Всего новостей: 2525534, выбрано 4 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Сафранчук Иван в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Сафранчук Иван в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258202 Иван Сафранчук

Образованность как водораздел

Почему победил Трамп и что дальше?

Иван Сафранчук – кандидат политических наук, доцент кафедры мировых политических процессов МГИМО(У) МИД России.

Резюме При всей значимости победы Трампа рано говорить о том, что долгосрочный либеральный тренд сломлен. Пока появилась основа для консервативной коррекции, может быть, глубокой и относительно длительной, но не для полной смены направления.

Избрание Дональда Трампа президентом США вызвало дискуссию под рубрикой «Что бы это значило?». Немало тех, кто считает его победу случайностью и ошибкой, сбоем; многие, наоборот, уверенно рассуждают о ее закономерности. И те и другие правы и неправы одновременно. В американском обществе набрали силу социальные тренды, которые сделали «феномен Трампа» возможным, но они не детерминировали его проявление именно в таком виде. Чтобы лучше понять это явление и его предпосылки, рассмотрим параметры победы Трампа в широком историческим контексте (будем использовать статистику с 1952 г., то есть почти за три поколения). С нашей точки зрения, это позволяет скорректировать, а иногда и пересмотреть, те «ощущения», которые многим кажутся очевидными.

Вроде все как всегда…

Нельзя согласиться с простой версией, что исключительную роль в победе Трампа сыграли белые американцы и их мобилизация по расовому признаку, хотя такое мнение сложилось у многих. Белые избиратели остаются самой крупной электоральной группой. Преимущество среди них традиционно имели республиканцы: после 1952 г. они проигрывали голоса белых только дважды. Конечно, долгосрочный тренд – снижение доли белых избирателей (с более чем 80% полвека назад до примерно 70% сейчас, прогноз на середину века – около 50%). В 1990-е и 2000-е гг. очень многое решали голоса американцев латиноамериканского происхождения, это самая быстрорастущая электоральная группа. Но республиканец ни разу не становился президентом, проиграв среди белых. А демократы добивались президентства, либо выиграв среди белых (Джонсон в 1964-м и Клинтон в 1996-м), либо уступив незначительно (Кеннеди в 1960-м и Клинтон в 1992-м – 2%, Картер в 1976-м – 6%).

Это правило сломал Обама, он дважды побил рекорд Картера. В 2008 г. Обама победил, проиграв среди белых избирателей 12%, а в 2012 г. – вообще 20%. Могло показаться, что после этого демократы способны выигрывать, даже значительно уступая среди белых избирателей. Пока неясно, действительно ли это так или случай Обамы останется исключением. Но для республиканца продолжает действовать правило – победа без преимущества среди белых избирателей невозможна.

Итак, успех среди белых – норма любого президента-республиканца. И Трамп здесь не уникален, как и отрыв в 21%, с которым он победил среди белых избирателей. У Никсона в 1972 г. отрыв составил 36%, у Рейгана в 1980 г. – 20%, а в 1984 г. – 32 процента. Потом республиканцы теряли эти голоса. В 1988 г. Буш-старший получил преимущество в 18%. В 1992 и 1996 гг. белые голоса разделились почти пополам. Буш-младший два раза выигрывал с преимуществом в 14%. Маккейна в 2008 г. поддержали на 12% больше белых, чем его оппонента, Ромни в 2012-м – на 20%, Трамп всего лишь остался на том же уровне, его отрыв укладывается в исторически привычные параметры. А вот среди проголосовавших афроамериканцев, а также граждан латиноамериканского и азиатского происхождения Трамп улучшил результаты Ромни соответственно на 7%, 8% и 11 процентов. И это несмотря на обвинения чуть ли не в расизме. Получается, что небелые избиратели проигнорировали расовые вопросы в ходе кампании Трампа.

Это не значит, что в итогах выборов 2016 г. нет расовой составляющей. Клинтон получила большинство во всех «небелых» группах (65% среди американцев азиатского и латиноамериканского происхождения и 87% среди афроамериканцев), а Трамп – большинство среди белых (58%). Но формально самый большой разброс голосов именно по расовому признаку был в 2008 и 2012 гг., а на последних выборах он даже немного снизился.

Другие отличия электората Трампа и Клинтон тоже укладываются в исторические «нормы». Женщины немного более склонны голосовать за демократов, а мужчины – за республиканцев. На выборах 2016 г. разрыв увеличился, и довольно существенно, но все же не настолько, чтобы делать глубокие выводы. С 2000 г. голосование каждый раз зависит от возраста: чем старше человек, тем более склонен поддержать республиканского кандидата. И Клинтон победила в возрастных группах до 39 лет (причем чем старше, тем меньше ее отрыв), а Трамп – во всех старше 40 лет. Клинтон с хорошим отрывом, около 10%, выиграла у небогатых и «нижнего» среднего класса (с доходом ниже 30 тыс. и 30–49,9 тыс. долларов в год). А вот «средний» средний класс (50–99,9 тыс. долл.), самую многочисленную группу избирателей – 31%, за которую традиционно идет борьба, Клинтон проиграла с отрывом в 4%. Зато голоса «высшего» среднего класса (100–199,9, 200–249,9, более 250 тыс. долларов в год) Трамп и Клинтон поделили почти поровну (Клинтон проигрывала в этих группах 1–2%).

Таким образом, ни гендерное, ни возрастное, ни имущественное распределение голосов сторонников Клинтон и Трампа не новы. Расовое распределение тоже было обычным: белые голосовали за республиканца в рамках исторической нормы, а небелые голосовали за Трампа лучше, чем за Ромни в 2012 году. Поэтому в чистом виде расовый вопрос не сыграл особой роли. Однако он оказался важным в более сложной конструкции (разница в распределении голосов в зависимости от уровня образования у белых и небелых), о чем речь пойдет позже.

Фактор образования: созрел и проявился

С нашей точки зрения, самыми интересными стали различия в предпочтениях избирателей в зависимости от уровня образования. Чтобы была понятна дальнейшая логика, напомним американские уровни образования: базовая школа (неполное среднее образование), старшая школа (полное среднее образование), двухлетний колледж с профессиональным образованием (примерный аналог советских техникумов), четырехлетний колледж при университетах (выпускники – бакалавры), университет (магистры).

После 1952 г. демократы почти всегда добивались успеха среди наименее образованных (только базовая школа). Два исключения – 1956 г., когда голоса наименее образованных разделились ровно пополам, и 1972 г., когда республиканец Никсон выиграл среди них с минимальным преимуществом в 2 процента. Но оба случая не выходят за уровень опросной погрешности. Поэтому можно говорить, что наименее образованные традиционно предпочитали демократов, а в XXI веке еще и с большим перевесом (Керри в 2004 г., Обама в 2008 и 2012 гг. получали преимущество более 30%; во второй половине XX века такое удавалось только Джонсону в 1967 г.). Перевес Трампа среди наименее образованных составил 2 процента. Это необычно в широком историческом контексте и неожиданно с учетом того, какой колоссальный отрыв имели демократы среди наименее образованных совсем недавно.

Наиболее образованные (магистры) в последние десятилетия традиционно в большинстве своем голосуют тоже за демократов, преимущество которых обычно составляет 5–10%. Трамп же уступил 21%. Это не рекордный проигрыш (такой был в 2008 г., когда Маккейн уступил Обаме 30%), но заметно ниже исторической нормы.

Образованные (бакалавры) традиционно выбирали республиканцев. До президентской кампании 1988 г. включительно кандидаты-республиканцы только один раз потерпели поражение в этой группе – в 1967 г., когда Джонсон получил небольшое преимущество в 4 процента. Во всех остальных случаях республиканцы не просто здесь выигрывали, но зачастую с большим отрывом, 20–30% было нормой (в том числе и Кеннеди в 1960 г. проиграл с отрывом около 20%). Впрочем, такой перевес республиканцев среди образованных был следствием преимущества среди материально успешных. То есть выбор в пользу республиканцев эти люди делали по соображениям, связанным с их социальным статусом и материальным положением, образование служило составляющей этого, а не самостоятельно определяло выбор. С 1992 г. образованные стали голосовать более ровно, а привязка к голосованию по доходам стала постепенно ослабевать. Два раза среди образованных выиграл Клинтон, потом два раза Буш, но все это с небольшим перевесом в 4–5 процентов. Потом с отрывом в 10% среди образованных победил Обама. Но в 2012 г. он в этой группе проиграл (впрочем, всего 2%). Могло показаться, что образованные опять готовы пойти за республиканцами, даже вразрез с общим голосованием за демократа. Но Трамп проиграл среди образованных 4 процента. И такой результат можно интерпретировать в историческом контексте по-разному.

С одной стороны, прецедент со знаком минус для республиканцев. Президенты-демократы проигрывали в этой категории, но президенты-республиканцы – никогда. С другой стороны, 4% – не катастрофический отрыв, он более или менее укладывается в рамки, которые стали традиционными после 1992 г., и поскольку образованные начали голосовать более ровно, то рано или поздно с каким-то республиканцем должно было произойти то, что случалось с демократами. Три президента-демократа проигрывали среди образованных (Кеннеди в 1960 г., Картер в 1977 г. и Клинтон в 1996 г.).

Избиратели со средним уровнем образования (полным средним и профессиональным) предпочитали то демократов, то республиканцев. Важно, что эти группы почти всегда голосовали с большинством и почти всегда за того, кто в итоге выигрывал выборы. То есть образование, как правило, не было определяющим фактором при выборе. Есть только два исключения. В 2008 г. избиратели с полным средним образованием проголосовали не за кандидата-победителя, однако и вопреки большинству: они отдали Маккейну на 6% больше голосов, чем Обаме. В 2000 г. избиратели с профессиональным образованием проголосовали за кандидата-победителя, но вразрез с большинством (Буш, проигравший народное голосование, но получивший большинство выборщиков, победил в этой группе с отрывом 6%). Так что победа Трампа на 7–8% среди этих групп необычна, но не выходит за историческую норму. Победа Трампа в этих электоральных группах укладывается в тренд последнего десятилетия. Их избиратели тянулись к республиканцам и два раза за десятилетие нарушили давнюю традицию голосовать с большинством и за победителя, и оба раза традиция нарушалась, чтобы отдать больше голосов республиканцам.

Итак, совсем необычен только успех республиканца среди наименее образованных. Наиболее образованные привычно отдали большинство голосов демократу, но Трамп проиграл среди них с результатом заметно хуже исторической нормы. Голосование образованных и среднеобразованных выбилось из долгосрочных трендов, но не было чем-то совсем новым. Трамп – первый президент-республиканец, не получивший большинства среди образованных, но после 1992 г. все шло к тому, что это рано или поздно произойдет. То же и со среднеобразованными: они проголосовали необычно с точки зрения долгосрочных трендов, но это та же самая необычность, которую они уже два раза демонстрировали за последние десять лет.

Образование против «классовой» и расовой идентичности

Фактор образования «созрел» в предыдущие десятилетия и в полной мере проявился в 2016 году. Однако посмотрим, как это произошло у избирателей разного материального положения, а также у белых и небелых.

Клинтон уверенно выиграла в 39 из 50 округов с населением, превышающим 50 тыс. человек, где наибольшая доля выпускников колледжей среди жителей (в среднем 51,4%, с разбросом от 45,6 до 75%). Расположены они в разных частях страны, и средний уровень дохода колеблется от 49 до 124 тыс. долл. в год. Причем в большинстве случаев она выиграла с существенным отрывом: только в трех округах преимущество было менее 10%, в 27 округах – более 30%, из них в 11 – более 50%. Еще примечательнее, что в 48 из этих 50 «самых образованных» округов Клинтон улучшила результат, и в большинстве случаев существенно, по сравнению с Обамой в 2012 году. В том числе Клинтон добилась большего в 11 из 13 «республиканских образованных округов» (тех, где Обама проиграл в 2012 г.). Почти зеркальная картина в 50 округах (тоже с населением не менее 50 тыс. человек), где меньше всего окончивших колледж (в среднем 13,3%, разброс от 8% до 13,6%,). Расположены такие округа в разных частях страны, а доход там от 25 до 56 тыс. долларов в год. Трамп победил в 42 таких округах, и с большим отрывом: только в одном менее 10%, в 29 – превышал 30%, из них в 19 – более 50%. В 47 из 50 «наименее образованных округов» Трамп выступил лучше, чем Ромни в 2012 году.

То есть образование сказалось на выборе избирателей сильнее, чем уровень доходов. Клинтон выигрывала у более образованных избирателей «среднего» среднего класса, который она в целом Трампу проиграла. Но Клинтон уступила Трампу менее образованных избирателей из «нижнего» среднего класса, в котором в целом выиграла.

Насколько можно судить, перевес фактора образования над доходами «назревал» примерно одно поколение. Республиканцы в последние 20–25 лет утратили свое ранее традиционное и существенное преимущество среди верхнего среднего класса и богатых, сохранив только небольшую фору. Одновременно республиканцы утратили ранее традиционное и существенное преимущество среди образованных. Республиканцы могут в этой группе проигрывать. Выборы 2016 г. подтвердили и это. Но они также выявили то, что раньше было не столь заметно. А именно: хотя процессы утраты преимущества среди материально обеспеченных и образованных шли параллельно и очевидно взаимосвязаны, популярность республиканцев среди образованных упала сильнее, чем среди состоятельных.

В течение того же поколения демократы сохраняли преимущество среди бедных. Но на последних выборах оно существенно сократилось. Пошатнулись позиции и среди наименее образованных. И опять же: популярность среди наименее образованных демократы потеряли в большей степени, чем среди наименее материально благополучных.

Фактор образования по-разному проявился у белых и небелых избирателей. Последние не очень сильно разошлись в своих предпочтениях в зависимости от уровня образования: Клинтон получила колоссальное преимущество и среди более образованных (со степенью бакалавра и выше) небелых, и среди менее образованных (без бакалаврской степени и ниже). Но все-таки среди менее образованных небелых преимущество Клинтон – 55%, а среди более образованных оно немного меньше – 48%.

Намного заметнее разница в том, как голосовали белые в зависимости от уровня образования: среди менее образованных белых Трамп выиграл с огромным преимуществом в 39 процентов. Среди более образованных белых он тоже выиграл, но всего 4 процента. Белые никогда так сильно не расходились на выборах в зависимости от образования. И более, и менее образованные белые избиратели в 1990-е гг. повернулись в сторону демократов – тогда побеждал Клинтон, и разрыв в их голосах был незначительный. С 2000 г. белые повернулись в сторону республиканцев – побеждал Буш, но разрыв в том, как голосуют образованные и необразованные, стал нарастать. Среди менее образованных белых преимущество Буша было на 7–10% больше, чем среди более образованных белых. В 2008 г., когда Обама избирался первый раз, общий разворот белых избирателей к республиканцам прервался и среди более, и среди менее образованных, но опять же в разной степени. Обаме достался почти такой же процент голосов у более образованных белых, как Клинтон в 1990-е гг., и чуть больше, чем Гор в 2000 году. А вот среди менее образованных белых Обама получил чуть меньше Гора и значительно меньше Клинтона. В 2012 г. и более, и менее образованные белые повернулись в сторону республиканцев: Ромни завоевал больше голосов, чем Буш в 2000 или 2004 годах. Но опять: преимущество Ромни среди менее образованных было заметно больше, чем среди более образованных. Трамп же совсем разделил белых избирателей в зависимости от их образования. Менее образованные еще сильнее качнулись в сторону республиканцев: 39% отрыва – исторический рекорд. А вот более образованные республиканцы сдвинулись в другую сторону: заметно хуже Трампа голоса более образованных белых собрал только Буш-старший в 1992 г. (так же плохо, как Трамп, их собрал Маккейн в 2008 г., Буш-младший в 2000 г. – лучше, но ненамного).

Таким образом, традиционная в прошлом связка между образованием и материальным благополучием ослабевала на протяжении одного поколения, а в 2016 г. большинство более и менее образованных в аналогичных по материальному благополучию группах проголосовали по-разному. Это произошло в таких масштабах, что стало статистически заметно и позволяет заключить: для значимого количества избирателей образование стало самостоятельным, а не связанным с их материальным положением, фактором выбора. Однако это справедливо прежде всего для белых избирателей. Обратим внимание на разницу в голосовании более образованных белых и небелых: первые намного лучше, чем вообще белые, голосовали за Клинтон, а вторые немного лучше, чем вообще небелые, – за Трампа. Это говорит о том, что у более образованных цветных образование в меньшей степени проявилось как самостоятельный фактор для выбора, они голосовали солидарно в основном со своей расовой группой и частично с материальной.

Либеральная мобилизация по образовательному цензу

Итак, образование впервые сыграло существенную и самостоятельную роль в определении выбора настолько значительного числа избирателей (хотя и преимущественно белых), что это стало явно заметно. Такое оказалось возможным после трансформации электоральных предпочтений разных групп, постепенно происходившей 20–25 лет. То есть сама возможность такого голосования созревала довольно долго. Но это было именно возможно, а не обязательно. Почему оно проявилось именно в 2016 году?

Избирателей не устраивало поведение прессы, а главное – впервые с 1988 г. им в большинстве не нравился набор кандидатов. Опросы также зафиксировали исключительно высокое недовольство тем, насколько содержательно велись дискуссии. Кампания выглядела «грязной» значительно больше обычного. Но, несмотря на это, 81% избирателей посчитали, что получили достаточно информации, чтобы определиться, и это сопоставимо с предыдущими восемью выборами. Может показаться странным, что граждане были не удовлетворены кампанией и кандидатами, но уверены в том, что делают осознанный аргументированный выбор.

Это можно объяснить двояко. Простое объяснение – образованные отреагировали персонально на Трампа, что точно имело место. Но есть и более сложное: неудовлетворенные кандидатами и кампанией избиратели осознанно выбирали не столько кандидатов, сколько идеи. И тогда проявившаяся в 2016 г. роль образования – только частично реакция персонально на Трампа, а в большой степени – инструмент мобилизации электората по мировоззренческим основаниям.

72% избирателей Трампа заявили, что их характеризует слово «традиционный» (впрочем, в опросе оно не расшифровывалось, респонденты понимали его интуитивно и, возможно, по-разному). Среди сторонников Клинтон таких оказалось 31%. 72% приверженцев Трампа назвали себя «типичными американцами», а среди избирателей Клинтон – 49%.

Сформировались и осознали себя две группы. Одна – те, кто считает себя традиционными/типичными американцами. Назовем их «традиционалистами». Другая – те, кто считает себя нетрадиционными/нетипичными американцами, видят Америку как часть глобального универсального мира и его естественного лидера. Некоторые из них тоже называют себя типичными и традиционными, но имеют в виду под этим совсем не то, что «традиционалисты». Назовем их «интернационалистами».

Интернационалисты видят в глобальном мире множество возможностей. Традиционалисты же считают его источником экономической конкуренции и рисков безопасности. Одним нужен открытый мир, ради этого они готовы и Америку держать открытой для экономических конкурентов, иммигрантов, в какой-то степени даже для рисков. Другие осознали, что проигрывают от открытости, и хотят некоторого отгораживания. Эта линия разделения в американском обществе стала главной.

США, как и десятки других государств, подошли к порогу, за которым начинается новый этап разрушения традиционного общества. И так же как в Европе, это способствовало консолидации традиционалистов. Произошла она не на чисто идеологически консервативной и не на чисто экономической платформе. Традиционалисты хотят, чтобы Америка была безопасной и для этого сильной, и чтобы в мире эту силу уважали. Им не нужен изоляционизм, но они предпочитают более меркантилистскую страну, чтобы меркантилизм отвечал интересам среднего бизнеса и простых американцев. Традиционалисты – не расисты, но хотят, чтобы новые американцы приобщались к американским ценностям, образу жизни и мыслей. Комбинация прагматических и мировоззренческих вопросов сплотила традиционалистов. Трамп оказался способен управлять этой энергией и сконцентрировал ее на неприятии президентства Обамы. Сторонники Трампа резко негативно относились практически ко всему, что сделал Обама. По следующим семи проблемам избиратели Трампа заявили, что ситуация стала хуже: состояние экономики (71%), проблема безработицы (69%), террористическая угроза (70%), преступность (78%), позиции США в мире (87%), ситуация с иммигрантами (68%), расовые отношения (78%). Но хотя негативизм этих людей оказался персонифицирован, дело не в Обаме, а в социальных трендах, которые сужают экономическое и отчасти социальное жизненное пространство традиционалистов.

Традиционалистская контратака, наверное, была неизбежна. Весь XX век, а особенно его вторую половину, доминировал долгий либеральный тренд. Рост благосостояния и новые технологии (не только сложные, но и нашедшие широкое применение в быту) трансформировали социальные отношения. Эмансипация женщин, новый дух свободы у молодежи, движение за гражданские права – все это меняло общество. К концу XX века либеральный тренд, казалось, набрал особую силу. Он стал сдвигать и электоральное поведение граждан: в голосовании разных социальных групп возникали не совсем обычные моменты.

Однако границы возможного в социальной и политической сфере расширились настолько, что в обществе формировался запрос на некоторое ослабление либерального тренда, консервативную коррекцию. Избрание Джорджа Буша-младшего стало выражением этого запроса, но непоследовательным и неуспешным. Разочарование в нем дало шанс на почти триумфальную победу Обамы. Однако по итогам двух его сроков запрос вновь окреп. Не просто увеличился разрыв между выигрывающими и проигрывающими от либерального тренда, и не просто наиболее традиционной части американского общества стало некомфортно в слишком либеральной атмосфере, проявилось что-то еще. Это чувства безысходности, отчаяния, страха того, что отстающие проигрывают не относительно и временно, а абсолютно и навсегда. Трамп, скорее всего, невольно всколыхнул настроения традиционной Америки и предложил понятную прагматическую повестку – протекционизм. И традиционалисты почти взбунтовались.

Интернационалистов шокировал этот бунт. По шести из семи названных выше вопросов, по которым избиратели Трампа так уверенно отметили ухудшение, лишь меньшинство из лагеря Клинтон зафиксировали негативную динамику. Экономическое положение и ситуация с безработицей, по мнению соответственно 60% и 67% избирателей Клинтон, вообще стали лучше. По остальным вопросам относительное большинство приверженцев Клинтон посчитали, что все осталось по-прежнему. Поэтому для интернационалистов было непонятно, с чего вдруг бунт: в экономике все неплохо, а по социальным вопросам – малого добились, прогресс недостаточен, надо не сворачивать, а двигаться вперед.

Интернационалисты не просто не соглашались с традиционалистами, они просто их не принимали. 84% избирателей Клинтон заявили, что не очень хорошо понимают систему взглядов Трампа и куда он хочет повести страну. А вот 87% голосовавших за Трампа посчитали, что хорошо это поняли. При таком уровне взаимного непонимания и неприятия содержательность кампании не могла быть высокой. И главной задачей стала консолидация «своих».

Традиционалисты объединялись одновременно и по прагматическим, и по мировоззренческим основаниям, сплавом которых собственно и явился традиционалистский подъем. Прагматической основой стал экономический протекционизм, а мировоззренческой – политический патриотизм, личная свобода (в том числе от чрезмерной политкорректности) и христианские ценности. Трамп победил среди всех христианских групп. Причем за него проголосовали наиболее религиозные христиане (чем чаще ходят в церковь, тем больше голосов).

А вот у интернационалистов главным маркером и инструментом консолидации стали уровень образования и усвоенные с ним либеральные идеи. Это позволило преодолеть разделительные линии в обществе (особенно имущественные, но в какой-то степени и расовые) и собрать «своих» среди бедных и богатых, в среднем классе, среди белых и небелых. С нашей точки зрения, эта мобилизация по образовательному признаку не была осмысленным элементом кампании Клинтон, а, скорее, естественным образом проявившейся способностью интернационалистов к самоорганизации и солидарности.

Правда, в некоторых случаях мобилизация более образованных, видимо, помешала. Вряд ли бедные американцы, обремененные жизненными трудностями, хорошо понимали тех, благодаря кому 66% избирателей Клинтон посчитали «большой проблемой» изменение климата. Конечно, демократы не забывали про эгалитаризм и социальную справедливость, которые традиционно привлекали бедных на их сторону. 72% сторонников Клинтон назвали «большой проблемой» уровень неравенства между бедными и богатыми. Но все-таки бурная самоорганизация интернационалистов по мировоззренческим вопросам могла показаться совсем неблизкой бедным американцам. Они отвернулись от «умников» и заметно охотнее обычного проголосовали за кандидата-республиканца. Консолидировав «своих» во всех имущественных и расовых группах, интернационалисты, сами того, естественно, не желая, создали что-то вроде «образовательного ценза», теперь уже разделившего «умников» и остальных. Поэтому, собрав «своих» на понятной им мировоззренческой основе, интернационалисты одновременно оттолкнули от Клинтон некоторых бедных (верных сторонников демократов). И это усугубило разницу в голосовании в зависимости от образования.

Заключение

На выборах 2016 г. в США в полной мере проявилось противоречие между традиционалистами и интернационалистами. Оно зрело примерно одно поколение, оставаясь в тени других, более явных проблем. И, наконец, на последних выборах вышло на первый план. Правда, в основном для белых избирателей. Небелые (в большей степени афроамериканцы, в меньшей – латиноамериканцы и азиаты) голосовали в основном вместе с интернационалистами, хотя вряд ли по одним и тем же основаниям. Небелые и белые избиратели в 2016 г. голосовали, исходя из разных повесток дня. Но решающей стала именно повестка дня белых, спор между интернационалистами и традиционалистами, что, видимо, и создало широко распространенное ощущение расовой составляющей. Примечательно, что более образованные небелые чуть больше, чем необразованные, поддержали традиционалистов.

Личность Трампа стала катализатором, но разделение на традиционалистов и интернационалистов в любом случае нашло бы электоральное проявление. Не в 2016, так в 2020 году. Не будь Обама президентом, это противоречие, вероятно, в полной мере проявилось бы уже в 2012 году. Американская элита оказалась во многом не готова к столь явному проявлению этого феномена. Но по их итогам пришло осознание его важности и глубины. Вне публичного пространства и в демократическом, и в республиканском истеблишменте идет интеллектуальное осмысление разделения Америки на традиционалистов и интернационалистов.

Партиям придется вернуться к идеологической базе. С 2008 г. стабильно большой (60%) остается доля республиканцев, которые хотят, чтобы партия стала более консервативной. За тот же период существенно, с 33% до 49%, выросла доля демократов, желающих, чтобы их партия заняла более либеральные позиции. Казавшееся десять лет назад стабильным большинство в 57% за то, чтобы демократическая партия стала более умеренной, в последние годы испарилось (теперь «за» только 47%, а 4% затрудняются с ответом).

Необходимость возвращения к идеологической базе уловил еще Буш-младший. Но, видимо, и республиканский, и демократический истеблишмент упустили этот процесс. У республиканцев получили развитие «движение чаепития» и другие консервативные группы, которые оттягивают истеблишмент от центристских позиций. У демократов вроде было больше порядка. Но сработавшая на выборах 2016 г. самоорганизация интернационалистов, их мобилизация по образовательному цензу имеет поствыборное продолжение. Например, движение «Сопротивление» пока сфокусировано на критике персонально Трампа, но если оно выживет, то может занять более широкую нишу в общественной жизни и представлять взгляды образованных интернационалистов. И республиканские, и демократические активисты предпочли бы видеть в истеблишменте своих партий большую идейную последовательность и напоминают им о «базе».

Верхушке придется решать еще одну, даже более сложную, задачу. Необходимо не только вернуться к «базе», но и пересмотреть границы политического спектра, то есть определить, по каким направлениям и на какое расстояние «база» должна посылать свой политический сигнал и от каких социальных и экономических групп принимать обратную связь, учитывая их интересы при формулировании позиций «базы». Понадобится политический опыт, чтобы не выйти за невидимые крайности.

При всей значимости победы Трампа рано говорить о том, что долгосрочный либеральный тренд сломлен. Пока появилась основа для консервативной коррекции, может быть, глубокой и относительно длительной, но не для полной смены направления. Последнее возможно, если демократы откажутся признавать необходимость такой корректировки. Если интернационалисты вновь направят против традиционалистов, не имеющих красивой идеологической униформы, но вооруженных хоть какими-то практическими идеями (пусть примитивными протекционистскими), свое хорошо идеологически одетое, но пока вообще безоружное в плане прагматических идей образованное ополчение, то оно может быть сильно бито. Если же республиканцы и демократы возьмутся исследовать свои идеологические окраины, переформатируют политический спектр, скорректируют «базу» и с этих позиций вернутся к центру и способности поддерживать межпартийный консенсус по общенациональным вопросам, скорее всего, коррекцией все и ограничится.

США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258202 Иван Сафранчук


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892031 Иван Сафранчук

Миф о Сизифе. Эссе об исключительности

Америка на вершине: что делать с бременем мирового лидерства?

Иван Сафранчук – кандидат политических наук, доцент кафедры мировых политических процессов МГИМО(У) МИД России.

Резюме: Трамп вплотную подошел к тому, чтобы непреднамеренно положить конец неосознанным титаническим усилиям, которые прилагает Америка, и тем самым поставить элиту перед сознательным выбором: быть или не быть… Сизифом?

Почему русским нравится Трамп? Этот вопрос регулярно задают американские журналисты и политики, с удивлением указывая, в частности, на апрельский опрос YouGov по заказу международной версии газеты Handelsblatt. Согласно ему, из всех стран «Большой двадцатки» только в России большинство (причем значительное) предпочло Дональда Трампа на посту президента фавориту остальных 19 государств Хиллари Клинтон. Своеобразный обмен любезностями между Трампом и Владимиром Путиным подлил масла в огонь недоумения, превратив миллиардера уже практически в «кандидата Кремля». Ну не может же, всплескивают руками рассудительные комментаторы, какая-либо держава в здравом уме поставить на непредсказуемого популиста и мастера эпатажа? Так что влечение к Трампу, в котором уже даже не подозревают, а обвиняют Россию, признается иррациональным.

Ну что ж, вполне возможно, многим у нас нравится, что такая скандальная личность участвует в избирательной кампании Соединенных Штатов. В конце концов, это американцы на протяжении четверти века после холодной войны больше всех учили мир и особенно Россию, какой должна быть настоящая демократия. Теперь многим приятно наблюдать, как именно такой кандидат, опровергающий все нормы и правила, набирает самое большое число голосов на партийных праймериз в истории.

Однако дело не только в том, что Москве просто по определению нравится неразбериха во внутриполитической жизни США. Вопрос следует ставить шире. Россия предчувствует, точнее даже чует: внутри Америки вызревает нечто важное, что может отразиться на внешней политике Соединенных Штатов. Обитатели Кремля – не единственные представители политического истеблишмента в мире, подозревающие, что Трамп может сорвать с американского фасада вывеску исключительности.

В 1990-е и начале 2000-х гг. многие выходцы из развивающегося мира восстали против глобализации, начав нападки на ее западную символику. В этом десятилетии простые граждане развитых стран подняли голоса против собственных элит, которых они видят покинувшими грешную Землю и устремившимися в стратосферу глобального правящего слоя, подальше от чаяний простых смертных. В развивающихся странах протестами руководят, в основном, левые популисты, а в развитых – правые. Трамп вписывается в эту закономерность.

Иными словами, Америка сталкивается с теми же проблемами, что и десятки развитых, преимущественно христианских обществ, и пробует те же самые решения. Феномен Трампа указывает на то, что США ничем не отличаются от других в современном, древнем или даже мифологическом контексте.

После окончания холодной войны и распада Советского Союза Америка оказалась на вершине мировой силы и влияния. Вдохновленный своим звездным часом, Вашингтон не смог устоять перед искушением оставаться на вершине и вести за собой мир. Но почти сразу внутри американской элиты произошел политический и интеллектуальный раскол по вопросу, как это делать. Управлять миром подобно Зевсу с позиций абсолютного превосходства, подавляя всех несогласных и отвечая жесткой силой на все антиамериканские выпады? Или, подобно Прометею, быть главным благодетелем человечества и поддерживать Pax Americana мягкой силой?

В большинстве президентских кампаний в США после окончания холодной войны звучал тезис о том, что уходящий глава государства подорвал мировое лидерство Америки, а соискатели снова и снова обещали это лидерство вернуть. Адепты Зевса и Прометея вели горячие споры, за два десятилетия они убедительно раскритиковали друг друга, но ни та, ни другая школа политической мысли не добивалась больших успехов, когда получала возможность действовать. Это наводит на мысль о том, что подобные дебаты бесплодны – особенно если рискнуть предположить, что диалог идет между двумя внутренними голосами Сизифа.

В древнегреческой мифологии смертный Сизиф сковал Смерть цепями, дерзко возжелав вечной жизни. В конечном итоге Смерть получила свободу, а на Сизифа наложили проклятье – он должен был вечно поднимать на гору огромный камень, который неизменно скатывался вниз, что обрекало Сизифа на бесконечное повторение тщетных усилий.

Американские интеллектуалы сделали примерно то же. Они заковали в цепи Историю, пожелав навеки закрепить американский триумф конца 1980-х годов. Но, ненадолго остановившись или просто замедлив ход, История вырвалась на волю, и мы увидели новый виток геополитической, экономической и идеологической конкуренции в мире. Тем временем Америка намертво повязала себя задачей удерживать огромный камень глобального лидерства на вершине горы мировой политики, со скользких склонов которой глыба то и дело норовит соскользнуть и покатиться вниз.

В ХХ веке европейская философия переосмыслила миф о Сизифе. Альберт Камю объяснил трагичность этого мифа тем, что главный герой осознает, что делает («Миф о Сизифе. Эссе об абсурде», 1942 г.)

Другими словами, если кто-то не понимает, что прикладываемые титанические усилия тщетны и бессмысленны, это еще не Сизиф. Активный диалог между внутренними голосами Зевса и Прометея помогает Америке избежать Сизифова осознания. В этом смысле сама она пока еще не стала настоящим Сизифом, хотя и кажется таковым окружающим.

Но Трамп своим призывом к здравому смыслу в предельно упрощенном, бытовом его толковании вплотную подошел к тому, чтобы потребовать простого и рационального объяснения добровольного взваливания на себя тяжкого бремени мирового лидерства. Он готов к тому, чтобы непреднамеренно положить конец неосознанным титаническим усилиям, которые прилагает Америка, и тем самым поставить элиту перед осмысленным выбором: быть или не быть… Сизифом?

Психологически многим не может не нравиться, что Вашингтон, всегда склонный задавать неприятные вопросы другим, сталкивается со столь обескураживающим вызовом изнутри. Но в России обнаруживают – возможно, неожиданно для себя – что у американской элиты нет разумных ответов на «детский» вопрос Трампа, а все попытки признать его недееспособным, дезавуировать или заставить замолчать пока терпят неудачу. Российское руководство теперь уже не просто испытывает моральное удовлетворение, наблюдая, как злится зашедшая в тупик американская элита, но и видит практические возможности.

Правящий класс США едва может согласиться с Камю, что «одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека. Сизифа следует представлять себе счастливым». Америка слишком прагматична, чтобы наслаждаться трагической славой царя Коринфа. Ни Трамп, ни Клинтон не согласятся выполнять столь неблагодарную работу. Но они по-разному попытаются избежать этой трагической участи.

Чтобы не быть Сизифом, Трамп может просто бросить камень мирового лидерства, позволив ему катиться куда угодно или подтолкнув в какую-то определенную сторону. Это спутает все карты в американской внешней политике. Кремль точно придумает, как использовать это себе во благо. И все же подобный вариант чреват риском региональной, а то и более широкой, дестабилизации, что может быть для Москвы приемлемым, но отнюдь не идеальным исходом.

Клинтон, скорее всего, сделает вид, что она – не Сизиф. Но Сизиф, сознательно выполняющий свою работу и ненавидящий свою участь, но при этом притворяющийся, будто он вовсе не он – это открывает неведомые глубины абсурда, для философского осмысления которых понадобится новый Камю. С практической точки зрения такая Америка будет слабее, хотя ее риторика, возможно, станет громче и жестче. Сверхдержава продолжит изнурять себя невыполнимой задачей наверху, предоставляя тем, кто под горой, больше свободы. Более того, США, быть может, понадобится сотрудничество с другими, чтобы те не задавали неприятных вопросов. В конечном итоге Америка станет заложницей собственного пребывания на вершине, вместо того чтобы управлять оттуда остальными. Это даст ее оппонентам множество практических возможностей при минимальном риске.

Знаменитый афоризм, приписываемый Уинстону Черчиллю, звучит так: «Всегда можно рассчитывать на то, что американцы поступят правильно – после того, как перепробуют все прочие варианты». Похоже, что в XXI веке они избрали необычно долгий путь к «верному решению», исследуя поистине «все прочие варианты». Америка – во имя Исключительности – пытается выйти за рамки исторических закономерностей, в то время как требуется совсем иное – сотрудничество нормальных, но умных великих держав для построения мирового порядка и обеспечения прогресса человечества.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892031 Иван Сафранчук


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 марта 2016 > № 1682558 Иван Сафранчук

Безрадостный ландшафт

Иван Сафранчук

Экспертные мнения в США по российско-американским отношениям и направления их развития

Иван Сафранчук – кандидат политических наук, доцент кафедры мировых политических процессов МГИМО(У) МИД России.

Резюме В американской дискуссии об отношениях с Москвой доминирует неформальная коалиция скептиков и алармистов. И те, и другие считают Россию непригодной для партнерства, но расходятся в методах поведения. Иные точки зрения пока малоперспективны.

Это сокращенная и переработанная версия исследования по устойчивым системам стратегических взглядов на Россию в США. Полный текст: Сафранчук И.А. Устойчивые системы стратегических взглядов на Россию в американском экспертном сообществе // Вестник МГИМО Университета. 2015. № 6 (45).

Выборы президента Соединенных Штатов, особенно когда действующий глава государства уже не баллотируется и смена первого лица, администрации и политической линии гарантирована, всегда порождают разговор о возможности «перевернуть страницу» в тех или иных вопросах. Российско-американские отношения достигли сегодня низшего уровня со времени холодной войны, а может быть и за более длительный период. Однако ожидать улучшения с приходом в Белый дом нового хозяина не приходится. Атмосфера для этого совсем неподходящая.

Четыре взгляда

В Америке доминируют два подхода к российской политике – скептический и алармистский. Еще одну устойчивую группу составляют реалисты, но их влияние ограниченно. Малочисленные сторонники сотрудничества без условий практически никак не влияют на курс. Располагаются все эти системы взглядов на двух полях составленной нами матрицы (схема № 1): сторонники безусловного сотрудничества, реалисты и скептики – на поле «Россия должна была бы стать партнером/другом, но этого не получается», алармисты – на поле «Россия – соперник/враг, и это получается (разворачивается открытое противостояние)».

Базовые положения скептиков сводятся к тому, что Россия не стала партнером США из-за незаконченности внутренних реформ. Одновременно они полагают, что врагом Россия тоже не станет (это отличает их от алармистов). После 2012 г., когда Владимир Путин вернулся на пост президента, скептики стали все в большей степени персонифицировать «российский вопрос». Проблема незавершенности реформ сводится для них если и не полностью, то в значительной степени к фигуре президента. С 2014 г. после введения санкций и на фоне негативных тенденций в отечественной экономике скептики стали формулировать идеи об «упадке России», который видится им устойчивым трендом. При этом в их интерпретации активность Москвы в международных делах является следствием не силы, а слабости: не справляясь с проблемами внутреннего развития, Кремль компенсирует это активными (в их трактовке – агрессивными) действиями на внешней арене. В результате на практическом уровне они предлагают политику «управления упадком России» (to manage Russia’s decline), которая сводится к тому, чтобы: 1) всячески осложнять жизнь представителям российской элиты и делать это более или менее пропорционально их предполагаемой близости к главе государства; 2) наблюдать за «упадком России» и ждать критической точки, когда страна будет готова к существенной корректировке внутреннего и внешнего курса (признается, что на это потребуется неопределенный период времени – от года до примерно десяти, но коллапс нынешней системы власти видится скептикам неизбежным, и они ожидают его в любой момент на этом отрезке времени), сохранять постоянную готовность к переменам и осторожно их стимулировать посредством «мягкой силы»; 3) пока не произойдет то, чего ждут в предыдущем пункте, необходимо активно сдерживать российские внешнеполитические проекты. Образно говоря, скептики считают, что Россия «больна» (неправильное направление внутреннего развития), эта «болезнь» будет обостряться, и надо оставить ее наедине с этим «недугом» в ожидании ослабления, но не дать России «заразить» других. Скептики скорее воспринимают Россию как помеху, нежели как угрозу.

Алармизм получил большое развитие после 2008 г., когда и в России, и в США убедились в том, что оправдываются худшие ожидания в отношении друг друга. Эта группа усилилась на фоне украинского кризиса. Алармисты полагают, что Россия находится на подъеме: внутренняя система достаточно прочна, а внешняя политика все более напориста. Подчеркнем: алармисты настроены критически по отношению к системе власти в России, но считают ее достаточно эффективной и стимулирующей геополитические устремления. Поэтому на практическом уровне алармисты предлагают политику активного и широкого противодействия. Алармисты при этом исходят из соображения, что современная Россия в экономическом и военном плане слабее, чем был Советский Союз, а Соединенные Штаты, наоборот, – сильнее, чем во времена холодной войны. Поэтому нужно действовать максимально решительно, и тогда с Россией можно будет справиться, то есть заставить ее отказаться от геополитических амбиций. Расширение противоборства выгодно США: надо активно «прессинговать» Москву, расширяя географию и повышая интенсивность соперничества; чем масштабнее будет конфликт (естественно, на доядерном уровне и без прямого столкновения), тем больше будут проявляться преимущества Соединенных Штатов.

Реалисты исходят из того, что тратить время и силы на попытки изменить Россию или пассивное ожидание таких изменений нецелесообразно. При этом реалисты не против внутриполитических изменений здесь, они просто не считают, что их достижение должно быть целью американской внешней политики. Реалисты полагают, что Россия стала сильнее, а это объективно меняет условия для отношений. Надо искать решения на нынешнем уровне баланса сил за счет разменов с учетом обоюдных интересов, а не пытаться кардинально трансформировать сложившиеся условия. При этом в определенной степени такая позиция проистекает из того, что в мире есть более важные проблемы, чем Путин лично или Россия в целом. Нужно формировать новые региональные порядки, думать о том, каким будет мир с учетом развития новых технологий, в общем – строить будущее, а не замыкаться на проблемах прошлого. А поскольку Россия неминуемо будет важной частью быстро меняющегося мира, ее нельзя игнорировать. Реалисты предлагают варианты разменов практически по всем сложным вопросам, в том числе по «украинскому кризису», однако признают, что воплотить их в жизнь сейчас невозможно из-за неготовности политиков принять такие решения. Это ни в коей мере не означает, что реалисты готовы во всем соглашаться с Москвой, но они по крайней мере расположены говорить и торговаться.

Сторонники сотрудничества без условий признают принцип равноправия в отношениях с Россией. Они, как правило, очень критически оценивают официальную политику США, особенно в той ее части, которая ведется в соответствии с рекомендациями алармистов. Поэтому сторонники сотрудничества без условий находятся в постоянной жесткой оппозиции, прежде всего к алармистам, в дискуссиях об американских действиях. Сторонники сотрудничества без условий позитивно или нейтрально высказываются о российской внешней и внутренней политике, что отличает их и от алармистов, и от скептиков.

Основные моменты позиций скептиков, алармистов, реалистов и сторонников сотрудничества без условий суммированы в таблице № 1.

 

Скептики

Алармисты

Реалисты

Сотрудничество без условий

Вектор
развития
России

упадок:
Россия слабеет

подъем: Россия становится сильнее

признают и негативные, и позитивные тенденции в развитии России

Россия – нормальная, со своими особенностями, часть Запада

Проблема
в …

Путине и его элите

России как таковой

избегают однозначных формулировок

подходе западных стран

Решение

«осада» России и активное сдерживание ее внешней политики

активный «прессинг» России, противодействие ей на международной арене

иметь дело с такой Россией, какая есть; размены с учетом интересов РФ и США

корректировать подход западных стран и сотрудничать с Россией

Цель

дождаться
коллапса нынешней системы в России и строить «другую Россию» (глубокие внутренние реформы)

ослабить Россию и заставить ее отказаться от геополитических амбиций

строить новый мировой порядок в имеющихся условиях (фактически признание многополярности), а не пытаться изменить мир вообще или Россию в частности «под себя»

выстраивать партнерские или даже союзнические отношения с Россией

Неформальные коалиции

Важно не только то, какие подходы у каждой из обозначенных систем взглядов, но и как они взаимодействуют между собой в процессе дискуссий.

Алармисты и скептики формируют базовые решения на российском направлении для американской администрации не только потому, что представляют две самые большие школы. Несмотря на важные отличия в позициях, у них есть общее основание – критическое отношение, неприятие современной России. Это позволяет им найти компромисс и по целям, которые в конечном счете сводятся к тому, чтобы ограничить геополитические амбиции Москвы. Но алармисты и скептики расходятся в рекомендациях относительно средств и методов практической политики. Здесь компромисс невозможен, и на практике компромиссом становится то, что одновременно осуществляются обе программы: и то, что предлагают алармисты – жестко прессинговать Россию и раздувать конфликты, и то, за что ратуют скептики – брать Россию «в осаду» и сдерживать ее внешнеполитические инициативы.

Реалисты не могут сейчас сравниться по своему влиянию ни с алармистами, ни со скептиками. Скептики прочно утвердили тезис о том, что «Россия разочаровала». Поэтому аргументы о том, что и с ней можно иметь дело, трудно отстаивать на уровне политических дискуссий. Алармисты апеллируют к «классике»: недопустимо, что кто-то открыто бросает вызов Соединенным Штатам. Риторика же российских официальных лиц зачастую воспринимается именно как попытка это сделать. Утверждение реалистов, что надо взаимодействовать с Россией, какая она есть, разбивается о постулат алармистов о недопустимости оставить без жесткого ответа попытку Москвы усомниться во власти Америки. Таким образом, базовые позиции алармистов и скептиков вписываются в пространство допустимого в американских политических кругах, а базовая позиция реалистов выходит за рамки политически допустимого в Вашингтоне (хотя в Нью-Йорке с участием деловых кругов воспринимается лучше).

Тезисы реалистов как бы «размываются» в дискуссиях с алармистами и скептиками. Две последние группы находят компромисс между собой по целям, но спорят о методах (на практике реализуя оба набора методических рекомендаций). Реалисты же не согласны и с алармистами, и со скептиками относительно целей (и этот спор пока полностью проигрывают), но в силу природы своих взглядов не идут на слишком острый спор насчет методов. Одни реалисты лишь ставят вопросы относительно масштабов и границ использования подходов алармистов и скептиков, доказывая, что «осада» или прессинг России не должны становиться самоцелью, то есть нужны обозначенные границы, за которыми целесообразно переходить к переговорам. Другие – доказывают, что если уж холодная война началась, надо думать о том, как пережить ее с минимальными потерями: сделать ее по возможности короткой и безопасной. Аргументы подобного рода создают некоторую общую базу для таких реалистов и сторонников сотрудничества без условий. Но в большей степени реалисты склоняются к молчаливому согласию с методами скептиков (которые тоже хотят взять Россию в осаду с минимальными рисками и поэтому придерживают рвущихся в бой алармистов). В результате реалисты не имеют политической силы, чтобы спорить со скептиками и алармистами относительно базовых целей, а спор по методам для одних реалистов не является приоритетным, а другие пытаются занимать в нем промежуточные позиции (ближе к скептикам).

Сторонники сотрудничества без условий не согласны ни с целями, ни с методами. Однако в своих нападках на алармистов и скептиков относительно целей политики они не находят поддержки у реалистов. Реалисты и так чувствуют себя некомфортно, оказавшись за пределами политически приемлемого в Вашингтоне, поскольку заинтересованы не в критике текущей политики, а в возвращении влияния на практический курс вообще. Сторонники же сотрудничества без условий гораздо больше, чем реалисты, выходят за рамки политически приемлемого в Вашингтоне. Поэтому в дискуссиях о целях политики в отношении России реалисты дистанцируются от приверженцев безусловного сотрудничества (хотя по сути вопроса между ними возможен компромисс и интеллектуальная коалиция) ради сохранения надежды на расширение своего общего влияния. В критике методов американской политики сторонники сотрудничества без условий имеют еще меньше оснований рассчитывать на поддержку реалистов, поскольку, как сказано выше, реалисты дистанцируются от спора о методах. Сторонники же сотрудничества без условий готовы активно обсуждать методы (особенно с алармистами), но не могут вклиниться в соответствующий диалог алармистов и скептиков. Адептов сотрудничества вывели в разряд маргиналов «на полях» основных дискуссий в Вашингтоне. И это очень выгодно алармистам. Если по каким-то пунктам они подвергаются критике сторонников безусловного сотрудничества со свойственных последним позиций, по тем же пунктам критика со стороны скептиков и реалистов смягчается (чтобы им дистанцироваться от сторонников сотрудничества без условий).

Таким образом, сторонники сотрудничества без условий хранят набор позитивных тезисов относительно России, но не оказывают влияния не только на практическую политику, но и на содержание дискуссий в Вашингтоне. Впрочем, их позиция имеет определенное значение: парадоксальным образом помогает алармистам (вопреки желанию приверженцев сотрудничества).

Скромный потенциал изменений

Ситуация в Вашингтоне, при которой доминируют взгляды алармистов и скептиков, России невыгодна. Неудачи скептиков будут усиливать позиции алармистов и наоборот; пока непонятно, в какой точке и при каких условиях обсуждение курса в отношении России может выйти из этой дихотомии. При этом ни алармисты, ни скептики не смогут монополизировать повестку дня. Между ними сложилось примерное равенство сил. Также поддержанию баланса служит то, что в американской столице достаточно много экспертов находятся вне доминирующих устойчивых систем взглядов. При этом они не формируют новые «школы»: просто не присоединяются к существующим, выдерживая нейтралитет по отношению к скептикам и алармистам, лавируя между ними и нащупывая компромиссные позиции. То есть в американском экспертном сообществе существует определенный запрос на корректировку сложившегося интеллектуального пространства и формирование новых взглядов. Но темпы реализации такого запроса предсказать сложно. Баланс между скептиками и алармистами при значимом числе «нейтральных экспертов» создает условия для более широкого применения реализма, к которому могут все в большей степени тяготеть «нейтральные».

При смене администрации в 2017 г. наверняка возникнет импульс к пересмотру отношений с Россией. Однако его может оказаться недостаточно для преодоления уже в ближайшие годы сложившейся системы взглядов. Поэтому вероятно, что, несмотря на возможный рост влияния реалистов, алармисты и скептики будут определять американскую политику в отношении России еще один политический цикл.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 марта 2016 > № 1682558 Иван Сафранчук


Россия. Казахстан. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363818 Иван Сафранчук

Глобализация в головах

Иван Сафранчук

Центральная Азия и евразийская интеграция

Иван Сафранчук – кандидат политических наук, доцент кафедры мировых политических процессов МГИМО(У) МИД России.

Резюме Москва предлагает региональную интеграцию с укреплением внешних экономических границ, которые стимулировали бы реиндустриализацию. Государства Центральной Азии заинтересованы в Таможенном союзе и Едином экономическом пространстве, но границы укреплять не хотят.

В экспертных и политических кругах Центральной Азии было принято говорить, что у России отсутствует стратегия в отношении стран региона. После того как в 2007 г. свою стратегию принял Европейский союз, этот тезис приобрел дополнительный оттенок: «Даже у ЕС есть, а Россия…». Продолжали фразу по-разному, но смысл не менялся – у Москвы нет долгосрочного политического и экономического плана для региона.

Действительно, долгое время официальные тезисы о «приоритете стран постсоветского пространства» (в том числе и Центральной Азии) оставались преимущественно декларативными. Сейчас, однако, можно уверенно говорить, что оформленный курс появился – проект Евразийской экономической интеграции, воплощенный в Таможенном союзе, Евразийском экономическом союзе и Едином экономическом пространстве. И роль стран Центральной Азии в нем чрезвычайно высока.

Каков вклад Центральной Азии

Регион способен придать ЕЭП качественно иной масштаб – Казахстан (203,5 млрд долларов ВВП и 16,8 млн населения), Киргизия (6,4 млрд и 5,5 млн соответственно), Таджикистан (6,9 млрд и 8 млн), Узбекистан (51,1 млрд и 29,8 млн). Таким образом, общий вклад Центральной Азии мог бы составить 267,9 млрд долларов ВВП и 60,1 млн населения, что прибавило бы к российской экономике более 13% ВВП (а по паритету покупательной способности около 20%) и более 40% населения. Без Узбекистана цифры скромнее, но все равно значимы: за счет остальных стран Центральной Азии к российской экономике прибавилось бы около 15% ВВП (по паритету покупательной способности) и более 20% населения.

Но регион важен не только абсолютными масштабами ВВП и населения. Развитие экономики неминуемо должно включать значительный элемент реиндустриализации. Это нужно для того, чтобы иметь несырьевые сферы экономического роста, а также обеспечить необходимое количество рабочих мест в условиях, когда предполагается рост населения. Для промышленного возрождения необходимо снизить конкуренцию со стороны КНР.

Значит, ключевая предпосылка дальнейшего экономического роста – укрепление экономической границы с Китаем. Опыт ТС показал, что на практике таможенные пошлины повышаются. Пока это компенсируется тем, что на таможенной границе Казахстана и КНР остаются значительные «дыры». Статистика двух стран по товарообороту через границу отличается кратно (и это нельзя объяснить только разными методиками подсчета и другими техническими причинами вроде «товарной пересортицы»). «Прорехи» имеются и на границе Казахстана и Киргизии.

Сразу после начала функционирования ТС в 2011 г. на казахстанско-киргизской границе можно было наблюдать дикие картины, когда через пограничные переходы перегружались фуры с товарами. Для облегчения жизни населения, занятого в мелком бизнесе, разрешили беспошлинно перемещать через границу до 50 кг груза для личных нужд. В результате из Китая в Киргизию прибывали фуры с товарами, заранее расфасованными в 50-килограммовые мешки. На границе Казахстана машины останавливались, и груз в мешках перемещался через границу организованными группами местных жителей. На казахстанской стороне товар сразу загружался в новую фуру. Таким образом, китайская продукция попадала на территорию ТС не по новым, более высоким пошлинам, а вообще без пошлин. Зимой 2011/2012 гг. киргизско-казахстанская граница была перегружена такими операциями. Потом, правда, ситуация нормализовалась, теперь там не видно бесконтрольной и беспошлинной перегрузки грузовых фур. Правда, китайский экспорт в Киргизию в эти годы только рос, а адекватного повышения таможенных сборов на границе Таможенного союза не произошло. Остается вопрос – куда же делись ввезенные в Киргизию товары? Не секрет, что Киргизия стала перевалочным пунктом для транспортировки китайской продукции в Таджикистан и Узбекистан. Однако значительная часть товарного потока по-прежнему идет в Казахстан, то есть пересекает границу Таможенного союза. «Дыры» остаются.

Очевидно, что граница ТС с Китаем будет постепенно укрепляться, а объем контрабанды через нее – сокращаться. Это вопрос времени. Но развитие проекта будет включать и расширение границы ТС с КНР за счет вхождения Киргизии и Таджикистана.

Переговоры Бишкека о присоединении шли весь 2013 и 2014 гг. и завершились подписанием 23 декабря 2014 г. соглашения о вступлении в 2015 году. Вопрос с Таджикистаном относится к более отдаленной перспективе. Но в обоих случаях проблема, по сути, одна и та же. За годы независимости две страны стихийно пришли к модели экономического выживания и развития, которую придется очень серьезно пересматривать, чтобы принять решение о членстве в ТС.

Основной доход в бюджет Киргизии дают главные сектора официальной экономики – горнорудная промышленность и гидроэлектроэнергетика. Однако они не создают достаточного количества рабочих мест. 47–48% населения заняты в сельском хозяйстве. Но крупнейший неформальный сектор – торговля и посредничество. Киргизия быстро нашла свою нишу в региональной торговле. Этому способствовали либеральное законодательство, слабая правоприменительная практика и высокая коррупция. Товары поступают из Китая и дальше транспортируются в Казахстан, Узбекистан и Таджикистан.

По экспертным оценкам, оборот двух крупнейших рынков «Дордой» (Бишкек) и «Кара-Суу» (Ош), через которые проходит большая часть реэкспорта китайской продукции, превышал в годы их расцвета официальный ВВП страны (в 2014 г., по предварительным данным, рыночный объем снизился). Таким образом, реэкспорт китайских товаров давал второй ВВП – теневой. Объем этого бизнеса сравним со всей легальной экономикой (ВВП – 6,4 млрд долл.) и переводами от трудовых мигрантов (примерно 4 млрд долл.). Реэкспорт китайских товаров стал системным фактором для Киргизии.

Соответственно, в стране распространена концепция «транзитного будущего». Предполагается, что Киргизия находится на перекрестке крупных торговых маршрутов и должна укреплять позиции регионального транспортно-торгового узла. В реальности узел ориентирован на товары китайского производства, что плохо стыкуется с базовыми идеями Таможенного союза. В результате на переговорах о присоединении Киргизии была выработана «дорожная карта», предполагающая выделение длинного списка групп товаров (в общей сложности более тысячи наименований), в отношении которых будут действовать преференции, чтобы смягчить сокращение реэкспорта китайской продукции. Но даже при предоставлении таких преференций вступление в ТС – непростое решение для местной элиты, которая состоит из множества группировок. Требуется смена парадигмы мышления. Не так легко осознать и принять тезис, что будущее – не в перепродаже китайских товаров, а в реиндустриализации.

Вступление Таджикистана в ТС – не перспектива ближайших нескольких лет. Но когда до этого дойдет, Душанбе также будет сложно принять решение. Ведь придется ужесточить таможенный режим на границе с Китаем (то есть подорожают товары широкого спроса), но главное – потребуется серьезное ужесточение режима с Афганистаном. Между тем последние 10 лет огромные усилия вложены в развитие торговли в южном направлении. Через реку Пяндж в Афганистан построены пять мостов, открыты пункты пропуска людей и товаров. В этих местах создаются свободные экономические зоны для стимулирования торговли. Торговля идет не только с самим Афганистаном, но через него с Пакистаном. Уже сейчас более половины цемента на таджикский рынок поступает оттуда. Пакистан – еще и крупный поставщик некоторых групп сельскохозяйственной продукции (например, картошки).

Постепенно в Душанбе обрели популярность идеи «разворота на юг» и интеграции в южное экономическое пространство. Конечно, нестабильность в Афганистане оставляет некоторую неопределенность. Но в целом среди таджикских политиков, чиновников и экспертов преобладает точка зрения, что Афганистан – это в первую очередь возможность, хотя признаются и риски.

Казахстану было легче сделать выбор в пользу Таможенного союза. Еще в середине 2000-х гг. Нурсултан Назарбаев сориентировал политическую элиту и чиновничество на реиндустриализацию. При всем богатстве природными ресурсами 16,8 млн населения не проживут только на природную ренту. В Казахстане крупная база металлургической и горнорудной промышленности. Назарбаев видит будущее страны как конкурентоспособного индустриального государства. Жителей в Казахстане слишком много, чтобы всем жить только на природную ренту, но недостаточно, чтобы работать только на внутренний рынок. Казахстану с его программами реиндустриализации нужны внешние рынки, прежде всего близкие – Россия, Белоруссия.

Таким образом, ТС – союз тех, кто ориентирован на реиндустриализацию, кому нужен расширенный рынок и общие экономические границы для увеличения масштабов экономики. Для тех же, кто привык за 25 лет к торгово-посреднической парадигме развития, решиться на присоединение тяжело.

Узбекистан в этом смысле должен был бы быть заинтересован в Таможенном союзе. Эта страна проводит на постсоветском пространстве одну из самых успешных и амбициозных программ реиндустриализации. Запуск и первые этапы ее возможны за счет внутреннего рынка почти в 30 млн населения. Однако этот потенциал будет рано или поздно исчерпан. Значение экспорта промышленной продукции повышается с каждым годом. И уже в обозримой перспективе настанет момент, когда доступ на внешние, но близкие и достаточно емкие рынки станет для Ташкента абсолютным приоритетом.

Открытая и закрытая интеграция

Формирование регионального интеграционного объединения укладывается в общемировую тенденцию, где регионализация приходит на смену глобализации.

В последние 20 лет идеи глобализации обрели чрезвычайную популярность в Центральной Азии. Были иллюзии, что страны региона повторят путь «азиатских тигров», на которых в 1990-е гг. смотрели как на пример для подражания. Однако все эти государства находятся внутри континента. Есть товары, такие как нефть, газ, золото, которые даже из глубины Евразии выходят на мировой рынок и становятся частью мировой торговли. Но по широкой номенклатуре несырьевой продукции рынок для производителей ограниченный, и он региональный, а не глобальный (доступ на который слишком дорог и который слишком конкурентный) и не страновой (у всех стран маленький по своим масштабам).

С 2008 г. начался тренд на сворачивание глобализации. Все больше протекционистских мер, ограничений для движения людей, капиталов, товаров. ВТО в кризисе. Одновременно формируются крупные области активной экономической жизни с интенсивной торговлей внутри региона, со своими правилами, которые становятся важнее глобальных. И регионы начинают конкурировать между собой.

Формирование ТС и ЕАЭС укладывается в общий тренд. Но тем, кто возлагал основные надежды на глобализацию и сотрудничество с внерегиональными игроками, сложно изменить базовые подходы. Как после стольких лет упований на глобализацию пойти на укрепление экономических границ регионального интеграционного объединения? Поэтому даже представители Казахстана, страны, которая очень заинтересована в ТС и ЕЭП, постоянно говорят о том, что интеграция не должна быть закрытой с установлением непроницаемых границ, а Астана поддерживает «открытую модель».

Казахстанские чиновники в данном случае повторяют американские тезисы. Именно Соединенные Штаты в последние годы делают ставку на «открытую модель» интеграции в Центральной Азии. В США доминирует точка зрения, что основная проблема региона – недостаточная взаимосвязанность (connectivity). Страны Центральной Азии мало торгуют и сотрудничают между собой. Соответственно, нужно снижать барьеры для торговли и передвижения людей, в идеале – совсем снять внутренние границы, но с сохранением полных национальных суверенитетов. Также нужны прозрачные экономические границы в сторону Китая, Афганистана и Ирана. Получается, что идеал – открытый регион с активной внутренней торговлей и вовлеченный в торговый обмен с Южной Азией, Китаем и Ближним Востоком. Такое транзитно-транспортное видение будущего Центральной Азии, впрочем, предполагает, что эта часть мира в основном экспортирует природные ресурсы и импортирует промышленные товары. Это оставляет открытым вопрос о создании достаточного количества рабочих мест, чтобы обеспечить приемлемый уровень занятости для растущего местного населения.

Сейчас проблема занятости во многом решается за счет массовой трудовой миграции в Россию, где общее число приезжих, по неофициальным оценкам, составляет 4–5 млн человек, то есть почти 10% всего населения Центральной Азии. Для Киргизии и Таджикистана этот фактор особенно значим. Однако Россия, очевидно, будет ужесточать доступ мигрантов на свой рынок труда, обставлять это дополнительными условиями. К тому же экономический кризис уже привел к оттоку рабочей силы.

Таким образом, Москва пытается сформировать новый проект региональной интеграции через ТС к ЕЭП с укреплением внешних экономических границ, которые стимулировали бы реиндустриализацию, а значит, были бы достаточно жесткими. Этот подход резко контрастирует с американскими планами для Центральной Азии, которые предполагают, что регион должен быть экономически полностью открыт. Государства же там заинтересованы в ТС и ЕЭП, но внешние экономические границы укреплять не хотят.

Россия. Казахстан. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363818 Иван Сафранчук


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter