в Варшаве выступление американского президента. Речь Трампа была составлена идеально. Она в полной мере учитывала то, что польская аудитория очень невысоко ставит всякие вопросы экономики, потенциальные выгоды от сотрудничества, планы на будущее. Для поляков гораздо важнее, чтобы иностранный лидер показал правильное отношение к ключевым моментам польской истории.

В свое время никакая скидка на газ или планы совместных проектов на миллиарды долларов не смогли бы улучшить репутацию Путина в Польше сильнее, чем довольно сдержанное осуждение пакта Молотова – Риббентропа и расстрелов в Катыни. Также и Трамп сейчас завоевал массовую польскую любовь не разговорами про LNG или верность пятой статье НАТО, а тем, что в одной речи упомянул и тысячелетнюю польскую историю, и вечную любовь поляков к свободе, и чудо на Висле в 1920-м, и подлость пакта Молотова – Риббентропа, и героизм Варшавского восстания, и Иоанна Павла II, и польскую набожность, и даже Шопена с Коперником. Там были все главные элементы польского исторического нарратива, причем в правильном, националистическом толковании. Разве можно сравнить эту сказку с Бараком Обамой, который по невнимательности умудрился назвать нацистские концлагеря «польскими».

Помимо правильного описания польской истории, в выступлении Трампа были и более адресные моменты – для нынешнего польского и европейского руководства. Наперекор брюссельской критике он поддержал Варшаву в ее нежелании принимать беженцев из исламских стран, в защите семейных ценностей, в отстаивании национальных традиций и в «борьбе с бюрократией». Последнее явно означало, что польское национальное руководство должно и дальше смело отстаивать свои позиции в конфликте с наднациональными структурами Евросоюза. Прямого упоминания ЕС вообще не удостоился.

Наконец, самое приятное для нынешних польских лидеров – Трамп не сделал ни малейшего намека на то, что в Польше сейчас проблемы с демократией, со свободой СМИ, с разделением властей. Эти проблемы стали, по сути, единственной темой в разговорах Варшавы с лидерами Западной Европы, а тут президент США выступает прямо перед зданием Верховного суда и ни слова не говорит о ползучем подчинении судов исполнительной власти, которое идет в Польше последние полтора года.

Трамп привез в Польшу полный переворот картины мира. Больше нет никакой изоляции, маргинальности и тем более путинизма. Теперь США вместе с Польшей защищают западную цивилизацию от исламских радикалов и зловредных козней России. Польша не изгой, а «сердце» и «душа» Европы, хранительница истинных западных ценностей. И уж, конечно, в Польше нет никаких проблем с демократией, а есть только правильное понимание свобод и традиций, о чем совершенно забыли в увлекшейся либерализмом Западной Европе.

Одним визитом Трамп разрешил главный психологический конфликт не только Польши, но и всей Восточной Европы последних лет. Он объяснил, что можно любить путинские методы и не любить Путина одновременно. Разговоры Брюсселя о путинизации Восточной Европы – это чушь. На самом деле идет трампизация Восточной Европы. Это Западная Европа сбилась с пути, а США и Восточная Европа на правильной стороне истории, они по-прежнему придерживаются истинных западно-американских ценностей.

Газ и оружие

После того как Трамп подарил Польше и Восточной Европе такую замечательную новую картину мира, говорить о практической стороне визита было бы как-то мелко. Единственным относительно практическим документом, подписанным в ходе переговоров, стало соглашение о покупке Польшей американских противоракетных комплексов «Пэтриот». Общая сумма контракта внушительная – около $8 млрд. Но переговоры об этой покупке начались еще в 2015 году между предыдущими президентами: Коморовским и Обамой. И нынешний документ не добавляет ничего принципиально нового, это по-прежнему декларация о намерениях, которая ни к чему не обязывает США.

Саммит Троеморья, в котором принял участие Трамп, – совсем туманная инициатива. Это всего лишь второй такой саммит в истории, причем на прошлый, в 2016 году, не сочли нужным приехать даже многие восточноевропейские лидеры, а тут вдруг целый президент США. Сами поляки не ожидали настолько высоких гостей, и им пришлось срочно переносить мероприятие из Вроцлава в столицу.

По всей видимости, Трамп осчастливил своим присутствием именно Троеморье потому, что инициаторами этого формата, который должен стимулировать сотрудничество двенадцати государств Центральной и Восточной Европы, выступили Польша и Хорватия. То есть две страны, которые активно продвигают идею импорта сжиженного газа в Восточную Европу. Польша в прошлом году уже запустила терминал LNG в Свиноустье, а Хорватия планирует построить свой в ближайшие годы на острове Крк.

Тема импорта сжиженного газа из США позволила Трампу одновременно поддержать американского производителя и в очередной раз опровергнуть свои связи с Россией – мол, он, наоборот, спасает Европу от российской газовой зависимости и «Северного потока – 2».

Эпизодические поставки американского сжиженного газа в Восточную Европу вполне возможны – они уже были в июне этого года в Польшу. Но вот перспективы массового импорта пока выглядят очень отдаленными. Двенадцать государств Троеморья (почти все сильно зависят от импорта из России) потребляют в год около 40 млрд кубометров газа. Запущенный в прошлом году польский терминал может принимать 5 млрд кубометров в год. Возможно, к 2020 году этот показатель увеличится до 7,5 млрд кубометров, но строительство новых терминалов пока не планируется – этот строили больше десяти лет.

В Хорватии проект LNG терминала на острове Крк обсуждают с 1990-х годов. С 2008 года обсуждают предметно, уже с конкретными инвесторами. Но пока даже строительство не начато – окончательное решение должно быть принято только в начале 2018 года, причем в прошлом сроки уже не раз переносились. Вместе с переносами уменьшалась и мощность терминала. Поначалу говорили о 10 и даже 15 млрд кубометров в год. Потом о шести, потом о трех, сейчас речь идет о 2,6 млн кубометров.

Это не говоря уже о том, что полякам не удалось добиться от Катара, где они закупают сжиженный газ, цен более низких, чем у «Газпрома». Мало того, долгосрочное соглашение с Катаром на поставку 1,4 млрд кубометров в год было заключено на условиях take-or-pay, и в тот период, на который терминал отстал от запланированного срока открытия, Польше приходилось выплачивать катарцам разницу между ценой в контракте и ценой, по которой Катар смог продать этот газ на рынке, хотя никаких реальных поставок в строящийся терминал в это время еще не было.

В принципе США пока и не нужен большой рынок – у них открыт всего один терминал, откуда за прошлый год экспортировали 4,4 млрд кубометров. А польская сторона явно готова переплачивать в обмен на красочные рассказы Трампа о ходе Варшавского восстания.

Поверх границ

В итоге поездка Трампа в Польшу оказалась исключительно приятной для обеих сторон, но все-таки там был один изъян, который мешал происходящему превратиться в полную идиллию. Визит получился очень партийным.

Когда стало известно, что Трамп поедет в Варшаву до саммита G20, все сразу вспомнили, как в 2003 году Германия и Франция отказались поддержать американскую интервенцию в Ирак. Тогда Вашингтон объявил, что есть Новая Европа во главе с Польшей, которые настоящие американские союзники, а есть Старая – сомнительной лояльности. Вот и сейчас Трамп, как когда-то Буш, хочет сыграть на внутриевропейских противоречиях, перетянуть на свою сторону более проамериканскую Восточную Европу, чтобы вместе противостоять Западной, с которой у него не ладятся отношения.

Ситуация действительно во многом похожа, но Польша сильно изменилась с 2003 года. Тогда в стране был надпартийный консенсус: конечно, надо держаться США, потому что Германия и Франция в любой момент нас предадут ради сговора с Россией. Американский президент считался безусловным авторитетом, а его визиты в Польшу – всеобщей радостью.

Другое дело 2017 год. Далеко не все поляки оказались рады приезду Трампа. Невиданное дело – в Варшаве несколько сотен человек вышли протестовать против визита американского президента, причем под типичными западными лозунгами: против сексизма, расизма, за экологию.

В крупнейших СМИ и среди оппозиции зазвучали скептические голоса, что союз с Вашингтоном – это, конечно, хорошо, но для нас важнее Брюссель и Берлин. Что Трамп – политик сомнительных достоинств. Что больше всего его приезду радуются мракобесные маргиналы, которых к тому же свезли на автобусах, как при советской власти.

В ходе визита Трампа в Варшаву возникло новое, пока еще совсем легкое, но уже заметное ощущение, что это не Америка встречается с Польшей, а какая-то часть Америки братается с какой-то частью Польши, но другие части в обеих странах это братание не очень одобряют. Конечно, национальная идентификация по-прежнему остается базовой на международном уровне, но постепенно теряет свою монополию. Либеральные поляки начинают считать либеральных немцев или либеральных американцев более своими, чем своих собственных консервативных соотечественников. Ярый националист Трамп разрушает психологические национальные границы гораздо успешнее, чем самые фанатичные космополиты.

США. Польша > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2017 > № 2235283 Максим Саморуков


Сербия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 июня 2017 > № 2211232 Максим Саморуков

Первый ЛГБТ-премьер в Восточной Европе: почему именно в Сербии

Максим Саморуков

В Сербии получилось, что авторитарный режим может повысить уровень толерантности в обществе гораздо быстрее и успешнее, чем демократия. По политическим свободам Сербия сейчас на одном из последних мест в Восточной Европе. Но в демократических странах региона такое назначение было бы невозможно – слишком опасно потерять даже пару процентов поддержки. А вот Вучичу, который уверенно контролирует и парламент, и общественное мнение, нечего бояться

Социальный прогресс – удивительно нелинейная штука, а уж его формальные атрибуты вдвойне. Представим, что мы находимся где-то в начале 1970-х и сравниваем состояние общественных нравов в двух соседних странах: Франции и Испании. Во Франции имеем два века революций, традиционный либертинаж, только что прошли студенческие протесты. Кажется, там уже все позволено, а если что-то все-таки еще нет, то и это позволят буквально на днях. Одновременно в соседней Испании царит архиконсервативная военная диктатура Франко – католический Иран, где женщинам запрещено устраиваться на работу без разрешения отца или мужа.

В этой ситуации кажется глупым задавать вопрос, в какой из двух стран раньше легализуют однополые браки. Тем не менее время показало, что правильный ответ тут – в Испании. Причем не просто раньше, а на целых семь лет и при гораздо меньших протестах.

Похожая ситуация с сегодняшней Восточной Европой. Если спросить, какая страна в регионе будет первой, где правительство возглавит открытый представитель ЛГБТ, то самым естественным ответом будет – в ближайшие годы никакая. В наши-то трампистские времена торжества новых правых. Ну а если где-то там, на горизонте столетий, то, возможно, в Чехии, в Словении или в Эстонии. В небольшой, сильно вестернизированной, благополучной и не особо набожной стране.

Предположить, что правильным ответом будет Сербия, и не в 2050 году, а уже сейчас, невозможно. И тем не менее это так. Вчера премьер-министром Сербии стала Анна Брнабич – не просто первая женщина на этом посту, но еще и первая открытая лесбиянка.

Конечно, высокий пост Анны Брнабич – это формальный атрибут социального прогресса, и он совсем не говорит о том, что ситуация с правами ЛГБТ в Сербии лучшая в Восточной Европе. Во-первых, открытая лесбиянка – это не то же самое, что открытый гей. В мачистских балканских обществах однополая женская любовь вызывает куда меньшее возмущение, чем однополая мужская. Хотя все равно вызывает, и немалое.

Во-вторых, по Конституции Сербия – парламентская республика, и премьерский пост там вроде бы важнее президентского, но это только формально. На деле, как и во многих других восточноевропейских странах со слабыми институтами, все решают конкретные личности. В новейшей истории Сербии бывало, что премьер был действительно важнее, а бывало – что президент; и во всех случаях это мало зависело от того, что написано в Конституции.

Сейчас Сербия в очередной раз переходит из фазы, когда главный премьер, в фазу, когда главный президент, потому что этой весной тогдашний премьер Вучич разгромно выиграл президентские выборы. Это он лично решил, что лучшей заменой ему на премьерском посту будет Анна Брнабич, а не сама она возглавила партию и привела ее к победе на парламентских выборах.

Формально предложение президента – только начало, Анне Брнабич нужно еще добиться поддержки парламента. Но на деле Вучич настолько уверенно контролирует парламентское большинство, что мог выдвинуть в премьеры кого угодно – депутаты одобрили бы.

Выбрав именно Брнабич, Вучич, понятное дело, думал не про защиту прав ЛГБТ, а совсем про другие качества нового премьера. Во-первых, она беспартийная – никакой собственной базы ни в правящей партии, ни вне ее. Во-вторых, она женщина-лесбиянка, а значит, успех в сербской публичной политике ей не светит и она не сможет использовать премьерский пост для того, чтобы конкурировать с всемогущим президентом. В-третьих, она выдающийся профессионал: у Брнабич хорошее западное образование, куча международных контактов, большой и успешный опыт работы на руководящих должностях и в Сербии, и на Западе – в техническом отношении она справится с премьерской работой куда лучше, чем политиканствующие функционеры правящей партии.

Важно тут и то, кого Вучич не назначил премьером. Потому что фаворитом считался тертый сербский политик Ивица Дачич – лидер входящей в правящую коалицию Социалистической партии Сербии. Несколько лет назад Дачич уже был премьером, сейчас он министр иностранных дел. Пост главы правительства Дачичу прочили не только за прошлые заслуги, но и как пророссийскому политику с хорошими контактами в Москве. Считалось, что Вучич сейчас очень активен на западном направлении, и, чтобы сбалансировать этот крен, лучше всего во главе правительства подойдет Дачич.

Но президент Вучич решил, что Сербии балансировать ничего не надо, а надо, наоборот, крениться еще сильнее. Потому что Брнабич известна своими проевропейскими взглядами, а назначение премьером женщины, да еще и открытой лесбиянки вызовет восторг в западных столицах.

Вучич, хоть и был в 1990-е в Европе в черных санкционных списках за сотрудничество с Милошевичем, научился гениально манипулировать западными стереотипами. За несколько лет у власти он без особых уступок смог переломить привычное восприятие Сербии как главного bad guy Балкан, став любимым балканским лидером Запада. И назначение Брнабич – это еще один маневр из той же серии. По сути, выбрав Брнабич премьером, Вучич еще больше укрепляет режим своей личной власти, уничтожая остатки институциональных ограничений. А на Западе ему за это рукоплещут как невиданному либералу и прогрессисту, который внес огромный вклад в дело эмансипации женщин и ЛГБТ.

Тем не менее, хотя самого Вучича в этом деле права ЛГБТ заботят в последнюю очередь, побочный эффект от его решения все равно будет для Сербии очень серьезным. Парадоксальным образом получается, что авторитарный режим может повысить уровень толерантности в обществе гораздо быстрее и успешнее, чем демократия.

Если оценивать уровень развития институтов, свободы СМИ, политической конкуренции, разделения властей, то Сербия сейчас окажется на одном из последних мест в Восточной Европе. Но в гораздо более демократических странах региона такое назначение было бы невозможно. Крупная партия не рискнула бы двинуть в премьеры представителя ЛГБТ, потому что потеря даже пары процентов поддержки могла бы стать для нее роковой.

А вот Вучичу нечего бояться. Он уверенно контролирует и парламент, и общественное мнение, и ведущие СМИ. Кого бы он ни назначил премьером, его власти ничто не угрожает.

Анна Брнабич на премьерском посту не будет заниматься защитой прав ЛГБТ – это никогда не было частью ее политической программы. Она просто не скрывает своей ориентации. Но и этого достаточно для того, чтобы сильно изменить сербское общество. Из-за признаний Брнабич крупнейшие сербские госСМИ сейчас вынуждены упоминать эту часть ее биографии, причем в нейтральном контексте. Вучичу задают на эту тему вопросы, и он, национальный лидер и отец родной, отвечает, что сексуальная ориентация – это личное дело каждого, дискриминировать на этом основании недопустимо. Мало того, СМИ показывают и тех сербских политиков, кто выступает против Брнабич из-за ее ориентации, и их показывают уже в негативном свете – они же против решений самого президента.

История нового премьера Сербии еще раз доказывает, что на самом деле Западные Балканы намного более европеизированные и развитые общества, чем принято считать. Это совсем не царство дикости, предрассудков и ненависти, которому еще расти и расти до уровня цивилизованного и толерантного Евросоюза. Конечно, отставание есть, но балканские общества готовы приложить все усилия, чтобы стать полноценной частью Европы, чтобы европейцы воспринимали их как равных. Всего 20 лет назад Александр Вучич в сербской Скупштине требовал убивать по сто боснийских мусульман за каждого убитого НАТО серба. Сегодня он привел в Скупштину открытую лесбиянку и требует избрать ее премьер-министром. Трудно представить более стремительный прогресс.

Сербия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 июня 2017 > № 2211232 Максим Саморуков


Македония. Евросоюз. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 мая 2017 > № 2179411 Максим Саморуков

ЕС – США – Россия. Кто разжигал и кто не допустил гражданскую войну в Македонии

Максим Саморуков

Главная причина нынешнего македонского кризиса не в кознях России и не в вековой вражде между албанцами и македонцами. А в том, что Евросоюз постоянно обманывает Македонию рассказами о ее скором европейском будущем. И, судя по бесплодному двухлетнему посредничеству в македонском кризисе, ЕС не в состоянии предложить никаких решений для этих проблем. Этим снова придется заниматься США

Македония – страна маленькая даже по европейским меркам. И как бы местным аналитикам ни хотелось увидеть себя в центре столкновения цивилизаций, македонские кризисы, даже самые глубокие, угрожают в худшем случае только ближайшим соседям по глухому балканскому углу, но никак не мировой стабильности.

Зато на примере небольшой Македонии, где все на виду, удобно изучать, как работают механизмы международного урегулирования. Как страна европейской периферии доходит до того, чтобы оказаться на грани гражданской войны, и как ее оттуда вытаскивают.

Последний македонский кризис в этом отношении особенно показателен, потому что в нем были все международные факторы, типичные для этой части мира. Тут вам и разговоры о разрушительном вмешательстве России; и полная беспомощность Евросоюза, у которого в руках все рычаги, но нажать он на них не может; и усталые США, которые бы с удовольствием забыли про эту далекую и неважную для них страну, но им опять приходится все разгребать, потому что больше некому.

Этника и политика

Тот вид, в котором македонский кризис всплыл в последние недели в мировых СМИ, прекрасно укладывался в традиционные западные представления о борьбе добра со злом. Авторитарная власть этнического большинства при поддержке России угнетает демократическую оппозицию и союзное ей этническое меньшинство.

В случае Македонии роль правящих угнетателей-шовинистов исполняли бывший премьер-министр Никола Груевский и его партия ВМРО-ДПМНЕ. Правые с сильным националистическим уклоном – они опирались на этнических македонцев, составляющих примерно две трети населения страны. Груевский и его команда правили Македонией бессменно с 2006 года, успев за 10 лет собрать ворох обвинений в коррупции, притеснении журналистов, махинациях на выборах и так далее.

С другой стороны были македонские социал-демократы во главе с Зораном Заевым и партии албанского меньшинства (около четверти населения Македонии). Когда в 2015 году в СМИ попали данные о коррупции и прочих махинациях правительства Груевского, оппозиция несколько месяцев протестовала на улицах, пока при поддержке ЕС не добилась проведения досрочных выборов в декабре 2016 года.

Первое место на этих выборах все равно заняла партия Груевского, но в одиночку у нее не набиралось большинства в парламенте, а набиралось оно у союза социал-демократов и албанских партий. Албанцы в обмен на участие в новом правительстве потребовали новых прав для своей общины и, по сути, федерализации Македонии. Социал-демократы согласились, но президент Македонии Джорге Иванов, человек Груевского, отказался одобрять такую коалицию, заявив, что планы албанцев противоречат македонской Конституции.

Так македонский кризис подошел вплотную к тому, чтобы перерасти в вооруженный этнический конфликт. Албанцы требовали новых прав, автономии, поста спикера и мест в правительстве. Президент и старые власти накручивали этнических македонцев, что оппозиция – это национал-предатели, готовые продать часть страны Албании. Дошло до того, что в конце апреля группа македонских националистов, видимо, не без помощи старых властей, ворвалась в парламент и побила оппозиционных депутатов, в том числе и лидера социал-демократов, потенциального премьера Заева.

Два года за две недели

Все это время – с весны 2015 года – Евросоюз пытался урегулировать македонский кризис. Больше двух лет из Брюсселя в Македонию, как на работу, ездили еврокомиссары, спецпредставители, глава внешнеполитического ведомства ЕС Могерини и даже президент Евросовета Туск. Они посредничали и урезонивали, вырабатывали компромиссы и предлагали дорожные карты. Итогом двухлетней работы брюссельской дипломатии стало то, что кризис, начинавшийся с мирных и внеэтнических митингов в столице, перерос в напряженное межэтническое противостояние и кровавый погром в парламенте.

После парламентского погрома, когда стало понятно, что дела совсем плохи, Запад пересмотрел свою стратегию в Македонии. Вместо Туска и Могерини в Скопье приехал заместитель помощника госсекретаря США по делам Европы и Евразии Хойт Брайан Йи. Американец провел встречи с лидерами крупнейших партий и президентом Ивановым, после чего те заявили, что ситуация зашла слишком далеко, что необходимо выработать компромисс и они готовы смягчить свои позиции.

Дальше в течение нескольких дней албанские партии согласились, что федерализация Македонии им не так уж и нужна. Избранный еще в декабре новый состав парламента спокойно проголосовал за спикера-албанца, который в свою очередь убрал со своего рабочего стола флаг Албании. А 18 мая президент Иванов доверил лидеру социал-демократов Заеву мандат на формирование нового правительства. Некоторые мелкие склоки на пути к окончательной стабилизации по-прежнему возможны, но в целом кризис, нараставший на протяжении двух лет, оказался урегулирован за две недели.

К счастью для Евросоюза, мало кто в мире внимательно следит за событиями в Македонии, потому что сложно придумать более яркий пример декларации абсолютной беспомощности европейской внешней политики. Два года президент Евросовета, верховный представитель ЕС по внешней политике и еще целый полк брюссельских чиновников не могли сделать то, что заместитель помощника госсекретаря США сделал за две недели. Это сделал не президент США, и не вице-президент США, и не госсекретарь, и даже не помощник госсекретаря. Это сделал заместитель помощника госсекретаря США.

Причем произошло это в стране, которая во всем зависит от Евросоюза и практически ни в чем – от США. На ЕС приходится около 70% внешнеторгового оборота Македонии, на США – чуть больше 1%. На государства Евросоюза приходится более 75% накопленных прямых иностранных инвестиций в Македонию, на США – менее 2%. Ежегодно ЕС выделяет на программы евроинтеграции в Македонии около 100 млн евро субсидий. В соседнем Косове размещен миротворческий контингент КФОР, большинство военнослужащих которого представляют страны ЕС. Наконец, все крупные македонские партии и более 70% населения страны выступают за скорейшее вступление страны в Евросоюз. И, несмотря на такие мощные рычаги давления, Брюссель за два года так и не смог урегулировать македонский кризис.

Предвыборная ненависть

Еще печальнее то, что сам по себе македонский кризис не был особенно сложным и запутанным. Рассказы про непримиримую этническую ненависть между албанской и македонской общиной – в значительной степени мифология, удобная для местных политиков. Безусловно, отношения между двумя этносами в Македонии не самые радужные, но со времен Охридских соглашений 2001 года они более-менее стабилизировались.

Нынешний кризис долгое время не имел никакого отношения к этническим проблемам. Наоборот, он был редким на Балканах примером внеэтнического и чисто политического противостояния, где и албанцы, и этнические македонцы были распределены по сторонам конфликта довольно равномерно. И только предложенные ЕС досрочные выборы спровоцировали у местных политиков типичное балканское поведение – во время избирательной кампании удариться в радикальный национализм, и чем радикальнее, тем надежнее.

А так вне выборов в македонской политике и близко не было фанатичной этнической ненависти – все прекрасно друг с другом договаривались. Например, лидер крупнейшей албанской партии Али Ахмети, который последние несколько месяцев уверял, что македонским албанцам жизненно необходима федерализация и защита от шовиниста Груевского. На протяжении восьми лет, с 2008 по 2016 год, его партия входила в правящую коалицию с Груевским, а сам Ахмети был вице-премьером. И только когда перед досрочными выборами для Ахмети и его партии угроза потерять власть стала реальной, он вышел из правительства и начал борьбу за албанскую автономию.

То же самое можно сказать и о Груевском. Его партия ни в какую не соглашалась допустить на пост нового спикера парламента албанца Талата Джафери – ведь он не просто албанец, но еще и воевал в рядах Освободительной армии Косова. Но почему-то Груевский не вспоминал, что этот страшный Джафери был у него в правительстве замминистра обороны.

Македонские политики – никакие не фанатики, а прагматичные и циничные люди, главная цель у которых – не потерять власть, а радикальный национализм для них – просто надежный способ этого добиться. В свою очередь, этнические общины Македонии прекрасно помнят боевые действия 2001 года и совсем не хотят их повторения. Они совершенно не стремятся к насилию, если местные политики через подконтрольные СМИ не будут накачивать их параноидальными страшилками про угрозу этнических чисток и распада страны.

И опять же брюссельская дипломатия не смогла воспользоваться ни прожженным прагматизмом македонских политиков, ни тяжелыми воспоминаниями жителей о насилии 2001 года, чтобы не допустить новых столкновений на этнической почве. Это стало возможным только после американского вмешательства.

Российские угрозы

Правда, помимо вековой межэтнической ненависти, у ЕС было еще одно оправдание своих провалов в Македонии – деструктивное вмешательство России. Официальные заявления российского МИДа по ситуации в Македонии, которых за два года было всего несколько штук, толковались так, что Москва поддерживает дискредитированного Груевского как македонского националиста, славянина и православного. Что Кремль стремится запугать этнических македонцев тем, что Запад поддерживает на Балканах албанцев, и таким образом переориентировать Скопье с Брюсселя на Москву.

В некоторых публикациях даже были рассказы о том, что российский посол в Македонии Щербак угрожал Груевскому запретить импорт в Россию македонской аграрной продукции, если тот не изменит курс с прозападного на пророссийский.

Такие слухи, очевидно, возникают из-за того, что Македония, вместе с Сербией и Боснией, оказалась одной из немногих европейских стран, кто не присоединился к санкциям ЕС против России. Соответственно, македонский аграрный экспорт в Россию не попал под российские контрмеры. Почему это произошло, точно сказать сложно. Скорее всего, македонское руководство, измученное черепашьими темпами евроинтеграции, надеялось получить в обмен на присоединение к санкциям хоть какой-то прогресс на переговорах о вступлении в ЕС. А уже в начале 2015 года в стране начался тяжелый политический кризис, так что всем стало не до санкций.

Но в любом случае угроза посла наложить эмбарго на македонский аграрный экспорт в Россию звучала бы нелепо, потому что такого экспорта практически не существует. Доля России в македонском экспорте в целом чуть более 1%. Доля аграрной продукции в этом потоке – около одной трети (в основном орехи и цитрусовые). То есть запрет затронул бы 0,3–0,4% македонского экспорта. Как можно всерьез угрожать эмбарго при таких карликовых масштабах сотрудничества?

Заявления российского МИДа действительно прозрачно намекают, что это Запад организовал протесты против Груевского и что Запад, добившись отделения Косова, продолжает поддерживать на Балканах не православных славян, а албанцев. А если в Македонии кто-то все-таки не понял этих прозрачных намеков, то российские СМИ в регионе уже прямым текстом объясняли про западный проект Великой Албании.

Но все это, во-первых, традиционная позиция Москвы, которой она придерживается уже много лет, и не только на Балканах. А во-вторых, риторика МИДа не сопровождалась никакими практическими шагами.

Россия всегда склонна обвинять Запад в организации любых антиправительственных протестов, и Македония в этом отношении ничем не отличается от Бирмы или Ливии. Влияние этих обвинений на ситуацию внутри Македонии стремится к нулю на фоне усилий самого Груевского, который месяцами через госСМИ накачивал население рассказами о том, что это Сорос проплатил все протесты.

Стереотип, что Запад на Балканах поддерживает албанцев против православных славян, – он, конечно, очень приятен Москве, но его популярность в регионе – это совсем не российская заслуга. И сербы, и македонцы сами прекрасно помнят, как в 1999 году Запад бомбил Сербию, чтобы поддержать албанских сепаратистов в Косове, а в 2001 году навязал македонцам Охридские соглашения, резко расширившие этнические права македонских албанцев. Тут можно обсуждать, насколько это вмешательство было справедливо и гуманно, но то, что в обоих конфликтах Запад поддержал албанцев, и сербы, и македонцы прекрасно помнят сами, без российских напоминаний.

Если уж говорить об иностранном вмешательстве во внутреннюю политику Македонии, то тут скорее нужно обратить внимание на президента Косова Хашима Тачи, который призвал македонских албанцев «взять защиту своих прав в свои руки». Тем более что многие политические лидеры македонских албанцев – это бывшие подчиненные Тачи по Освободительной армии Косова.

Или на премьер-министра Албании Эди Раму, при посредничестве которого в Тиране партии македонских албанцев выработали единую «Тиранскую платформу» с требованием федерализации.

Хотя что уж там придираться к соседним албанцам, когда министр иностранных дел Австрии Себастьян Курц открыто участвовал в предвыборной агитации Груевского перед досрочными выборами в декабре 2016 года. Выступал на партийном митинге, говорил, что в Македонии при Груевском все замечательно, страна все ближе к вступлению в Евросоюз.

В отличие от Курца ни министр Лавров, ни кто-либо еще из официальных представителей России не агитировал ни за одну из македонских партий. Собственно, македонские политики их об этом и не просили, потому что Македония – не Сербия. Несмотря на славянство и православие, контакты с Россией там развиты очень слабо, а идея пророссийской ориентации во внешней политике не пользуется популярностью. Все крупные партии Македонии (правые и левые, македонские и албанские), а также абсолютное большинство населения выступают за скорейшее вступление страны в ЕС и НАТО. И то и другое для жителей Македонии – вопросы надпартийного консенсуса, и отказаться от этих целей означает хоть для Груевского, хоть для Заева верное политическое самоубийство.

Главная причина нынешнего македонского кризиса не в кознях России и не в вековой вражде между албанцами и македонцами. А в том, что Евросоюз постоянно обманывает Македонию рассказами о ее скором европейском будущем. Еще в 2001 году Охридские соглашения заключались под обещание ЕС, что только при их выполнении Македония сможет вступить в Евросоюз. Македонцы согласились и исправно выполняли это условие. С тех про прошло уже 16 лет – где обещанное вступление? До сих пор не названа даже примерная дата. Как будто крохотная двухмиллионная Македония создаст для ЕС какие-то неподъемные финансовые обязательства.

Когда люди очень ждут чего-то обещанного, а это все время откладывают, то в обществе неизбежно возникает напряженность, разочарование, поиск виноватых. Это происходит не только в Македонии, а на всех Западных Балканах. И, судя по двухлетнему македонскому кризису, Евросоюз не в состоянии предложить никаких решений для этих проблем. Этим снова придется заниматься США.

Заместитель помощника госсекретаря Хойт Брайан Йи уже перебрался из Македонии в Албанию. Там он договорился с лидерами крупнейших партий, что они найдут компромиссное решение по судебной реформе, откажутся от угрозы бойкота ближайших выборов и остановят многомесячные уличные протесты в Тиране. Этого удалось добиться за один день переговоров. Посредники из ЕС не могли добиться никаких результатов за три месяца.

Македония. Евросоюз. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 мая 2017 > № 2179411 Максим Саморуков


Сербия. Евросоюз. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 3 апреля 2017 > № 2125941 Максим Саморуков

Конец пророссийской романтики. Чего ждать от нового президента Сербии

Максим Саморуков

Сдвигаясь ближе к России по модели внутреннего устройства, Сербия парадоксальным образом становится для Москвы все более трудным партнером. Общественное мнение и политическая конкуренция все меньше ограничивают свободу действий нового президента Вучича, создавая идеальные условия для пересмотра отношений с Россией ради вступления в ЕС

Сербия – страна, где бессмысленно искать антироссийских политиков. Все, кто рассчитывает набрать хотя бы пару процентов голосов, тут горой стоят за дружбу с братьями-русскими, а если и критикуют власти на этом направлении, то только за то, что те слишком вяло дружат с Москвой, мало сотрудничают, медленно сближаются. Такая пророссийская идиллия царит в сербской политике уже больше 20 лет, и нынешние президентские выборы в нее прекрасно вписываются.

Кажется, Москве не о чем переживать по поводу Сербии, кто бы ни выиграл там очередные выборы, но в этой благостной картине все-таки есть некоторый изъян. Сербская публичная политика сильно деградировала за последние годы и все хуже отражает реальные настроения в руководстве страны. В Сербии почти исчезла реальная политическая конкуренция, выборы стали заранее расписанной формальностью, а власти добились высочайшей степени контроля над общественным мнением.

Поэтому в прошедших в Сербии президентских выборах смотреть надо скорее не на то, что выигравший их Александр Вучич сделал встречу с Владимиром Путиным главным событием своей агитационной кампании, а на то, какую власть он сконцентрировал в своих руках с помощью этой победы. Достаточную, чтобы даже в таком чувствительном для Сербии вопросе, как отношения с Россией, он мог без опаски радикально пересмотреть их содержание, сохранив только формальные разговоры о горячей дружбе.

Сербский Шекспир

Совсем недавно, на прошлых президентских выборах в 2012 году, в Сербии царила такая политическая свобода, что победа Томислава Николича стала для всех неожиданностью, а его отрыв от конкурента составил всего 2% голосов. Но с тех пор сербская политика изменилась так, что не узнать, и выборы там теперь проходят по все более популярной схеме восточноевропейских автократий.

Есть кандидат от власти – премьер Александр Вучич, и всем заранее понятно, что он победит, причем сразу в первом туре и с отрывом от ближайшего конкурента на 40%. Он не может не победить, потому что он главный патриот и спаситель отечества. За ним реальные дела и выстраданная стабильность, а еще госСМИ, админресурс, бюджетники и дружественный избирком.

Хотя даже если бы всего этого не было, кандидат от власти Вучич все равно бы выиграл, потому что сербская либеральная оппозиция сама лучше всех себя дискредитирует. Даже под угрозой окончательной маргинализации она не смогла предложить ни внятных новых идей, ни хотя бы единого кандидата, позволив Вучичу остаться единственным ярким политиком на фоне плохо различимого кордебалета оппозиционеров.

Тем не менее интрига в таких выборах все равно есть. Просто она состоит не в том, как проголосуют избиратели, а в том, кто станет обреченным на победу кандидатом от власти и как его неизбежный выигрыш повлияет на расклад сил в руководстве страны.

Эта интрига и стала на прошедших в Сербии выборах основной. Уходящий президент Томислав Николич – основатель и бывший лидер правящей Сербской прогрессивной партии. Он однопартиец и наставник выигравшего президентские выборы премьера Александра Вучича. Он отбыл на посту президента всего один срок и имел полное право баллотироваться еще раз. Но правящая партия решила, что ее кандидатом будет Вучич, а Николичу пора на покой, хотя ему всего 65 лет.

Собственно, будущий президент Сербии и был избран в этом шекспировском конфликте между заслуженным, но растерявшим хватку патриархом Николичем и его воспитанником, молодым и амбициозным премьером Вучичем. Сильные и слабые стороны соперников распределились так, как и положено в конфликте поколений. На стороне Николича был опыт, который подвел, и мудрость, которая подсказала, что от слишком активного сопротивления будет только хуже. На стороне Вучича несравнимо лучшее образование, энергия молодости и готовность стать единственным в стране человеком, который принимает решения. После нескольких дней противостояния – еще в феврале, до начала официальной кампании – молодость победила.

Конечно, сначала Николич был возмущен, когда его воспитанник Вучич поставил его перед фактом, что второго президентского срока у него не будет. Все-таки Николич находится в первых рядах сербской политики еще с 1990-х годов. Это Николич первым осознал, что старый кондовый национализм уже не работает, рискнул карьерой, ушел из великосербской Радикальной партии Шешеля и создал собственную, умеренно патриотическую Сербскую прогрессивную партию. А осторожный Вучич, который тоже делал карьеру в рядах радикалов Шешеля, присоединился к Николичу и его прогрессистам только через несколько месяцев.

Николич знает, что такое настоящая политическая борьба. Он четырежды участвовал в президентских выборах и поднял свой результат с 6% в 2000 году до победных 49,5% в 2012-м. Причем победу он одержал, баллотируясь не от власти, а от оппозиции. И именно Николич своей победой в 2012 году переломил тенденцию, завершил двенадцатилетнюю эпоху правления либеральных партий и вернул власть обратно сербским националистам.

Став президентом, Николичу пришлось уступить пост лидера Прогрессивной партии Вучичу, который вскоре устроил досрочные парламентские выборы и занял пост премьера. За несколько лет Вучич успел переподчинить себе и партийные структуры, и госаппарат, и государственные СМИ. Так что образы президента Николича, отстраненного от принятия важнейших решений патриарха, и премьера Вучича, реального правителя, сложились у большинства сербов задолго до нынешней избирательной кампании.

Николич, несомненно, понимал, что Вучич забирает себе все больше реальной власти, но, видимо, был уверен, что второй президентский срок ему в любом случае обеспечен. Ведь формально по сербской Конституции у президента меньше полномочий, чем у премьера. Но у Вучича оказалось другое мнение. Независимо от того, что написано в Конституции, пост президента в Восточной Европе часто считается важнее премьерского, потому что президент избирается напрямую, а не через партийный список. К тому же Николич мог и не выиграть президентские выборы уже в первом туре, а второй тур позволил бы оппозиции раскрутить нового лидера. Наконец, избранный всенародным голосованием Николич, независимо от реальных полномочий, неизбежно оказался бы альтернативным центром влияния, а Вучич явно вознамерился стать единственным лидером Сербии так, чтобы внутри страны у него не было даже намека на конкурентов.

Противостояние старого президента и молодого премьера продлилось насколько дней. Вучич организовал свое выдвижение в президенты от правящей Прогрессивный партии, и все стали ждать, что ответит Николич. Ходили слухи, что он в ярости, что он все равно будет баллотироваться, что взамен он потребует себе пост премьера. Но в итоге все битвы так и остались за кулисами. Озаботившись политической карьерой сына, который сейчас занимает пост мэра Крагуеваца, и собственной спокойной старостью, Николич решил, что сопротивление бесполезно, и поддержал кандидатуру Вучича.

Двусторонний успех

Противостояние Николича и Вучича получилось довольно эпическим, но если учесть, что они однопартийцы и единомышленники, есть ли в нем хоть что-нибудь, помимо личного соперничества? Изменится ли политика сербского руководства от того, что один прагматичный националист помоложе сменит на посту президента другого прагматичного националиста постарше? Не сразу, но, скорее всего, да, и особенно в отношениях с Россией.

Вучич и Николич действительно единомышленники, и оба хорошо понимают, что для Сербии нет альтернативы евроинтеграции. Что Россия не может заменить для сербов ЕС и НАТО ни в области социально-экономического развития, ни в области безопасности. Поэтому дружба с Россией годится только для ограниченного экономического сотрудничества, для усиления позиций Сербии на переговорах с Западом и для того, чтобы повышать себе популярность внутри страны, изображая из себя защитников славянского братства. Но в целом стратегической целью Сербии должно быть вступление в ЕС и очень тесное сотрудничество с НАТО.

Николич, несмотря на свое великосербское прошлое, этот подход разделял и по мере сил старался приспосабливаться. Для обладателя такой биографии он порой проявлял поразительную гибкость. Человек, который в 90-х отправлял отряды добровольцев воевать в Вуковар, бывший зампред Радикальной партии, почетный воевода четников, в 2013 году он согласился лично встретиться с премьером Косова Хашимом Тачи, и не где-нибудь, а в Ватикане.

Но все равно Николич очень плохо вписывался в новую роль. Ему не хватало образования, кругозора, сказывался возраст – нелегко так перековаться после шестидесяти. Его постоянно позорили цитатами из 90-х годов, ему было неуютно с западными лидерами, да и те его тоже не очень жаловали. Его все время тянуло к России, где понятные и психологически близкие ему люди.

Вучичу такие проблемы незнакомы. Да, он тоже начинал в Радикальной партии, а в конце 90-х даже был министром информации при Милошевиче. Но он почти на 20 лет моложе Николича и гораздо более вестернизирован. Да, он позаимствовал у Николича амплуа прагматичного националиста, но смог довести этот образ до совершенства. Западу он подает себя как единственного, кто способен контролировать сербских радикалов и привести Сербию в Европу. России – как единственного, кто способен не допустить в Сербии к власти прозападных либералов. Внутренней сербской аудитории – как единственного, кто способен найти общий язык с кем угодно, от китайского руководства до албанского, причем сделать это максимально выгодным для Сербии образом.

Вучич мастер манипуляций и любую ситуацию может развернуть так, чтобы противоположные стороны были уверены, что он решил ее в их пользу. Вот Вучич едет в Боснию на годовщину Сребреницы. Запад видит в этом поступок ответственного лидера, который готов признать преступления сербских националистов в 90-х. А сербское общество, не без помощи госСМИ, наоборот, видит жест смелого патриота, который не побоялся отправиться в самое логово врага, чтобы возвысить там голос в защиту сербов.

Или вот Вучич ведет переговоры с косовскими властями и уступает им контроль над северными приграничными районами Косова с сербским большинством. Запад в восторге, они и не надеялись на такой конструктив от Белграда. В Сербии тоже довольны, ведь в обмен Вучич выбил у Запада согласие создать автономное объединение сербских муниципалитетов в Косове и сербскую квоту в косовском парламенте, которая, по сути, дает Белграду право вето на ключевые решения Приштины. К тому же теперь Запад считает не сербов, а косовских албанцев стороной, которая ведет себя безответственно и тормозит переговоры. Предъявить сербскому обществу западную критику косовских албанцев стоит любых уступок по Косову, которое все равно уже не вернуть.

Братская угроза

Таких же манипуляций можно ждать от Вучича и в отношениях с Россией. Он, несомненно, осознает, что российская угроза сейчас прекрасно продается на переговорах с Западом. За борьбу с русским вмешательством на Балканах ему многое простят в деле евроинтеграции. И главная трудность здесь – как объяснить внутри Сербии, как Россия может быть одновременно и любимым союзником, и угрозой стабильности.

Вучич уже пытался продвинуться в решении этой задачи. Когда в октябре 2016 года власти Черногории объявили, что русские готовили против них переворот, Вучич повел себя довольно двусмысленно. С одной стороны, он заверял Россию в нерушимости сербско-российской дружбы, с другой – делал туманные намеки не только на то, что в черногорском деле был иностранный след, но и на то, что вместе с властями Черногории заговорщики хотели свергнуть и самого Вучича. Рядом с домом родителей Вучича нашли тайник с оружием, сербского премьера эвакуировали в безопасное место, звучали очень неконкретные разговоры о зловещих силах, желающих дестабилизировать Сербию, но с тех пор это дело так и не получило никакого развития. Зато на какое-то время в западных СМИ Вучич оказался в одном ряду с властями Черногории как проевропейский балканский лидер, которого хотят свергнуть местные националисты в сговоре с враждебными внешними силами.

Образ Зорана Джинджича – прозападного премьера Сербии, убитого в 2003 году, – явно кажется Вучичу очень подходящим для переговоров с Западом. Он наверняка и дальше будет убеждать ЕС и НАТО не требовать от него слишком многого, потому что иначе его могут просто физически уничтожить сербские националисты при поддержке, например, России.

Чем ближе Сербия будет подходить к вступлению в ЕС, тем острее для Белграда будет необходимость серьезно пересмотреть свои отношения с Россией – например, отказаться от соглашения о свободной торговле. Останься президентом Николич, с его пророссийской романтикой и дурной репутацией на Западе, это сильно затянуло бы процесс. У Вучича и репутационных, и идеологических ограничений гораздо меньше.

К тому же Николич был последним серьезным конкурентом Вучича внутри Сербии. Доверия между ними давно не было. Могло получиться так, что Вучич начнет делать Западу какие-то уступки на российском направлении, а Николич решит воспользоваться этим, чтобы разыграть популярную в Сербии пророссийскую карту. Теперь такой риск исключен.

Став президентом, Вучич завершил строительство в Сербии системы, очень похожей на российскую, когда он оказался конечным пунктом принятия всех решений в государстве. Либеральная оппозиция разбита, Социалистическая партия и радикалы Шешеля превратились в лояльную оппозицию, которая только оттеняет достоинства Вучича и при необходимости готова его поддержать, госСМИ отточили мастерство в формировании общественного мнения, а после ухода Николича в правящей партии не останется никого, кто бы мог тягаться с новым президентом по авторитету и влиянию.

Но парадоксальным образом такое копирование российской системы отдаляет Сербию от самой России. Теперь в Сербии нет крупных политиков, которые могли бы критиковать Вучича с пророссийских позиций. Нет влиятельных независимых СМИ, которые могли бы рассказать, что реально происходит в отношениях России и Сербии. Поэтому, когда Запад окончательно сформулирует свою позицию и для вступления в ЕС потребует от Белграда отказаться в отношениях с Россией от этого и вот от этого, президент Вучич сможет с легким сердцем согласиться, а потом выйти в эфир государственного телевидения и выступить там с очередной теплой речью про нерушимую славянскую дружбу.

Сербия. Евросоюз. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 3 апреля 2017 > № 2125941 Максим Саморуков


Куба > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 ноября 2016 > № 1986280 Максим Саморуков

Чем человечество обязано Фиделю Кастро

Максим Саморуков

Диктатор Кастро, превративший Кубу в одну из беднейших стран мира, уже давно не ассоциируется с либеральными идеалами –скорее наоборот, с их противоположностью. Но для создания либерального мирового порядка, где все страны по-настоящему равны, независимо от размеров, богатства и силы армии, он сделал гораздо больше, чем многие другие деятели, чьи фамилии считаются синонимом либерализма

Новость о смерти Фиделя Кастро многие не без оснований ждали еще 60 лет назад. А если не в 1950-х, то в начале 1990-х уж точно все должно было закончиться. Но Фидель не только сумел пережить большинство из ожидавших, но и застал исполнение мечты, борьбе за которую он посвятил всю свою жизнь. Эта мечта была совсем не о победе коммунизма во всем мире, а о том, чтобы США признали за кубинцами право жить так, как им самим хочется. Что американцы и сделали два года назад после более чем полувекового противостояния.

Сахар, занавес и терроризм

То, что Фидель Кастро стереотипно ассоциируется прежде всего с обанкротившимся в ХХ веке коммунизмом, сильно искажает его образ и скрывает его реальный вклад в мировую историю. На деле коммунизм был для него скорее удачно подвернувшейся идеологией, в которой можно было удобно совместить два главных устремления его жизни: национализм и борьбу за справедливость.

В 1950-е годы Фидель Кастро поднимал восстания как националист, а не как коммунист. В 1959 году он пришел к власти без помощи СССР. И даже потом, в 1960-е, еще почти десять лет раздумывал, прежде чем окончательно присоединился к соцлагерю. Присоединился, потому что верил, что такой выбор может сделать Кубу более независимой и справедливой страной, хотя к тому времени уже неплохо представлял некоторые из недостатков советской системы.

Серьезно искажают реальность и многие другие популярные стереотипы о Кубе при Кастро. Например, о страшном железном занавесе и гостеприимных США, готовых с радостью принять любого, кому удастся вырваться на свободу из цепких лап кубинского режима. На деле, когда в 1994 году Кастро открыл границы, во Флориду хлынул такой поток кубинцев, что доброй воли США хватило всего на несколько недель, после чего администрация Клинтона запросила Кастро вернуть железный занавес обратно. В обмен Вашингтон согласился ощутимо увеличить количество разрешений на легальную эмиграцию из Кубы в Штаты – до этого американцы выдавали их очень неохотно, потому что в международной полемике нелегальная миграция смотрится куда эффектнее легальной.

Или ставшее в последние годы совсем неуместным обозначение Кубы как «спонсора международного терроризма», которое президент Обама отменил только весной 2015-го. Масштабы террористической деятельности Кубы против США не идут ни в какое сравнение с масштабами аналогичной деятельности США против Кубы, начиная с высадки в заливе Свиней и десятков покушений на Кастро и до совсем уж неприличного взрыва кубинского гражданского авиарейса-455, когда погибло 73 человека, а США потом не стали ни выдавать Кубе, ни сажать сами кубинского мигранта и агента ЦРУ Луиса Посаду Каррилеса, участвовавшего в организации теракта.

Конечно, абсурдно пытаться, как некоторые леваки, увидеть в Кубе реальную и успешную альтернативу капиталистической либеральной демократии. У режима Кастро действительно были отдельные успехи, а, скажем, младенческая смертность на Кубе до сих пор остается ниже, чем в США. Но в целом Кастро оказался на редкость бездарным управленцем. Эмоциональный и увлекающийся, склонный к некритичной одержимости одной идеей, его вмешательство в практические вопросы всегда заканчивалось для Кубы печально.

Тут можно вспомнить его типичное для советского блока фетишистское отношение к круглым цифрам: необходимо произвести именно 10 млн тонн сахара и именно в 1970 году. План был провален, а кубинское сельское хозяйство так и не смогло оправиться после той мобилизации, и страна до сих пор производит в несколько раз меньше сахара, чем до революции. Или его безумные контрреформы второй половины 1980-х. Перейдя к социализму только в конце 1960-х, Куба получила от СССР довольно гибкую, по меркам соцлагеря, экономическую модель. Но когда при Горбачеве советский контроль ослаб, Кастро бросился восстанавливать чистоту социализма и навводил абсурдных запретов, чем загнал кубинскую экономику еще глубже в кризис.

Наконец, самое позорное для человека, посвятившего столько речей теме свободы и достоинства, – это почти что работорговля, которая стала одной из главных статей кубинского экспорта в последние годы правления Фиделя Кастро. Когда кубинских врачей – одну из немногих профессий, для которых сохранили железный занавес, – стали централизованно отправлять на заработки в отдаленные и опасные районы Латинской Америки, отбирая потом до 90 процентов заработанного.

Двойное равенство

Парадокс тут в том, что будь Фидель Кастро заурядным латиноамериканским диктатором, коррумпированным и беспринципным, то материально Куба жила бы сейчас значительно лучше. Средние показатели по образованию и здравоохранению, скорее всего, были бы пониже, но зато люди были бы избавлены от унижений социалистической экономики: от мечтаний о нормальном шампуне, от медленного интернета за $4,5 в час, от ограничений на максимальное количество столиков в кафе и от лицемерной ситуации, когда зарплату выдают в одной валюте, а за нормальные товары надо платить в другой, несравнимо более дорогой.

Но Фидель Кастро не был заурядным диктатором. Его вообще очень трудно записать в диктаторы, хотя все формальные признаки вроде бы налицо: полвека у власти, воля вождя – закон, однопартийные выборы, цензура и политзаключенные. Но это диктаторство смягчалось удивительной искренностью и принципиальностью Кастро, его абсолютной честностью, которую он сохранял всю жизнь. С ранней молодости, когда не мог потратить партийные деньги на еду для собственного ребенка, потому что у однопартийцев, которые эти деньги сдавали, тоже есть дети, и не слишком сытые. И до поздней старости, когда грустно признавался журналистам, что кубинская модель не годится для экспорта – ведь она и на самой Кубе больше не работает.

Такая искренность в сочетании с постоянным оттоком недовольных за границу позволила Кастро сделать свой режим сравнительно мягким. Иногда его пытаются изобразить чуть ли не кубинским Сталиным, но в реальности революционные трибуналы и трудовые лагеря существовали на Кубе только первые несколько лет после революции. Точное количество жертв репрессий тех лет остается неизвестным, но серьезные научные оценки варьируются в районе двух-пяти тысяч человек. Это очень много в абсолютных цифрах, но для латиноамериканских диктатур тех лет далеко не рекорд.

Даже во время жесточайшего экономического кризиса начала 1990-х искренность Кастро позволила ему сохранить режим без кубинского Тяньаньмэня. Когда лидер нации честно просит кубинцев ужаться и перетерпеть трудные времена, то, конечно, большинство из них будет готово ужаться, потому что знает, что их лидер точно так же, без обмана будет ужиматься вместе с ними. Он же не для себя просит, а для нашей общей страны.

Тем более что предать лидера в такой момент означало бы предать кубинскую независимость и капитулировать перед США, и даже больше – предать саму идею равенства, достоинства, справедливости. Идею, что маленькая страна имеет такое же право сама выбирать себе путь развития, как и большие могущественные державы с сильными армиями.

Каким бы очевидным ни был экономический провал Кубинской революции, значительную часть ее идеологии не может не разделять любой порядочный человек с гуманистическими ценностями. Это как вывернутое наоборот чилийское экономического чудо – может, само по себе оно и прекрасно, но его автор Пиночет – персонаж на редкость отталкивающий: надутый солдафон, скрипучим старушечьим голосом объясняющий, что людей надо пороть, пороть и еще раз пороть. На Кубе эти вещи поменялись местами: люди, живущие на $40 в месяц в домах с окнами без стекол, вызывают сочувствие и возмущение правителем, который довел страну до такого. Но когда видишь этого правителя – смелого и честного человека, который, несмотря на все трудности, не только искренне верит, но и старается реально жить и править по принципам равенства и справедливости, то не можешь не испытывать к нему уважения.

В этой несгибаемой борьбе за гуманистические идеалы и есть главная заслуга Фиделя Кастро перед человечеством. Внутри Кубы его борьба привела к унизительному равенству в полной нищете, и если может служить образцом, то только отрицательным. Зато в международных отношениях Кастро сделал для равенства между государствами не меньше, чем целый Евросоюз. Богатые и благополучные государства Европы десятилетиями, с большим трудом и отступлениями назад выстраивали между собой систему, где маленький Люксембург будет иметь такие же права, как и большая Германия. В это время в Латинской Америке в несравнимо более жестких условиях Фидель Кастро доказывал, что маленькая и бедная Куба имеет право сама решать, как ей жить, независимо от того, что думают по этому поводу большие и могущественные США. И он окончательно доказал это за два года до смерти.

Диктатор Кастро, превративший Кубу в одну из беднейших стран мира, уже давно не ассоциируется с либеральными идеалами – скорее наоборот, с их противоположностью. Но для создания либерального мирового порядка, где все страны по-настоящему равны, независимо от размеров, богатства и силы армии, он сделал гораздо больше, чем многие другие деятели, чьи фамилии считаются синонимом либерализма.

Куба > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 ноября 2016 > № 1986280 Максим Саморуков


Сербия. Черногория. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 31 октября 2016 > № 1954977 Максим Саморуков

Пытается ли Россия свергнуть премьеров Сербии и Черногории

Максим Саморуков

Похищение премьера, блокирование спецназа, захват административных зданий, часть заговорщиков по-прежнему на свободе – и все это при поддержке внешних сил. Можно было бы ввести чрезвычайное положение или хотя бы ужесточить контроль на границах, но премьер Джуканович даже не собрал по этому поводу заседание Совета безопасности Черногории

Со времен убийства сербского премьера Джинджича в 2003 году безопасность балканских лидеров не обсуждали так активно, как в последние несколько дней. Масштабы событий поражают: подготовка вооруженного мятежа в день выборов в Черногории, заговор с целью захватить черногорского премьера Джукановича, иностранный след.

Дальше иностранный след подтверждают сербские власти, новые аресты, загадочные российские граждане, которых вроде как выслали из Сербии. В Белград летит всемогущий Патрушев, ведет таинственные переговоры с сербским руководством. И наконец, премьера Сербии Вучича спешно эвакуируют в безопасное место, потому что рядом с домом его родителей нашли тайник с оружием – как раз около резкого поворота, на котором машина любящего сына и законопослушного автолюбителя Вучича сбрасывает скорость до 10 км/ч.

Обвинения в адрес России не прозвучали ни у черногорских, ни у сербских властей, но этого и не требовалось. Разговоры о российском следе возникли сразу, и каждое следующее событие только усиливало подозрения. Если сразу два проевропейских лидера Западных Балкан в один голос говорят про иностранную угрозу, то тут вроде бы и сомнений быть не должно, кто под них копает. Тем не менее основания для сомнений есть, и в большом количестве.

Предвыборная традиция

В Черногории заговорщиков арестовали прямо в день парламентских выборов – 16 октября. Двадцать человек, все граждане Сербии во главе с бывшим начальником сербской жандармерии генералом Братиславом Дикичем. Их обвиняют в том, что вечером в день выборов они собирались прийти вооруженные на площадь перед парламентом, присоединиться к протестующим, которые там неизбежно будут, спровоцировать беспорядки, захватить парламент и объявить о победе нужной им партии. Одновременно их более многочисленные сообщники (этим удалось уйти) должны были изолировать премьера Джукановича и блокировать черногорский спецназ. Главная цель всего этого – захват власти.

Кто именно должен был захватить власть, официально не уточняется, но всем и так понятно, что власти намекают на крупнейшую оппозиционную партию Черногории Демократический фронт. Эта пророссийская партия представляет в основном черногорских сербов и борется с вступлением Черногории в НАТО. Поэтому сама собой отпала необходимость уточнять, что это был за «иностранный фактор», который, по словам премьера Джукановича, пытался вмешаться в ход черногорских выборов.

Новость об арестах осталась почти незамеченной за пределами Черногории, и в общем-то заслуженно. Когда Джуканович рассказывает, как страшные иностранцы пытались нарушить демократическую чистоту черногорских выборов, его непросто воспринимать всерьез. Потому что это говорит человек, который был поднят на вершину черногорской власти еще Милошевичем в 1989 году и с тех пор никуда оттуда не уходил.

Черногория единственная страна Восточной Европы, где власть ни разу не менялась после распада соцлагеря. Правящая Партия демократических социалистов, перековавшаяся из Лиги коммунистов, за 25 лет не проиграла ни одних общенациональных выборов – ни парламентских, ни президентских, – такого не было даже в России или Белоруссии.

В Черногории нет ни независимого избиркома, ни прозрачного финансирования кампании, ни достоверных списков избирателей. Черногорские общественные СМИ транслируют откровенную провластную пропаганду, а после каждых выборов, в том числе и нынешних, неправительственные организации подают сотни жалоб на админресурс, мертвые души и покупку голосов. Невозможно представить, чтобы какие-то иностранные агенты могли повлиять на черногорские выборы сильнее, чем сам Джуканович, у которого за 25 лет ни одного прокола.

Ничуть не проще было поверить, что черногорские спецслужбы вдруг поднялись на такие высоты профессионализма, что легко обошли спецслужбы российские и смогли точно в день выборов арестовать заговорщиков до того, как те успели что-либо предпринять. И если это действительно так, то почему они не применяют свои умения, например, в борьбе с наркокартелями, которые в разгар туристического сезона ведут в курортном Которе настоящую войну, с взрывами в ресторанах, перестрелками на улицах и убийствами конкурентов даже в тюрьме.

Впечатление от случившегося также портит некоторое чувство дежавю, потому что такое в Черногории уже было. В 2006 году тоже именно в день парламентских выборов черногорские власти точно так же арестовали полтора десятка заговорщиков – только тогда это были албанцы, вроде как готовили вооруженный мятеж в приграничных с Албанией районах, где высокая доля албанского населения.

Славная победа защитников молодой черногорской государственности тогда стала главной новостью дня голосования, но вот последующий судебный процесс был уже не таким громким и впечатляющим. Пятерых из семнадцати арестованных заговорщиков вообще отпустили, лидеру дали наибольший из всех срок – шесть с половиной лет, остальные получили в основном по 2–4 года. С учетом того, что ко времени вынесения приговора албанцы успели отсидеть почти два года, некоторые из них вышли на свободу почти сразу после суда. Довольно гуманно для вооруженного мятежа, отягощенного этническим сепаратизмом.

На этот раз власти тоже успели отпустить шестерых из двадцати задержанных. Ни один из арестованных не имел при себе оружия – его нашли отдельно, в каких-то секретных тайниках. Но главное, в ходе событий черногорские власти умудрились сохранить какое-то невообразимое спокойствие. Их собиралась свергать целая Россия, которая, как недавно выяснилось, даже американские выборы может повернуть в нужную себе сторону. А Джуканович даже не собрал по этому поводу заседание Совета безопасности Черногории.

Похищение премьера, блокирование спецназа, захват административных зданий, часть заговорщиков по-прежнему на свободе – и все это при поддержке внешних сил, – можно было бы ввести чрезвычайное положение или хотя бы ужесточить контроль на границах. Но нет, все спокойно, российские граждане продолжают свободно въезжать в Черногорию без виз.

Подготовка к визиту

Этот заговор мог бы так и остаться небольшим эпизодом внутриполитической жизни Черногории, если бы в дело не вмешалось правительство Сербии. Все арестованные – сербские граждане, и правительство Сербии сразу опровергло свою причастность к случившемуся. А через неделю, 24 октября, сербский премьер Вучич заявил, что спецслужбы Сербии активно сотрудничают с черногорскими коллегами в расследовании этого дела и уже арестовали несколько человек в Белграде. Но главное, Вучич вслед за Джукановичем подтвердил, что в деле есть «иностранный элемент».

Национальность этого элемента опять не требовала дополнительных уточнений, потому что вскоре сербская газета Danas опубликовала сообщение о высылке из Сербии нескольких российских граждан. А 26 октября в Белград на встречу с Вучичем приехал глава российского Совбеза Патрушев, что тут же интерпретировали как попытку Москвы замять кризис.

Это смотрелось уже гораздо серьезнее, потому что правительство Вучича считается пророссийским и в отличие от Джукановича сербский премьер никогда не пытался обвинять оппозицию в том, что они русские агенты. В Сербии такие обвинения бессмысленны – там за активное сотрудничество с Россией выступают все серьезные партии, независимо от их позиции по другим вопросам. И вдруг сербский премьер, по сути, подтверждает, что Россия готовила силовую смену власти в Черногории. Да еще и прямо перед встречей с Патрушевым.

Однако вскоре картинка начала распадаться и в случае Сербии. Высылку российских граждан опровергли и Россия, и сербское МВД.

Патрушев приезжал в Белград не отмазывать шпионов, а с плановым визитом. Про эту поездку сербские газеты писали задолго до черногорских выборов. Ну а то, что без обсуждения шпионов визит получается какой-то бессмысленный, это в российско-сербских отношениях вообще не аргумент. Тут скорее трудно будет найти визит, который имел бы хоть какой-то практический смысл.

Российские чиновники охотно ездят в Сербию, а сербские – в Россию. Это очень радует сербских избирателей, российским гражданам тоже приятно, но в реальном сотрудничестве двух стран от таких визитов мало что меняется – его всегда было немного, а в последние годы стало еще меньше. Проверить легко: в ноябре в Белград приедет Рогозин, а в декабре – Медведев. Заранее можно сказать, что результатов у этих визитов будет не больше, чем у Патрушева.

Намек в контексте

Если очистить эту историю от ложных логических цепочек, остаток получается очень скромным. Даже если обвинения подтвердятся, мы имеем всего лишь небольшую группу сербов во главе с отставным генералом Дикичем, который никогда не скрывал своей неприязни к НАТО. Возможно, они действительно имели немало оружия и что-то готовили в Черногории. И даже Вучич, возможно, забеспокоился не зря, и тайник с оружием около дома родителей сербского премьера тоже как-то связан с заговорщиками.

Во всем этом, по меркам Западных Балкан, нет ничего удивительного. Там в избытке решительных людей с опытом работы в силовых и/или криминальных структурах, которые чрезвычайно недовольны формой границ, государственным устройством или внешнеполитическим курсом собственных или соседних стран. Терять многим из них нечего, а уж оружие в этих странах никогда не было дефицитом.

Тем более нет ничего удивительного в возможной идеологии этой группы. Многие сербы считают Черногорию частью Сербии и возмущены черногорским национальным проектом Джукановича. Многие сербы недовольны премьером Вучичем, который, несмотря на патриотическую риторику, все активнее сотрудничает не только с ЕС, но и с НАТО. Также многие сербы уверены, что Западу доверять нельзя и Сербия должна сотрудничать с Россией, и дело тут не в российском финансировании или пропаганде, а в сильнейшей сербской обиде на Запад, которая растет еще из 1990-х.

Из всех указаний на российский след в этой истории остаются только туманные и ничем не подтвержденные упоминания про «иностранный элемент» и «иностранный фактор» в заявлениях Вучича и Джукановича.

Для Джукановича в таких бездоказательных упоминаниях нет ничего удивительного. Он уже много лет строит и внутреннюю, и внешнюю политику на имидже борца с русской угрозой. Вовне рассказы о русской угрозе помогают Черногории поскорее вступить в НАТО и Евросоюз, потому что иначе тут будут русские. Внутри российскими агентами объявляется вся оппозиция, которая не любит Джукановича не потому, что за 27 лет у власти он превратил страну в семейный подряд, а потому, что им Кремль заплатил, чтобы сбить Черногорию с западного пути развития.

У Вучича ситуация посложнее. Внутри Сербии разговоры про русскую угрозу не работают, для большинства сербов связи с Россией – это похвала. Но есть еще и внешняя политика.

Для лидеров Западных Балкан русская угроза – это главное оправдание в переговорах с Евросоюзом и НАТО. Как вы можете требовать от нас каких-то реформ, когда власть в наших странах, того гляди, захватят российские марионетки? Берите нас к себе такими, какие мы есть, пока не стало поздно.

Многие годы подобные разговоры не очень убеждали Запад, но в последнее время они работают все лучше. После многих лет проволочек вступление Черногории в НАТО одобрено и произойдет уже в следующем году.

А вот Сербия в своих переговорах с Западом не может позволить себе таких аргументов. И это все больше мешает ее перспективам вступления в ЕС. Например, Евросоюз в переговорах о вступлении отказывается открывать главу о внешней политике и безопасности – слишком часто Сербия не поддерживает внешнеполитические резолюции ЕС. В 2012 году такое случилось всего один раз, а за 2014–2015 годы целых тридцать раз. В большинстве случаев отказы касались России и украинского кризиса.

Сейчас, когда отношения России и Запада оказались в глубоком кризисе, у Вучича есть возможность с наименьшими потерями для своего рейтинга объяснить Западу, что он находится в очень непростой ситуации. Что пророссийские настроения в Сербии по-прежнему очень сильны, и если его правительство не будет относиться к этим настроениям достаточно уважительно, то последствия могут не ограничиться простым снижением популярности. Некоторые сербы могут оказаться достаточно решительными, чтобы взять в руки оружие. То самое оружие, которое нашли рядом с домом родителей сербского премьера.

Вучич не может себе позволить прямые обвинения против России, в стиле боснийских или черногорских политиков. А вот легкий намек в многозначительном контексте – это уже проще. Внутри страны это быстро забудут, но западные партнеры вряд ли смогут проигнорировать даже эфемерный российский след в заговоре против сразу двух проевропейских премьеров Западных Балкан. И в будущем с большим пониманием отнесутся к трудной позиции сербского правительства.

Сербия. Черногория. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 31 октября 2016 > № 1954977 Максим Саморуков


Евросоюз. Германия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 27 октября 2016 > № 1948945 Максим Саморуков

Наследство соцлагеря. Почему Восточная Европа обречена жить вдвое беднее немцев

Максим Саморуков

Экономическая модель Восточной Европы изначально подразумевает, что уровень жизни там должен оставаться примерно в два раза ниже, чем в развитых странах. Без этого она теряет свою привлекательность. А если во время циклического подъема их все-таки выносит выше, то потом неизбежно наступает кризис, застой и откат назад, потому что они не могут вернуться к росту, пока не восстановят свое отставание

За два с половиной десятилетия, которые прошли со времен перехода Восточной Европы от плана к рынку, ни одна из стран региона так и не смогла решить базовой проблемы, которая снижает эффективность их экономик и не позволяет догнать развитый мир. У восточноевропейских государств до сих пор не получилось создать национально ориентированный предпринимательский класс, который был бы заинтересован в долгосрочных инвестициях на родине.

В коротком цикле

В постсоциалистической Европе с долгосрочными инвестициями и так все очень непросто, потому что советская власть и рыночные реформы 1990-х приучили людей к тому, что долгосрочное планирование – это бессмысленное занятие. Что правила постоянно меняются, что собственность могут в любой момент отнять, а накопления обесценить. Что стабильность и вообще нормальная комфортная жизнь возможна только на Западе. А лучшее, что можно сделать тут, в бывшем соцлагере, – это максимизировать прибыль в краткосрочном периоде и вывести заработанное куда-нибудь в надежное место.

Демографические проблемы дополнительно усиливают неприязнь восточных европейцев ко всему долгосрочному. Из-за быстрого старения населения образуется замкнутый круг, когда для поддержания социальных стандартов правительствам приходится увеличивать налоговую нагрузку, рост налоговой нагрузки еще больше усиливает отток людей и капиталов, этот отток приводит к дальнейшему повышению нагрузки на оставшихся, и так далее.

Из-за этого типичный бизнес-цикл для предпринимателей в Восточной Европе длится совсем недолго и сводится всего к нескольким шагам. Сначала создать или купить по дешевке в ходе приватизации какую-нибудь компанию, потом максимально увеличить ее обороты, чтобы она выглядела серьезным игроком на местном рынке, и наконец продать ее иностранным инвесторам. В некоторых случаях стадий еще меньше: продажа по дешевке в ходе приватизации происходит напрямую от государства к иностранному инвестору.

В результате в Восточной Европе сейчас осталось очень мало сколько-нибудь крупных компаний, которые контролировались бы национальным капиталом. В тор-500 крупнейших по капитализации компаний Восточной Европы (куда включают Украину, но не Россию) всего 25% (по количеству) принадлежит даже не национальному, а восточноевропейскому капиталу, 58% – иностранному, остальное – государству. Если исключить из расчетов Украину с ее сильным местным олигархатом, то соотношение будет еще печальнее: за восточноевропейским капиталом останется 23%, а за иностранным – 60%. Мало того, за восточными европейцами останутся в основном компании из сектора услуг, а, скажем, в обрабатывающей промышленности или телекоммуникациях доля иностранцев будет еще выше (77% и 74% соответственно).

Во многих ключевых отраслях экономики – например, в банковском секторе или страховании – в странах Восточной Европы практически не осталось компаний, которые принадлежали бы частному национальному капиталу. В лучшем случае из национального там будет выжившая с советских времен госмонополия, которую еще не успели приватизировать. А все остальное – это подразделения западных финансовых групп, скупивших компании местных бизнесменов.

Или автомобильная промышленность. В наследство от советской власти почти все страны Восточной Европы получили собственных производителей легковых машин. Сейчас все они или обанкротились, или стали частью западных автомобильных корпораций. У некоторых стран Восточной Европы не осталось даже собственного национального авиаперевозчика, как у беднейших стран Африки.

Безусловно, иностранный капитал принес в Восточную Европу технологии и финансовые ресурсы, которые ускорили экономическое развитие региона. Но это не отменяет того, что для западных корпораций государства Восточной Европы остаются всего лишь одним из возможных направлений для вывода производств и международной экспансии. Иностранный капитал мобилен и легко перемещается дальше, в другие страны, если условия там окажутся лучше. Кризис 2008–2009 годов показал, что в восприятии большинства западных инвесторов Восточная Европа по-прежнему остается частью развивающегося мира и многие из них будут готовы вывести свои инвестиции даже при простом циклическом спаде.

Кроме того, отношения Восточной и Западной Европы в этой области совершенно неравноценны: несмотря на доминирование западного капитала на восточноевропейских рынках, никаких серьезных инвестиций из Восточной Европы на Западе нет. Главные страны для восточноевропейских инвестиций – это Люксембург, Кипр, Швейцария, что скорее отражает вывод капитала в более благоприятные юрисдикции, а не международную бизнес-экспансию.

Патриотический олигархат

Большинство правительств Восточной Европы осознают, что тотальная зависимость от иностранного капитала может быть опасна и хотя бы какие-то базовые активы должны остаться в национальных руках. Но как это сделать? Ведь национальный бизнес ненадежен и не любит долгосрочных инвестиций. В результате и здесь в ход идут методы, хорошо знакомые по российской реальности: государство или просто держит лучшие активы при себе, или создает класс суррогатных предпринимателей, чья национальная ориентация гарантирована тем, что они слишком сильно зависят от власти – формально и неформально.

За последние годы, особенно после введения против России западных санкций, весь мир узнал имена давних друзей и коллег президента Путина, которые заработали миллиарды, получая активы и господряды в обмен на личную лояльность. В Восточной Европе скромные размеры государств и приличия Евросоюза не позволяют приближенным олигархам достичь таких же масштабов состояний и международной известности, но и там работают аналогичные механизмы формирования класса патриотичных крупных собственников.

Например, венгерский премьер Виктор Орбан честно объясняет, что венгерские деньги, особенно государственные, не должны утекать к иностранцам. Что правительство должно поддерживать своих, потому что венгерский бизнес еще молодой и слабый и в равной конкуренции всегда будет проигрывать западным гигантам. А какая может быть страна без собственного национального бизнеса? На словах типичный Пак Чжон Хи, только без конфуцианской этики становится непросто отличить, где проходит граница между поддержкой национального бизнеса и коррупцией.

Самый яркий персонаж в плеяде патриотических олигархов Орбана – это Лайош Шимичка. Они учились вместе в университете, а в начале 1990-х Шимичка заработал первые деньги для партийной кассы FIDESZ на торговле недвижимостью в Будапеште. С тех пор он стал заметным бизнесменом, но особенно хорошо его дела пошли после возвращения Орбана к власти в 2010 году. За следующие несколько лет доходы консорциума Шимички Közgép выросли в несколько раз, в основном на строительных подрядах, которые Шимичка начал часто выигрывать после 2010 года. Среди других активов венгерского олигарха было рекламное агентство, которое тоже выигрывало подряды, – на рекламу всевозможных госструктур от лотереи до департамента туризма. Плюс к этому одна из крупнейших газет Magyar Nemzet, несколько радиостанций, телеканал TV2.

Правда, в 2014 году Орбан решил, что концентрировать столько влияния в руках всего одного олигарха неосмотрительно. Они с Шимичкой поссорились, поток господрядов иссяк, медиаимперию обложили новыми налогами. Шимичка сохранил свои основные активы, но благосклонность правительства теперь распространяется на гораздо более широкий круг патриотических олигархов.

На Балканах можно найти такие примеры лояльных олигархов, которые покажутся слишком беззастенчивыми даже по российским меркам. Многолетний лидер Черногории Мило Джуканович в 2006 году приватизировал крупнейший банк страны Prva Banka CG (черногорский аналог Сбербанка) так, что контрольный пакет оказался у его родного младшего брата Ацо Джукановича. Такое семейное разделение труда сохраняется до сих пор, и ничего страшного. Ситуация, когда один брат возглавляет правительство, а другой – крупнейший в стране олигарх, не мешает Черногории активно интегрироваться в Евросоюз и НАТО.

Партийные директора

Правда, чем дальше, тем тщательнее Евросоюз следит за равным доступом для всех желающих при проведении приватизации или распределении господрядов, поэтому у правительств Восточной Европы остается всего один способ сохранить лучшие активы страны под национальным контролем – оставить их в государственной собственности. В 2015 году, через четверть века после начала рыночных реформ, в 14 из 25 крупнейших по капитализации компаний Восточной Европы крупнейшим акционером по-прежнему оставалось государство.

Правительства Восточной Европы просто не видят другой возможности избежать тотальной скупки всех крупных предприятий иностранцами. Чтобы сохранить в стране хотя бы один не зависящий от западного капитала банк, страховую, энергетическую, горнодобывающую компанию, им приходится постоянно откладывать их приватизацию. Хотя и это не всегда легко удается – тут можно вспомнить десятилетнее судебное противостояние польского правительства и голландского страховщика Eureko за контроль над крупнейшей страховой компанией Восточной Европы PZU. В 1990-е голландцы чуть не купили эту компанию за сумму меньшую, чем составляла ее годовая чистая прибыль в нулевые. Польское правительство спас только кризис 2008 года, когда из-за финансовых проблем на родине голландцы согласились отказаться от притязаний на PZU в обмен на компенсацию.

Полякам удалось повернуть вспять чудовищную по убыточности для них сделку, но проблема, как сохранить PZU польской, все равно осталась нерешенной. Потому что государственная собственность – это тоже решение сомнительной эффективности. Сейчас в PZU (как и в большинстве других госкомпаний Восточной Европы) руководство меняется вместе с правительствами. Победившая на выборах партия тут же расставляет лояльных людей на главные посты. Через два месяца после того, как партия Качиньского выиграла выборы в октябре 2015-го, в той же PZU появился новый исполнительный директор, им стал бывший замминистра экономики в первом правительстве Качиньского. Также сменилась большая часть правления – теперь там заседают бывшие депутаты от новой правящей партии.

В Восточной Европе правительства меняются гораздо чаще, чем в России, поэтому политические назначенцы во главе госкомпаний не успевают превратиться в таких могущественных олигархов, как Якунин в РЖД или Сечин в «Роснефти». Но все равно получается, что лучшими активами региона управляют люди, подобранные по принципу лояльности и ограниченные в своих действиях кучей внеэкономических обязательств, типа сохранения раздутых штатов (ведь работники тоже голосуют) или политически мотивированного ценообразования.

Иногда возникают ситуации, когда какая-нибудь госкорпорация достается во временное управление даже не победившей партии, а каким-нибудь политическим маргиналам с крохотной фракцией в парламенте. Просто правительство не может собрать нужное количество голосов и вынуждено, таким образом, расплачиваться с малыми партиями за поддержку. Недавний пример – 2014 год в Болгарии, когда партия ГЕРБ Борисова немного не дотянула до половины голосов в парламенте и договорилась о поддержке с ультраправым Патриотическим фронтом. В результате кандидатуру главы Национальной электрической компании (30 электростанций и $1,5 млрд годового дохода в 2015 году) предлагала маргинальная партия, чьи активисты ходят в средневековых нарядах и требуют лишить болгарских цыган избирательных прав.

Ни политическая демократизация, ни либерализация экономики не помогли создать в странах Восточной Европы влиятельный и национально ориентированный предпринимательский класс, который был бы заинтересован в долгосрочных инвестициях в отечественную экономику. Так же как российский режим, восточноевропейские правительства вынуждены либо сохранять лучшие активы в государственной собственности, либо доверять их в управление приближенным олигархам на условиях личной лояльности. Оба метода неизбежно подразумевают серьезные издержки и риски, но у этих стран нет других способов сохранить за национальным капиталом хоть какие-то позиции в главных отраслях экономики.

Потолок роста

В таких непростых условиях возникает вопрос, насколько Восточная Европа и Россия в принципе способны добиться устойчивого экономического роста, да еще и достаточно быстрого, чтобы сокращать свое отставание от развитых стран. В нулевые они серьезно продвинулись в этом направлении, но это были годы мирового экономического бума, российская экономика получала сверхдоходы от высоких цен на сырье, а в Восточную Европу потекли миллиарды евро субсидий из бюджета ЕС. К тому же все они начинали с очень низкого старта, возвращаясь к росту после тяжелейшего кризиса 1980 –1990-х годов. На сколько им хватит этого импульса?

Главным конкурентным преимуществом и Восточной Европы, и России в международном разделении труда остается относительно дешевая и квалифицированная рабочая сила (в России добавляются еще природные ресурсы, но при низких ценах на сырье их значение падает). А относительно дешевая рабочая сила, даже если она неплохо образованна, – это очень ненадежное преимущество, которое тает по мере того, как сокращается отставание от развитых стран. Чем ближе польские зарплаты к немецким, тем меньше смысла немецким компаниям работать в Польше.

Большинство стран Восточной Европы сейчас подошли к тому рубежу, когда их рабочая сила оказывается уже недостаточно дешевой, чтобы компенсировать остальные недостатки. У Евростата хватает оптимистичных таблиц, где подушевой ВВП (по ППС) стран Восточной Европы все ближе подбирается к среднему уровню по ЕС. Но в реальности речь идет скорее о том, что восточная периферия Евросоюза выравнивается с южной, а вот сокращение отрыва от ведущих экономик ЕС давно остановилось.

Если сравнивать страны Восточной Европы с главной экономикой ЕС – Германией, то получится, что в 2000–2008 годах они действительно резко сократили свое отставание по подушевому ВВП (по ППС). Но вот после 2008 года этот процесс остановился, а кое-где даже развернулся вспять. В России этот разворот объясняется потерей сверхдоходов от нефтяного экспорта, но он произошел и в других странах – в тех, которые ближе всего подобрались к уровню Германии: в Словении (падение в 2008–2015 годах с 75% до 66%) и Чехии (с 70% до 67%).

Уровень примерно две трети от немецкого подушевого ВВП оказывается потолком, который не могут преодолеть даже самые успешные страны Восточной Европы. А если во время циклического подъема их все-таки выносит выше, то потом неизбежно наступает кризис, застой и откат назад, потому что они не могут вернуться к росту, пока не восстановят свое отставание. Именно это произошло с Чехией и Словенией в последние годы. Кто станет вкладываться в Словению, когда производительность труда там примерно такая же, как в Словакии, а средняя зарплата в полтора раза выше? Поэтому словенцам пришлось провести последние семь лет ужимаясь, чтобы упасть до уровня других стран Восточной Европы.

Единственной страной, которая продолжила сокращать отрыв от Германии и после 2008 года, оказалась Польша (с 48% до 56%). Но это потому, что в 2008 году она отставала от Германии сильнее многих других и только в последние годы подравнялась с Венгрией и Прибалтикой, нагоняя Словакию, Чехию и Словению. То же самое правило про близкую производительность труда и разницу в зарплатах в этом случае сработало в пользу Польши, подтянув ее к среднему уровню региона.

Но после того как выравнивание между отдельными странами закончится, смогут ли они продолжить сокращать разрыв, преодолеть эти немецкие две трети? В этом есть большие сомнения, потому что регион все сильнее превращается в экономическую периферию развитой части Европы, источник недорогой рабочей силы, которая или сама приезжает в Германию работать, или ждет, когда немцы привезут завод к ней.

Евро за два

Сложно представить себе, каким образом экономическое развитие стран Восточной Европы может перестать быть функцией от немецкого или от Северо-Западной Европы. Потому что сейчас их экономическое благополучие напрямую зависит от планов и приоритетов всего нескольких западных корпораций.

Взять, например, автомобильную промышленность, которая стала одним из главных источников экономического роста в регионе и во многих странах обеспечивает 15–25% доходов от экспорта. Наибольших успехов в этой отрасли добилась Словакия – она заняла первое место в мире по производству машин на душу населения, пятимиллионная страна сейчас за год производит около миллиона машин. Если считать с субподрядчиками, автомобильная промышленность в 2014 году обеспечивала Словакии 200 тысяч рабочих мест, 43% промышленного производства, 28% экспорта и 13% ВВП.

Вроде бы здорово, автомобили – это не примитивное сырье, это сложная технологическая продукция с высокой добавленной стоимостью. Но проблема в том, что 43% промышленного производства Словакии обеспечивают всего три компании, и среди них нет ни одной словацкой: Volkswagen, Peugeot Citroen и Kia. На один немецкий Volkswagen в 2014 году приходился 41% от общего количества произведенных в Словакии машин. То есть всего одна немецкая компания обеспечивает примерно 20% промышленного производства и 5% ВВП целой страны.

Что будет со словацкой экономикой, если Volkswagen решит перенести свое производство еще куда-нибудь так же, как когда-то перенес его в Словакию? Сейчас Volkswagen устраивает то, что в Словакии они могут платить зарплаты в два-три раза ниже немецких, но как долго это будет устраивать словаков? Или сам Volkswagen, если конкурировать со Словакией за его внимание начнут Западные Балканы, Турция, Украина, где зарплаты в разы ниже уже не немецких, а словацких?

Не только работники, но и государства Восточной Европы сейчас вынуждены демпинговать, чтобы западные автопроизводители продолжали выносить туда производства. В 2015 году правительство Польши поторопилось объявить, что британский Jaguar собирается построить там завод на 300 тысяч машин в год. Но в последний момент в переговоры вмешалось правительство Словакии, словацкий премьер Фицо лично предложил Jaguar еще более льготные условия, и британцы передумали – выбрали Словакию. И если это так легко сработало в одну сторону, то в будущем может так же легко сработать и в противоположную.

Такая ситуация, как в автопроме, типична и для других отраслей с высокой добавленной стоимостью. В пищевой или легкой промышленности в Восточной Европе еще попадаются успешные национальные производители, но там, где требуются более сложные технологии, безраздельно доминируют иностранцы. Чехия может быть крупным производителем компьютеров, и они будут обеспечивать целых 6% ее экспорта. Но производит эти компьютеры тайваньская Foxconn, которая просто вынесла часть своих заводов в Пардубице. Так же как она выносит их в континентальный Китай или на Филиппины.

На примере Словении хорошо видно, что будет, когда зарплаты в Чехии, Словакии, Польше и других странах подберутся слишком близко к уровню тех стран, которые выносят туда производства. В 2008 году словенцы поставили рекорд Восточной Европы, добившись, что средняя зарплата у них достигла 63% от немецкой. С тех пор словенская экономика впала в тяжелый кризис, реальный ВВП там оставался ниже докризисного уровня даже через семь лет, в 2015 году. Снижения средней зарплаты с 63% до 60% от немецкой пока недостаточно для того, чтобы вернуться к устойчивому росту.

То есть экономическая модель Восточной Европы изначально подразумевает, что уровень жизни там должен оставаться примерно в два раза ниже, чем в развитых странах, – без этого она не работает. В принципе, если сравнивать с другими регионами мира, это далеко не худший вариант, ведь абсолютные показатели продолжат расти, нужно блюсти только пропорцию. Но проблема в том, что в условиях демократии и открытости никакая власть не сможет успешно продать обществу концепцию такого самоограничения. Очень трудно убедить людей смириться с тем, что их зарплата обязательно вырастет на сто евро, но только не раньше, чем в Германии она вырастет на двести.

В этой ситуации наиболее активная часть общества сама поедет за немецкими и скандинавскими зарплатами – как, скажем, поехали почти два с половиной миллиона поляков, которые сейчас работают за границей. А оставшиеся неизбежно начнут искать другую модель развития, и первым, самым естественным выбором разочарованного общества будет национал-популизм.

Евросоюз. Германия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 27 октября 2016 > № 1948945 Максим Саморуков


США. Болгария. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 июля 2016 > № 1819255 Максим Саморуков

Почему Болгария провалила проект флота НАТО в Черном море

Максим Саморуков

Без всякого российского давления многие страны на восточном фланге НАТО ненадежны, не доверяют друг другу и накопили кучу обид на Запад. Иногда этих обид становится так много, что даже общий для Восточной Европы страх перед российской угрозой не может их перевесить

Закулисной российской дипломатии, славящейся на весь мир своим всемогуществом, приписали еще одну победу, к которой она, по всей видимости, не имеет отношения. Но в рамках логики «кому выгодно» невозможно представить, как без интриг Кремля могло получиться, что всего за пару недель до саммита НАТО в Варшаве Болгария неожиданно объявила, что не хочет участвовать в создании постоянного флота НАТО в Черном море. После нескольких месяцев вроде бы дружеских и конструктивных переговоров болгарский премьер Бойко Борисов вдруг сделал резкий разворот, сказав, что совместная флотилия с Румынией и Турцией его не устраивает.

Конечно, болгарскую непредсказуемость проще объяснить русским энергетических шантажом, неформальным давлением, прямым подкупом или еще какими-нибудь страшными кагэбэшными штуками. Такие объяснения могут представить Россию гораздо более влиятельной державой, чем она есть на самом деле, но зато будут более психологически комфортными, чем признание того, что и без всякого российского давления многие страны на восточном фланге НАТО ненадежны, не доверяют друг другу и накопили кучу обид на Запад.

Болгарская переменчивость

Проект создания в Черном море постоянного флота НАТО был одной из составных частей военной реакции альянса на новую ситуацию в Восточной Европе после Крыма. НАТО довольно неспешная организация, и только сейчас, в начале июля на саммите в Варшаве, должны быть приняты окончательные решения о том, как лучше усилить военную мощь восточных участников союза, чтобы надежнее защитить их от новых угроз со стороны России.

Главным нововведением тут будет решение разместить дополнительные четыре тысячи военных в Прибалтике и Польше (по тысяче на страну), потому что эти государства непосредственно граничат с Россией и получается, что риски у них выше. Однако некоторым этой меры кажется мало, потому что юго-восточный фланг НАТО, хоть и отделен от России Черным морем, все равно чувствует себя в опасности – особенно после того, как русская армия получила в свое полное распоряжение Крым. Поэтому родилось еще одно предложение – создать в Черном море постоянный флот НАТО, который будет находиться там всегда, а не просто заплывать время от времени для учений.

Собственно этот проект и провалила на днях Болгария. Потому что по Конвенции Монтрё от 1936 года военные корабли нечерноморских государств могут находиться в этом море не более двадцати одного дня. То есть создавать постоянный флот НАТО должны были всего три страны: Румыния, Болгария и Турция, а корабли остальных держав к ним бы периодически присоединялись. Но после нескольких месяцев переговоров, которые, казалось, шли вполне успешно, Болгария раздумала участвовать.

Неожиданный отказ Болгарии действительно выглядит как результат сильного внешнего (читай российского) давления. Во-первых, сам болгарский премьер Борисов прямо сказал, что ему не нравится антироссийская направленность этого флота, хотя странно, что он заметил ее только сейчас. А во-вторых, слишком неожиданно Болгария поменяла свою позицию.

Идея создать постоянный флот оформилась еще полгода назад. Переговоров на эту тему с тех пор было столько, что и не сосчитать. Румыния, Турция и Украина эту инициативу всячески продвигали, руководство НАТО приветствовало, США поддерживали, Россия протестовала и грозила ответными мерами. Болгария на переговорах была и всегда прямо упоминалась в качестве участника флота. Еще 14 июня на встрече министров обороны стран НАТО в Брюсселе у болгар не было возражений. А через несколько дней – отказ.

Если добавить сюда то, что главные ассоциации с Болгарией на Западе – это коррумпированность властей и традиционные связи с Россией в стиле славянство – православие – кириллица, то ситуация может показаться очевидной. Когда-то прилепившийся к Болгарии ярлык троянского коня России в Европе еще раз подтвердил свою верность – Кремль убедительно попросил, и болгары не смогли отказать. Саботировали натовскую инициативу.

Искушение кивком

Однако при более подробном рассмотрении к этому объяснению возникает немало вопросов. Главный среди них совсем простой: если у Кремля есть такие мощные рычаги давления на болгарского премьера Борисова, то где же эти рычаги были раньше? Почему ими раньше не пользовались? Ведь Бойко Борисов – самый антироссийский из ведущих политиков Болгарии. За время правления он успел последовательно похоронить все главные проекты российско-болгарского сотрудничества. Результаты многолетней работы и многомиллиардных инвестиций были уничтожены его поспешными решениями.

Если Кремль может так легко навязывать Борисову нужные решения, то почему он ничего не навязывал, когда Борисов отказался от строительства нефтепровода Бургас – Александруполис? Или от строительства АЭС «Белене»? Или от «Южного потока»? Его предшественники в правительстве социалисты упорно продолжали работы по «Южному потоку» и после Крыма, и после Донбасса, несмотря на запреты ЕС. Но стоило Борисову выиграть выборы – и строительство тут же прекратилось. Почему всемогущий Кремль не повлиял на него тогда, а дожидался вопроса с флотом НАТО?

Потому что никакого неотразимого давления Кремля не было и в этот раз, а проект постоянного флота развалился из-за внутренних проблем, довольно типичных не только для Болгарии, но и для многих других восточных участников НАТО.

Почему болгары спохватились всего за пару недель до саммита? Потому что до этого они особо не вдумывались в то, что им предлагают. Качество кадров в болгарском госаппарате не всегда на высоком уровне, степень их уверенности в себе на международных встречах с представителями западных держав – тоже. Влезать, задавать уточняющие вопросы, что-то возражать – это большая ответственность. Гораздо проще промолчать, кивнуть, поддержать, согласиться в общих словах.

Так все и тянулось на общей безответственности, пока совсем не приперло. И тогда премьеру Борисову как самому главному пришлось построить в ряд президента, министра обороны и министра иностранных дел и заявить, что они наконец выработали единую позицию – Болгария против участия в постоянном флоте.

Атомная обида

Причины болгарского отказа тоже можно было легко найти прямо в выступлении премьера, и они лишь отчасти связаны с тем, что Болгария по историческим причинам гораздо меньше, чем другие страны Восточной Европы, склонна переживать из-за русской угрозы. В своем выступлении Борисов действительно гораздо больше жаловался не на Россию, а на непредсказуемость Турции. Очевидно, болгарскому руководству было довольно неприятно осознать, что из-за Монтрё постоянный флот НАТО означает совместный флот трех натовских стран Черного моря. А раз у Турции военный флот в разы мощнее болгарского, то и в совместной постоянной флотилии заправлять, видимо, будут турки. А болгарскому руководству надо будет как-то продать эту новость своим избирателям, вся национальная мифология которых строится на борьбе с Турцией.

Мало того, Турция недавно уже сбила один русский самолет – так почему же она не может сбить второй? Тогда Болгария, вписавшись в общий черноморский флот, по милости Турции окажется на грани (а то и за гранью) войны с Россией. И все это будет происходить совершенно неожиданно и без возможности для Болгарии как-то повлиять на ход событий, потому что турки, само собой, не станут предварительно консультироваться с болгарами при принятии решений. Чтобы избежать таких рисков на пустом месте, можно отважиться возразить даже руководству НАТО.

Однако одной Турцией дело не ограничивалось. Тогда же, когда отказывался от участия во флоте, Бойко Борисов очень эмоционально жаловался журналистам, как никто из западных коллег не поддержал его в конфликте с Россией из-за АЭС «Белене». Так совпало (возможно, неслучайно), что накануне вечером перед выступлением про флот болгарское руководство узнало о том, что Арбитражный суд при Международной торговой палате присудил России 550 млн евро компенсации от Болгарии.

Эту сумму Болгарии придется заплатить России за то, что Борисов расторг соглашение о строительстве АЭС «Белене». Расторг он его под сильным давлением Запада, а потом вдруг обнаружил, что никто не собирается вместо него ни решать проблему энергообеспечения Болгарии, ни останавливать рост цен на электричество, ни выплачивать русским компенсацию за расторжение. Самое печальное для Борисова в этой истории то, что резкий рост тарифов на свет в 2013 году вызвал в Болгарии массовые протесты, которые закончились его отставкой и тем, что он почти год провел в оппозиции.

А теперь еще западный суд выносит вердикт о том, что бедная восьмимиллионная Болгария должна России 550 млн евро в качестве компенсации. Вот она, цена западным советам. Борисов из года в год закрывает один русский энергетический проект за другим – то нефтепровод, то газопровод, то АЭС, а Запад совершенно не считает нужным предоставлять что-то взамен, если не считать субсидий ЕС на строительство соединения с газотранспортной системой Румынии.

Борисов старается, на замену русским проектам он придумал создать на болгарском побережье балканский энергетический хаб, где сходились бы поставки газа и из России, и из Каспия, и из Ирана. Он постоянно обсуждает эту идею с западными лидерами, но те только вежливо одобряют и не делают никаких практических шагов, чтобы помочь в реализации.

И так продолжается уже много лет. Борисов абсолютно уверен, что выполняет все возможные обязательства перед Западом, и не может понять, почему он ничего не получает взамен. В представлении Борисова, когда Запад настаивает на расторжении проектов с Россией, то это автоматически подразумевает, что Болгария получит за это какую-то компенсацию. Но раз за разом никакой западной компенсации не следует: то, что Борисов считает жертвой, на Западе воспринимают как простое соблюдение общих правил.

В результате обиды от неоправдавшихся ожиданий накапливаются и иногда достигают такой концентрации, что даже общий для Восточной Европы страх перед российской угрозой не может их перевесить.

США. Болгария. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 июля 2016 > № 1819255 Максим Саморуков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter