Всего новостей: 2497163, выбрано 6 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фаворов Петр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Фаворов Петр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июня 2017 > № 2201657 Петр Фаворов

Назад в 50-е или 70-е: почему британские выборы оказались не похожи на другие западные

Петр Фаворов

На этот раз программа и у консерваторов, и у лейбористов не имеет никакого отношения к неолиберальному стандарту последних десятилетий. В Британии не нашлось ни своей Клинтон, ни своего Макрона – возможно, поэтому мировое сообщество не обращает на британскую гонку особого внимания. Либеральная пресса внутри страны оказалась в нелепой ситуации, заявляя, что Мэй ведет страну в 50-е, а Корбин – в 70-е

Когда 18 апреля 2017 года британский премьер Тереза Мэй объявила о проведении внеочередных парламентских выборов 8 июня, это было одновременно и сенсационно, и ожидаемо. Сенсационно – потому что она сама, не склонная, как тогда считалось, к риску и резким движениям, много раз отвергала возможность таких выборов. Ожидаемо – потому что политическая ситуация, как она тогда виделась, сулила консерваторам такую сногсшибательную победу, что решение провести выборы прямо сейчас напрашивалось само собой.

Выигрыш должен был быть и впрямь огромным: вместо большинства в 15 голосов в новом составе парламента партии тори сулили перевес более чем в сотню. Но спустя полтора месяца, накануне голосования ситуация уже никому не кажется такой очевидной.

Стартовые позиции

Для начала стоит вспомнить исходное положение на 18 апреля. Консерваторы, возглавляемые Мэй, на протяжении всех месяцев после референдума о выходе из ЕС набирали и набирали очки. На пользу им шел и коллапс достигшей своей цели Партии независимости Соединенного Королевства (UKIP), чьи сторонники быстро превращались обратно в правых тори, и разброд среди лейбористов, и общее смыкание рядов вокруг постепенно пришедшего ко всем понимания, что брекзит неизбежен.

Отдельным фактором был быстро нарастающий конфликт с Брюсселем вокруг условий развода с Европой. Когда председатель Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер отмачивал свою очередную фирменную грубость, вроде «Мэй существует в другой галактике», или канцлер Меркель говорила, что Британии сначала нужно заплатить за выход, а уже потом начинать переговоры о торговых пошлинах, внутри Британии это неизбежно приводило к повышению рейтинга правительства во всех социальных группах, кроме самых безоглядных еврофилов.

Неудивительно, что к апрелю за консерваторов собирались голосовать около 45% граждан, а на вопрос «Кого бы вы хотели видеть премьер-министром» Терезу Мэй называли более половины опрошенных – цифры, давно не виданные в британской политике.

Лейбористы, наоборот, смотрелись довольно бледно. С тех пор уже так много всего произошло, что мало кто вспомнит, что первым за долгие годы случаем опрокидывания элитных ожиданий в крупной западной стране был не брекзит и не победа Трампа, а появление в 2015 году во главе оппозиции ее величества нераскаявшегося социалиста, пацифиста и антиимпериалиста Джереми Корбина. Беспримерно демократичная процедура избрания партийного лидера, введенная в Лейбористской партии его предшественником Эдом Миллибэндом, позволила Корбину победить, несмотря на ненависть к нему почти всех членов парламента от его собственной партии. А в 2016 году Корбин еще и закрепил успех, подавив бунт старой элиты времен Блэра и Брауна на повторном общепартийном голосовании.

Тем не менее все эксперты считали само собой разумеющимся, что популярность Корбина среди однопартийцев никак не может превратиться в популярность среди более широких слоев избирателей. Корбин казался слишком бескомпромиссным, слишком неловким и слишком одиноким – совсем неподходящим кандидатом в премьеры. Неудивительно, что его личный апрельский рейтинг составлял всего 15%, на фоне популярности его партии – 25%.

Гибель британского неолиберализма

Консерваторы радостно потирали руки и заглядывались на парламентские места, десятилетиями, если не веками принадлежавшие их оппонентам. Правящая партия планировала провести выборы как плебисцит о том, кто будет вести переговоры с Европой – и в этом была своя логика, потому что спор о том, к чему эти переговоры приведут, был бы довольно нелепым. Во-первых, это слишком зависит от позиции Европы, а во-вторых, противоречия между двумя лидерами по этому вопросу к весне 2017 года стали скорее теоретическими.

И Мэй, и Корбин (каждый по своим основаниям) сходятся на том, что свободы передвижения рабочей силы после брекзита не будет, а значит, не будет ни зоны свободной торговли, ни таможенного союза с Европой. В этой ситуации поставить перед избирателем выбор между строгой Мэй и немного блаженным Корбином как представителями страны за столом самых важных переговоров эпохи казалось заведомо выигрышной стратегией. В соответствии с этим планом какое-то время все выступления консерваторов (начиная с самой Мэй) состояли из повторения на разные лады слов «сильное и стабильное руководство», что быстро начало раздражать публику.

Тем не менее опубликованные программы партий содержали отнюдь не только демагогию – наоборот, их практическое наполнение стало чуть ли не самой интересной особенностью этой кампании. Мэй использовала манифест 2017 года, чтобы порвать не только с наследием Кэмерона, но и вообще со всей тэтчеровской традицией, на новом витке вернувшись к заботливому консерватизму послевоенных десятилетий.

Там, где Тэтчер во всем полагалась на рынки и личную предприимчивость, Мэй громит рыночный максимализм и культ индивидуализма. Вместо проведенной Тэтчер приватизации социального жилья Мэй предлагает строить новые муниципальные квартиры. Железная леди выступала за всяческое снижении роли правительства, а ее преемница напоминает о том «благе, которое может приносить государство». Консерваторы при Мэй заговорили даже о защите прав рабочих – победительница профсоюзов Тэтчер должна была в этот момент перевернуться в гробу.

Разрыв Корбина с посттэтчеровской по сути традицией «новых лейбористов» Блэра и Брауна стал еще более резким: его манифест требует обратной национализации железных дорог и почты, резкого повышения налогов для всех умеренно зажиточных слоев, отмены платы за обучение в университетах и полного отказа от рыночных механизмов в работе системы здравоохранения.

Таким образом, в Великобритании сложилась поразительная для западной страны ситуация: оба лидера предвыборной гонки выступили с жестко идеологизированных позиций, и, несмотря на кардинальное отличие их программ, ни та ни другая не имеет никакого отношения к неолиберальному стандарту последних десятилетий.

В Британии не нашлось ни своей Клинтон, ни своего Макрона – и, может быть, именно поэтому мировое сообщество как-то не спешит заострять свое внимание на британской гонке так, как оно делало это в США или во Франции. Либеральная пресса внутри страны оказалась вообще в нелепой ситуации. Журнал The Economist, десятилетиями привыкший поучать своих и чужих, как им надо поступать, заявил, что Мэй ведет страну в 50-е, а Корбин – в 70-е, и был вынужден впервые поддержать карликовую сейчас партию либеральных демократов, одновременно признав, что их главная идея повторного референдума по брекзиту совершенно бесперспективна.

Поражения, неотличимые от победы

Между тем короткая предвыборная кампания стала совсем не такой предрешенной, как казалось в апреле. И дело даже не в трех подряд исламистских терактах, случившихся в Британии за последние три месяца после четырехлетнего перерыва. Как выяснилось, в отличие от тех же США (где это был Трамп) или Франции (где это была Ле Пен), на этих выборах нет кандидата, который может рассчитывать на улучшение своего рейтинга за счет таких событий. Терезу Мэй как многолетнего министра внутренних дел легко критиковать за проколы в безопасности, но делать это уж точно лучше не Джереми Корбину, известному своей толерантностью к ХАМАС и Ирландской республиканской армии.

Нет, сюрприз был в ином: вместо демонстрации «силы и стабильности» Мэй проявила себя скорее нерешительной и слабой. Главный пример такой нерешительности – история с так называемым «налогом на старческое слабоумие». Мэй с ее главным стратегом Ником Тимоти решили, что лидерство консерваторов так неоспоримо, что они могут позволить себе включить в программу по большому счету справедливую (если учитывать гигантский разрыв в благосостоянии между бедной молодежью и зажиточными пенсионерами), но явно непопулярную у традиционно голосующего за тори старшего поколения меру: оплату ухода за теми престарелыми, у которых есть недвижимость, за счет продажи этой недвижимости после их смерти. Реакция СМИ оказалась настолько враждебной, что спустя четыре дня премьер-министр позорно пошла на попятный: мол, она с самого начала имела в виду, что такие выплаты будут ограничены определенной суммой, свыше которой даже богатых стариков будет спонсировать государство.

Не самое приятное впечатление то ли высокомерия, то ли трусости оставил и ее отказ от участия в теледебатах – даже несмотря на то, что в ее аргументах о нежелательности превращения выборов в шоу есть немалая доля истины.

Однако куда большую роль в сближении рейтингов двух партий сыграла тенденция более глобальная, хотя и не менее неожиданная. Если посмотреть на графики соцопросов, видно, что, несмотря на безусловно неудачную кампанию, гигантский рейтинг консерваторов почти не падает – а если падает, то совсем не так быстро, как растет рейтинг лейбористов. Дело в том, что источником новых голосов для Корбина стали не перебежчики от Мэй, а оставшиеся после консолидации правого крыла избиратели всех остальных убеждений, которые испугались безраздельного господства тори.

Таким образом, после десятилетий непрерывного роста влияния малых партий как минимум Англия (про Шотландию, как обычно, разговор отдельный) внезапно вернулась к жестко двухпартийной системе. Корбину в этой ситуации было достаточно не совершать слишком резких движений, и он неплохо справился с этой задачей, не представ при этом и типичным политиком, говорящим заученными фразами. Помогли ему и журналисты – кажется, самым бурным обсуждением его личности за все время кампании стал вопрос о том, бросит ли он возделывать свой огород после переезда на Даунинг-стрит.

В итоге вместо пропасти 20% прямо накануне выборов партии разделяет лишь 4–7%, что при британской системе «победитель получает все» может привести к самым разным результатам, от «подвешенного парламента», где ни у одной стороны нет нужного для формирования правительства большинства, до уверенного консервативного господства.

Прогнозы на основании соцопросов в наше время дело неблагодарное, но все же наиболее вероятным итогом кампании, задуманной для окончательного разгрома лейбористов, представляется лишь немного – на 20–30 голосов – увеличившееся консервативное большинство. Удивительным образом, это именно тот результат, который скорее, чем любой другой, закрепит внезапно возникшую уникальность британского политического ландшафта.

Потерпев сокрушительное поражение, Корбин был бы вынужден уйти в отставку и уступить место более заурядному функционеру. Одержав грандиозную победу, Мэй имела бы возможность пойти на серьезные компромиссы с Брюсселем вопреки желанию правого крыла своей партии. А так дела, скорее всего, пойдут по-старому – то есть как они никогда раньше еще не шли.

Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июня 2017 > № 2201657 Петр Фаворов


Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 мая 2017 > № 2175875 Петр Фаворов

Референдум в Британии: под флагом Брексита

Петр Фаворов, Carnegie Moscow Center, Россия

29 апреля, в последние минуты внеочередного саммита глав государств ЕС в Брюсселе его участники практически без обсуждения приняли резолюцию, ставшую известной как «текст Кенни». 27 премьер-министров и президентов (британского лидера Терезу Мэй уже не позвали, поскольку основным вопросом повестки дня была европейская стратегия на переговорах по брекзиту) поаплодировали сами себе, единогласно утвердив предложенный ирландским премьером Эндой Кенни текст. Смысл принятой резолюции сводится к следующему: если жители Северной Ирландии выскажутся за присоединение к южной части острова, они автоматически станут частью ЕС, несмотря на выход Великобритании из Евросоюза.

В принципе в Лондоне уже начали привыкать к подобным неприятным сюрпризам с континента — они в последний месяц происходят примерно раз в неделю. То будущее Гибралтара ставится в зависимость от позиции Испании, то Британии нужно заплатить за выход 60 млрд евро, то вдруг — сто, и при этом любые переговоры о торговых отношениях могут начаться только после признания этого долга. Дело дошло уже до того, что глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер объявил, что миссис Мэй «живет в другой галактике» (забавная рифма к знаменитой фразе Ангелы Меркель, что Владимир Путин обитает на иной планете). И все же такие, как «текст Кенни», заявления о судьбе значительных фрагментов чужой территории — не самая обычная вещь в дипломатическом обиходе.

Линии мира и брекзита

К счастью, это все же не casus belli — резолюция саммита ЕС отсылает к основополагающему для Северной Ирландии Соглашению Страстной пятницы, по которому будущее единство двух частей острова зависит прежде всего от выраженного прямым волеизъявлением решения их населения, а правительство Британии, помимо обязанности назначить голосование в тот момент, когда идея объединения наконец-таки захватит большинство североирландцев, особого влияния на него не имеет.

Этот поразительный и очень непросто давшийся документ, подписанный Лондоном, Дублином и лидерами основных североирландских партий в 1998 году, а потом утвержденный двумя ирландскими референдумами, готовился, однако, с учетом того, что все его участники в любом случае состоят в ЕС. В итоге, несмотря на то что Северная Ирландия — это с огромным отрывом самая маленькая из четырех стран Соединенного Королевства, именно тут процесс брекзита ждут, вероятно, самые большие сложности. Что уж точно не вызывает никаких сомнений — так это что риски в случае неудачи тут максимальны.

История острова Ирландия — не только одна из самых запутанных и трагичных в христианском мире, но и одна из самых живых, то есть имеющих сильнейшее влияние на повседневную жизнь современного обывателя. Даже если ограничиться только непосредственно связанными с нынешним сюжетом фактами, все равно приходится начинать с 1170 года, когда в Ирландии высадился первый англо-норманнский контингент.

Последовавшие за этим 750 лет английской колонизации были связаны с постоянно повторявшимися попытками потеснить коренное население острова и заместить его выходцами из Британии. По разным причинам удались они только в северной провинции Ольстер, и, когда в 1921 году истово католическая Ирландия наконец получила частичную независимость, шесть северных графств с преимущественно протестантским населением остались частью Великобритании.

С 1969 года Северная Ирландия была охвачена конфликтом между радикальными юнионистскими и республиканскими группами, известным по-английски как Troubles («беды»). Общее число его жертв превысило 3500 человек, а покончено с ним было именно благодаря Соглашению Страстной пятницы.

В нынешней Северной Ирландии память об этой истории (помимо государственного устройства, результатов любых выборов и психологии всего населения) сохраняется в виде двух очень непохожих границ. В центрах городов соприкасающиеся протестантские и католические кварталы по-прежнему разделены многометровыми бетонными заборами, лицемерно именуемыми «линиями мира».

Пятисоткилометровая граница между двумя частями острова (собственно, единственная сухопутная граница Соединенного Королевства), наоборот, поражает тем, насколько она незаметна: понять, что ты уже не в Великобритании, можно только по тому, что максимальная разрешенная скорость на дорожных знаках вдруг начинает указываться не в милях, а в километрах в час. Именно судьба этой границы и ее нынешней проницаемости — один из основных поводов для беспокойства из-за брекзита, ведь она может стать не просто межгосударственной, но внешней границей единого таможенного пространства и Общего рынка ЕС.

Отдельную проблему нынешнего положения вещей, никак не связанную с вопросом членства в ЕС, составляет то, что главные юнионистская и республиканская партии провинции, которые по Соглашению Страстной пятницы обязаны на пару образовывать правительство, решительно разругались в начале 2017 года на почве коррупционного скандала в сфере ЖКХ, и даже новые выборы не смогли разрешить этот их конфликт. Ну и наконец, сами итоги референдума 23 июня 2016 года: 56% североирландцев высказались на нем за то, чтобы остаться в ЕС, в то время как в целом по Соединенному Королевству 52% поддержали брекзит.

Ирландия — не Шотландия

На этом довольно непростом фоне интерес ирландского премьера Энды Кенни к возможному скорому объединению родного острова понятен, но данные социологов для него неутешительны: по результатам проведенного осенью 2016 года опроса компании Ipsos Mori, 63% населения Ольстера предпочитают оставаться с Лондоном, и только 22% выбирают единую Ирландию.

Число сторонников объединения хоть и выросло на 5% с 2013 года, все равно не так уж велико, и даже саму идею референдума поддерживает всего 33%. Особенно интересно, что лишь каждый пятый из опрошенных заявил, что итоги референдума о брекзите как-то повлияли на его предпочтения в вопросе о будущем провинции и что даже среди католиков (которые сейчас составляют примерно половину всего населения) энтузиастов ирландского единства только 43%.

Дополнительную сюжетную линию в североирландском вопросе обеспечивает перспектива референдума о независимости Шотландии и вообще наблюдаемое там обострение национального самосознания. Это только очень со стороны кажется, что три малых страны Соединенного Королевства привязаны к Англии отдельными ниточками и никак не взаимодействуют друг с другом. На самом деле с вершины скал Антрима в ясную погоду видна никакая не Англия, а Шотландия. Протестантское население провинции в основном происходит именно оттуда, исповедует не англиканизм, а шотландское пресвитерианство и говорит на диалекте английского языка, который прозрачно называется ольстер-скотс.

В случае отделения Шотландии Северная Ирландия окажется мало связанной с Англией и Уэльсом даже чисто географически — но тот же опрос Ipsos Mori показал просто-таки парадоксальный результат: независимость Шотландии заставит пристальнее присмотреться к ирландскому объединению лишь 15% населения Ольстера, а 18%, наоборот, ожидают в себе в таком случае прилива британского патриотизма. Объяснить это явление логически невозможно, и остается лишь сослаться на загадочную североирландскую душу. Или же на то, что, отвечая на вопросы социологов, люди не всегда точно предсказывают свою реакцию на будущие события.

Несмотря на все эти обнадеживающие для сохранения целостности Соединенного Королевства результаты опросов, нет никакой гарантии, что спокойствие в Ольстере — вещь необратимая. Это, несомненно, не повод для того, чтобы отменять брекзит (да это уже и невозможно), но ситуация на «линиях мира» явно должна быть одной из основных забот правительств и Терезы Мэй, и Энды Кенни.

Один из самых запоминающихся пассажей в «Мировом кризисе» Уинстона Черчилля описывает, как 24 июля 1914 года британский кабинет получает сообщение об австро-венгерском ультиматуме Сербии в разгар дискуссий о том, как должна пройти граница между северной и южной частями Ирландии. В своей традиционной красочной стилистике Черчилль пишет: «Сельские приходы графств Фермана и Тирон отступили обратно в туманы и вихри промозглой Ирландии, и странный свет начал медленно, но заметно разгораться над развернутой перед нами картой Европы». Спустя сто лет промозглая Ирландия вдруг оказалась не на периферии, а в эпицентре нового мирового кризиса, и решаться ему предстоит, как минимум отчасти, в тех же самых сельских приходах графств Фермана и Тирон.

Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 мая 2017 > № 2175875 Петр Фаворов


Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 мая 2017 > № 2171086 Петр Фаворов

Между Британией и ЕС. Кого выберет Северная Ирландия после брекзита

Петр Фаворов

Принятый Брюсселем «текст Кенни» – это, по сути, заявления о судьбе значительных фрагментов чужой территории, не самая обычная вещь в дипломатическом обиходе. И хотя Северная Ирландия – самая маленькая из четырех стран Соединенного Королевства, именно тут процесс брекзита ждут самые большие сложности. Что уж точно не вызывает никаких сомнений – так это что риски в случае неудачи тут максимальны

29 апреля, в последние минуты внеочередного саммита глав государств ЕС в Брюсселе его участники практически без обсуждения приняли резолюцию, ставшую известной как «текст Кенни». 27 премьер-министров и президентов (британского лидера Терезу Мэй уже не позвали, поскольку основным вопросом повестки дня была европейская стратегия на переговорах по брекзиту) поаплодировали сами себе, единогласно утвердив предложенный ирландским премьером Эндой Кенни текст. Смысл принятой резолюции сводится к следующему: если жители Северной Ирландии выскажутся за присоединение к южной части острова, они автоматически станут частью ЕС, несмотря на выход Великобритании из Евросоюза.

В принципе в Лондоне уже начали привыкать к подобным неприятным сюрпризам с континента – они в последний месяц происходят примерно раз в неделю. То будущее Гибралтара ставится в зависимость от позиции Испании, то Британии нужно заплатить за выход 60 млрд евро, то вдруг – сто, и при этом любые переговоры о торговых отношениях могут начаться только после признания этого долга. Дело дошло уже до того, что глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер объявил, что миссис Мэй «живет в другой галактике» (забавная рифма к знаменитой фразе Ангелы Меркель, что Владимир Путин обитает на иной планете). И все же такие, как «текст Кенни», заявления о судьбе значительных фрагментов чужой территории – не самая обычная вещь в дипломатическом обиходе.

Линии мира и брекзита

К счастью, это все же не casus belli – резолюция саммита ЕС отсылает к основополагающему для Северной Ирландии Соглашению Страстной пятницы, по которому будущее единство двух частей острова зависит прежде всего от выраженного прямым волеизъявлением решения их населения, а правительство Британии, помимо обязанности назначить голосование в тот момент, когда идея объединения наконец-таки захватит большинство североирландцев, особого влияния на него не имеет.

Этот поразительный и очень непросто давшийся документ, подписанный Лондоном, Дублином и лидерами основных североирландских партий в 1998 году, а потом утвержденный двумя ирландскими референдумами, готовился, однако, с учетом того, что все его участники в любом случае состоят в ЕС. В итоге, несмотря на то что Северная Ирландия – это с огромным отрывом самая маленькая из четырех стран Соединенного Королевства, именно тут процесс брекзита ждут, вероятно, самые большие сложности. Что уж точно не вызывает никаких сомнений – так это что риски в случае неудачи тут максимальны.

История острова Ирландия – не только одна из самых запутанных и трагичных в христианском мире, но и одна из самых живых, то есть имеющих сильнейшее влияние на повседневную жизнь современного обывателя. Даже если ограничиться только непосредственно связанными с нынешним сюжетом фактами, все равно приходится начинать с 1170 года, когда в Ирландии высадился первый англо-норманнский контингент.

Последовавшие за этим 750 лет английской колонизации были связаны с постоянно повторявшимися попытками потеснить коренное население острова и заместить его выходцами из Британии. По разным причинам удались они только в северной провинции Ольстер, и, когда в 1921 году истово католическая Ирландия наконец получила частичную независимость, шесть северных графств с преимущественно протестантским населением остались частью Великобритании.

С 1969 года Северная Ирландия была охвачена конфликтом между радикальными юнионистскими и республиканскими группами, известным по-английски как Troubles («беды»). Общее число его жертв превысило 3500 человек, а покончено с ним было именно благодаря Соглашению Страстной пятницы.

В нынешней Северной Ирландии память об этой истории (помимо государственного устройства, результатов любых выборов и психологии всего населения) сохраняется в виде двух очень непохожих границ. В центрах городов соприкасающиеся протестантские и католические кварталы по-прежнему разделены многометровыми бетонными заборами, лицемерно именуемыми «линиями мира».

Пятисоткилометровая граница между двумя частями острова (собственно, единственная сухопутная граница Соединенного Королевства), наоборот, поражает тем, насколько она незаметна: понять, что ты уже не в Великобритании, можно только по тому, что максимальная разрешенная скорость на дорожных знаках вдруг начинает указываться не в милях, а в километрах в час. Именно судьба этой границы и ее нынешней проницаемости – один из основных поводов для беспокойства из-за брекзита, ведь она может стать не просто межгосударственной, но внешней границей единого таможенного пространства и Общего рынка ЕС.

Отдельную проблему нынешнего положения вещей, никак не связанную с вопросом членства в ЕС, составляет то, что главные Юнионистская и Республиканская партии провинции, которые по Соглашению Страстной пятницы обязаны на пару образовывать правительство, решительно разругались в начале 2017 года на почве коррупционного скандала в сфере ЖКХ, и даже новые выборы не смогли разрешить этот их конфликт. Ну и наконец, сами итоги референдума 23 июня 2016 года: 56% североирландцев высказались на нем за то, чтобы остаться в ЕС, в то время как в целом по Соединенному Королевству 52% поддержали брекзит.

Ирландия не Шотландия

На этом довольно непростом фоне интерес ирландского премьера Энды Кенни к возможному скорому объединению родного острова понятен, но данные социологов для него неутешительны: по результатам проведенного осенью 2016 года опроса компании Ipsos Mori, 63% населения Ольстера предпочитают оставаться с Лондоном, и только 22% выбирают единую Ирландию.

Число сторонников объединения хоть и выросло на 5% с 2013 года, все равно не так уж велико, и даже саму идею референдума поддерживает всего 33%. Особенно интересно, что лишь каждый пятый из опрошенных заявил, что итоги референдума о брекзите как-то повлияли на его предпочтения в вопросе о будущем провинции и что даже среди католиков (которые сейчас составляют примерно половину всего населения) энтузиастов ирландского единства только 43%.

Дополнительную сюжетную линию в североирландском вопросе обеспечивает перспектива референдума о независимости Шотландии и вообще наблюдаемое там обострение национального самосознания. Это только очень со стороны кажется, что три малых страны Соединенного Королевства привязаны к Англии отдельными ниточками и никак не взаимодействуют друг с другом. На самом деле с вершины скал Антрима в ясную погоду видна никакая не Англия, а Шотландия. Протестантское население провинции в основном происходит именно оттуда, исповедует не англиканизм, а шотландское пресвитерианство и говорит на диалекте английского языка, который прозрачно называется ольстер-скотс.

В случае отделения Шотландии Северная Ирландия окажется мало связанной с Англией и Уэльсом даже чисто географически – но тот же опрос Ipsos Mori показал просто-таки парадоксальный результат: независимость Шотландии заставит пристальнее присмотреться к ирландскому объединению лишь 15% населения Ольстера, а 18%, наоборот, ожидают в себе в таком случае прилива британского патриотизма. Объяснить это явление логически невозможно, и остается лишь сослаться на загадочную североирландскую душу. Или же на то, что, отвечая на вопросы социологов, люди не всегда точно предсказывают свою реакцию на будущие события.

Несмотря на все эти обнадеживающие для сохранения целостности Соединенного Королевства результаты опросов, нет никакой гарантии, что спокойствие в Ольстере – вещь необратимая. Это, несомненно, не повод для того, чтобы отменять брекзит (да это уже и невозможно), но ситуация на «линиях мира» явно должна быть одной из основных забот правительств и Терезы Мэй, и Энды Кенни.

Один из самых запоминающихся пассажей в «Мировом кризисе» Уинстона Черчилля описывает, как 24 июля 1914 года британский кабинет получает сообщение об австро-венгерском ультиматуме Сербии в разгар дискуссий о том, как должна пройти граница между северной и южной частями Ирландии. В своей традиционной красочной стилистике Черчилль пишет: «Сельские приходы графств Фермана и Тирон отступили обратно в туманы и вихри промозглой Ирландии, и странный свет начал медленно, но заметно разгораться над развернутой перед нами картой Европы». Спустя сто лет промозглая Ирландия вдруг оказалась не на периферии, а в эпицентре нового мирового кризиса, и решаться ему предстоит, как минимум отчасти, в тех же самых сельских приходах графств Фермана и Тирон.

Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 мая 2017 > № 2171086 Петр Фаворов


Великобритания > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 марта 2017 > № 2125916 Петр Фаворов

Выход из брекзита. Как шотландцы отнесутся к новому референдуму о независимости

Петр Фаворов

Влияние брекзита на настроения в Шотландии не так уж легко предвидеть. Большинство шотландцев хоть и проголосовали за то, чтобы остаться в Евросоюзе, но, глядя на масштаб проблем, возникающих из-за выхода Британии из ЕС, они могут куда крепче задуматься, во что обойдется разрыв многовекового, а не сорокалетнего союза, да еще и с общей валютой, госаппаратом, армией и даже королевой

На фоне сдвинувшегося с мертвой точки брекзита в последние дни снова остро встал вопрос об отделении Шотландии от Великобритании. Однако бурное обсуждение перспективы нового референдума о независимости и даже голосование шотландского парламента за то, чтобы начать переговоры о его проведении с Лондоном, еще не означают, что распад страны предрешен.

История вопроса о статье 50 – пункте Лиссабонского договора, регулирующем то, как страна сообщает Брюсселю о своем желании выйти из ЕС, – близится к концу. Правительство Великобритании пошло на попятную перед лицом Верховного суда и хотя бы символически позволило парламенту принять соответствующее решение. Палата общин поддержала итог референдума о брекзите подавляющим большинством, палата лордов не решилась на противостояние до последнего и утвердила законопроект со второй попытки. Парламентский клерк произнес свое ритуальное «La Reyne le veult» («Королева этого желает» на норманнском варианте старофранцузского) – и сегодня, 29 марта, Тереза Мэй пошлет председателю Европейского совета Дональду Туску первое в истории уведомление о выходе из союза.

Британия вступает на эскалатор прочь из ЕС, и спустя ровно два года переговоров она автоматически выпадет из единой Европы независимо от того, удастся ли Лондону и остальным 27 столицам прийти за это время к какому-то соглашению о том, как жить дальше.

Свято место пусто, однако, не бывает, и буквально в тот же миг на смену вопросу о статье 50 пришел вопрос о статье 30 – тут спор ни много ни мало о том, доедет ли Британия до противоположного конца эскалатора в целости и сохранности. Уже 15 марта первый министр Шотландии Никола Стерджен потребовала проведения нового референдума о выходе своей страны из Соединенного Королевства в ближайшие два года – еще до окончания переговоров с ЕС об условиях брекзита. А 28 марта своего лидера поддержал и шотландский парламент. Эти события стали одновременно и сенсационными, и ожидаемыми, причем даже для самого краткого объяснения этого парадокса потребуется довольно долгий исторический экскурс.

Триста лет вместе

Королевства Англия и Шотландия слились в Соединенное Королевство в 1707 году, и с тех пор к общему для них с 1603 года монарху добавился общий парламент, заседающий в Вестминстерском дворце в Лондоне. Ситуация стала более запутанной после референдума 1997 года, когда население Шотландии проголосовало за так называемую деволюцию и в Эдинбурге вновь начал заседать особый шотландский парламент. При этом предусмотренный неписаной британской Конституцией высший суверенитет остался за парламентом в Лондоне, но все касающиеся управления Шотландией вопросы, кроме специально перечисленных «защищенных полномочий» (вроде обороны, внешней политики и так далее), теперь могли решаться в самой Шотландии.

Среди этих защищенных полномочий был и вопрос о статусе Шотландии как составной части Соединенного Королевства. Статья 30 закона о деволюции гласила, что если у шотландцев возникнет необходимость обсудить такой закрепленный за центральной властью вопрос, то они могут попросить особого разрешения у британского правительства. Именно такое разрешение контролируемый Шотландской национальной партией парламент в Эдинбурге запросил у Лондона в 2012 году, решив организовать первый референдум о независимости от Британии. Разрешение было сравнительно легко получено, и после долгой и бурной кампании население Шотландии в 2014 году отвергло предложение об отделении большинством 55% голосов.

Неожиданным результатом этих событий стал, однако, бурный рост популярности шотландских националистов, которые, например, сейчас контролируют 56 из 59 мест от Шотландии в британском парламенте. На этом фоне их лидер Никола Стерджен всегда заявляла, что новый референдум о независимости не исключен, но воспоследует только в случае «серьезного изменения обстановки». И обстановка, надо признать, изменилась весьма серьезно – виной тому все то же внезапно возникшее пристрастие самой древней парламентской демократии мира к прямому волеизъявлению граждан.

Летний референдум о выходе Британии из ЕС дал прямо противоположные результаты к северу и югу от англо-шотландской границы: 55 миллионов англичан высказались за брекзит большинством 53%, а пять миллионов шотландцев предпочли членство в ЕС куда более солидным большинством 63%. Какое-то время шотландское правительство Николы Стерджен рассчитывало на то, что ему удастся либо наложить вето на брекзит, либо выторговать себе какой-то особый статус на полпути между Британией и Европой, но британский кабинет во главе с Терезой Мэй довольно решительно положил конец этим поползновениям: мол, по всей единой суверенной Британии за выход высказались 52% избирателей, и вся Британия разом покидает ЕС. В ответ из Эдинбурга и прозвучало требование нового референдума.

Сейчас не время

Позиция Лондона в этой ситуации, да и вообще в отношениях со своими составными частями может удивить многих иностранцев своей мягкостью. Унитарная Великобритания не сажает в тюрьму за сепаратизм, как федеративная Россия, и не лишает националистических лидеров права занимать государственные должности, как поступает в спорах со своими автономными регионами Испания. Избранный испанским правительством путь запрета референдума об отделении Каталонии тоже явно не годится для Британии. Тереза Мэй ответила Николе Стерджен твердым, но совсем не категоричным «сейчас не время». Не отказывая целиком и полностью в необходимом по статье 30 разрешении, Лондон готов согласиться только с референдумом после 2021 года, то есть после окончательного выхода Британии из ЕС.

Центральное правительство несложно понять: если на фоне и так беспрецедентно сложных переговоров с Европой под вопросом окажется сама конфигурация ведущего диалог о выходе государства, уравнение приобретет столько неизвестных, что никакого решения найти будет просто невозможно. Когда же время, по версии Терезы Мэй, наконец наступит, Лондон по сравнению с прошлым референдумом явно радикально сменит риторику кампании за сохранение целостности страны: вместо «Голосуйте за Британию, а не то вырастет процент по ипотеке» из уст премьер-министра уже сейчас звучат слова о трех веках единения и тому подобное, как бы у нас сказали: «Деды воевали».

Куда сложнее понять стратегию противоположной стороны. Никола Стерджен и ее партия считают, что вопрос о членстве в ЕС станет старшим козырем в их игре. Шотландцы и впрямь недовольны тем, как повернулось дело, хотя и признают, что пяти миллионам было почти бессмысленно надеяться определить судьбу пятидесяти пяти. Но на самом деле влияние июньского голосования на настроения в Шотландии не так уж легко предвидеть. Глядя на масштаб проблем, возникающих из-за брекзита, шотландцы могут куда крепче задуматься о том, во что обойдется разрыв многовекового, а не сорокалетнего союза, да еще и с общей валютой, госаппаратом, армией и даже королевой.

Кроме того, одним из основных аргументов за независимость в 2014 году было как раз то, как мало все изменится: мол, и остаток Великобритании, и Шотландия будут членами ЕС, и ни о каких спорах, тарифах или границах между ними не будет и речи. Теперь, когда Британия выходит из Евросоюза, этот аргумент не работает, и призрак прозаических погранпунктов посреди привычных пейзажей может напугать очень многих.

Встречные потоки

Глубоко неясен и европейский статус самой независимой Шотландии. Еще в 2014 году вечно напуганные перспективой каталонской независимости испанцы грозились, что отделившаяся Шотландия будет не правопреемником Британии, а новым государством, и должна будет вступать в ЕС на общих основаниях. В марте 2017-го испанский министр иностранных дел выбрал еще менее деликатную форму, заявив, что независимой Шотландии придется «встать в очередь» на вступление. Снова эта очередь, так запомнившаяся британцам по неловкой попытке Барака Обамы предотвратить брекзит. Нелепость такой угрозы состоит еще и в том, что очереди на вступление в ЕС не существует – не за эрдогановской же Турцией пристраиваться Шотландии.

Тем не менее ясно, что в случае отделения от Британии после 2021 года Шотландия хотя бы первое время не будет состоять ни в ЕС, ни в Соединенном Королевстве. Эта ситуация едва ли привлечет избирателей, тем более что такая независимая и совершенно одинокая Шотландия окажется государством с самым большим в процентном выражении бюджетным дефицитом в западном мире (даже большим, чем у Греции).

Соответственно, сложно делать и какие-либо предсказания о результате будущего голосования. Самые недавние опросы показывают, что число сторонников независимости не так уж серьезно выросло по сравнению с 45%, набранными националистами на референдуме 2014 года – ни один опрос не дал им пока более 50%. Механизм достижения этой кажущейся стабильности, однако, крайне неординарен, и его смогла раскрыть в своем большом социологическом исследовании авторитетная британская фирма YouGov.

Опросив более трех тысяч шотландцев, YouGov выделила среди тех, кто принял участие в обоих референдумах, четыре категории: неизменных сторонников статус-кво (голосовали против независимости и за ЕС 28% населения), вечных бунтарей (голосовали и за независимость, и за брекзит 14%), настоящих еврошотландцев (независимость и Европа – 21%) и, выражаясь иронически, криптоангличан (единая Британия и брекзит – 16%).

Две последние категории крепко держатся за свои убеждения, а вот две первые крайне неустойчивы. Заметная доля сторонников статус-кво решила предпочесть общеевропейский элитный консенсус британскому и уже готова голосовать за независимость. С другой стороны, многие вечные бунтари внезапно различили в нынешнем курсе правительства Терезы Мэй нечто родное и уже не хотят от него отделяться. Но пока эти потоки численно примерно равны и обнуляют друг друга, делая шотландское будущее еще менее предсказуемым, чем британское.

Великобритания > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 марта 2017 > № 2125916 Петр Фаворов


Великобритания. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 1 февраля 2017 > № 2061693 Петр Фаворов

Первым поверить в Трампа. Как Британия снова становится главным союзником США

Петр Фаворов

Первая встреча Дональда Трампа и Терезы Мэй имела характер скорее предварительный и демонстративный, но это не отменяет ее важности для британской внешней политики. Среди европейских столиц Лондон готов первым поверить в серьезность и необратимость перемен, решительно принять их и использовать ситуацию для того, чтобы успешно укрепить свои международные позиции

В эпико-комическом мюзикле «Трамп», который идет сейчас на всех сценах планеты, уже несколько месяцев, как определилась главная заграничная звезда – и это, конечно, Владимир Путин в амплуа «дядюшка-злодей». Однако за последнюю неделю у российского президента появился серьезный конкурент – премьер-министр Великобритании Тереза Мэй не только стала первым иностранным лидером, с которым встретился Дональд Трамп после вступления в должность, но и пытается перетянуть на себя звание главного иностранного партнера нового президента США.

Обновленцы 2016 года

Так или иначе, Соединенное Королевство присутствовало в околотрамповском дискурсе и до выборов (взять хотя бы эффект брекзита), и сразу после них – как минимум в виде лозунга проигравших демократов «Make America Great Britain again!». Но только в тот момент, когда Тереза Мэй стала первым главой иностранного государства, посетившим Трампа в Белом доме, британский премьер наконец перестала быть в этой постановке частью массовки «мировых лидеров» и решительно вышла на авансцену.

Это во многом логично. На данный момент Трамп и Мэй кажутся двумя главными паладинами того, что может войти в историю под названием «духа 2016 года» – внезапного восстания западного избирателя против собственного истеблишмента. Собственно, Мэй и сама это подтвердила, произнеся в Америке фразу, очерчивающую некий ведьмин круг исключительности вокруг нее и Трампа: «Вы обновляете свою страну, мы обновляем свою».

Кроме того, никто не отменял и насчитывающую сотню с лишним лет традицию «особых отношений» США и Великобритании – и, что, может, еще важнее, их уже давно устоявшуюся периодичность. Сам термин «особые отношения» впервые употребил в Фултонской речи Черчилль. Его собственное взаимопонимание с Рузвельтом, предшествующая коалиция США и Антанты в Первой мировой, а также более поздние примеры сотрудничества Рейгана с Тэтчер и Буша-младшего с Блэром составляют череду всем известных пиков в этих отношениях. Куда хуже запечатлены в нашей памяти разделявшие такие пики ущелья – конфликт Идена и Эйзенхауэра из-за Суэца, недоверие Линдона Джонсона к Гарольду Уилсону из-за отказа послать британские войска во Вьетнам и взаимная неприязнь Никсона и Хита, связанная со стремлением последнего видеть Британию в ЕС.

Эта забывчивость о кризисах в особых отношениях распространяется даже на самое недавнее время – мало кто сейчас вспомнит, что приход на смену Бушу-младшему мало интересующегося Британией Барака Обамы сопровождался ощущением сильного англо-американского охлаждения. Больше того, охлаждение это казалось вполне естественным и правильным: британцам к тому времени изрядно надоело, что их дразнят «американским пуделем», а Ричард Кертис уже вставил в «Реальную любовь» сцену, где премьер-министр напоминает президенту про правую и левую ноги Дэвида Бекхэма как доказательства величия его маленькой, но гордой родины.

Некое сожаление по этому поводу пришло к примерно каждому второму британцу только в апреле 2016 года, когда Обама довольно внезапно включился в кампанию против брекзита, заявив, что в случае выхода из ЕС Британия окажется в «конце очереди» на заключение торгового договора с США. После референдума 23 июня это сожаление стало всеобщим: англичане все же недаром торговая нация, и в любой непонятной ситуации они больше всего нервничают именно из-за таких договоров.

Эта история в первую очередь и предопределила, с какими настроениями ехала в Вашингтон Тереза Мэй. Ее основные цели были такими: стереть память об обамовской «очереди», услышать от нового президента слова «договор за шесть месяцев», уже произнесенные его советниками, и наладить какой-то личный контакт. Тем более что последнюю задачу ей, в отличие от многих других европейских лидеров, не осложняло ни одно презрительное высказывание о Трампе во время президентской кампании.

Также важным для Мэй было получить дополнительные козыри в будущих переговорах с Европой, откуда не замедлила прийти соответствующая реакция. Кандидат на пост французского президента Эммануэль Макрон заговорил о Британии как о «вассале США», а из Брюсселя начали раздаваться угрозы, что любые сепаратные торговые переговоры с США до полного выхода из ЕС выйдут боком самим британцам. Прочие поводы, которые могли быть у Мэй – поговорить о непреходящей важности НАТО и предостеречь Трампа от чар Путина, – кажутся на этом фоне хоть и необходимыми в презентационном смысле, но второстепенными по сути.

Новые Хонеккер и Бразаускас

Куда менее понятно, чего хотел от этой встречи Трамп, – разве что того, чтобы его первым гостем в Белом доме не стал, например, тот же Путин. Но с ним пока вообще мало что понятно, кроме того, что он всерьез собирается выполнять все свои предвыборные обязательства. А это, как он сам определил в своей инаугурационной речи, означает следование принципам «Прежде всего – Америка» и «Покупай американское, нанимай американцев».

Как это сочетается с интересами Британии как экспортера и оплота свободной торговли, пока не очень просматривается. Тем более если Тереза Мэй осуществит свою едва замаскированную угрозу «изменить основы британской экономической модели», по сути превратив страну в налоговую и инвестиционную гавань. В исторической перспективе будет забавно, если США, возникшие в результате восстания небольших колоний против меркантилистской политики Британской империи, в рамках меркантилистской по сути политики Трампа начнут давить теперь уже куда более скромное по экономической мощи Соединенное Королевство.

Однако все это пока вопросы для будущего – сама же встреча имела характер скорее предварительный и демонстративный, так что особенно интересно то, как она была представлена в массмедиа. И тут, надо сказать, сходство между Трампом и Мэй заканчивается: пусть они оба и обновляют свои страны, у них совсем разные отношения с прессой и, шире, с «рамками приличия», установленными истеблишментом их стран.

Трамп с самого начала вне этих рамок и потому, по сути, вне опасности: чтобы не писали о нем в The New York Times, это в ближайшее время не изменит мнение о нем ни одного его избирателя, разве что, наоборот, доведет до протестного трамполюбия очередного умеренного сторонника демократов, уставшего от непривычной предвзятости в прессе.

Наоборот, Тереза Мэй как истинный консерватор находится строго в рамках, но старается по мере сил раздвигать их вширь. На данный момент граница приличий проходит в Британии как раз в районе официальной встречи с Трампом, и потому освещение визита, скажем в либеральной The Guardian, выглядело довольно необычно для жанра политического репортажа – как бесконечное рассуждение о том, что ужасного могло бы там случиться, но, к предполагаемому облегчению премьер-министра, каким-то чудом не произошло: ее не стошнило от рукопожатия с президентом, а он не объявил войну какому-нибудь государству прямо на совместной пресс-конференции или не начал хватать ее за то место, за которое в мире The Guardian он хватает всех представительниц женского пола.

Последнее соображение прекрасно срифмовалось с орфографической ошибкой, допущенной каким-то сотрудником аппарата Белого дома в президентском расписании: имя гостьи случайно было написано там как Teresa, а не Theresa, что сделало госпожу Мэй полной тезкой некоей популярной в начале 2000-х порномодели. Детской радости британских журналистов не было никакого предела: вы, мол, только представьте себе, как расстроился Трамп.

В целом трансатлантические отношения между США и их союзниками в Западной Европе относятся сейчас к довольно редкому в мировой истории жанру: младшие партнеры очень недовольны старшим и подозревают его в предательстве общей политики. Последний раз что-то подобное мы могли наблюдать лет тридцать назад, когда товарищ Гусак в Праге или товарищ Живков в Софии с нарастающим недоверием следили за движимым «новым мышлением» горбачевским Кремлем, чей курс ставил под угрозу мировую социалистическую систему. Самым угрюмым критиком тогдашних перемен был товарищ Хонеккер, и нам не нужно покидать пределы Берлина, чтобы в сегодняшней ситуации найти аналогичного ему государственного деятеля – федерального канцлера Меркель.

Соответствие Британии и Терезе Мэй подобрать в тех обстоятельствах несколько сложнее, но с известной натяжкой это все же возможно – им будет Литовская ССР и лидер тамошних коммунистов Альгирдас Бразаускас, чуть ли не первым поверивший в серьезность и необратимость перемен, решительно принявший их и использовавший ситуацию для того, чтобы с успехом обеспечить возвращение своей стране полной независимости. Разумеется, тут надо иметь в виду, что исторические аналогии почти никак не помогают нам предсказывать будущее. Но для понимания настоящего и снятия определенных ментальных штампов о недавнем прошлом они могут стать очень полезными.

Великобритания. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 1 февраля 2017 > № 2061693 Петр Фаворов


Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 декабря 2016 > № 2003278 Петр Фаворов

Почему Британия за полгода не продвинулась в деле брекзита

Петр Фаворов

Речь сейчас идет уже не о том, выходит ли Британия из Европы, а о том, как именно она выходит. Правительство явно надеется на какой-то брекзит средней жесткости, но для этого необходимо запустить статью 50 Лиссабонского договора без обсуждения в парламенте, а это возможно, только если получится представить такое решение королевской прерогативой

Пятого декабря в Верховном суде Великобритании началось рассмотрение апелляции, поданной правительством ее величества на ноябрьское судебное решение о процедуре выхода страны из Евросоюза. На первый взгляд эти споры кажутся верхом крючкотворства, но в них затрагиваются основополагающие аспекты существования современной демократии в глобальном мире. Хотя еще интереснее то, что некоторые другие, не менее важные аспекты оказываются вынесенными за скобки конституционной дискуссии.

Королевская прерогатива

Почти полгода спустя после поразившего всех референдума (в те времена западные страны еще были непривычны к серьезным неожиданностям в своей внутренней жизни) воз британского выхода из Европейского союза и ныне там, точнее, так кажется при взгляде на этот воз со стороны. Для пассажиров данного транспортного средства ситуация, однако, изменилась радикально, поскольку за эти месяцы многие взгляды влиятельных групп британского истеблишмента поменялись на прямо противоположные.

Прежде всего это касается отношения лидеров правящей Консервативной партии к разрушавшему ее изнутри уже тридцать с лишним лет европейскому вопросу: раньше они стремились снять его, добившись окончательного решения остаться в ЕС, а теперь – хотя зачастую это те же самые люди – в их среде царит полная убежденность, что самый надежный план – выйти из Европы и забыть эти десятилетия как страшный сон. Если учесть, что рейтинг консерваторов сейчас составляет 44–47% (у лейбористов 29–33%) и это рекорд за многие годы наблюдений, в Британском королевстве что-то явно изменилось. Но воз между тем и в самом деле почти не движется, во всяком случае пока.

В начале октября премьер-министр Тереза Мэй обратилась к съезду Консервативной партии со своей главной на сегодняшний момент речью, в которой она решительно провозгласила курс на создание «полностью независимой, суверенной Британии» и в общих чертах обрисовала путь к этому светлому будущему. До конца марта 2017 года правительство уведомляет Европу о введение в действие статьи 50 Лиссабонского договора (она регулирует выход стран из ЕС), после чего начинаются двухлетние переговоры о деталях будущих отношений Соединенного Королевства и ЕС. После их окончания британский парламент утверждает их итоги и принимает так называемый Великий акт об отмене – довольно поразительный документ, по которому сотни тысяч страниц европейского законодательства разом потеряют в стране силу, но при этом одновременно будут инкорпорированы в законодательство уже как решения парламента. Это делается для того, чтобы в системе британского права одномоментно не образовалось огромной дыры. И только уже потом, никуда не торопясь, в Лондоне начнут разбираться с каждой отдельной экспортированной из Брюсселя нормой.

Однако почти сразу осуществлению этого плана помешал совершенно неожиданный для британского конституционного процесса персонаж: эффектная брюнетка Джина Миллер – родившаяся в Гайане дама с широкими финансовыми возможностями, прежде работавшая в инвестиционном банке, а теперь переквалифицировавшаяся в филантропа и гражданского активиста. Наняв крупную юридическую фирму, она обратилась в Высокий суд Англии с требованием решить, можно ли ввести статью 50 решением правительства, как это собиралась сделать Тереза Мэй, или для этого нужно отдельное голосование в парламенте.

Произведенный этим несложным, казалось бы, вопросом эффект можно сравнить разве что с результатом падения небосвода на земную твердь: с этого момента политический процесс в Англии начал, как никогда, напоминать конгресс историков. Зазвучали слова «пережиток феодализма», «королевская прерогатива» и «со времен казни Карла I» – какой уж тут брекзит.

Вкратце проблема сводится к туманности разделения властей в неписаной конституции: только традиция определяет, что относится к полномочиям парламента, а что вольна решать королева (точнее, правительство, принявшее на себя все властные полномочия монарха, – это и есть королевская прерогатива, из-за которой в большой степени начались обе английские революции XVII века). К примеру, международные отношения – это прерогатива Короны. Английский парламент не ратифицирует и не денонсирует межгосударственные договоры, а только принимает (или не принимает) законы, которые необходимы для введения их норм в действие на территории страны. Лиссабонский и прочие европейские договоры – это именно международные документы, говорят в правительстве, соответственно, для их отмены достаточно решения кабинета. Нет, утверждают сторонники противоположной точки зрения: королевская прерогатива не может распространяться на решения, лишающие англичан каких-либо их прав, а брекзит в итоге приведет к потере таких возможностей, как работа в других странах ЕС или право обращения в Европейский суд.

Вслед за этими аргументами в ход идут новые и новые, все большей юридической утонченности, но для нас сейчас важен результат – Высокий суд встал на сторону Джины Миллер, а не выступившего на процессе ответчиком министра по делам выхода из состава ЕС. На следующий день поддерживающая брекзит газета Daily Mail вышла с заголовком «Враги народа» и портретами трех рассматривавших дело судей, а правительство заявило о том, что подает апелляцию в Верховный суд.

Нужная степень жесткости

Тут возникает закономерный вопрос: а какая разница, кто должен запустить процесс выхода, если у консерваторов в парламенте есть уверенное большинство? Есть два обстоятельства: во-первых, в Палате общин постановление действительно, скорее всего, будет принято без проблем (голоса радикально проевропейских консерваторов будут скомпенсированы голосами антиевропейских или просто уважающих мнение своих избирателей лейбористов), но есть еще и неизбираемая Палата лордов, где противников брекзита явное большинство и которая сможет если не помешать принятию решения, то сильно его оттянуть.

Но куда важнее второе соображение: при полномасштабном обсуждении в парламенте правительству, скорее всего, придется сформулировать какие-то ориентиры для будущих переговоров в ЕС, что, по мнению Терезы Мэй, резко ухудшит стартовые позиции британской делегации. Дело в том, что речь сейчас идет уже не о том, выходит ли Британия из Европы, а о том, как именно она выходит. Две крайние позиции – это жесткий брекзит с закрытыми для трудовых мигрантов границами и торговлей по нормам ВТО и мягкий с открытыми границами и свободным доступом на европейский рынок. Жесткий вариант многих пугает потенциальным ущербом для британской экономики, а мягкий – он же норвежский – на самом деле соединяет худшие аспекты членства и нечленства в ЕС: границы не контролируются, но и никакого влияния на политику ЕС страна не оказывает.

Правительство явно надеется на какой-то брекзит средней жесткости, который соединит определенные ограничения на свободу передвижения восточных европейцев и автономию в заключении международных торговых соглашений с широким доступом британских товаров и услуг на европейские рынки. Проблема тут в том, что европейским правительствам очень не хочется давать вконец обнаглевшим, по их мнению, британцам такие льготы (даже если они в принципе выгодны обеим сторонам), чтобы не поощрять подобные эскапады со стороны других стран. Явиться на настолько непростые переговоры с утвержденным парламентом списком целей, без которых делегация может не возвращаться в Лондон, – это и в самом деле довольно нелепый гол в свои ворота: зачем, спрашивается, европейцам идти в такой ситуации хоть на какие-то уступки Британии?

Внимательный читатель, дочитавший до этого места, наверное, уже изумляется: позвольте, но каким образом нигде в этих рассуждениях не упоминается слово «референдум»? А вот таким: краеугольным камнем неписаной конституции Соединенного Королевства является так называемый парламентский суверенитет – абсолютное верховенство решений Палаты общин над всеми другими, кроме решений будущего состава той же палаты, свободу действий которого парламентарии ограничивать не вправе. Таким образом, любой референдум может иметь только консультативный характер, если парламент, назначая его, не указал обратного, а он в этот раз этого не сделал. Как учил Эдмунд Берк, Англия – это демократия не прямая, а представительная, и с этим нужно мириться.

С другой стороны, Англия – демократия не прямая, а крайне извилистая, и это тоже нужно иметь в виду. Из того, например, что королева юридически по-прежнему может назначить премьер-министром своего фаворита, не следует, что она это может сделать фактически, потому что по традиции эти ее полномочия более не используются. Такой же принцип, вероятно, относится и к проблеме соотношения парламентского суверенитета и решения референдума. Если уж суверенная Палата общин вынесла вопрос на суд прямой демократии, отвергнуть полученный итог она может только юридически, но едва ли фактически: в конце концов, никакого другого источника суверенитета парламента, кроме суверенитета избравшего ее народа, не просматривается.

Кроме всего прочего, последний раз, когда парламентское большинство избиралось большей, чем на недавнем референдуме, долей голосов граждан, был еще в 1931 году – тори получили 55% голосов при явке 76%, тогда как 23 июня сторонники выхода из ЕС собрали 52% при явке 72%. Для сравнения: победоносные результаты консерваторов на всеобщих выборах 2015 года – 37% и 66% соответственно. Особенно забавно смотрятся на этом фоне жалобы противников брекзита на то, какое микроскопическое большинство голосов определило в этот раз итог голосования. Чего уж там «забытые 48%» – не хотите ли поговорить про «забытые 63%»?

Рассмотрение правительственной апелляции в Верховном суде должно закончиться до ближайших выходных – но вне зависимости от принятого решения и саму Британию, и с интересом следящий за ее дрейфом прочь от Европейского континента мир ожидает еще немало неожиданностей. Как бы ни были популярны сейчас заявления о кризисе западных демократий (и что бы я сам ни писал о несоответствии британских институтов текущему моменту), если у этого подходящего к концу удивительного года есть какая-то мораль, то она состоит в следующем: когда демократические механизмы способны так резко менять направление движения государственного корабля, они находятся в таком порядке, которому можно только позавидовать.

Великобритания. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 декабря 2016 > № 2003278 Петр Фаворов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter