Всего новостей: 2527512, выбрано 5 за 0.667 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Чернега Владимир в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Чернега Владимир в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Франция. Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 мая 2017 > № 2220930 Владимир Чернега

Геополитический выбор Франции

Владимир Чернега, Консультант Совета Европы, ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН, Чрезвычайный и Полномочный Посланник, доктор юридических наук

Французские СМИ назвали прошедшую президентскую избирательную кампанию в стране беспрецедентной, имея в виду прежде всего то, что впервые в истории Пятой республики на выход во второй тур претендовали сразу четыре кандидата. Разрыв между ними по итогам первого тура оказался действительно небольшим. Стоит напомнить их: позиционировавший себя независимым кандидатом Э.Макрон получил  24,1% голосов, лидер Национального фронта М.Ле Пен - 21,3%, кандидат от партии «Республиканцы» Ф.Фийон - 20,1%, а замкнувший «четверку» лидер крайне левого крыла Ж.-Л.Меланшон - 19,58%1. Эти итоги зафиксировали невиданные до сих пор дезориентацию и раскол французского электората. Достигнутый во втором туре достаточно высокий результат М.Ле Пен (33,9%), несмотря на то, что против нее объединились почти все остальные политические силы страны, более низкая явка избирателей (74,56% по сравнению с 77,77%) и большое число опущенных «чистых» бюллетеней (4,86 млн., или 11,52%) лишь подтвердили данную ситуацию2.  

Одна из главных линий указанного раскола пролегла в сфере внешней политики, тем более что еще никогда раньше внутренние проблемы - экономический, социальный, миграционный кризисы, исламский терроризм, дефицит доверия к истеблишменту - не переплетались столь тесно в глазах французов с внешнеполитическим курсом Франции. Отсюда тот факт, что два из четырех основных претендентов (М.Ле Пен и Ж.-Л.Меланшон) и восемь из всех 11 утвержденных Конституционным советом кандидатов обещали радикально изменить его. Как известно, речь шла прежде всего о выходе Франции из ЕС и НАТО либо о пересмотре отношений с ними, а также о проведении более независимого курса по отношению к США и налаживании в той или иной степени отношений с Россией.

По сути, на этих выборах столкнулись две принципиально разные внешнеполитические концепции: евроатлантическая и общеевропейская. Некоторые французские эксперты в последнем случае предпочитают термин «евразийская», однако вкладывают в него другой смысл, чем в России, поскольку подразумевают под евразийским пространством Большую Европу от Лиссабона до Владивостока. За этими концепциями стоят разные фракции французских элит и  разный взгляд на современный мир и место Франции в нем. От того, какая из них окончательно возобладает в ближайшие годы, зависит геополитический расклад не только на европейском континенте, но и за его пределами. Именно от Франции зависит судьба или, как минимум, дальнейшая эволюция ЕС, который после брекзита оказался перед проблемой внутренней перестройки и пересмотра или уточнения внешней стратегии.  Ведь выход Великобритании означает, что ЕС сегодня, как это было изначально, держится на оси Франция - Германия, а прочность ее, как показано ниже, подвергается испытанию.

Евроатлантическая концепция, которую олицетворяет собой Э.Макрон  и которая отражает интересы стоящих за ним неолиберальных кругов, основана как раз на укреплении этой оси и на усилении и углублении европейской интеграции, вплоть до создания федерального государства, своего рода Соединенных Штатов Европы. ЕС представляется при этом в качестве «продвинутого варианта» глобализации, которая  рассматривается как объективно неизбежный процесс. Соответственно, неучастие или недостаточное участие в нем Франции чревато «выпадением» ее из русла «прогрессивного» развития, особенно начавшейся новой технологической революции (имеется в виду переход на цифровые технологии), и экономическим отставанием. Стоит отметить, что в рамках этой концепции миграция считается естественной частью глобализации, а связанные с ней проблемы, в частности регулирование потока и размещение мигрантов, нужно решать прежде всего в рамках ЕС. На национальном же уровне необходимо сосредоточиться главным образом на интеграции мигрантов в европейские общества3. Это, в свою очередь, предполагает продолжение линии на стирание национально-этнических, культурных и религиозных различий и создание некоего «европейского человека».

Атлантический аспект данной концепции состоит в приверженности Франции членству в НАТО и тесным связям с доминирующими в альянсе США. Приход к власти Д.Трампа с афишировавшимися им изоляционистскими установками и критическим отношением к ЕС и НАТО вызвал у французских «атлантистов» растерянность, но последующие его примирительные заявления несколько их успокоили. В этом же ряду - несостоявшаяся «сделка» Д.Трампа с Россией, ибо представители «атлантического течения», хоть и не исключают «диалога с Москвой», требуют проводить его с «позиции твердости», особенно по вопросам Украины и Сирии. В более широком плане Россия рассматривается ими как противник складывающегося мирового неолиберального порядка во главе с США, что исключает реальное сближение с ней.

К сказанному следует добавить, что этого же объективно требует ставка на усиление сотрудничества с Германией, которая, по мнению французских экспертов, при А.Меркель очевиднее, чем ранее, берет на себя роль стержневого элемента «евроатлантической оси» в Центральной и Восточной Европе, что соответствует интересам США и противоречит интересам России. Новому «натиску на Восток», предполагающему устранение влияния  РФ в регионе, кроме  прочего, способствует брекзит, превращающий Германию в фактического гегемона ЕС.

Парадоксальным образом Э.Макрон представлял во время избирательной кампании евроатлантические установки как единственный способ для Франции сохранить свою независимость. С его точки зрения, она может оставаться величиной на международной арене, только укрепляя  ЕС и внося свой вклад в функционирование НАТО.

В целом речь идет о продолжении внешнеполитического курса, который проводился до сих пор Ф.Олландом и в определенной мере Н.Саркози. Конечно, с учетом беспрецедентной непопулярности Ф.Олланда в стране и отсутствия на данный момент у Э.Макрона  детально проработанной внешнеполитической доктрины какие-то поправки в этот курс должны быть внесены, но вряд ли они будут носить принципиальный характер. В качестве примера можно сослаться на высказывания Э.Макрона по Сирии, где он, как и Ф.Олланд, требует ухода Б.Асада, но считает необходимым прежде покончить с ИГИЛ.

Общеевропейская концепция, которую, следует это подчеркнуть, в первом туре поддержали около половины избирателей, восходит своими корнями к голлистскому наследию. Генерал Шарль де Голль, как известно, руководствовался во внешней и внутренней политике прежде всего идеей приоритета национального государства по отношению к любым международным структурам, а также идеологиям, которые он считал в большинстве случаев формой маскировки национальных интересов. Закономерно, что он называл нашу страну «вечной Россией, переодетой в Советский Союз». Этот подход подкреплялся верой в необходимость поддерживать величие Франции, подразумевающее обязательность проведения политики мировой державы. Как он писал, «только великие деяния способны избавить Францию от пагубных последствий индивидуализма, присущего ее народу… Франция, лишенная величия, перестает быть Францией»4.

Стоит напомнить, что, вдохновленный этими идеями Ш. де Голль создал в 1958 году достаточно жесткую Пятую республику, которая должна была освободить власть от влияния «вечной грызни» политических партий. Ради величия он признал в 1962 году независимость Алжира (который считал «гирей на ногах»), попутно оставив без защиты не успевших убежать европейских поселенцев и алжирцев, воевавших на стороне французов. Ради него он не жалел ресурсов, чтобы ускорить создание национального ядерного потенциала, за что подвергался жесточайшей критике внутри страны, особенно со стороны левых сил. Когда США отказали генералу в образовании триумвирата (с участием также Великобритании) для управления НАТО, он, как известно, закрыл в 1966 году американские военные базы на французской территории, вывел Францию из Объединенного командования НАТО и выдворил из страны штаб-квартиру альянса.

В то же время генерал не поставил под вопрос членство Франции в тогдашнем ЕЭС, которое он считал в целом полезным для французских интересов как в экономической, так и геополитической сферах. Образно говоря, Ш. де Голль рассматривал его как «локомотив», который позволял французскому «вагону» брать больше груза и двигаться с большей скоростью. Кроме того, ЕЭС позволяло привязать к Франции Германию (отсюда создание генералом франко-германской оси) и увеличивало автономность Западной Европы перед лицом США. На это же были направлены «привилегированные» отношения с СССР, которые генерал подкреплял лозунгом «Европа от Бреста до Урала». Указанная автономность была столь важна для него, что он дважды блокировал вступление в ЕЭС Великобритании, которую с основанием считал троянским конем Америки. При всем этом Ш. де Голль видел в ЕЭС исключительно союз суверенных государств, тесно увязывающих свою политику, особенно в экономической области, но не более того. Как видно, его понимание независимости Франции принципиально отличалось от изложенного выше представления о ней Э.Макрона.

Последующие французские президенты практически не использовали в своей риторике термин «величие». В.Жискар д’Эстен вообще заменил его термином «влияние». Однако все они отказывались признавать Францию региональной державой, считая, что обладание ядерным оружием, статус постоянного члена Совета Безопасности ООН, наличие заморских территорий и сети зарубежных военных баз дают ей основание претендовать на значительный вес в мировой политике. Подтверждением этой линии явилось, например, открытие в 2009 году в Объединенных Арабских Эмиратах, несмотря на финансовый кризис, французской военной базы, включающей в себя контингенты сухопутных войск, ВМФ и ВВС.

Вместе с тем во время президентства Ж.Помпиду (1969-1974 гг.)  Франция позволила вступить в ЕЭС Великобритании (в 1973 г.), что опосредованно усиливало влияние в нем США. При В.Жискар д’Эстене (1974-1981 гг.), но особенно при Ф.Миттеране (1981-1995 гг.) во внешней политике Франции заметно усилились как евроинтеграционная, так и атлантистская тенденции. В.Жискар д’Эстен придавал такое значение франко-германской оси, что, несмотря на свое участие во Второй мировой войне, отменил празднование Дня Победы 8 мая (оно было восстановлено Ф.Миттераном, побывавшим в немецком плену и относившимся к этому празднику с куда большим пиететом).

Ж.Ширак, с одной стороны, выступал за усиление веса Совета ЕС в ущерб Европейской комиссии, то есть за более значительную роль национальных правительств. С другой стороны, именно он предложил в 2000 году принять проект Конституции Европейского союза (работу над текстом проекта возглавлял В.Жискар д’Эстен). Вместе с тем он не побоялся вместе с Германией и Россией осудить вторжение США в Ирак в 2003 году, что, как известно, повлекло за собой, помимо прочего, попытки бойкотировать французские товары на американском рынке. Н.Саркози после провала проекта Конституции ЕС на референдумах во Франции и Голландии в 2005 году сделал все возможное, чтобы провести большинство его положений через соглашения, не требующие одобрения на референдуме. В 2006 году он принес свои извинения США за французскую позицию в отношении американской интервенции в Ирак, а в 2009 году восстановил участие Франции в Объединенном командовании НАТО. При этом, однако, он оставил под исключительным французским суверенитетом национальные ядерные силы.

Как видно даже из этого схематичного исторического обзора, Франция в последеголлевский период пыталась примирить видение себя как независимой державы, обладающей значительным международным влиянием, со все большей интеграцией в евроатлантические структуры. Важным элементом этой противоречивой стратегии было поддержание если не сотрудничества, то конструктивного диалога с Россией, позволяющего ее несколько сбалансировать. Тот факт, что в 2008 году Н.Саркози, несмотря на критику евроатлантических кругов, взял на себя роль посредника с целью остановить вооруженный конфликт между Грузией и Россией, явился в этом плане весьма показательным. Можно сколько угодно спорить о результативности данной миссии, но в том контексте это был довольно смелый поступок. Более того, в 2011 году при содействии Н.Саркози был подписан беспрецедентный контракт на поставку Францией России двух военных кораблей типа «Мистраль».

Однако при Ф.Олланде поддержание этого хрупкого баланса начало сходить на нет. Франция еще активнее продвигалась по пути европейской интеграции, тесного сотрудничества с НАТО и равнения на США. Продолжалась линия на укрепление оси Франция - Германия, несмотря на то что в ее рамках соотношение сил все больше складывалось не в пользу Парижа. Совместная инициатива Ф.Олланда и А.Меркель по созданию «нормандской четверки» и заключению Минских соглашений по урегулированию конфликта на Юго-Востоке Украины должна была, помимо прочего, продемонстрировать действенность этой оси.

В то же время произошло охлаждение отношений с Россией, объясняемое как раз неприятием Парижем ее позиции в конфликте на Украине, а также в Сирии. Отказ от передачи России «Мистралей», проданных затем Египту с большими финансовыми потерями для Франции, стал особенно зримым проявлением этой политики. В ноябре 2015 года, после чудовищных террористических актов в Париже, унесших жизни 130 человек, Ф.Олланд, под давлением общественного мнения, все же сделал робкую попытку создать широкую международную коалицию для борьбы с ИГИЛ при участии России, но, столкнувшись с негативным отношением Вашингтона, быстро «включил задний ход». Более того, как известно, позже французская дипломатия начала обвинять Россию в совершении военных преступлений в сирийском городе Алеппо.

Глубинные причины этой тенденции требуют отдельного анализа. В данной статье приходится ограничиться упоминанием таких факторов, как все более глубокая интеграция Франции в ЕС, экспансирующего на Восток, в частности на Украину, все большая вовлеченность французского транснационального капитала в мировой неолиберальный глобалистский порядок во главе с США, а в более узком плане - его ориентация на Ближнем Востоке на сотрудничество с Саудовской Аравией и Катаром, недостаточность собственного военного потенциала для проведения серьезных операций за рубежом и очевидная зависимость в этом плане от США и НАТО, увеличение веса во французском истеблишменте космополитизированных неолиберальных элит и активное продвижение ими соответствующей идеологии в обществе. Особое значение в этом плане имело превращение либеральных ценностей в своего рода светскую религию.

Внешняя политика Франции, как и других западных государств, стала значительно более идеологизированной, ее геополитические цели все больше пропитывались лаком «ценностного» подхода. Как отмечают французские эксперты, даже среди французских дипломатов стало меньше специалистов по странам или проблемам и больше «политических активистов»5.

Однако, как продемонстрировали итоги  первого тура  президентских выборов, столь сильный евроатлантический крен в сочетании с ухудшением отношений с Россией поддержали лишь около трети избирателей (именно столько голосов набрали вместе Э.Макрон и официальный кандидат от Социалистической партии Б.Амон, особенно явно отражавший евроатлантическую линию). Напротив, как показано выше, против этого крена высказались около половины избирателей и большинство кандидатов, которые в ходе кампании в той или иной форме и степени фактически противопоставляли ему упоминавшуюся выше общеевропейскую концепцию. 

В основе ее лежит идея о том, что Франция может успешно решать свои внутренние проблемы, в частности в экономике и социальной сфере, только при условии сохранения ею если не полной, то хотя бы существенной независимости (особенно по отношению к США и Германии), а также статуса державы, имеющей свой вес в Европе и мире. Отсюда негативное отношение к ЕС и НАТО и либо выход из этих структур, либо пересмотр  соглашений с ними, обеспечивающий Франции значительно большую, чем сегодня, свободу действий. В варианте «пересмотра» членство в ЕС и НАТО сохраняется, но оно исключает поддержку продвижения евроинтеграции в сторону федерализации и участие страны в натовском Объединенном командовании.

Очень важный элемент данной концепции состоит в том, что Россия рассматривается в ней как непременный фактор «нового европейского пейзажа», уравновешивающий влияние США и Германии6. Франция, соответственно, должна развивать сотрудничество с РФ по линии двусторонних отношений, но одновременно содействовать формированию Большой Европы от Лиссабона до Владивостока. «Мягкий» вариант этой концепции в четверке кандидатов представлял Ф.Фийон, который поддерживал членство страны в ЕС и НАТО, но одновременно считал невозможным обеспечивать безопасность и стабильность на европейском континенте, бороться с исламистской угрозой в Европе и мире без активного взаимодействия с Россией7.

Кандидаты, выступавшие с этими установками, закономерным образом апеллировали к идеям и политике Ш. де Голля, которые были несколько подзабыты в последние десятилетия. Усилению интереса к ним способствовали, с одной стороны, общий кризис ЕС, его бессилие перед миграционным кризисом, обнажившиеся противоречия и трудности глобализации, неуспех рискованных геополитических проектов Запада в Афганистане, Ираке, Ливии и Сирии. С другой стороны, - брекзит в Великобритании и избрание Президентом США Д.Трампа, который, как считают французские политики и эксперты, внес элементы непредсказуемости в американскую внешнюю политику, не говоря уже о ее возросшей односторонности.

Особое место в этом ряду занимает брекзит, который лишил Францию противовеса перед лицом Германии. Франко-германская ось, несмотря на все попытки Ф.Олланда укрепить ее, и до этого давала трещины  в результате односторонних действий А.Меркель, к примеру в отношении греческого кризиса или миграционной проблемы. Германия, отдающая приоритет экспансии ЕС на Востоке Европы, не поддержала попытки Франции, начавшиеся еще при Н.Саркози, усилить средиземноморское направление евросоюзовской политики. Франция все более отстает от Германии в экономической мощи, причем германский партнер считает ее экономическую и социальную политику «архаичной» и не прочь  выступить в роли «учителя».

Если Э.Макрон, судя по его предвыборным публикациям и заявлениям, рассматривает Германию как образец для подражания и соглашается стать «учеником», то большинство кандидатов и избирателей оказались явно к этому не готовы. Во-первых, они считали и считают, что германская модель в французских условиях не сработает, тем более что она влечет за собой рост числа бедных и в целом социального неравенства. Во-вторых, эти французы, с трудом выносящие диктат во внешней политике «большого американского брата», совсем не склонны раствориться в тени гегемонистской Германии в ЕС, который, по их убеждению, выгоден прежде всего ей. Тем более они не хотят быть заложником германского внешнеполитического курса в Восточной Европе, чреватого постоянной конфронтацией и даже конфликтом  с Россией. 

Победа Э.Макрона на президентских выборах, конечно, укрепляет евроатлантическую, а в более широком плане - неолиберальную глобалистскую ориентацию Франции. Однако она отнюдь не означает окончательного триумфа этой тенденции. Избиратели, проголосовавшие за другую политику, никуда не делись, и их позиция может проявиться на парламентских выборах, которые должны состояться 11 и 18 июня 2017 года.

Особенность Пятой республики состоит в том, что президент, обладающий огромными полномочиями, может эффективно управлять страной только при условии, что его поддерживает парламентское большинство. Если же последнее состоит из его противников, он, скорее всего, обречен на сложное политическое «сожительство» с премьер-министром из другого лагеря, как это было в 1981-1988 годах, когда президентом был Ф.Миттеран, а премьер-министром - Ж.Ширак. Противостояние между ними выражалось, помимо прочего, в том, что на некоторые важные международные встречи они приезжали по отдельности, каждый в сопровождении своей свиты. Но Ф.Миттеран обладал большим опытом, бесспорным авторитетом и огромной политической ловкостью, что позволяло ему в целом выигрывать эту дуэль. Э.Макрон же является новичком как во внутренней, так и во внешней политике.

Многое в противоборстве двух внешнеполитических концепций будет зависит от эволюции ЕС, его способности перестроиться, с тем чтобы снова стать успешным проектом. Но это - отдельная тема. В любом случае история указанного противоборства в 2017 году не закончится.

 1www.conseil constitutionnel.fr/français/actualités/2017.

 2Ibid.

 3Macron E. Révolution. Paris: Х.О Éditions, 2016. Р. 108-115, 209-211 // www.le monde.fr/personnalités/emmannuel-macron/programme/

 4Де Голль Ш. Военные мемуары. Т. 1. М., 1957. С. 29.

 5Pichon F. Syrie: pourquoi l’Occident s’est trompé. Paris: Editions du Rocher, 2015. Р. 92-93.

 6См.; например: Le Pen M. Pour que la France vive. Paris: Editions Grancher, 2012. Р. 225-226; L’AC FR. L’avenir en commun. Le programme de la France insoumise et de son candidat Jean-LucMélanchon. Paris: Editions du Seuil. Novembre, 2016. Р. 3.

 7Fillon F. Faire. Paris: Editions Albin Michel, 2015. Р. 245-257; Fillon F. Vaincre le totalitarisme islamique. Paris: Editions Albin Michel,2016. Р. 51-64.

Франция. Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 мая 2017 > № 2220930 Владимир Чернега


Сирия. Франция > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 20 октября 2016 > № 1939742 Владимир Чернега

Франция в сирийском тупике

Владимир Чернега, Консультант Совета Европы, Чрезвычайный и Полномочный Посланник, доктор юридических наук

Франция, как известно, сыграла особую роль в становлении сирийской государственности. Пресловутое соглашение Сайкса - Пико (которое правильнее было бы назвать соглашением Сайкса - Пико - Сазонова* (*По имени министра иностранных дел Российской империи С.Д.Сазонова (занимал этот пост в 1910-1916 гг.), самым активным образом участвовавшего в заключении данного соглашения.)), заключенное Великобританией, Францией и Россией в 1916 году в тогдашнем Петрограде, в случае победы в Первой мировой войне отдавало под контроль Франции практически всю территорию нынешних Сирии и Ливана, а также часть Ирака с городом Мосулом. В 1917 году после опубликования большевистским правительством России тайных договоров Антанты соглашение было официально аннулировано. На практике, за исключением «российского сегмента», оно в целом было реализовано, хотя Франция была вынуждена уступить Великобритании свою «иракскую долю» в обмен на участие в добыче нефти в районе Мосула.

Получив в рамках Севрского договора 1920 года мандат на управление указанными территориями, Франция поначалу вела себя там достаточно жестко. Она силой оружия ликвидировала провозглашенное в том же году Арабское королевство Сирия, включавшее в себя не только большую часть нынешнего сирийского государства, но также Палестину, которая отошла под контроль Великобритании. В дальнейшем Франция манипулировала различными более или менее автономными образованиями на этом пространстве, как, например, Государство Дамаск, Государство Алеппо, Государство Алавитов. В 1922 году, когда Лига Наций подтвердила французский мандат, они были сведены в Сирийскую Федерацию. В 1926 году Франция разделила Сирию и Ливан. В 1937 году, добившись согласия Лиги Наций, она фактически отделила от Сирии Санджак Александретту, который спустя два года вошел в состав Турции.

Вместе с тем Франция, как было предусмотрено мандатом, обеспечила получение Сирией независимости. Еще в 1926 году в ней была принята Конституция, предусматривавшая создание институтов президента и парламента. И действительно, в 1928 году под надзором французской администрации был избран первый парламент, а в 1936 году - первый Президент страны Х. аль-Атаси.

В июле 1941 года над Сирией был установлен контроль Свободной Франции, руководимой генералом Ш.де Голлем. Тем самым она была выведена из-под административного управления коллаборационистского режима Виши, что имело большую стратегическую важность в свете попыток нацистской Германии утвердить свое влияние в Ираке. Уже 27 сентября 1941 года Свободная Франция признала независимость страны. В апреле 1946 года, в соответствии с резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН, французские войска окончательно покинули ее территорию. Но стратегическое положение страны в регионе Ближнего и Среднего Востока с тех пор обеспечивало ей повышенное внимание французской дипломатии.

Стоит отметить также, что, именно благодаря французской администрации, алавитское меньшинство, составляющее в настоящее время лишь около 10% населения страны, оказалось сверхпредставленным в сирийской армии, что позволило позже, в 1970 году, представителю этого меньшинства Х.Асаду захватить власть в результате государственного переворота. Как указывает французский арабист Ф.Пишон, алавиты, населявшие бедные горные районы, охотнее, чем сунниты, шли на службу в создававшиеся французами на основе призыва сирийские военные части, да и денег, чтобы откупиться от службы, у них обычно не было. Французские же чиновники благожелательно относились к алавитам-военным, поскольку видели в них определенный противовес суннитскому большинству, которому не доверяли1.

После обретения Сирией независимости на ее отношения с Францией повлияли, с одной стороны, события холодной войны, с другой - Суэцкий кризис 1956 года и арабо-израильские войны. СССР уже в 1944 году установил дипломатические отношения с Сирией, он сыграл активную роль в принятии ООН указанной выше резолюции. Сирия со своей стороны отказалась вступить в блок СЕНТО (Багдадский пакт), созданный США и Великобританией в 1955 году и направленный против СССР. Последний, в свою очередь, в 1956 году начал поставки в Сирию вооружений, а в 1957-м - заключил с ней выгодное для сирийской стороны Соглашение об экономическом и техническом сотрудничестве. Ярким примером этой совместной деятельности явилось строительство с помощью СССР в 1968-1973 годах крупнейшей в стране ГЭС Табка на Евфрате.

Франция не участвовала ни в создании СЕНТО, ни в работе его структур. В то же время сближение Сирии с СССР воспринималось ею негативно, что не способствовало налаживанию франко-сирийского сотрудничества. Однако самый большой удар по связям двух стран нанес Суэцкий кризис 1956 года. Попытка Франции и Великобритании решить его с помощью военной силы в коалиции с Израилем вызвала крайне негативную реакцию сирийского руководства, которое разорвало дипломатические отношения с обоими государствами. С Францией они были возобновлены лишь в 1961 году. Это позволило ей в какой-то мере восстановить свое присутствие на сирийской земле, особенно в сфере образования.

Однако стратегического перелома в отношениях не произошло. Хотя Сирия была заинтересована в сотрудничестве с Францией, ее главным стратегическим партнером оставался СССР. Потребность во взаимодействии с ним, особенно в военно-технической области, стала для Сирии жизненной необходимостью после поражений в войнах с Израилем в 1967 и 1973 годах, а также после «примирения» Израиля с ее главным военным союзником в регионе - Египтом (Кэмп-Дэвидские соглашения 1978 г.).

Взаимодействие с Францией несколько оживилось в связи с гражданской войной в Ливане. Франция поддержала ввод сирийских войск в эту страну в 1976 году, надеясь что они быстро стабилизируют ситуацию, а затем будут выведены. «Медовый месяц», однако, длился недолго. Для французской дипломатии стали неприятным сюрпризом попытки сирийцев, мечтавших о «Великой Сирии», установить полный контроль над Ливаном, который Париж считал своего рода «воротами» для проникновения Франции в регион. Еще более обострило отношения двух стран убийство в Бейруте в сентябре 1981 года французского посла в Ливане Л.Деламара, которое, по мнению французских властей, было делом сирийских спецслужб.

Пытаясь ослабить напряженность и найти компромисс по Ливану, Президент Ф.Миттеран нанес визит в Сирию в сентябре 1984 года, несмотря на критику французских СМИ, которые обвиняли режим Х.Асада в «резне населения» при подавлении исламистского восстания в городе Хаме в 1982 году. Как позже писал журналист, обозреватель газеты «Монд» П.Ларрутюру, французские интересы в Ливане оказались важнее, кроме того, Ф.Миттеран не желал даже косвенно поддержать «Братьев-мусульман», организовавших это восстание2. Но визит не принес ожидаемых результатов, поскольку сирийское руководство считало контроль над Ливаном своим стратегическим приоритетом.

Правда, в 1990-х годах, после исчезновения СССР, приведшего поначалу к значительному сокращению сотрудничества Москвы и Дамаска, между Францией и Сирией все же произошла определенная «оттепель». В октябре 1996 года теперь уже Президент Ж.Ширак побывал с визитом в Дамаске. Он сделал попытку «разменять» Ливан на поддержку Сирии в вопросе возвращения ей оккупированных Израилем Голанских высот в соответствии с принципом - «мир в обмен на территории». Кроме того, воспользовавшись тем, что в 1994 году страны Запада отменили эмбарго на поставки в Сирию вооружений, введенное в 1973 году, Париж даже приоткрыл дверь для военно-технического сотрудничества. В числе других накануне президентского визита прорабатывался, например, вопрос о продаже Сирии современных самолетов «Мираж» 2000. Однако на практике все свелось к поставкам небольших партий транспортных средств и средств связи3. Не получилось и с «разменом».

Сама Сирия в это время прилагала усилия к возобновлению сотрудничества с Россией, постепенно активизировавшей свою политику на данном направлении. Этому содействовала созданная в 1994 году Российско-сирийская комиссия по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству. Начали осуществляться, в частности, проекты в области атомной энергетики, возобновились и поставки вооружений, в том числе самолетов, вертолетов, танков, систем ПВО. Новый импульс сотрудничеству придали договоренности 2004-2006 годов, в соответствии с которыми, с одной стороны, была урегулирована проблема задолженности Сирии перед РФ, с другой - создан новый орган сотрудничества - Российско-сирийский деловой совет.

Одновременно Дамаск попытался также улучшить отношения с Вашингтоном. После террористической атаки на США 11 сентября 2001 года сирийские спецслужбы начали сотрудничать с ЦРУ, передавая, в частности, последнему информацию о деятельности «Аль-Каиды». Однако это сотрудничество быстро сошло на нет после американского вторжения в Ирак в 2003 году, которое побудило Дамаск, опасавшийся, что Сирия теперь «на очереди», усилить связи с Ираном. К тому же США вскоре начали обвинять Дамаск в том, что он не прилагал достаточно усилий, чтобы в Ирак не попадали с сирийской территории оружие и боевики, воюющие с оккупационными силами. В 2005 году по инициативе Президента Дж.Буша американский Конгресс даже включил Сирию в число стран Оси зла, в которую первоначально, в 2002 году, США занесли Иран, КНДР и Ирак.

Франция, которая вместе с Германией и Россией выступила против американской интервенции в Ираке, оказалась в двойственной ситуации. Объективно в иракском вопросе ее интересы какое-то время совпадали с интересами Сирии. В то же время она была все больше обеспокоена продолжавшимся сближением последней с Ираном, который Запад обвинял в стремлении обзавестись ядерным оружием. Франция вместе с США прилагала также все усилия, чтобы изгнать сирийцев из Ливана. В сентябре 2004 года они сумели продвинуть в Совете Безопасности ООН резолюцию 1559, в которой содержалось требование «вывести из страны все остающиеся иностранные силы», то есть на деле сирийский военный контингент.

Воспользовавшись гибелью в результате террористического акта в феврале 2005 года бывшего премьер-министра Ливана Р.Харири, США и Франция немедленно обвинили в его организации Сирию и начали мощную информационно-пропагандистскую кампанию с требованием безотлагательного вывода сирийских войск. В конечном счете Дамаск был вынужден сделать это в апреле того же года. Но франко-сирийские отношения остались напряженными, ибо Дамаск продолжал поддерживать в Ливане проиранскую организацию «Хезболла». Он занимал также благожелательную позицию в отношении ядерной программы Ирана, в то время как Франция была одним из самых яростных ее противников. Кроме того, как писала французская пресса, Ж.Ширак, имевший личные связи с Р.Харири и остро воспринявший его гибель, решил заморозить с Сирией все контакты на высшем уровне4.

Новую попытку наладить более конструктивные отношения с Дамаском Париж сделал лишь после избрания в 2008 году президентом Франции Н.Саркози (которого французская пресса обвиняла в личных связях с Б.Асадом)5. К этому стремились и деловые круги Франции, проявлявшие интерес к политике экономической либерализации, осуществляемой режимом Б.Асада. Сирийский лидер был приглашен на саммит Средиземноморского союза (Союз для Средиземноморья), организованный по инициативе Н.Саркози в июле 2008 в Париже. Он даже удостоился чести быть главным иностранным гостем на традиционном параде 14 июля по случаю Национального праздника Франции (День взятия Бастилии). Приглашению его на саммит, кстати, как отмечает упоминавшийся выше французский арабист Ф.Пишон, активно содействовал Катар, который был особенно обеспокоен сближением Дамаска и Тегерана6.

В сентябре того же года Н.Саркози нанес ответный визит в Дамаск. Однако попытка сближения вновь натолкнулась на непреклонную позицию Сирии по проблеме ядерной программы Ирана. (Стоит напомнить, что Сирия также развивала свою ядерную программу и что ее ядерные объекты дважды, в июне 1981 года и в сентябре 2007 года, подвергались ударам израильской авиации.) В интервью французскому телевидению накануне приезда французского президента Б.Асад подтвердил, что Иран «имеет право развивать мирную ядерную энергетику». Он отказался также прекратить поддержку проиранской организации «Хезболла» в Ливане7. Несколько экономических контрактов, главным образом в сфере общественного транспорта, не изменили общей тенденции. Да и совместный товарооборот двух стран остался низким: в 2010 году, например, он составлял всего 405 млн. евро. Сирия занимала 33-е место в экспорте Франции8.

Эта попытка наладить отношения явилась последней. Уже через три года Франция оказалась в стане злейших врагов сирийского режима. На поверхности главной причиной был его авторитарный и репрессивный характер, проявившийся наглядным образом в ходе гражданской войны, которая вспыхнула в стране в марте 2011 года. Именно так объясняли «сирийский разворот» и официальный Париж, и большинство французских СМИ. Конечно, совсем сбрасывать со счетов это объяснение нельзя. Внешняя политика Франции, как и в целом Запада, после крушения главного идеологического противника - коммунистической системы, становилась все более идеологизированной. Фетишизация «ценностей демократии и прав человека», превращение их в своего рода «светскую религию» затронули даже такую высокопрофессиональную сферу, как дипломатия.

Вместе с тем существовали другие, глубинные факторы, которые все более предопределяли негативное отношение Парижа к режиму Б.Асада. В геоэкономическом и геополитическом планах следует упомянуть прежде всего усилившуюся ориентацию французского мультинационального капитала и политического истеблишмента на государства Персидского залива, особенно Катар, Саудовскую Аравию и Объединенные Арабские Эмираты. Открытие в 2009 году в ОАЭ, несмотря на финансовый кризис, крупной французской военной базы (точнее, трех баз - ВМФ, ВВС и сухопутных сил) явилось военно-стратегическим выражением этой тенденции.

В секторе энергетических ресурсов соответствующие французские компании особенно привлекали огромные запасы достаточно дешевого газа в Катаре. Доступ к ним, помимо прочего, позволял ослабить зависимость европейских потребителей от российского газа, что сулило возможным проектам на этот счет поддержку США и их европейских союзников. Но поскольку наиболее удобный путь его доставки во Францию и в целом в Европу проходил через Сирию, необходимо было обеспечить установление в этой стране «удобного», прозападного режима.

Помимо нефтегазового сектора, французские компании были привлечены перспективой заключения гигантских контрактов на поставки в Катар и Саудовскую Аравию вооружений и на участие в модернизации их инфраструктуры. Лишь один Катар в рамках подготовки к чемпионату мира по футболу в 2022 году запланировал истратить на эти цели 170 млрд. евро. В свою очередь, сам эмират уже инвестировал во Франции в 2007-2012 годах более 13 млрд. евро9.

Не меньшие, а подчас и большие суммы сулила и «дружба» с Саудовской Аравией. Последняя, встревоженная ослаблением интереса к себе США, в частности из-за «сланцевой революции», проявляла большую заинтересованность в диверсификации своих геополитических связей и зарубежных инвестиций и также была готова вкладывать значительные средства во Франции. Стоит упомянуть также, что в 2000 годы в Сирии Саудовская Аравия, пользуясь экономической либерализацией, проводимой Б.Асадом, вела активную инвестиционную политику, прежде всего в сфере недвижимости. Но одновременно она создавала в стране инфраструктуру для распространения радикального исламского течения - салафизма. Ни светский режим Б.Асада, ни тем более его ориентация на Иран Саудовскую Аравию, как и Катар, абсолютно не устраивали.

Определенную роль в ужесточении сирийского курса Франции сыграло также стремление Парижа улучшить отношения с США. Этого требовали влиятельные французские круги, встревоженные их охлаждением в связи с отказом Ж.Ширака поддержать американское вторжение в Ирак. Н.Саркози сделал крупный шаг навстречу США, возвратив Францию в 2009 году в интегрированное военное командование НАТО (Франция была выведена из него Президентом Ш.де Голлем в 1966 г.). Конфронтация с сирийским режимом создавала новое поле для активного сотрудничества с Америкой, которая, как отмечено выше, числила Сирию в Оси зла.

Непосредственное влияние на политику Франции в отношении режима Б.Асада оказала так называемая «арабская весна» в ряде стран Магриба. Франция приняла самое активное участие в военной интервенции коалиции в Ливии, состоявшей в основном из государств НАТО, которая началась в марте 2011 года. Коалиция, как известно, должна была действовать на основе резолюции 1973 СБ ООН, разрешившей военное вмешательство (беспилотная зона), но без ввода оккупационных сил, с целью защиты мирного населения от действий сил режима М.Каддафи. Этот мандат был, однако, превзойден, и дело кончилось свержением режима.

Участие Франции в ливийской операции всячески приветствовалось деятелями левой оппозиции, большинством политиков правительственного большинства в Парламенте, правозащитниками и почти всеми основными СМИ страны. Успех интервенции вдохновил их. Неудивительно, что, после того как в марте 2011 года вспыхнуло восстание в сирийском городе Даръа, положившее начало гражданской войне, эти же силы, сразу же начавшие представлять события исключительно в духе того, что «кровавый тиран истребляет собственный народ, борющийся за свободу», вскоре стали требовать вмешательства и там с целью свержения режима Б.Асада. Они считали, что с ним можно будет покончить так же быстро, как и с М.Каддафи. В пользу интервенции высказывались также многие французские дипломаты10.

Франция действительно сразу же вовлеклась в этот конфликт, начав осуществлять поставки вооружений группировкам оппозиции (главным образом через Катар), а затем направив для «технической помощи» им инструкторов и советников. Некоторые из них погибли в боях, около 30 были захвачены в плен сирийскими правительственными войсками. Как позже сообщала французская пресса, перед президентскими выборами во Франции в мае 2012 года они были «тихо» возвращены французской стороне11.

Сразу же после начала волнений в Сирии в 2011 году, по указанию Президента Н.Саркози, французскому представителю в СБ ООН были направлены инструкции добиваться принятия самых жестких резолюций в отношении сирийского режима. В ноябре 2011 года Париж признал в качестве органа, «представляющего сирийский народ», Сирийский национальный совет (СНС), который был официально образован месяцем ранее в Стамбуле. В марте 2012 года Франция закрыла свое посольство в Дамаске, а в ноябре 2012 года (уже при Президенте Ф.Олланде), когда в столице Катара Дохе была сформирована Национальная коалиция оппозиционных и революционных сил (куда вошел и СНС), было объявлено об открытии ее «посольства» в Париже.

В то же время Н.Саркози, несмотря на отмеченное выше давление, в том числе со стороны ряда деятелей его партии «Союз за народное движение», и заявления министра иностранных дел А.Жюппе о том, что «режим Б.Асада не продержится и нескольких дней», проявил определенную осторожность в вопросе прямого военного вмешательства. Он изменил свою позицию лишь после ухода с президентского поста. В августе 2012 года он также высказался за военную интервенцию. Однако, как писал еженедельник «Пуэн», близкий к правым силам, он сделал это по внутриполитическим причинам, главным образом для того, чтобы не выглядеть «слишком мягкотелым» по сравнению с новым Президентом Ф.Олландом12.  Этот еженедельник, стоит это подчеркнуть, оказался в числе редких французских СМИ, которые призывали воздержаться от военной операции.

Напротив, на экспертном уровне мнение о необходимости придерживаться осторожной линии в отношении военного вмешательства преобладало. Специалист по вопросам геополитики Ф.Энсель, преподающий в Парижском институте политических исследований (Sciences Po), указывал, например, что в Сирии, в отличие от Ливии, отсутствовали условия для проведения быстрой и успешной военной операции. Помимо наличия в Сирии значительно более боеспособной и в целом верной режиму армии и поддержки последнего значительной частью общества, он отмечал также опасность возникновения регионального конфликта (между Ираном и Сирией, с одной стороны, и Турцией, Саудовской Аравией и Катаром - с другой), а также возможность выступления на стороне режима России. Кроме того, из-за позиции России и Китая не было никаких шансов получить «зеленый свет» на такую операцию со стороны СБ ООН13.

Другой французский специалист по геополитике, директор Института международных и стратегических отношений П.Бонифас, подчеркивал, что для успеха операции потребовалось бы вовлечение сухопутных сил, в частности американских. Но после неудачной интервенции в Ираке, приведшей, помимо прочего, к усилению позиций в этой стране и в целом в регионе Ирана, администрация США явно не желала оказаться вовлеченной в еще одну сомнительную военную авантюру14.

Ф.Пишон со своей стороны обращал внимание на то, что государственные, в том числе военные, структуры Сирии построены на «кланово-клиентских отношениях» и поэтому отстранение от власти клана Б.Асада создало бы «вакуум государства», который, скорее всего, заполнила бы исламистская оппозиция. Это, в свою очередь, повлекло бы крайне опасные последствия для основных этнических и религиозных меньшинств, в частности, алавитов, христиан, в том числе армян, и курдов. Соответственно, им просто не оставалось ничего другого, кроме как поддерживать режим или, как в случае с курдами, воевать с его противниками15.

В целом, однако, французский истеблишмент выступал за вмешательство. Ф.Олланд, который занимал жесткую позицию в этом вопросе, находясь в оппозиции, после своего избрания на пост президента в мае 2012 года еще ужесточил ее. Он неоднократно подчеркивал, в том числе на Генеральной Ассамблее ООН, что решение сирийского кризиса непременно требует ухода Б.Асада из власти. Еще дальше пошел министр иностранных дел Л.Фабиус, заявивший в одном из своих выступлений в 2012 году, что «Асад не заслуживает того, чтобы жить»16.

В этой связи стоит отметить, что приход к власти Ф.Олланда придал новый импульс уже упоминавшейся идеологизации внешней политики Франции. Исторически сложилось так, что именно социалисты наиболее активно апеллировали в своей риторике к «ценностям демократии и прав человека». Неудивительно, что при новом президенте среди дипломатов, занимавшихся сирийской и в целом ближневосточной проблематикой, стало меньше профессионалов-арабистов и больше политических активистов17.

К этому следует присовокупить крайне тенденциозное освещение сирийского кризиса французскими СМИ. Ф.Пишон посвятил отдельный раздел в своей книге «Сирия. Почему Запад ошибся» тому, как они манипулировали французским общественным мнением. СМИ практически проигнорировали, например, тот факт, что Б.Асад - несомненно типичный восточный авторитарный правитель - все же пытался урегулировать мирным путем уже упоминавшийся конфликт в городе Даръа. Он, как известно, вспыхнул из-за жестокости полиции в отношении нескольких подростков, которые были задержаны за то, что рисовали на стенах антиправительственные лозунги. В числе принятых Б.Асадом мер - арест ответственных за это полицейских чинов, увольнение губернатора соответствующей провинции, отставка правительства Сирии, а также отмена чрезвычайного положения в стране, действовавшего с 1963 года.

Но данные меры не смогли разрядить ситуацию, поскольку, как подчеркивает Ф.Пишон, начавшиеся вскоре вооруженные выступления оппозиции отнюдь не явились спонтанными. К моменту волнений уже были накоплены запасы оружия и боеприпасов (с помощью главным образом Саудовской Аравии и Катара), созданы соответствующие организационные структуры. Большую роль в мобилизации вооруженной оппозиции сыграл известный телевизионный канал «Аль-Джазира», базирующийся в Катаре18.

Дальнейшие события французские СМИ освещали исключительно в соответствии с упоминавшейся выше установкой - «кровавый тиран истребляет собственный народ, борющийся за свободу». Стремясь обеспечить легитимизацию иностранного вмешательства, они делали акцент на то, что режим Б.Асада, после того как разгорелась гражданская война, вскоре контролировал лишь около трети территории страны. При этом умалчивалось, что на этой территории проживало почти 60% населения. (Стоит заметить также, что эти же СМИ почти не уделили внимания подавлению Саудовской Аравией в марте 2011 г. восстания шиитского большинства населения против власти суннитской династии в Бахрейне.)

Все это обернулось упрощенным восприятием французским истеблишментом ситуации в Сирии, игнорированием чрезвычайной сложности сирийского общества, в частности его этнической, религиозной и социальной «мозаичности», роли в нем клановых, а в ряде районов - и племенных структур. Идеологическое самоослепление, механическое применение к стране с совершенно иным укладом жизни стереотипов западной системы помешало увидеть то, что основная роль в этой борьбе сразу же перешла к группировкам исламистов-суннитов, одни из которых поддерживались Катаром или Саудовской Аравией, другие - Турцией. Именно к ним в основном и попадало оружие, поставляемое Францией и другими западными странами. Многие из этих группировок очень скоро оказались в составе или под эгидой новоявленного ИГИЛ. Прежде всего к ним стали поступать добровольцы, главным образом из стран Магриба и Европы (в том числе из Франции), из которых начали составляться исламистские «интернациональные бригады».

СМИ Франции, кстати, понадобилось больше года, чтобы «открыть» эти реалии. Но даже тогда они продолжали преувеличивать роль «демократической светской оппозиции» и «сирийской свободной армии», хотя большинство французских экспертов считали, как автор мог убедиться, следя за телевизионными дебатами в стране, что они носят скорее «фантомный характер».

В результате этого самоослепления Франция оказалась в конечном счете не только самой воинственной среди стран Запада в плане риторики, она попыталась стать инициатором авиационных ударов по сирийской правительственной армии, с тем чтобы обеспечить победу оппозиционным силам. Даже решения Парламента Великобритании в августе 2013 года воздержаться от участия в такой операции и явное прохладное отношение к ней Вашингтона не остудили этот пыл. Как пишет французский публицист Р.Юро, Ф.Олланд грубо ошибся в своих расчетах, не сумев вовремя понять нежелание Президента Б.Обамы ввязываться в открытую войну с режимом Б.Асада, которая, как становилось все яснее, могла привести к власти исламистские силы19. В результате воинственность французского президента начала даже казаться несколько смешной. Ведь без США и Великобритании Франция ничего не могла предпринять.

Между тем с течением времени стало ясно, что, хотя режим Б.Асада ослабел, он явно не собирался «падать» и его по прежнему поддерживала значительная часть населения страны. Кроме того, усиление ИГИЛ, захват им значительных территорий в Ираке и Сирии вынуждали переключиться на угрозу, которое это «государство» несло не только региону, но и всему цивилизованному человечеству. В конечном счете Ф.Олланд стал заявлять, что политика Франции должна строиться на принципе «ни Асада, ни ИГИЛ» и что любая иностранная интервенция в Сирии требует мандата ООН.

С сентября 2014 года французские ВВС начали участвовать в авиаударах по силам и объектам ИГИЛ в Ираке, но, как подчеркивал Париж, это делалось по просьбе правительства этой страны. Однако французское общественное мнение, возмущенное зверствами ИГИЛ на контролируемых им территориях, а также исламистскими террористическими актами в самой Франции, особенно нападением 7 января 2015 года на редакцию журнала «Шарли Эбдо», повлекшим гибель 18 человек, требовало действий Франции против группировок исламистов, в первую очередь ИГИЛ, и в Сирии. Все большую обеспокоенность выражали французские спецслужбы, опасавшиеся возращения в страну боевиков из этих группировок, являющихся гражданами Франции.

Начала меняться и позиция ряда французских СМИ, в частности газет и журналов, близких к правой оппозиции. Они, помимо констатации того, что ставка на достаточно быстрый уход Б.Асада от власти себя не оправдала и что главным врагом все-таки нужно считать ИГИЛ, обращали внимание на трагическую судьбу христиан в Сирии (и Ираке), которые в результате репрессий со стороны ИГИЛ и других исламистских сил оказались под угрозой изгнания или даже истребления. Кроме требования более решительных действий Франции в их защиту, в соответствующих публикациях стала выдвигаться идея создания широкой антиисламистской коалиции, которая включала бы в себя Россию.

В результате 19 сентябре 2015 года, сославшись на статью 51 Устава ООН об индивидуальной и коллективной самообороне, Париж объявил о нанесении первых авиаударов по объектам ИГИЛ на сирийской территории. Однако вскоре стало ясно, что они носили скорее символический характер. Кроме того, как счел необходимым подчеркнуть министр обороны Франции Ж-И. Ле Дриан, эти удары не означали, что «Б.Асад стал нашим союзником» и что они наносились «без обмена информацией и координации с Россией»20

Начавшаяся 30 сентября 2015 года операция российских ВКС в Сирии поставила Париж, как и другие западные столицы (а также Анкару, Эр-Рияд и Доху), перед новой реальностью. Надежда на скорое падение режима Б.Асада окончательно рухнула. Вместе с тем сам Париж подвергся 13 ноября 2015 года чудовищной террористической атаке исламистов, часть из которых прошли «сирийскую школу». 130 человек погибли, 350 получили ранения.

Ф.Олланд, от которого французы ждали решительных действий, объявил, с одной стороны, о принятии ряда чрезвычайных мер внутри страны (частичное закрытие границы, наделение новыми полномочиями правоохранительные органы, закрытие подпольных мечетей и т. д.), с другой - о своей решимости содействовать созданию «единой коалиции» для борьбы с ИГИЛ, куда входила бы и Россия. Одновременно к берегам Сирии был направлен единственный французский авианосец «Шарль де Голль» с задачей интенсифицировать удары по ИГИЛ.

Однако инициатива «единой коалиции» результатов не принесла. Хотя отправившегося 24 ноября 2015 года с визитом в Вашингтон Ф.Олланда ждал подчеркнуто теплый прием со стороны Б.Обамы (главным образом потому, что Ф.Олланд в проведении проамериканского курса пошел дальше, чем Н.Саркози), это предложение французского президента он не поддержал. США, создавшие ранее под своей эгидой пеструю международную коалицию с участием, в частности, Саудовской Аравии, Катара и Турции, не хотели никакого нового формата, в котором РФ могла бы играть ключевую роль. Если в Ираке США в рамках борьбы с ИГИЛ проявляли определенную военную активность, то в Сирии они больше ее изображали, поскольку, судя по всему, считали своим главным противником там режим Б.Асада и не желали хоть каким-то образом содействовать усилению его позиций. В этом на деле позиции двух лидеров совпадали.

Тем не менее во время визита Ф.Олланда в Москву 26 ноября 2016 года Президент В.Путин приветствовал инициативу Ф.Олланда и выразил готовность координировать усилия по борьбе с ИГИЛ в Сирии, в частности по линии ВВС, ВМФ и спецслужб. В Москве с этой целью побывали министр обороны Франции Ж-И. Ле Дриан и начальник Генерального штаба ВС страны П. де Вилье.

В целом эти контакты были полезными, хотя бы уже потому, что ослабляли тенденцию сползания к новой холодной войне между Западом и Россией из-за Украины. Однако настоящего сотрудничества по Сирии все же, судя по всему, не получилось, поскольку Ф.Олланд так и остался на позиции «ни ИГИЛ, ни Асада», что на деле означало его нежелание ослаблять противников режима. Достаточно скромная военная активность Франции была по-прежнему сосредоточена на Ираке. Об этом, помимо прочего, свидетельствовал последовавший вскоре «перевод» авианосца «Шарль де Голль» в Персидский залив. В марте 2016 года он вообще был возвращен на свою базу в Тулон.

Несмотря на то что во французских СМИ, как показано выше, появилась критика в отношении реалистичности и результативности этого курса Франции, в целом они продолжают придерживаться линии на демонизацию Б.Асада. В рамках этого подхода даже террористические акты в Дамаске и других сирийских городах, находящихся под контролем правительственных войск, влекущие за собой гибель сотен мирных жителей, представляются как «удары по режиму».

Иначе говоря, в сирийском вопросе Франция остается между желаемым и действительным. У нее нет возможности даже вместе со своими союзниками свергнуть Б.Асада, тем более поставить на его место прозападного лидера, но она пока не желает сделать практические выводы из этого факта и продолжает, по крайней мере официально, требовать его ухода. Ответить на вопрос, как долго Франция будет продолжать этот курс, - сейчас не представляется возможным. Многое будет зависеть от позиции США. Но в любом случае, как показывает история международной политики, обычно рано или поздно реалии берут верх над желаниями.

 1Pichon F. Pourquoi l’Occident s’est trompé. Paris: Editions du Rocher, 2015. Р. 26.

 2Larrouturou P. Trenre ans de relations complexe entre les présidents français et syriens// Le Monde. 2011. 29 avril. Р. 3.

 3Slavoutich V. Syrie: la civilisation en danger. Paris: Macha Publishing, 2016. Р. 62.

 4См. например: Jouvert V. Sarkozy et son ami Bachir al-Assad// Le Nouvel observateur. 2011. 27 Оctobre. Р. 12.

 5Idid.

 6Pichon F. Op. cit. P. 37.

 7InaFrance. 03.09.2008.

 8Les intérêts français dans le conflit syrien//Agora Vox. 2016. 6 janvier. Р. 1.

 9Pichon F. Op. cit. P. 92-93.

10Syrie: Nicolas Sarkozy lâche son ami Bachar al-Assad//Le Hufftigton Post. 2011. 27 avril. Р. 3.

11Hureau R. L’incompéhensible politique étrangère de la France//Le Figaro. 2015. 18 août. Р. 3.

12Duteil M. Libye-Syrie: la lourde erreur de Nicolas Sarkozy//Le Point. 2012. 9 août. Р. 16.

13Encel F. De quelques idées reçues sur le monde contemporain. Paris: Editions Autrement, 2013. Р. 42-43.

14Boniface P. La géopolitique. Les relations internationales. Paris: Editions Eyrolles, 2013. Р. 82-83.

15Pichon F. Op. cit. P. 104.

16Le Figaro. 2015. 18 août.

17Pichon F. Op. cit. Р. 13.

18Ibid. Р. 44.

19Hureau R. Op. cit. Р. 3.

20Le Monde. 2015. 27 septembre.

Сирия. Франция > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 20 октября 2016 > № 1939742 Владимир Чернега


Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754103 Владимир Чернега

Извилистые пути секуляризма

О дехристианизации Европы и исламистской угрозе – французский опыт

Владимир Чернега – доктор юридических наук, консультант Совета Европы, Чрезвычайный и Полномочный посланник, ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН.

Резюме Спокойное отношение французов к культурно-религиозной специфике мусульман изменилось в 1990-е гг. с появлением исламского терроризма. Принципа светскости на грани воинствующего атеизма оказалось недостаточно для противостояния радикальному исламу.

Историческая встреча патриарха московского Кирилла и папы римского Франциска I на Кубе была посвящена прежде всего положению христиан в мире, особенно на Ближнем Востоке, где они оказались под угрозой изгнания и даже истребления исламистами. Но предстоятели двух церквей обсудили и фактическую дехристианизацию многих европейских стран в контексте растущей исламистской угрозы в самих этих странах и за их пределами. В Европе до недавнего времени такой вопрос в основном поднимали близкие к церковным кругам НПО. Сейчас интерес к нему возник и у сил, не связанных с религией и церковью. Все чаще звучит мнение, что между отказом от христианских корней и ростом агрессивного исламизма существует определенная связь.

Отдельные европейские исследователи давно пытались привлечь внимание к проблеме. Автору впервые пришлось столкнуться с этим еще в начале 2000-х гг., во время работы в Совете Европы, который осуществлял тогда программу поддержки «гармоничного сосуществования» на континенте различных религий. На общем благостном фоне диссонансом прозвучало выступление голландского эксперта, сообщившего, что в 1992–2002 гг. в его стране закрылось более 300 христианских (протестантских) храмов. Большинство переоборудованы в склады, дискотеки и т.п., но около трети – превращены в мечети. По мнению эксперта, вместо «гармонии» налицо экспансия ислама, способная привести к «культурно-цивилизационному конфликту».

Это выступление сочли «неполиткорректным», и отклика оно не получило. Но впоследствии в Голландии случились серьезные и даже трагические инциденты (например, убийство режиссера Тео ван Гога), связанные именно с «культурно-цивилизационным конфликтом». В стране зафиксирован резкий рост влияния правоэкстремистских сил, выступавших с антииммигрантскими и антиисламскими лозунгами.

Подобные процессы происходят и в других европейских государствах, в частности во Франции. Применительно к затронутой теме эта страна представляет особый интерес, поскольку там дехристианизация началась раньше, чем где-либо. Вместе с тем во Франции – самая большая мусульманская община в ЕС, а исламистская угроза проявлялась неоднократно и подчас самым драматическим образом. Стоит заметить также, что в 2004 г. Франция активно выступала против включения в обсуждавшийся тогда проект Конституции для Европы положения о христианских корнях европейской цивилизации. Пройденный Францией путь, нынешние дебаты в стране по вопросу об источниках исламистской угрозы и способах противодействия ей представляют интерес для всего Старого Света.

Нет у революции конца

На протяжении веков во Франции господствовал католицизм. Но уже в ходе революции 1789 г. католической церкви был нанесен удар, от которого она так и не смогла полностью оправиться. Революционная власть закрывала храмы и использовала их в нерелигиозных целях (в том числе в качестве армейских конюшен), преследовала священников. Церковь лишили права выдавать акты гражданского состояния (его передали местным властям). В 1793 г. установлено новое нехристианское летоисчисление, тогда же предприняты усилия ввести Религию Разума. Многие французские храмы, в частности Собор Парижской Богоматери, превратили в святилища новой религии. В 1794 г. к этому добавились попытки ввести еще и Культ Высшего Существа.

В дальнейшем католической церкви удалось вернуть некоторые из утраченных позиций. Однако в период Третьей республики, утвердившейся в 1875 г. в результате ожесточенных схваток между республиканцами и монархистами, ей нанесен новый, решающий удар. Речь идет о действующем и поныне законе от 9 декабря 1905 г., установившем полное разделение государства и религии. Провозгласив «свободу совести», государство не признавало ни за одной религией статуса официальной, но при этом гарантировало право свободно исповедовать любую из них. Закон предусматривал также полное изъятие церковного имущества, но этот пункт из-за активного сопротивления верующих выполнен не был.

Конечно, с точки зрения современных представлений в разделении церкви и государства ничего необычного нет. Оно является конституционным принципом и в России. А россияне, жившие в советскую эпоху, хорошо помнят политику воинствующего атеизма. Однако в 1905 г. столь радикальный разрыв воспринимался как революционный шаг, оказавший влияние не только на Францию. К тому же французское государство проводило жесткую антиклерикальную политику в условиях, когда большинство населения не просто считали себя верующими, а практиковали веру (то есть регулярно посещали церковь).

Именно в этот период в основание французской государственности были окончательно заложены «республиканские ценности» – свобода, равенство, братство, светскость, которые и сегодня определяют официальный дискурс, а также направленность образования в школах и университетах. Постепенно в этот ряд добавлялись и другие ценности, в частности, верховенство закона (правовое государство), права человека, отсутствие дискриминации по какому бы то ни было признаку, политкорректность.

С «республиканскими ценностями» во Франции связано и понятие «нации», также занимающее важное место в официальном дискурсе. Этот термин означает совокупность всех граждан страны, независимо от их национально-этнической и религиозной принадлежности. Забегая вперед, следует подчеркнуть, что и такое понимание нации, и «республиканские ценности» имели прямое отношение к тому, как французские власти пытались и пытаются решать проблемы, связанные с появлением в стране большого числа мусульман.

Несмотря на все удары, католицизм оставался во Франции достаточно живучей религиозно-культурной традицией, а католическая церковь сохраняла определенные позиции, особенно в сельских районах. Они стали ослабевать с ускорившейся в 1950-е – 1970-е гг. индустриализацией, которая, с одной стороны, вела к сокращению сельского населения, с другой – сопровождалась массовой иммиграцией, в частности, из стран Магриба. Последний фактор объективно требовал «приглушения» католической специфики Франции.

Против церкви работало и превращение демократии и прав человека в своего рода светскую религию, которое случилось после крушения СССР и коммунистической системы. К этому стоит добавить растущую вовлеченность Франции в процесс европейской интеграции, в рамках которой все более космополитизированные элиты стран ЕС прилагали и прилагают активные усилия по формированию «европейской общности» и, соответственно, «европейского человека». Это делало необходимым сглаживание национально-этнических и религиозных различий в европейских обществах. В более широком плане того же требовала глобализация мировой экономики, влекущая за собой внедрение единых стандартов не только в финансово-банковской и производственной сфере, но и в сфере потребления, что также предполагало определенную унификацию культурно-бытовой среды.

Важным аспектом этой эволюции стало размывание традиционного института семьи, особенно признание однополых семей. Предоставление президентом Франции Франсуа Олландом права таким семьям усыновлять (удочерять) детей явилось наиболее зримым результатом перемен.

Соответственно, роль традиционных христианских ценностей и самой религии продолжала ослабевать. В специальном исследовании газеты Le Mond по вопросу о распространении католицизма во Франции, проведенном в 2013–2014 гг., приводятся такие данные: в 1951 г. католиками считали себя 81% французов, в 2010 г. – 64%; в 1952 г. посещали церковь 27%, в 2011 г. – лишь 4,5%. За это же время почти в четыре раза уменьшилось число детей, проходящих обряд крещения. Можно предположить, что с тех пор эти показатели еще снизились.

На порядок уменьшилось и число действующих католических храмов. Всего, по оценкам экспертов (точной статистики на этот счет нет), в стране насчитывается более 40 тыс. католических культовых сооружений (соборы, церкви, часовни, монастыри и т.п.), но полноценно используются по назначению лишь около 10 тысяч. Остальные либо большую часть времени закрыты (в том числе из-за недостатка священников), либо постепенно разрушаются или уже лежат в руинах, некоторые даже поступают в продажу частным компаниям и лицам. Следует, конечно, учитывать, что во Франции есть и другие христианские религии и общины. Но даже наиболее многочисленные из них – протестантские – насчитывают не более 1,7 млн человек.

Ислам как вызов

На этом фоне положение ислама, считающегося ныне второй по значению религией Франции, выглядит явно предпочтительнее. Поскольку французское законодательство запрещает задавать при переписях населения вопросы о национально-этнической и религиозной принадлежности, точное число мусульман в стране неизвестно. Оценки колеблются от 5 до 7 млн (население Франции составляет 66 млн человек). Цифру в 7 млн приводит, в частности, председатель Французского совета мусульманского культа (ФСМК) Далил Бубакер. Он же называет число действующих во Франции мечетей – 2,2 тысячи. При этом, по его мнению, их слишком мало по сравнению с реальной потребностью, которую он оценивает в 4 тыс. мечетей.

Хотя Франция имела достаточно тесные контакты с исламским миром на протяжении веков, не говоря уже о завоевании ею во второй половине XIX века ряда земель, в частности на пространстве Магриба, массовое присутствие мусульман на ее территории – относительно недавнее явление. Первая мечеть в стране появилась в Париже лишь в 1926 году. Но в 50-е – 70-е гг. прошлого века, как уже отмечалось, французской экономике потребовался приток дешевой рабочей силы, которая прибывала из бывших французских колоний, в частности, Алжира, Туниса, Марокко. Большинство мигрантов осели во Франции и получили гражданство. К этому следует прибавить механизм воссоединения семей, работающий и сейчас в постоянном режиме, несмотря на ужесточение правил.

Рост мусульманского населения поначалу не вызывал особых проблем. Первые поколения иммигрантов, конечно, отличались в культурно-ментальном отношении от основной массой французского населения. Но, с одной стороны, они были счастливы осесть в богатой стране с высоким уровнем социальной защиты и не выказывали особого недовольства (хотя в большинстве находились в самом низу социальной лестницы и, конечно, сталкивались с проблемами эксплуатации и скрытой дискриминации). С другой стороны, французские власти, исходя из «республиканских ценностей» и приведенного выше понимания «нации», считали, что культурно-религиозные проблемы мусульман, как и представителей других религий, не относятся к государственно-публичной сфере и должны решаться в рамках гражданского общества, на основе законодательства об «ассоциациях». Иными словами, решать их должны были сами мусульмане.

Культурно-ментальные особенности «новых французов» (не говоря уже о прибывающих мигрантах-мусульманах) время от времени приводили к публичным скандалам. Например, из-за принудительных браков или отказов девочек-мусульманок заниматься в спортивных залах вместе с мальчиками. Однако считалось, что обеспечение равенства в правах и борьба с дискриминацией, воспитание детей иммигрантов в «республиканской» школе на основе указанных выше ценностей рано или поздно приведут к их полноценной интеграции во французское общество.

Это спокойное отношение к культурно-религиозной специфике мусульман изменилось в 1990-е гг. с появлением феномена исламского терроризма. Захват самолета кампании Air France в 1994 г. и взрыв в парижском метро в 1995 г., ряд террористических актов, осуществленных алжирскими боевиками из Вооруженной исламской группы в отместку за поддержку Францией военного антиисламистского переворота в Алжире в 1991 г., вывели на повестку дня вопрос об агрессивном исламизме.

Это вынудило власти «заметить» ислам хотя бы как особое социально-культурное явление. В 1990 г. по инициативе тогдашнего министра внутренних дел социалиста Пьера Жокса образован Совет по обсуждению вопросов ислама во Франции, что уже было отступлением государства от принципа невмешательства в религиозные дела. Позднее министр внутренних дел левый голлист Жан-Пьер Шевенман провел консультации с основными мусульманскими организациями и предложил им проект «пакта», призванного регулировать отношения не только между собой, но и с властями на основе признания «республиканских ценностей». Сначала его отвергли, поскольку там не просто признавалась «свобода совести», но предполагалась возможность перехода мусульман в другие религии, а это было воспринято как поощрение апостасии, то есть вероотступничества. Но после исключения данного пункта пакт подписали в 2000 году.

В 2003 г., в бытность министром внутренних дел представителя правого Союза за народное движение Николя Саркози, на основе пакта образован уже упоминавшийся ФСМК, причем в нарушение принципа светскости государства решение об этом одобрено на заседании правительства страны. В него вошли три крупнейшие мусульманские организации: Национальная федерация мусульман Франции (объединявшая главным образом выходцев из Марокко); Большая мечеть Парижа (выходцы из Алжира); Союз мусульманских организаций Франции (более «интернациональный», но считавшийся близким к «Братьям-мусульманам»). Все вместе они контролировали около тысячи мечетей. ФСМК должен был представлять мусульман в отношениях с властями для решения проблем, связанных с отправлением культа, а также заниматься подготовкой имамов.

Исключение из пакта положения о возможности смены религии вызвало резкую критику со стороны части интеллектуальных и политических кругов страны, особенно левого спектра. Исторически сложилось так, что как раз левые занимали наиболее антирелигиозные, антиклерикальные позиции, именно они всегда активно апеллировали к «республиканским ценностям» и утвердившемуся в стране понятию «нации». Неудивительно, что, например, близкая к Социалистической партии газета Liberation указывала, что, настояв на этом исключении, мусульманские организации «отвергли основополагающую составляющую свободы совести».

Чтобы снизить накал страстей и найти баланс между республиканскими ценностями и специфическими требованиями мусульман, в 2003 г. по распоряжению президента Жака Ширака создана «Комиссия по обсуждению осуществления принципа светскости во Французской Республике». В подготовленном ею докладе отмечалось, что в последние десятилетия произошел отход от взгляда на французское общество как на «единое социальное тело» в пользу признания его культурного многообразия («мультикультурализм») и что это рассматривается как позитивный факт. В то же время обеспокоенность Комиссии вызывало появление во Франции феномена «коммунотаризма» (то есть сплочения иммигрантов в довольно закрытые общины), который «чреват фрагментацией наших современных обществ».

В качестве ответа на этот вызов Комиссия предлагала принять Хартию светскости. Она, с одной стороны, подтверждала бы в качестве незыблемого принципа нейтральность государства по отношению к религиям, с другой – признавала необходимость некоторых уступок культурно-религиозного характера в той или иной публичной сфере. Так, в школах, остающихся важнейшим инструментом «республиканского воспитания», рекомендовалось допускать отступления от сугубо светского подхода при организации питания детей (родители могли потребовать, например, готовить для их детей блюда из халяльного мяса). Но в школьных программах тема религии могла обсуждаться лишь в рамках ознакомления с культурами и цивилизациями. В то же время в университетах не возбранялось афишировать религиозную принадлежность при условии, что речь не шла о пропаганде религии.

Религиозные особенности должны были учитываться в больницах (в частности, при осмотре женщин-мусульманок и при организации питания), при решении местными органами вопросов, связанных с погребением на муниципальных кладбищах. В то же время проект требовал запретить во всех публичных местах откровенную религиозную атрибутику – хиджаб, кресты, другие знаки веры.

Хотя Хартия светскости официально так и не была принята (президент Жак Ширак лишь огласил ряд ее положений в своем выступлении в декабре 2003 г.), почти все содержавшиеся в ней рекомендации претворены в жизнь. Конечно, упомянутые выше уступки культурно-религиозного характера, как и заключение упомянутого выше «пакта» с мусульманскими организациями, были отступлением от «республиканской традиции». Более того, они давали мусульманам определенные преимущества по сравнению с приверженцами других конфессий, в частности, христианами и иудеями. Однако власти считали, что придание большей гибкости «мультикультурной» модели должно рано или поздно обеспечить интеграцию иммигрантов во французское общество, а в долгосрочной перспективе (хотя об этом официально не говорилось) – их ассимиляцию. Акцент делался на том, чтобы «офранцузить ислам», приблизить его к местным культурным традициям и тем самым облегчить внедрение в эту среду «республиканских ценностей». Задача возлагалась прежде всего на ФСМК и другие легальные мусульманские организации.

Однако, как показали молодежные бунты, вспыхнувшие в 2005 и 2007 гг. в пригородах Парижа и ряда других французских городов, политика «интеграции-ассимиляции» явно давала сбои. Именно тогда впервые ярко обозначилась проблема иммигрантов второго-третьего поколений. Социологические исследования показывали, что подавляющее большинство «бунтарей» из иммигрантской арабо-африканской среды родились и выросли во Франции, но по каким-то причинам не вписались в социальную и культурную парадигму. Была зафиксирована также растущая популярность идей радикального ислама.

Эти события побудили Николя Саркози, избранного в 2007 г. президентом, создать специальное Министерство по делам национальной идентичности и иммиграции. Основными задачами должны были стать, с одной стороны, выработка мер по более жесткому контролю иммиграции, с другой – определение «французской идентичности», которое должно было обозначить путь интеграции приезжих. В этой связи впервые прозвучала тема христианского наследия. Ее развил и сам глава государства. Большой резонанс получило, в частности, его заявление, сделанное в ходе визита в Ватикан в декабре 2007 г., о том, что «Франция в основном является католической страной» и «не должна забывать свои христианские корни».

По инициативе президента глава Министерства по делам национальной идентичности и иммиграции Эрик Бессон попытался организовать в 2009 г. широкую общественную дискуссию по вопросу о «французской идентичности». Однако большого успеха эта кампания не имела. Ее очень настороженно встретила левая оппозиция, усмотревшая в самой постановке вопроса о «французской идентичности» тенденцию к расколу общества по этническому и конфессиональному принципу. В более узком плане президента и его сподвижников обвиняли в попытках перенять лозунги крайне правого Национального фронта, электорат которого расширялся именно в результате декларирования приверженности «французским традициям», а также антииммигрантской, а с течением времени и все более отчетливой антимусульманской риторики. С еще большей настороженностью, если не откровенной враждебностью, к обсуждению отнеслись «заинтересованные категории», то есть иммигранты и их организации.

Обеспокоенность выражали и интеллектуалы, апеллировавшие к «общечеловеческим» и «европейским» ценностям. Видный представитель этих кругов Жан-Пьер Дени, констатировав, что во французском обществе проявился раскол между теми, кто «стыдится своего христианского прошлого», и другими, кто видит в «чужаках», представляющих нехристианскую культуру, постоянную угрозу, призывал «не переносить стены, которые мы снесли в Европе, внутрь страны».

Полемика вспыхнула с новой силой в 2011 г., когда Саркози публично заявил о неудаче политики «мультикультурализма» (одновременно с ним это признали применительно к своим странам премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон и канцлер Германии Ангела Меркель). Указав, что «если кто-то поселяется во Франции, он должен согласиться с тем, что ему придется раствориться во французском обществе», он подчеркнул, что «наши соотечественники-мусульмане могут отправлять свою религию, как и приверженцы других религий, однако речь должна идти об исламе Франции, а не исламе во Франции».

Эти метания между уступками и жесткой линией, равно как и напоминания о христианских корнях Франции, свидетельствовали о том, что одних лишь «республиканских ценностей», в том числе и особенно принципа светскости, граничащей с воинствующим атеизмом, оказалось недостаточно, чтобы противостоять радикальному исламу. Пытаясь найти ему противовес в культурно-религиозной плоскости, Саркози решил апеллировать к христианскому фактору, очень сильно ослабленному, но окончательно не исчезнувшему.

Ответ социалистов

Социалист Франсуа Олланд, избранный президентом в 2012 г., как и следовало ожидать, положил конец этим поползновениям. Он вновь сделал акцент на «республиканских ценностях» и «приручении» ислама. Однако, как показали дальнейшие события, попытки создать с помощью ФКСМ и других мусульманских организаций французский ислам в качестве барьера на пути исламского радикализма и терроризма не принесли ожидаемых результатов, по крайней мере до сегодняшнего дня.

Уже в 2012 г. исламисты совершили террористические акты в Тулузе и Монтобане, погибли восемь человек, в том числе дети. В январе 2015 г. произошло нападение на редакцию журнала «Шарли Эбдо», во время которого были убиты восемнадцать человек, в том числе одиннадцать журналистов. Но и это злодеяние затмил чудовищный террористический акт в Париже 13 ноября 2015 г., который унес жизни 130 человек, 350 были ранены. При этом, как вскоре выяснилось, большинство террористов родились и выросли во Франции и в соседней Бельгии.

Франсуа Олланд в этой ситуации сделал ставку на «силовой» ответ. В срочном порядке одобрен закон о введении на три месяца чрезвычайного положения, серьезно расширивший полномочия правоохранительных органов (в частности, по прослушиванию телефонов, слежке, обыскам), восстановлен пограничный контроль на значительной части внешнего периметра страны, снятый в свое время шенгенскими соглашениями.

Президент также объявил о намерении изменить конституцию с тем, чтобы можно было лишать французского гражданства террористов, имеющих два паспорта. (По данным Le Mond, во Франции около 3,3 млн «двойных граждан».) Против этой инициативы выступило большинство социалистов, в то время как правые партии ее поддержали.

На общественном уровне эти события породили бурную дискуссию, в рамках которой впервые появилась возможность ставить «неполиткорректные» вопросы. Если раньше корни агрессивного исламизма виделись почти исключительно в социально-экономической сфере (бедность иммигрантов, дискриминация их в различных областях, трудности с получением образования), то теперь некоторые эксперты и журналисты заговорили о «конфликте цивилизаций» в духе известного эссе Самюэля Хантингтона.

Некоторые участники обсуждения, прежде всего из научных кругов, даже решились затронуть тему ислама. Во Франции, следует подчеркнуть, высмеивать святые символы можно было, с некоторыми перерывами, еще со времен революции 1789 года. Это не считалось святотатством или кощунством. Карикатуры на пророка Мухаммеда в журнале «Шарли Эбдо», послужившие поводом для террористического акта, воспринимались большинством французов всего лишь как проявление традиции. Но затрагивать сам ислам хотя бы как систему традиционных ценностей и особенно тему ее совместимости с современной западной цивилизацией было своего рода табу.

Широкий разброс мнений и эмоциональный накал дискуссии показали, насколько тема чувствительна. С одной стороны, появились публикации, доказывавшие, что ислам соответствует французской гуманистической традиции и даже может быть источником ее обновления, а «французский интеллектуальный гений» в свою очередь позволяет «новое творческое прочтение» основ вероучения. С другой стороны, некоторые авторы, в том числе из мусульманской среды, подвергали критике ислам именно как систему традиционных ценностей, в силу своей жесткости не позволившей ни одной мусульманской стране «построить устойчивую демократию или преодолеть хронические трудности с установлением равенства мужчины и женщины». Коллизия исламского догматизма с западной бездуховностью и меркантилизмом и явилась, дескать, одним из главных факторов, породивших «террористических монстров».

В ходе этих обсуждений впервые достаточно громко зазвучала тема дехристианизации Франции. Некоторые эксперты сочли, что она породила определенную «духовную пустоту» и, соответственно, дисбаланс в пользу более пассионарной религии, в данном случае ислама. С этой точки зрения распространение исламского радикализма объяснялось не только тем, что его приверженцы из числа молодых мусульман, в большинстве своем родившиеся и выросшие во Франции, встречали трудности на пути интеграции во французское общество. Они зачастую отвергали его как чрезмерно приземленное, не способное породить духовный идеал, имеющийся у верующих людей.

Этот тезис неожиданно получил поддержку и внутри истеблишмента. В качестве примера можно сослаться на письмо группы анонимных высокопоставленных чиновников, опубликованное газетой Le Figaro после терактов в Париже в ноябре 2015 года. Они, как и многие политики, требовали немедленно осуществить меры репрессивного характера: установление жесткого контроля за проповедями в мечетях и закрытие подпольных мечетей; высылка из страны имамов-иностранцев; слежка за сторонниками радикального ислама, лишение террористов с двойным гражданством французских паспортов и т.п. В то же время письмо подвергло сомнению тезис властей о том, что «ислам тут ни при чем», предлагалось «поразмышлять» о таком аспекте «республиканской традиции», как «чрезмерно жесткое» отношение к католицизму, которое привело к тому, что у исламизма во Франции не оказалось «духовного противовеса». Иными словами, речь шла о возможности пересмотра одной из основ государственности, сложившейся со времен Третьей республики.

Обсуждение этих вопросов набирает размах. В феврале 2016 г. автору довелось участвовать в работе конференции «Европа и христианство», организованной в Страсбурге вполне светской Европейской ассоциацией парламентариев. О наличии определенной связи между дехристианизацией и ростом исламизма на ней говорили не только представители христианской общественности, но и депутаты Национального собрания Франции, а также европарламентарии.

Кстати, на конференции упоминали о российском опыте сосуществования христианства и ислама, который многие участники оценивали положительно. Интересен и общий вывод конференции о том, что без единения с Россией, являющейся неотъемлемой частью Европы, невозможно противостоять исламистскому вызову.

* * *

Разумеется, было бы большим преувеличением утверждать, что агрессивный исламизм и тем более исламский терроризм во Франции и других европейских странах объясняется главным образом их дехристианизацией. В основе этих явлений лежит сложное переплетение причин. Вместе с тем очевидно (и французский опыт это подтверждает), что полное забвение исторических, христианских корней европейской цивилизации способствовало распространению в Европе идеологий и практик, в том числе экстремистских, ссылающихся на положения других религий. Проявляющийся сейчас в европейских странах интерес к российскому опыту в этой связи закономерен. Конечно, он неоднозначен, можно, например, спорить о чрезмерном сближении государства с православной церковью или о стремлении православных ортодоксов вмешиваться в культуру. Вместе с тем существование в России при поддержке государства конструктивных отношений между христианством и другими религиями действительно может быть полезным примером для Европы.

Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754103 Владимир Чернега


Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 24 августа 2015 > № 1542750 Владимир Чернега

Украинский урок

России следует извлечь выводы из поражения

В.Н. Чернега – доктор юридических наук, консультант Совета Европы, Чрезвычайный и Полномочный посланник, ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН.

Резюме Многолетние ошибки российской политики на Украине не позволили воспользоваться «исторической форой» в виде братской близости с большинством населения этой страны. Подобная ситуация возможна и в постсоветских государствах, с которыми Москва строит интеграционные объединения.

Россия находится сегодня в зоне геополитической и экономической турбулентности. Основная задача ее внешней политики – создавать максимально благоприятные внешние условия для внутреннего, в частности экономического, развития и для безопасности страны – оказалась невыполненной, главным образом из-за нынешней конфронтации с Западом по поводу Украины. В этой стране, если называть вещи своими именами, Россия потерпела крупнейшее геополитическое поражение за все время своего постсоветского существования. Присоединение Крыма несколько смягчило, но не нивелировало это поражение. Нынешнее киевское правительство не просто находится в полной зависимости от Запада, прежде всего от США, но и считает это главным внешнеполитическим достижением. Причем Соединенные Штаты добились этого, затратив минимум средств (сумма в 5 млрд долларов «на развитие украинской демократии», например, озвученная помощником госсекретаря Викторией Нуланд, вряд ли является значительной). Субсидирование Россией на протяжении длительного времени украинской экономики обошлось намного дороже, и пока эти расходы можно считать напрасными.

Реакция в России на эти события все еще носит главным образом эмоциональный характер. В многочисленных дискуссиях, особенно на телевидении, преобладает обида на бывшую «младшую сестру» и желание (иногда скрытое, иногда открытое), чтобы ей было как можно хуже. Попытки самокритичного анализа очень редки. Между тем совершенно очевидно, что упомянутое поражение было если не в определяющей, то в очень значительной степени обусловлено ошибками российской политики на Украине. Именно они не позволили России воспользоваться «исторической форой» в виде братской близости с большинством населения этой страны. Трезвый, беспристрастный анализ необходим не только для того, чтобы в будущем, насколько это возможно, восстановить российские позиции. Ситуация, подобная украинской, может возникнуть и в других постсоветских странах, с которыми Россия пытается строить интеграционные объединения.

Такой анализ представляется более продуктивным, чем бесконечная критика действий «киевской хунты» или обличение «двойных стандартов» Запада и «гегемонистской политики» США. Конечно, и «двойные стандарты», и «гегемонистская политика» имеют место и заслуживают критики, но ничего нового или необычного в них нет. Международные отношения были и остаются сферой повышенного цинизма, где участники в целом ведут себя в соответствии со своими возможностями, а моральные критерии и оценки применяют к другим. Соединенные Штаты действуют так, поскольку могут себе это позволить. Но это же требует от России, с ее более скромными возможностями, дальновидной политики по защите и продвижению своих интересов, особенно вблизи собственных границ.

Не с теми работали

К сожалению, события на Украине подтвердили существование застарелой российской болезни – дефицит стратегического предвидения и, соответственно, упреждающих стратегий. Сейчас в России общим местом стало говорить, что «мы с Украиной не работали». Но это верно лишь отчасти. В действительности работа велась, и подчас очень активно, но лишь на отдельных направлениях (поставки газа, продвижение российского капитала, проблемы Черноморского флота), причем разными «игроками», которые свою деятельность координировали недостаточно, а то и вовсе никак. МИД, судя по всему, играл в этой работе второстепенную роль.

Российские усилия в основном концентрировались на украинских элитах, особенно олигархах, точнее тех из них, кто выказывал заинтересованность в сотрудничестве. Конечно, с учетом существующей на Украине олигархической системы такую работу надо было вести. Но при этом не учитывалось в достаточной мере, что больше всего украинские олигархи опасались именно российского доминирования в своей стране. Их политические предпочтения постоянно менялись в зависимости от конъюнктуры, особенно от соотношения сил с другими олигархическими кланами. Российская политика явно упустила момент, когда почти все они объединились против слишком возвысившегося клана Виктора Януковича.

Главное, однако, что практически вне поля зрения Москвы оставалось украинское общество с его историческими особенностями и эволюцией после 1991 года. На Украине, как справедливо отмечают в России, еще окончательно не сложилась единая нация, и культурно-ментальная разделенность, например, восточной и западной частей страны видна невооруженным глазом. Но в ней все же есть своего рода «ядро» (прежде всего центральные и южные регионы), в котором, на фоне общей близости с Россией, просматриваются некоторые черты украинской специфики. На ментальность населения «ядра» наложили отпечаток, к примеру, нахождение соответствующих регионов на протяжении нескольких веков в составе сначала литовского, а затем польско-литовского государства, более позднее и менее глубокое, по сравнению со многими регионами России, установление крепостного права, вольница Запорожской Сечи и в целом феномен казачества, которое в отличие от России было не приграничным, а рассеянным по всей территории, наконец, отсутствие собственной государственной традиции.

В качестве одного из примеров этой отличающейся украинской истории можно упомянуть, что к 1654 г., когда территория под управлением Богдана Хмельницкого перешла под покровительство московского царя, тогдашние украинские города имели «магдебургское право». Оно позволяло не только избирать органы управления, но и вырабатывать свои правила и регламенты. Эти «вольности» были подтверждены и в известном Переяславском договоре (другое название: «мартовские статьи 1654 года»), которым был оформлен этот переход.

Исторические особенности обусловили своеобразное свободолюбие украинцев, в котором всегда ощущалось сильное анархическое начало. Махновщина в годы гражданской войны, которая, по сути, представляла собой народное движение против государственной власти в любой ее форме, была, наверное, самым ярким его примером.

В отличие от России, где «вертикаль власти» всегда воспринималась как данность государственной жизни, на Украине, как показали годы независимости, уважение к государственным институтам, к власти как таковой оставляло и оставляет желать лучшего. Поэтому там не удалось создать сильную президентскую власть, хотя Янукович, к примеру, пытался это сделать. По этой же причине Леонид Кучма не осмелился использовать силу во время «оранжевой революции» в 2004 г., а Янукович применил ее очень ограниченно и с большим опозданием. Оба опасались, и не без основания, что подобные действия вызовут взрыв в столице и в большей части страны.

В то же время в соответствии с этой спецификой на Украине сложился шумный, нестабильный, но реальный парламентаризм, который остается характерной чертой государственно-политической системы и сегодня. Частью его является и реальное состязание политических сил на выборах всех уровней.

Кроме того, несмотря на существование развитой индустрии (главным образом на Юго-Востоке), украинское общество в большей степени, чем российское, сохранило аграрный характер. Переселение крестьян в города здесь произошло позже, многие горожане сохраняют связь с деревней. В почти трехмиллионном Киеве, например, таких жителей к моменту провозглашения независимости Украины было больше половины. Социологи давно заметили, что именно такие «промежуточные» общества, уже не вполне аграрные, но еще и не вполне городские, с одной стороны, особенно остро реагируют на социальное неравенство, а с другой – наиболее чувствительны к демагогии и популизму. Для них, в частности, характерна вера в то, что сложные экономические и социальные проблемы можно решить быстро, если будет «правильная власть».

В украинском случае к этому прибавилась «европейская мечта». Многие искренне поверили, что сближение с Евросоюзом позволит не только быстро остановить процесс обеднения большинства, не прекращавшийся после обретения независимости, но и в считанные годы достичь уровня благосостояния развитых европейских стран. Следует отметить, что эту надежду всячески укрепляла украинская власть, в том числе в годы правления Януковича. Автор этих строк участвовал в 2012 г. в конференции в Киеве, где министр труда и социальной политики утверждала, что после подписания соглашения об ассоциации средняя пенсия в стране, которая не превышала 100 евро, через несколько лет достигнет 1000 евро.

«Европейская мечта» особенно широко распространилась среди молодых украинцев, которые, помимо прочего, рассчитывали, что ЕС откроет границы для граждан Украины и можно будет свободно выезжать туда на учебу и работу. В территориальном плане она наиболее глубоко проникла в общество на Западной Украине. Этот регион, как известно, никогда не был частью Российской империи и православного мира (большинство западных украинцев принадлежат к греко-католической церкви, которая, кстати, в советское время подвергалась особо сильным гонениям) и в ментально-культурном отношении всегда был ближе к соседним европейским странам. Проевропейская ориентация здесь значительно усилилась в последние два десятилетия под влиянием успешного социально-экономического развития Польши, большую роль в котором сыграла помощь ЕС. Многие жители региона выезжали туда на заработки или на учебу.

Надежды значительной части украинцев на присоединение к богатому «европейскому клубу» с самого начала противопоставлялись идее интеграционного движения в сторону России. Одной из причин данной тенденции было то, что российская социально-экономическая и политическая модель по сравнению с европейской казалась малопривлекательной, особенно молодежи.

Особенности госстроительства на Украине

Причина более общего порядка связана с особенностями становления Украины как независимой страны. После 1991 г. Украине нужно было решать три взаимосвязанные задачи: легитимировать неожиданно свалившуюся на нее независимость; построить свою государственность; обрести собственную национальную идентичность в условиях, когда над ней постоянно нависала тень «старшей сестры», а русская культура оставалась доминирующей на большей части территории страны. В таком контексте определенный антирусский «крен» был если не неизбежным, то очень вероятным. Действительно, значительная часть украинской интеллигенции и элит увидели решение этих задач прежде всего в противопоставлении «украинскости» всему русскому, но также в утверждении «европейской идентичности» Украины в противовес «евроазиатской» или просто «азиатской России».

Двигателем процесса антирусской «эмансипации» закономерно стала Западная Украина, где тезисы об отсутствии какого-либо родства между русскими и украинцами и об Украине как «приграничье Европы» перед лицом «русской угрозы» активно внедрялись в общественное сознание еще во времена Австро-Венгерской империи, а затем «панской» Польши. Следует отметить также, что эта часть Украины, менее промышленно развитая и более бедная, всегда отличалась повышенной пассионарностью и политической активностью, что усиливало позиции ее элит в политической борьбе в масштабах страны.

Указанное противопоставление поощрялось Евросоюзом, да и Западом в целом. Уже в 2004 г. европейские и другие западные СМИ изображали «оранжевую революцию» не столько как выступление против коррумпированного режима, сколько как борьбу «проевропейских» и «пророссийских» сил.

Насаждение украинской идентичности и государственности на антирусской основе наталкивалось, однако, на сопротивление в других частях страны, особенно на уровне средних и старших поколений. Даже население центральных регионов, имевшее отчетливое национальное самосознание, но принадлежавшее к православной культуре, не желало видеть в России «чуждую» и тем более «враждебную» страну. На украинском же Юго-Востоке, где большинство составляли русскоязычные украинцы и этнические русские, а экономика была в основном ориентирована на Россию, такая политика вызывала особенно большое недовольство.

Эти расхождения находили выражение в результатах президентских и парламентских выборов, которые регулярно фиксировали хрупкий баланс между этими тенденциями. Страна по сути разделилась на два лагеря, попеременно выигрывавшие выборы. С течением времени, однако, этот баланс начал подтачиваться в связи с тем, что в украинской системе образования по сути доминировала антироссийская тенденция. К сожалению, российская политика долго практически игнорировала эту ситуацию. Автору трудно удержаться и не процитировать собственную статью, написанную еще в 1999 г.: «За спорами о Черноморском флоте остались почти не замеченными такие имеющие долгосрочные последствия явления, как вытеснение русского языка из систем школьного и высшего образования, насаждение национальной мифологии, ставящей под сомнение близость наших народов».

Среди средств, использовавшихся для того, чтобы подорвать эту близость, следует особо отметить антироссийскую интерпретацию «голодомора», поразившего Украину в 1932–1933 гг. и унесшего жизни, по разным подсчетам, от 3,5 до 7 млн человек. В России, где не было широкой дискуссии по этой проблеме, слабо представляют, какой глубокий след эта трагедия оставила в коллективной памяти украинцев, тем более что она произошла в плодороднейших районах, где голода никогда не было.

Попытки изобразить «голодомор» как акт геноцида украинцев со стороны Советской власти (подразумевалось: Советской России) начали предприниматься еще в 1930-е гг. на Западной Украине, тогда входившей в состав Польши, и в украинских диаспорах в США и Канаде, где, кстати, также преобладали выходцы с Западной Украины. В 2006 г. Верховная рада приняла по инициативе президента Виктора Ющенко закон, официально признавший «голодомор» геноцидом украинского народа. Украина обратилась в ООН и Совет Европы с просьбой подтвердить факт геноцида. Автор имел возможность наблюдать за соответствующими дебатами в ПАСЕ в 2010 г., которая в конечном счете отказалась признать факт геноцида. Сыграло свою роль мнение экспертов Совета Европы: голод 1932–1933 гг. затронул не только Украину, но и ряд регионов России, Казахстан и даже некоторые районы Белоруссии. Более того, применительно к численности населения больше всего от него пострадал Казахстан.

После прихода к власти в 2010 г. Янукович заявил, что «голодомор» не являлся актом геноцида и что его надо рассматривать как общую трагедию народов СССР. Прекратились и демарши в международных инстанциях. Разумеется, сейчас спекуляции вокруг «голодомора» возобновились с новой силой. Больше всего, однако, в этой истории поражает пассивность России, власти которой ограничились заявлениями о том, что эту проблему не нужно политизировать. Россия могла и должна была бы предложить Украине и, возможно, Казахстану и Белоруссии провести совместные мероприятия по увековечению памяти жертв этой трагедии. Это необходимо было сделать прежде всего по соображениям гуманности. Такая инициатива позволила бы если не устранить, то значительно ослабить антироссийскую риторику вокруг этой крайне чувствительной темы.

Возможно, игнорирование особенностей украинского общества и не привело бы к столь серьезным последствиям, если бы Москва правильно оценила остроту социально-политической ситуации на Украине. Усиление при Януковиче коррупционной, кланово-мафиозной практики в интересах его окружения, как теперь известно, восстановило против него не только олигархов, но и значительную часть украинского населения. Особенно был недоволен средний класс, считавший, что политика этого клана оборачивалась его обеднением.

В этом контексте попытка России втянуть Украину в Таможенный союз против воли многих украинцев явилась искрой, вызвавшей взрыв. Политическая и финансовая поддержка Януковича, который вполне обоснованно, но при этом неожиданно «приостановил» подписание соглашения об ассоциации с ЕС, была воспринята, с одной стороны, как защита «прогнившего» режима, с другой – как попытка украсть у Украины «европейскую мечту». Как и следовало ожидать, особо остро отреагировала молодежь. Конечно, самой активной и организованной силой «майданной революции» были боевики различных националистических организаций, но за ними в тот момент шли и обычные школьники и студенты.

Долгое эхо

В результате произошедшего в Киеве государственного переворота России в целях защиты своих интересов, как представляется, неожиданно для себя пришлось пойти на известные шаги – присоединение Крыма и поддержку пророссийских движений в Донбассе. Последствия в этой чрезвычайной ситуации не были, да и не могли быть полностью просчитаны. Для российской власти оказалась явно неожиданной поддержка Евросоюзом антироссийских санкций, инициированных США, которые, как подчеркивает, например, французский политический деятель Жан-Пьер Шевенман, «организовали настоящий идеологический крестовый поход, стремясь изолировать Россию и усилить контроль над остальной Европой». Общие интересы с Соединенными Штатами, особенно в момент, когда ЕС ведет с ними важнейшие переговоры о заключении соглашения о Трансатлантическом торговом и инвестиционном партнерстве (ТТИП), вкупе с общей чрезмерной идеологизацией внешней политики, усилением тенденции «к экспорту демократии» перевесили ущерб, который санкции наносят самой Европе.

Не был учтен фактор все более усиливающейся Германии, которая очевидно превращается в гегемона ЕС и у которой всегда был «исторический интерес» к Украине. Жан-Пьер Шевенман отмечает, кстати, что на Украине работают сейчас 1,5 тыс. германских предприятий и лишь 80 французских.

Самый тревожный аспект нынешней конфронтации – ее затяжной характер. Последствия санкций могут быть значительно более глубокими, чем принято считать. С учетом того, что подавляющее большинство новых технологий все еще создаются в западных странах, прежде всего в США, в длительной перспективе санкции ведут к увеличению технологического отставания России, что рано или поздно скажется и на ее обороноспособности. Перенесение конфронтации в военную плоскость чревато по максимуму прямым военным столкновением с Западом, а по минимуму, несмотря на все заверения российских властей, – гонкой вооружений и ситуацией «пушки вместо масла». В геополитическом плане становится реальной угроза зависимости России от Китая.

Надолго подорваны российские позиции в украинском обществе. По различным опросам, в 2013 г. примерно 88% украинцев имели положительное мнение о России, в 2015 г. их число снизилось до 46–48%. Уменьшение числа пророссийских избирателей вследствие присоединения Крыма и фактического отделения от Киева Донецка, Луганска и ряда прилегающих к ним районов изменило также не в пользу России упомянутый выше электоральный баланс сил.

Напротив, Соединенные Штаты вследствие украинского кризиса добились крупного внешнеполитического выигрыша: надолго вбит клин между Россией и Украиной, Россией и Европой, что давно было стратегическими целями американской дипломатии. Выросла популярность Америки на Украине. Этот результат кажется тем более удивительным, что США, судя по всему, слабо представляли себе особенности Украины как страны и хрупкость украинского государства. Но они долгие годы вели широким фронтом работу по продвижению «западных ценностей» в украинском обществе, особенно среди молодежи. В ней участвовали сотни структур – от вполне официальных организаций, НПО, большей частью финансируемых государственными органами, до религиозных организаций, например, баптистской церкви. Автору во время служебных поездок на Украину из Страсбурга много раз приходилось видеть большие группы украинских школьников или студентов, которые в сопровождении «гидов» из западных НПО отправлялись в Соединенные Штаты или Канаду «на стажировку». И, конечно, США в отличие от России активно работали с оппозицией. Поэтому во время «майданной революции» у них не было проблем с выбором своих ставленников, которые сейчас проводят более антироссийскую линию, чем сам Запад.

Как отмечалось выше, подобная ситуация может возникнуть и в других постсоветских странах, с которыми Россия создает интеграционные объединения, в частности ЕАЭС. Речь идет прежде всего об Армении, Белоруссии, Казахстане, Киргизии. Россия везде повторяет ту же ошибку, что и на Украине, взаимодействуя почти исключительно с режимами, мало принимая во внимание эволюцию обществ и практически не работая с оппозицией. Между тем, за исключением Белоруссии, в этих странах также активно работают сотни западных НПО, продвигающих «западные ценности», западные интересы и уделяющих особенно большое внимание молодежи. (Но и Белоруссия в век интернета и открытости границ не остается вне этой работы). Западные посольства и другие организации заботливо опекают оппозицию, а преследуемые оппозиционные лидеры получают виды на жительство в соответствующих странах. Не исключено, что в будущем некоторые из них придут к власти со всеми вытекающими последствиями для российских интересов.

Конечно, главной проблемой для России в плане работы с обществами этих стран остается слабая привлекательность ее социально-экономической и политической модели по сравнению с западной (особенно европейской) моделью. Но эта проблема усугубляется некоторыми особенностями российской внутренней политики. Пытаясь, например, ограничить, зачастую обоснованно, деятельность в интересах западных стран тех или иных зарубежных НПО, российские власти делают это таким образом, что, по сути, блокируют развитие собственных НПО и тем самым лишают Россию одного из самых эффективных инструментов «мягкой силы». (Стоит упомянуть о том, что в развитых странах НПО являются также очень важным фактором внутренней жизни. Во Франции, к примеру, объем социальных услуг, оказываемых ими населению, оценивается в 5–7% ВНП.)

Явно недостаточно внимания уделяется привлечению молодежи стран СНГ на учебу, стажировки, отдых в России. Пребывание в России миллионов «гастарбайтеров» рассматривается исключительно с экономической точки зрения и как угроза для общественного порядка, в то время как они могут и должны быть фактором распространения российского культурного влияния. Но, конечно, это требует изменения подхода к трудящимся-мигрантам, и прежде всего более уважительного отношения к ним и к их правам. Значительно больше ресурсов нужно выделять на образовательные и культурные программы, на поддержку русского языка в этих странах. По сути, работа на данном направлении должна стать одним из приоритетов внешней политики.

* * *

В целом в серьезной перестройке и усилении координации нуждается вся система продвижения российских позиций в обществах указанных стран. Однако это вряд ли принесет результаты, если такая работа не будет опираться на тщательно проработанную стратегию. В этой связи стоит возвратиться к проблеме, упомянутой в начале статьи – дефицит стратегического предвидения. Разумеется, устранение данного недостатка требует прежде всего совершенствования работы соответствующих государственных структур. Но одного этого мало. В бюрократическом аппарате заложена объективная тенденция – «решать проблемы по мере их поступления», то есть концентрироваться на сегодняшнем дне. На прогнозирование ситуаций, которые могут появиться в будущем вследствие пока еще малозаметных, но достаточно глубоких процессов в мировой экономике и политике, в обществах тех или иных стран, просто не остается ни времени, ни ресурсов. Эта тенденция особенно сильна в государствах, где бюрократический аппарат является доминирующей силой.

Как ее ослабить – давно известно, а именно: развивая взаимодействие государственных структур с наукой. Конечно, установление эффективной связи между внешнеполитической практикой и наукой – задача сложная уже только из-за различий в манере работать и даже излагать свои мысли ученых и практических работников. Автор, работавший в свое время и в науке, и на дипломатической службе, знает об этом не понаслышке. Из опыта других стран показателен пример МИД Франции, где подразделение по внешнеполитическому прогнозированию, которое должно было опираться на науку, неоднократно реорганизовывалось из-за недостаточной эффективности, хотя руководителями его назначались и научные работники. Тем не менее связь практики с наукой признана во Франции жизненной необходимостью, особенно когда речь идет о выработке внешнеполитической стратегии на длительную перспективу. Но, разумеется, такая установка несовместима с приниженной ролью науки, как это наблюдается сейчас в России, не говоря уже о неприятии властью естественных для научной среды альтернативных точек зрения, не вписывающихся во внешнеполитический «мейнстрим».

Возвращаясь к российской политике в отношении Украины, следует подчеркнуть: несмотря на поражение, у России остаются возможности для хотя бы частичного восстановления позиций. Украина не сможет преодолеть нынешние экономические трудности без сотрудничества с Россией. Это признается и на Западе. На общественном уровне в пользу России все еще играет культурно-исторический фактор. Несмотря на ожесточенную антироссийскую пропаганду, больше половины жителей восточной части страны продолжают «положительно» относиться к России. Но для реализации этих возможностей требуются новые подходы, основанные на учете украинских реалий, в том числе чаяний и иллюзий украинского общества, не говоря уже о видении им и элитами национальных интересов Украины.

Необходимо как можно скорее положить конец кровопролитию на Юго-Востоке Украины. Москва, судя по всему, рассчитывает, что в результате трудной социально-экономической ситуации нынешняя киевская власть рухнет, а новая будет более прагматичной. Возможно, так и случится, но чем больше украинцев пройдет через горнило так называемой АТО, тем меньше у России будет сторонников в украинском обществе и тем труднее будет продвигать в нем российское влияние.

Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 24 августа 2015 > № 1542750 Владимир Чернега


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363831 Владимир Чернега

Какофония вместо «европейского концерта»

Владимир Чернега

Диалектика отношений России и Запада

В.Н. Чернега – консультант Совета Европы, доктор юридических наук, Чрезвычайный и Полномочный Посланник.

Резюме Посткоммунистическая Россия повторила опыт России петровской. Петр I взял в Европе военно-техническую составляющую и некоторые аспекты административного управления. Социальный же опыт он проигнорировал.

Жесткая конфронтация между Россией и Западом из-за Украины, напоминающая худшие времена холодной войны, побуждает экспертов и политиков задуматься о причинах такой ситуации. Некоторые из них лежат на поверхности, другие носят глубинный характер. В любом случае, речь идет не о простом столкновении геополитических интересов двух сторон. По сути, Россия и Запад переживают очередной момент истины, подводящий итог их взаимоотношений после распада Советского Союза. Анализ этого периода и выводы, которые сделает каждая сторона, определят, на каких основах будут строиться связи в дальнейшем.

Отношения между Россией и Западом отличались противоречивостью даже в то время, когда Российская империя хотя бы формально считалась частью тогдашнего, в основном европейского, Запада. Это сложная тема, которой посвящены десятки, если не сотни трудов, и она не может быть исчерпана в настоящей статье. Ограничусь лишь одним примером. В свое время мне пришлось работать над документами внешней политики России периода Священного союза. Современному россиянину трудно представить, насколько Российская империя была тогда вовлечена, причем на главных ролях, в дела «европейского концерта государств». Вплоть до решения вопроса о назначении Португалией вице-короля Бразилии. Но это не мешало российской власти настороженно, а то и просто враждебно относиться к идейному влиянию Запада, а определенной части западных элит – критически оценивать внутриполитическое и социальное устройство России, в частности крепостное право и безраздельное доминирование абсолютистского государства над обществом и индивидом.

Уже тогда это противоречие питало пропагандистские схватки, особенно в моменты обострения геополитической борьбы, когда России приходилось противостоять одной из западных держав или их союзу. Ответ на известную и сегодня, весьма критическую книгу Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», явившуюся своего рода предчувствием Крымской войны, стал в России государственным делом. Нужно признать, что основания для этого имелись, поскольку книга была переведена на основные европейские языки и долго считалась на Западе своего рода учебным пособием для понимания России.

Стоит упомянуть и о том, что образ злобного медведя как символа враждебной и дикой России был создан британской пропагандой в XIX веке, когда две империи соперничали за контроль над Средней Азией.

Правда, были и периоды, к примеру, во время существования Антанты, когда во Франции и Великобритании образ России был почти позитивным (в Германии и Австро-Венгрии все было, естественно, наоборот). Но даже тогда определенная часть интеллектуалов и политиков этих стран ставила под сомнение принадлежность России к «цивилизованной» Европе.

Октябрьская революция 1917 г. и образование советского государства в числе прочего были попыткой создать идейно-политическую антитезу Западу, парадоксальным образом основанную на идеологии, пришедшей с Запада. В 1991 г. эта попытка была признана неудачной, и Россия вновь повернулась к капиталистическому Западу. На этот раз, как казалось, у нее было больше шансов если не интегрироваться в западный мир, то по крайней мере преодолеть прежние противоречия и создать единое идейно-политическое и геополитическое пространство. В отличие от Российской империи, в которой к 1914 г. современная промышленность еще только начала по-настоящему развиваться, а 80% населения составляли неграмотные в массе своей крестьяне, новая Россия унаследовала от СССР мощную, пусть в основном и устаревшую индустрию, развитую науку и представляла собой одно из самых образованных обществ в мире. Нынешняя конфронтация показывает, что «брачный союз» между Россией и Западом не сложился и откладывается на неопределенное время. Но это не означает, что у отношений нет перспективы. Чтобы понять, каким образом, когда и на каких условиях возможно сближение, необходимо выявить основные причины сложившейся ситуации.

Европейский путь в противоположном направлении

И российские, и западные исследователи в основном видят эти причины в сфере геополитики. Но есть и исключения. Так, французский эксперт Филипп Лефор полагает, что недостаток коммуникации привел к деформированному восприятию друг друга, появлению взаимного непонимания и все более глубоких «недоразумений».

Оба подхода дополняют друг друга. Недостаток коммуникации, неадекватное восприятие, несомненно, негативно сказались на отношениях в геополитической сфере, но, конечно, не были первопричиной нынешней конфронтации. В то же время они усугубляли «недоразумения», порожденные разнонаправленностью общественного развития в России и в странах Запада после 1991 года. Все вместе, геополитическое соперничество, упомянутые «недоразумения» и недостаток коммуникации, создало кумулятивный эффект.

Главное из «недоразумений» связано с непониманием на Западе последствий российских реформ 90-х гг. для развития страны и, в частности, для ее политической и идеологической эволюции после 2000 года. Хотя на Западе признают, что реформы не были достаточно продуманы и достигли своих целей лишь частично, в целом их результаты оценивают положительно. В качестве иллюстрации можно привести опубликованную в прошлом году статью Строуба Тэлботта, бывшего советника президента США Билла Клинтона, в которой тот не жалеет комплиментов в адрес Бориса Ельцина, «ведшего Россию в правильном направлении, в том числе пытавшегося покончить с ее имперскими амбициями».

По этой причине большинство западных экспертов и политиков считали приход к власти Владимира Путина результатом случайного совпадения обстоятельств. Некоторые говорили о внутрикремлевском заговоре, вдохновлявшемся Борисом Березовским, или даже о спецоперации российских спецслужб. Но в любом случае почти никто не ожидал, что Путин надолго задержится у власти. Имела место недооценка не только его личности, но и той политической и социально-экономической ситуации, которая сложилась в России в значительной мере вследствие упомянутых выше реформ.

О них в России написано очень много. Оценки варьируются от однозначно негативных до более взвешенных. Однако очень редко указывается на то, что в конечном итоге в России сформировалась и продолжает функционировать социально-экономическая система, противоположная даже по своим базовым принципам европейской модели. Молодые реформаторы, вдохновлявшиеся прежде всего идеями американского экономиста Милтона Фридмана, выбрали ультралиберальную, монетаристскую модель, абсолютно противоречившую традициям российского общества. Европейская модель, основанная на тщательно выверенном балансе государственного интервенционизма и рыночных начал, на тесном увязывании экономической и социальной политики, даже не рассматривалась.

Результатом стало разрушение большей части производственного сектора, деградация науки и образования, обнищание огромной части населения и все возрастающий разрыв между бедными и богатыми, политическая чехарда, а также угроза дезинтеграции страны. Но самым, наверное, печальным и недопонимаемым на Западе последствием 90-х гг. явилась дискредитация самой идеи демократии. В массовом сознании россиян не закрепилась связь между демократическим устройством и процветанием. Как отмечалось в докладе Совета Европы 1999 г., посвященном России (а также Украине), «население страны утратило веру и в рынок, и в государство».

Эта ситуация, естественно, не способствовала осознанию важности личных прав и свобод для общественного и социально-экономического развития, основанного на индивидуальной инициативе и гражданской ответственности. Ненависть к новому классу богатых, выросшему, по мнению большинства, на воровстве и коррупции, не позволяла утвердиться принципу незыблемости частной собственности, необходимому для становления подлинно рыночной экономики.

В этом контексте приход к власти лидера типа Путина был если не неизбежным, то весьма вероятным. То, что, как пишут на Западе, он смог постепенно сократить «пространство демократии и свободы», не встретив особого сопротивления, было закономерно. Для подавляющего большинства населения они не были приоритетом. Напротив, повышение на протяжении ряда лет жизненного уровня, снятие угрозы распада государства и политическая стабильность были оценены достаточно высоко.

Однако, став более дееспособным, российское государство начало все активнее подминать под себя гражданское общество. Растущая ориентация на государственный капитализм, увеличение веса бюрократического аппарата усугубляли тенденцию. По сути дальнейшее развитие все меньше определялось институтами гражданского общества, политическими партиями и частным капиталом и все больше – чиновничье-номенклатурной прослойкой, распоряжающейся, в том числе и в своих личных интересах, ее основными ресурсами (академик РАН Юрий Пивоваров, исследовавший эту «новую номенклатурную революцию», назвал данный феномен «властесобственностью»).

В свою очередь большая часть жителей страны после утраты прежних идеологических ориентиров довольно быстро сдвинулась в сторону консервативно-традиционалистских ценностей. Этому способствовало и возрождение православной церкви. Постепенно считать себя православным стало даже для многих неверующих россиян частью новой национальной идентичности. В условиях духовного вакуума это было закономерным и поначалу скорее позитивным явлением. Однако в более долгосрочном плане тенденция к традиционализму должна была рано или поздно привести (и привела) к значительному ослаблению влияния либерально-демократических идей.

Российская власть, нуждающаяся хоть в каком-то идеологическом обрамлении политического курса, также не осталась в стороне от этого процесса, все более воспринимая и афишируя консервативно-традиционалистские установки. При этом в России все же не появилась системная господствующая идеология, которая обычно играет роль общественной идейной скрепы. Попытки некоторых властных и околовластных кругов продвинуть осовремененную версию формулы «православие, самодержавие, народность» большого успеха не имели. Во-первых, это не вызывало и не вызывает энтузиазма у большей части элит, исповедующих культ денег и в целом деидеологизированных. Во-вторых, официально сохранялся курс на развитие демократии, и само существование этой установки ограничивало возможность принятия на вооружение откровенно авторитарной идеологии.

Между тем на Западе все происходило ровно наоборот. В то время как российские элиты успешно строили общество, где росла дистанция между богатыми и бедными, в Европе предпринимались все более значительные усилия по укреплению социальной сплоченности. Политика продвижения социальной сплоченности началась еще в 1960-е гг., причем уже тогда она рассматривалась как непременное условие устойчивого развития экономики и способности государства противостоять внешним и внутренним угрозам.

Отталкиваясь от этой установки, в 1970–1990-е гг. развитые европейские страны пришли к тому, что получило название «европейской социальной модели». Отличительная ее особенность – переход от политики «социальной благотворительности» (поддержка бедных с помощью тех или иных пособий) к созданию таких социально-экономических координат, при которых подавляющее большинство граждан, особенно уязвимые категории (инвалиды, многодетные семьи, дети в трудной жизненной ситуации, мигранты, национальные меньшинства, пожилые люди) имели бы реальный шанс интегрироваться в общество как его полноценные члены.

В более широком плане европейская социальная модель характеризуется следующими чертами: тесное увязывание экономической и социальной политики; мощные системы социальной солидарности; доступность качественного жилья, образования и здравоохранения; уменьшение бедности и сокращение разрыва между бедностью и богатством (главным образом через дифференцированную систему налогообложения и взносов в социальные фонды).

Разумеется, модель эта очень затратная, поскольку требует значительных социальных инвестиций. Однако эти затраты себя оправдывают, обеспечивая беспрецедентно высокий уровень социальной сплоченности в европейских обществах. Справедливости ради нужно отметить, что в последние годы в связи с экономическим кризисом и необходимостью жесткой экономии эти вложения несколько снизились. Однако, к примеру, в Германии или Франции они все же в среднем остались на уровне 40% ВНП. Для сравнения: в России даже до кризиса 2008–2009 гг. этот показатель не превышал 23%.

Европейская социальная модель стала одной из составляющих «мягкой силы» Евросоюза, источником его привлекательности для других стран. Российская власть, двигавшаяся в другом направлении, серьезно недооценила этот фактор на Украине и в других постсоветских странах.

В Соединенных Штатах ситуация в этом плане была и остается менее однозначной. С одной стороны, они заимствовали некоторые элементы европейской модели. С другой – за последние десятилетия разрыв между бедными и богатыми здесь значительно вырос. Но США все же удается сохранять достаточно высокий уровень социальной сплоченности, прежде всего благодаря тому, что большинство населения, как и в Западной Европе, составляет так называемый средний класс.

Устойчивости западных обществ также способствуют стабильно функционирующие демократические институты, независимая судебная власть и, соответственно, достаточно высокий уровень правовой защищенности индивида, гражданских институтов и бизнеса от государственного произвола.

Социальная сплоченность, в свою очередь, явилась важнейшим фактором усиления идейного единства этих обществ. Либеральная демократия и права человека и ранее были там фетишизированы некоторыми интеллектуалами (типа Андре Глюксмана во Франции) и политиками. Но после фактического исчезновения соперничающей идеологии, какой был коммунизм, она превратилась в своего рода светскую религию, которая успешно вытесняла и продолжает вытеснять религию настоящую.

С учетом этого вполне закономерно, что геополитическое соперничество с Россией на Украине, например, в освещении западных СМИ преподносится как борьба Добра и Зла. С одной стороны, Запад, в частности Евросоюз, который несет «социальную защищенность, демократию, права человека, правовое государство и процветание», с другой – «деспотическая, агрессивная и погрязшая в коррупции» Россия. Сложные проблемы молодого украинского государства, связанные, например, с трудным сосуществованием западной и восточной частей страны, олигархическим типом экономики и обнищанием населения, практически игнорировались, поскольку подразумевалось, что установление «подлинно демократического» режима будет панацеей от всех бед.

Цивилизационный разрыв между Россией и Западом имел серьезные последствия. Во-первых, он дал повод активно заняться «отторжением России от Европы» под предлогом, что россияне как народ чуть ли не на генетическом уровне отвергают демократию и права человека, что они могут жить только в условиях деспотического правления, которое пытаются насаждать и в соседних странах.

Во-вторых, в России не учли, что существенно более идеологизированной стала внешняя политика западных стран. Конечно, она содержала значительную идеологическую компоненту и в годы холодной войны. Однако триумфализм, возникший в результате победы над коммунизмом и символом которого можно считать известную публикацию Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории и последний человек», придали этой идеологизированности новое измерение. Этим, кстати, объясняется и значительное увеличение доли политических активистов среди американских послов, которое отмечает глава вашингтонского Центра глобальных интересов Николай Злобин: если при Билле Клинтоне эта доля не превышала 30%, то при Бараке Обаме она достигла 60. Идейно-политическая ангажированность, недостаток профессионализма этих дипломатов привели к ошибкам, допущенным США в Ираке, Ливии, Сирии и на Украине.

Чрезмерная идеологизация является одной из причин того, что прагматический подход российской внешней политики не всегда находит понимание на Западе, в частности в Соединенных Штатах. Ведь американская внешняя политика, хоть и обслуживает вполне прагматические интересы, одновременно содержит сильный мессианский элемент. Официально афишируемая ею задача распространять по всему миру универсальные ценности демократии и прав человека хоть и носит подчиненный характер по отношению к этим интересам и используется в качестве одного из инструментов их реализации, все же не является сугубо пропагандистской установкой. В определенной степени это характерно и для внешней политики западноевропейских государств. Это явилось одним из факторов того, что они вопреки своим экономическим интересам присоединились к антироссийским санкциям в связи с кризисом на Украине. Российская власть с изумлением обнаружила, что экономическая выгода не всегда является абсолютной ценностью.

Кто кого победил?

Еще одним источником «недоразумений» между Россией и Западом, особенно между Россией и США, стал миф о том, что Советский Союз развалился в результате проигранной им холодной войны. Этот миф глубоко укоренился в западных странах. Он прижился и в определенных кругах России. При этом игнорировался тот факт, что холодная война, по существу, закончилась за несколько лет до распада СССР и что большинство западных лидеров начиная с определенного момента поддерживали Михаила Горбачёва. На самом деле советско-коммунистический строй проиграл прежде всего экономическое и идейно-политическое соревнование с Западом и был обречен независимо от того, была холодная война или нет. Последняя лишь только ускорила развязку.

Это объясняет, почему население России в своем громадном большинстве не чувствовало себя побежденным кем бы то ни было. Оно не было враждебно Западу, но при этом продолжало считать Россию великой державой, с которой следует обращаться как с равным партнером. Это умонастроение, хотя и очень робко, пытался иногда дать почувствовать западным партнерам даже Ельцин. Но по-настоящему оно стало выражаться внешней политикой России при Путине.

Однако западные государства, как особенно хорошо видно сейчас, ожидали от России поведения именно побежденной страны, которая заняла бы отведенное ей место в новом международном порядке, создававшемся Соединенными Штатами их союзниками. Это противоречие рано или поздно должно было привести к напряженности и конфликтам, что и случилось после прихода к власти Путина, который еще в своей известной речи в Мюнхене в 2007 г. без обиняков обозначил проблему западного, прежде всего американского диктата.

Напряженности прибавляло и другое «недоразумение», связанное с различным восприятием роли НАТО и натовской экспансии на Восток. В мае прошлого года автор наблюдал за дискуссией ряда экспертов и политиков на французском телевизионном канале France 5 по поводу украинского кризиса. В какой-то момент ведущий воскликнул: «Ну почему русские так боятся НАТО? Ведь это всего лишь дискуссионный клуб, который безуспешно добивается от нас повышения военных расходов». Конечно, это была шутка, но она отразила достаточно позитивное видение НАТО большинством западноевропейцев.

Вопреки утвердившемуся в России представлению о ненужности НАТО после холодной войны, западноевропейские страны считают эту организацию полезной уже только потому, что она как раз позволяет им экономить на военных расходах и тем самым несколько компенсировать экономическое отставание от США. Они ведь тратят значительно больше, чем Соединенные Штаты, на поддержание социальной сплоченности, причем основное бремя расходов ложится на экономический сектор. Даже в последнее время, несмотря на распространяемые западными СМИ и многими политиками и военными предостережения по поводу «возрастающей русской угрозы», Великобритания, Германия и Франция продолжали сокращать свои армии. После варварского нападения экстремистов на журнал «Шарли Эбдо» и поднявшейся в связи с этим волны страха перед воинствующим исламизмом президент Франсуа Олланд лишь «замедлил» на один год программу сокращения сухопутных войск Франции на 2009–2019 гг. (с 314 тыс. человек, включая гражданский персонал, до 234 тыс.).

Если для большинства россиян НАТО – это военно-политический союз, контролируемый США, которые применяли и продолжают применять военную силу каждый раз, когда, по их мнению, этого требуют геополитические интересы, и который бомбил Сербию в 1999 г., то на Западе население в своей массе искренне верит, что альянс несет не только своим членам, но и соседним государствам «безопасность, стабильность и условия для процветания».

Конечно, большую роль здесь сыграло и то, что расширение НАТО сопровождалось и продолжает сопровождаться мощной пропагандистской поддержкой, которая усиливалась по мере приближения блока к границам России и на определенном этапе переросла в настоящую информационную войну против нее.

Эта пропаганда сумела навязать общественному мнению Запада образ России как псевдокапиталистической копии Советского Союза с той разницей, что копия выглядит значительно хуже оригинала. Если СССР вызывал не только страх, но и определенное уважение и интерес, а главное, его считали «предсказуемым», то сегодня Россия представляется как страна малоинтересная, а после российско-грузинской войны 2008 г. еще и «непредсказуемая» и «агрессивная».

Вот почему поддержка США и их союзниками «майданного» переворота в Киеве, приведшего к власти откровенно прозападное правительство, в целом воспринята политическим сообществом, СМИ и общественным мнением Запада как «естественная». Напротив, реакцию России (отделение Крыма, поддержка «антимайданного» восстания на юго-востоке Украины) сочли «неожиданной» и «неадекватной» и восприняли как грубое посягательство на существующий международный порядок.

Конечно, геополитического столкновения Запада и России по поводу Украины в нынешней острой форме можно было избежать, но нельзя сказать, что оно было непредсказуемым. Это признают и некоторые западные специализированные издания. Например, французский журнал «Национальная оборона» отмечает, что опасность такого столкновения предопределена прежде всего внешнеполитической стратегией США в отношении России, принятой еще в начале 90-х годов. Речь идет о современной версии политики «roll back» (отбрасывание), которая, как известно, была выдвинута государственным секретарем Джоном Фостером Даллесом во время президентства Дуайта Эйзенхауэра и носила более агрессивный характер, чем принятая до этого стратегия «containment» (сдерживание). Она предполагала, в частности, «вытеснение» противника, то есть СССР, из оспариваемых стратегических регионов. Применительно к современной России особое значение в этой связи отводилось установлению западного контроля над Украиной через принятие ее в Евросоюз и НАТО. При этом самой России полноценной «европейской» или «евроатлантической» перспективы не предлагалось.

Окно вместо двери

Конфликт между Россией и Западом высветил наличие системного кризиса в их отношениях, объясняющегося переплетением взаимного идейно-политического отчуждения и геополитического соперничества. С одной стороны, Россия, которая в 1992 г. в заявке на вступление в Совет Европы искренне говорила о стремлении продвигать у себя «европейские ценности», то есть демократию, права личности и верховенства права, на деле все медленнее и со сбоями двигалась по этому пути. После 2000 г. наметился даже явный регресс, в концептуальном плане выразившийся в идеях «управляемой» или «суверенной» демократии. В стране так и не сформировались полноценные институты гражданского общества, а власть окончательно приобрела патерналистский характер. Российская судебная машина не разорвала пуповину зависимости от власти и в значительной степени осталась институтом административно-репрессивной системы, а не правосудия. Правоохранительные органы поражены коррупцией. В социально-экономическом плане Россия вообще двигалась в противоположном Европе направлении.

С определенной долей условности можно утверждать, что Россия в 90-е и последующие годы в какой-то степени повторила опыт петровской России. Петр I «прорубил окно в Европу», но при этом, как заметил русский историк Василий Ключевский, в основном взял от нее военно-техническую составляющую и те или иные аспекты модели административного управления. Социальный же опыт Европы (фактическое исчезновение крепостного права, ставка в развитии экономики на свободного человека) он проигнорировал. Современные российские элиты, как и значительная часть населения страны, после крушения коммунистического строя также в основном восприняли внешнюю сторону европейского образа жизни, связанную прежде всего с «обществом потребления». В то же время указанные «европейские ценности» должного укоренения пока не получили ни в государственной политике, ни в массовом сознании.

С другой стороны, Запад, начавший отторгать Россию еще в 1990-е гг., впоследствии усиливал это отторжение по мере своей геополитической экспансии на восток. Стратегическая ошибка, заключавшаяся в том, что при этом самой России не предлагалось никакой альтернативы, кроме как подчиниться интересам Запада, сегодня усугубляется антироссийскими санкциями, вписывающимися в логику все той же стратегии «roll back». Усилившаяся антироссийская риторика идет в том же русле.

Обида на Запад, наблюдающаяся сейчас в России, имеет, таким образом, реальные основания. Однако это не должно заслонять тот факт, что сама Россия уже давно отдалялась от Запада и что в результате это вело к ее идейно-политической самоизоляции и усугублению проблем внутреннего развития.

Нужно также признать, что Запад повел себя так уверенно и напористо не только потому, что не сомневается в своей «исторической правоте». Россия позволила себе быть слабой, так и не сумев создать прочную современную диверсифицированную экономику и эффективную социальную систему, а со слабыми в международных отношениях, как это было всегда, считаются мало. Модный сейчас в России конспирологический тезис о том, что Запад всегда ополчался на Россию, когда она усиливалась, с исторической точки зрения некорректен, а применительно к сегодняшней ситуации просто ошибочен. Россия в прошлом сама не раз объединялась с другими государствами против какой-то чрезмерно усилившейся державы (достаточно вспомнить наполеоновскую Францию). Сегодняшняя же ситуация в значительной мере объясняется тем, что Россия пытается вести себя как великая держава, не располагая необходимыми для этого ресурсами и не имея достаточно сильных и надежных союзников. В этой связи уместно вспомнить слова министра иностранных дел Российской империи, канцлера Александра Горчакова: «Величие не провозглашается, его вынуждены признавать».

Осознание этого факта важно для выхода из системного кризиса. Экономически сильная, социально сплоченная и демократическая Россия, интегрированная в систему «европейских ценностей», вряд ли подверглась бы такому геополитическому нажиму.

На сегодняшний день у России нет альтернативы возобновлению сотрудничества с Западом, в первую очередь с Европейским союзом. Ее экономическая слабость не позволяет рассчитывать на победу в конфронтации «на измор». «Поворот к Азии» (не первый в истории России), расширение сотрудничества с Китаем, проект ЕАЭС, сами по себе полезные и нужные, такой альтернативой быть не могут. Во-первых, азиатские партнеры, включая Китай, не в состоянии заменить Запад в качестве источника передовых технологий и инвестиций, без которых невозможна модернизация и реальная диверсификация российской экономики.

Во-вторых, Россия при любых обстоятельствах останется на европейском континенте, где проживает более 80% ее населения и где сосредоточена основная часть ее экономического потенциала. Несмотря на нынешнюю конфронтацию, между Россией и ЕС сохраняется глубокая торгово-экономическая взаимозависимость. Между ними (как и в целом между Россией и Западом) нет того идеологического противостояния, которое существовало во времена СССР, а российское общество, несмотря на отмеченный выше диссонанс с Евросоюзом в общественно-политическом развитии, в целом принадлежит к европейской культуре, и эту данность не под силу изменить никому.

К счастью, ЕС, да и Запад в целом, также не заинтересован в длительной конфронтации. Обе стороны, как и прежде, нуждаются в сотрудничестве по многим направлениям. Даже США, все более озабоченные проблемой сдерживания Китая, вряд ли желают «вассализации» России азиатским гигантом.

На нынешнем этапе необходимо как можно скорее достигнуть компромисса по украинской проблеме. С точки зрения Realpolitik даже «замораживание» конфликта в его нынешнем виде представляется меньшим злом, позволяющим не только прекратить гибель людей, но также если не устранить, то существенно ослабить угрозу «большой войны». Вместе с тем «замороженный конфликт» дает возможность постепенно перейти от конфронтации к восстановлению сотрудничества.

В более же длительной перспективе России рано или поздно придется выбирать: идти «другим путем» вне русла общеевропейского развития, что неизбежно ведет в тупик, или начать поиск путей реального сближения с Евросоюзом. Имеются в виду не только расширение и углубление сотрудничества в разных областях, но также принятие принципиальной установки на включение России в процесс «евроинтеграции», затрагивающий не только экономику, образование, науку, культуру, но и законодательную сферу, правоприменительную практику, а в конечном счете и политическую систему. Демократия, независимый суд, незыблемость частной собственности, права личности неразрывно связаны между собой, а без них у России нет будущего. Ссылки на успех китайской модели, популярные в определенных российских кругах, не должны обманывать. Китай, как в свое время Южная Корея и ряд других азиатских стран, неизбежно достигнет стадии, когда дальнейшее развитие потребует демократических реформ. Уже сейчас официозные китайские СМИ с тревогой пишут о «вестернизации» среднего класса страны и опасности распространения «гонконгского вируса».

Что касается самого Евросоюза, там всегда было понимание, что без России невозможно обеспечить безопасность на континенте. Сейчас появляются также первые признаки осознания того, что ЕС без России не будет иметь стратегической глубины, необходимой для достижения большей самостоятельности. Конечно, сегодняшний контекст не лучший для продвижения этой установки, но со временем она будет проявляться сильнее. Во всяком случае, давление США на Европу в вопросе антироссийских санкций, воинственная риторика в американском Конгрессе привели к активизации тех европейских кругов, которые считают, что взаимное удаление Европейского союза и России выгодно Америке, но невыгодно Европе.

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363831 Владимир Чернега


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter