Всего новостей: 2497087, выбрано 2 за 0.012 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Шпангер Ханс-Йоахим в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Шпангер Ханс-Йоахим в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300063 Маттиас Дембински, Ханс-Йоахим Шпангер

Плюралистичный мир

Идеи для новой политики в отношении России

Маттиас Дембински – руководитель проектов Гессенского фонда исследований мира и конфликтов.

Ханс-Йоахим Шпангер – руководитель исследовательских программ Гессенского фонда исследований мира и конфликтов, профессор-исследователь Научно-исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Резюме Парадигма плюралистичного мира признает, что Россия – такая, какая есть, и в ближайшее время она не изменится. И все-таки в отношениях с ней необходимо стремиться к полезному, то есть в первую очередь мирному, и кооперативному взаимодействию.

Присоединение Крыма и война в Донбассе привели Россию и Запад к жесткой конфронтации. Потенциал эскалации таков, что ее динамика напомнила многим наблюдателям время холодной войны. По установившимся правилам взаимодействия Россия платит той же монетой за любые новые санкции, на каждый военный шаг НАТО отвечает контрмерами, и наоборот. Нетрудно представить, как дальше будет раскручиваться спираль. Например, со стороны Запада – постоянное размещение больших по численности соединений НАТО (потенциально также оснащенных ядерным оружием) в новых странах-членах и поставки вооружений на Украину. С российской стороны – базирование тактических ядерных вооружений у границ альянса и расторжение Договора о РСМД, подписанного в 1987 году. Найти выход пока не удается. В годы холодной войны НАТО потребовалось сорок лет и несколько крайне опасных ситуаций, чтобы измотать Советский Союз гонкой вооружений. Таким образом, сейчас самое время подробнее рассмотреть, почему стороны оказались в состоянии все более милитаризованной конфронтации и как они могли бы из нее выйти.

Пути расходятся

Нет сомнений, что украинский кризис обнаружил давно накапливавшиеся противоречия. Спор идет вокруг причин, породивших эти разногласия. Россия возлагает ответственность на Запад и его провальную политику расширения НАТО и ЕС. Последней каплей стала западная поддержка смены власти в Киеве, которую в России считают госпереворотом. На Западе видят причины конфронтации в переходе Путина к авторитаризму, для которого необходим внешний враг. Обе стороны говорят о детерминизме и приводят в качестве аргументов системные факторы, но видят их зеркально противоположно.

Россия приписывает Западу заинтересованность в конфронтации, чтобы сохранить собственную международную гегемонию (в американском политическом лексиконе это называется защитой «международного порядка, основанного на системе правил»). Запад в ответ обвиняет Россию в стремлении к конфликту ради защиты авторитарного режима и его ограниченных властных ресурсов (в российской дискуссии – защита собственного суверенитета через предотвращение смены режима путем «цветной революции»). Каждая из сторон полагает, что исключительную ответственность за происходящее несет оппонент, а конфронтация была неизбежной.

Мы полагаем, что в основе конфликта, бесспорно, лежат структурные причины, и речь, по сути, идет о разногласиях относительно формирования международного порядка. Однако это не предопределяет поведение акторов. Предмет конфликта тоже ни в коем случае не оправдывает конфронтацию или делает выход из нее невозможным.

Действительно, отношения между Востоком и Западом с 2007 г. все чаще, а с 2013 г. повсеместно называют холодной войной. Однако сегодня не имеет места системный идеологический конфликт, эта конфронтация не представляет собой ось международной системы и принцип ее организации. Более того, уровень напряженности в значительной степени утратил связь с его предметом.

К тому же на пути к текущему кризису упущен целый ряд возможностей, начиная с нежелания НАТО придать законную силу Договору об обычных вооружениях или американской несговорчивости по вопросу контроля над вооружениями и заканчивая решением ЕС затянуть заключение нового варианта Договора о партнерстве и сотрудничестве с Россией. Все эти ошибки указывают на определенные базовые установки, которые мы считаем ключевыми для поведения Запада в конфликте.

Либеральный мир в тупике

Западная политика в отношении России следовала стратегии, которую можно охарактеризовать как «либеральный мир». Она была нацелена на трансформацию и интеграцию России путем ее приспособления к либеральным нормам Запада. Вначале казалось, что с подписанием Парижской хартии СБСЕ в 1990 г. установлены консенсусные нормы и правила, определившие адресатов и направление трансформации. Хартия провозгласила «новую эпоху демократии, мира и единства» в Европе и обязывала страны-участницы «строить, консолидировать и укреплять демократию как единственную систему правления». Эти либеральные нормы политического устройства соответствовали международно-правовым принципам суверенного равенства государств и свободы союзов.

В действительности стороны еще на начальном этапе расставили разные акценты. Запад настаивал на демократизации и расширении западных институтов безопасности. Россия, в свою очередь, делала упор на заложенный в Парижской хартии принцип коллективной безопасности, которым она обосновывала свое требование участвовать в обсуждении этих вопросов. С нарастающей силой Россия сопротивлялась встраиванию в либеральный порядок на правах младшего партнера и вместо этого настойчиво предлагала сотрудничать на равных, признавая различия в нормативных установках. И хотя Москва с самого начала официально объявила о намерении противодействовать расширению НАТО, Запад отказывался принимать во внимание существующие нормативные противоречия, поскольку модель либерального порядка и ориентированная на него политика общих правил считалась безальтернативной. Это объясняет, почему Запад легко игнорировал российские возражения, требования гарантий безопасности и стремление получить равный статус, а также преподносил продвижение западноевропейских институтов к российской границе как обоюдовыгодный процесс, хотя Москве в лучшем случае отводилась второстепенная роль. По этой причине российское сопротивление рассматривалось в 1990-е гг. как проявление смуты, вызванной внутренней трансформацией, и недостаточной проницательностью. Сегодня Запад считает конфронтацию следствием отказа Москвы от демократических принципов.

По мере того как Россия отмежевывалась от придуманной для нее роли, отдалялась от Запада, и пропагандировала альтернативную модель правления, зародившуюся в Евразии и ориентированную на нее, противоречия проявились и внутри либеральной программы трансформации. Вместо провозглашенной цели создания «единой и свободной Европы» эта стратегия, основанная на ценностях, раскапывает новые траншеи, превращаясь в политику зон влияния и принося всем растущие убытки.

Сверх того, после подписания соглашений об ассоциации ЕС с восточными соседями проявилось противоречие между зафиксированным в договоре сближением восточных партнеров с Западом и их реальной готовностью к трансформации. Это наглядно показывает пример Молдавии. Не желая признать очевидное, Брюссель долгое время прославлял эту страну как образец трансформации по европейскому сценарию, тогда как в действительности там сформировалась клептократия, поддерживаемая номинальными сторонниками европейского пути развития. На Украине трансформация также происходит в ритме танцующей процессии Эхтернаха (традиция католического танцевального шествия на праздник Дня воды в городе Эхтернах в восточной части Люксембурга. – Ред.) – несколько шагов вперед, несколько назад. И пока остается открытым вопрос, удастся ли она.

Наконец, все острее проявляются противоречия между обязательствами стран относительно нормативных целей либерального мира и политической реальностью в государствах, которые эти нормативные цели воплощают и несут за них ответственность. Речь идет об участниках НАТО и Евросоюза, которые сами не гарантированы от возвращения правил поведения, свойственных нелиберальным демократиям. Если Запад изначально планировал с помощью Североатлантического блока экспортировать на Восток безопасность, а в реальности импортировал антироссийские рефлексы, то ЕС лишь очень ограниченно смог экспортировать либеральные порядки в экономике и политике, но зато все больше импортировал то, что Виктор Орбан называет «нелиберальной демократией» в Венгрии, а Ярослав Качиньский с воодушевлением практикует в Польше.

В конечном счете и основные страны Запада все меньше готовы вовлекаться в программы трансформации. В Нидерландах евроскептикам удалось провести референдум по договору об ассоциации ЕС с Украиной и получить большинство 6 апреля 2016 г., призывая наказать «недемократический ЕС» и его «экспансионистский натиск». Опасения в Германии и других странах Евросоюза заставили отсрочить вступление в силу и внести дополнительные условия в символически значимую часть договора, касающуюся мобильности населения, то есть отмены визового режима. Стоит отметить, что с выходом Великобритании Брюссель уже не будет принимать как данность то, что Евросоюз представляет в мире всю Европу, – в том числе потому, что расширение на более бедные страны имеет меньше смысла (и его сложнее осуществить), если сильные страны от него отворачиваются.

В Брюсселе или Берлине не сразу пришли к этим отрезвляющим выводам. Немало времени уйдет на их осмысление. Остается открытым вопрос, какие уроки извлечет Запад, тем более что речь идет не о временных раздражителях или необходимости внести косметические правки, а о фундаментальном вызове.

Смена парадигм: в защиту плюралистичного мира

На фоне растущих противоречий, с которыми сталкивается программа либерального мира, и в условиях, когда перспективы ее успешной реализации вызывают сомнение, мы предлагаем альтернативный ориентир – концепцию плюралистичного мира. Она предполагает достижение мира через диссоциацию (нем. Dissoziation, от лат. dissociation – разделение). Такая диссоциация не означает возведения новых стен, как это делают на противоположной стороне Атлантики. Речь идет о ясном разграничении прав и обязанностей. Основная мысль проста. Так как стремление достичь мира через последовательную интеграцию (смешение) нормативно разных государств приводит к растущим трениям, мы предлагаем обеспечить согласие посредством признания нормативных различий и обозначения границ – и тем самым создать новую стабильную основу для сотрудничества. Модель плюралистичного мира опирается на опыт политики разрядки 1970-х гг., цель и шанс на успех которой заключались не в попытках разрешить разногласия через конфронтацию, фактически цементируя их, а в признании этих разногласий и постепенном их преодолении. Модель плюралистичного мира адаптирует исторический опыт к сегодняшним обстоятельствам, отличающимся гораздо более сложной комбинацией размежевания и взаимозависимости.

Следование урокам разрядки требует, как и тогда, деидеологизации политики. Ганс Моргентау уже давно – в наиболее острый период холодной войны – назвал «благоразумие» необходимой чертой этики ответственности в международной политике. «Нет политической морали без благоразумия, то есть без осознания политических последствий поведения, которое, как кажется, может быть оправдано моральными соображениями». Для него это означало необходимость принципиального отказа от постижимого и распространенного стремления всех стран «представить собственные устремления и действия как проявление универсальных моральных установок», которое, в свою очередь, ведет «к искажению понятий, разрушающему в безрассудном рвении крестового похода нации и цивилизации — во имя нравственных принципов, идеалов или Бога».

Для Моргентау подлинное правило этического поведения – привести собственные моральные принципы в соответствие со своими интересами и интересами других акторов, чтобы создать основу для неприменения силы и, где возможно, сотрудничества. В принципе это справедливо и сегодня. Парадигма плюралистичного мира признает, что Россия – такая, какая есть, и в ближайшее время она не изменится. И все-таки в отношениях с ней необходимо стремиться к полезному, то есть в первую очередь мирному, и кооперативному взаимодействию. Альтернативой этому подходу стала бы политика смены режимов.

Помимо принципов политической этики и благоразумия, программа плюралистичного мира требует внедрения определенных стандартов, поскольку не любые нормативные расхождения допустимы. Здесь концепция плюралистичного мира ориентируется на рассуждения Джона Ролза о международной справедливости. Он сформулировал структурно-политические принципы, о которых могут договориться либеральные страны и те нелиберальные государства, которые соответствуют критериям «хорошо организованных иерархичных обществ». Плюралистичный мир также испытывает потребность в правилах поведения внутри нормативно неоднородной Европы. Ролз предпринимает попытку заново оценить обе предложенные пока альтернативы: или продвигать нормативно-либеральные принципы, или перейти к беспринципному прагматизму. Модель плюралистичного мира основана на осознании того факта, что, с одной стороны, путь к нынешней конфронтации не был безальтернативным, а с другой, что предмет конфликта не оправдывает в достаточной степени достигнутый уровень напряжения.

Разграничение – где и как?

Вместо того чтобы настаивать на продвижении либеральных ценностей и судить другие страны исключительно по этому неприятному для них и потенциально недостижимому критерию, модель плюралистичного мира выступает за признание статус-кво. Следовательно, она базируется на стратегии разграничения в наиболее конфликтных сферах, но призывает не устранять существующие взаимозависимости, а укреплять их и подчинять общим правилам. Это перекликается с рассуждениями российских авторов, которые выступают за «отстраненность» (англ. Detachment) в качестве стратегии предотвращения конфликтов, обосновывая это в первую очередь чувством разочарования, знакомым с XIX века. Коллеги указывают, что в течение 25 лет после окончания холодной войны Россия безуспешно пыталась стать неотъемлемой частью Европы. Однако в отличие от множества российских мыслителей они не приходят к выводу об особенном пути развития России. Более того, они выступают как против «момента Данилевского», то есть принципиального славянофильского противопоставления России и Европы, так и против вновь ставших популярными евразийских идей 1920-х гг., которые в современном варианте являются смесью «примитивного понимания имперскости, элементов ирредентизма, агрессивного антизападничества и реакционного толкования геополитики».

Диссоциация должна сократить число точек соприкосновения в потенциально конфликтных областях и тем самым снизить кризисный потенциал. Вместе с тем плюралистичный мир ориентирован на непрямое действие и потенциал трансформации за счет собственного примера и реальных результатов. Прежде всего это касается острой темы демократического и правового устройства государств. Политическое противоборство по этим вопросам происходит преимущественно внутри общества и только в последнюю очередь – на межгосударственном уровне. Это касается обеих сторон, что особенно важно отметить в контексте давления, с которым столкнулась западная демократия в лице правопопулистских и дезинтеграционных тенденций. Чтобы хороший пример подействовал, необходимо отказаться от самой идеи экспорта западной модели демократии, а не только от ее силового распространения. Это не помешает режиму, оказавшемуся под общественным давлением, переложить вину на внешних акторов, но такую позицию будет сложнее обосновать. Воздействие собственным примером фокусируется на максимальном соответствии политической практики декларируемым ценностям свободы мысли, толерантности и прав меньшинств. Следуя логике процессов, запущенных в рамках СБСЕ, также необходимо определить транснациональные рамки коммуникации и сотрудничества, что сегодня, с учетом более тесных связей между странами и информационной открытости, нацелено в первую очередь на сохранение статус-кво, а не его изменение.

С помощью концепции плюралистичного мира мы ни в коем случае не стремимся выступить в защиту ценностного релятивизма. В этом плюралистичный мир отличается от беспринципности, характерной для Дональда Трампа и направленной исключительно на извлечение выгоды. Вопрос не в ценностях, а в их бесцеремонном использовании в качестве цели и средства международной политики. В противоположность этому Ролз предлагает придерживаться либерального принципа толерантности. Сущность и предпосылки либерализма указывают на то, что у других государств есть право действовать в соответствии с собственными представлениями о верном общественном устройстве — без силового вмешательства извне. Тем не менее эти представления должны оставаться в рамках ранее упомянутого минимального стандарта. Роулз называет два условия, которые должны выполнять нелиберальные государства, чтобы претендовать на толерантное отношение: уважение фундаментальных прав человека и отказ от экспансии. При этом, уточняет он свою «реалистичную утопию», обе группы (либеральные и так называемые нелиберальные государства) должны быть способны договориться о принципах справедливости, которые будут лежать в основе взаимодействия. К ним относятся, по мнению Роулза, право на независимость и невмешательство (исключительно в вопросе силовых методов), запрет использования военной силы (за исключением самообороны), обязанность соблюдать условия договоров и основополагающие права человека. Эти принципы образуют фундамент хельсинкского декалога, зафиксированного в Заключительном акте СБСЕ, то есть могли быть согласованы и в заметно более сложный период отношений между Востоком и Западом. Они же являются исходной точкой для плюралистичного мира. Закрепление и воплощение в жизнь этих минимальных стандартов станет для отношений с Россией первым реальным результатом смены внешнеполитической парадигмы на плюралистичный мир. Далее по тексту это утверждение будет конкретизировано.

Принципиальный консенсус: соблюдение норм международного права

Концепция плюралистичного мира основана на базовых принципах, допускающих нормативные различия и зафиксированных в международном праве как запрет на применение силы, право на сохранение территориальной целостности и суверенитета. Подтверждение этих норм нельзя рассматривать как нечто тривиальное или само собой разумеющееся. Тем более что в недавнем прошлом они неоднократно нарушались: Россией — при признании независимости Абхазии и Южной Осетии, при интервенции на востоке Украины и прежде всего при присоединении Крыма. Со своей стороны, Россия подчеркивает, что всего лишь следовала плохому примеру, продемонстрированному Западом в Косово, Ираке и Ливии.

Однако решающим было не нарушение правовых норм, а реакция на это международного сообщества. Нежелание даже близких союзников России признать независимость Абхазии и Южной Осетии или присоединение Крыма недвусмысленно указывает на устойчивость этих норм. И поскольку Запад должен быть заинтересован в сохранении и укреплении такого нормативного свода, крайне важно публично подчеркивать их эффективность, договариваться об их признании и разрабатывать порядок применения конкурирующих норм, как в случае с противоречием между принципом территориальной целостности государств и самоопределением народов. Разумеется, признание лишь на словах будет не слишком убедительным, несмотря на утверждения России, что в Крыму речь шла об исключительном случае в исключительных обстоятельствах. Именно поэтому стратегия, направленная на повышение эффективности международно-правовых норм, не сможет обойтись без устранения предыдущих нарушений или предоставления компенсаций.

Подтверждение действенности этих норм имеет практическое значение и для урегулирования острых территориальных споров, в том числе на Украине. В Донбассе долгосрочная стабилизация на основе Минских соглашений не представляется возможной, несмотря на политический капитал, который обе страны-гаранта – Германия и Франция – в них инвестировали. Есть лишь один шанс заморозить конфликт и найти решение на среднесрочную перспективу: создание в Донбассе международной подмандатной территории с внешней администрацией, которая по меньшей мере обладала бы компетенцией, аналогичной той, что Дейтонские соглашения 1995 г. предоставили высоким представителям по Боснии и Герцеговине.

В отличие от юго-востока Украины, конфликт вокруг Крыма был заморожен классическим образом. Минимально необходимый консенсус заключается в том, что нарушение Россией международного права нельзя принять; но в то же время санкции Запада (и Украины) остаются умеренными в том смысле, что Москва несет лишь ограниченные риски и потери. Иными словами, Запад дает понять, что присоединение Крыма воспринимается как fait accompli, свершившийся факт. Большего в обозримой перспективе не достичь, и пример Северного Кипра показывает, что такое состояние может сохраняться долгое время. С этим логически связано и то, что крымские санкции Евросоюза приняты на длительный срок, равно как и эмбарго против Северного Кипра. Во всяком случае, продление санкций каждые полгода не рассматривается как сигнал для Москвы и не используется для того, чтобы регулярно пересматривать политику Брюсселя в отношении Крыма. Кроме того, они не способствуют достижению единственно возможного компромисса, в соответствии с которым Россия возместила бы Украине убытки за присоединение Крыма в полном объеме. Так или иначе, прийти к согласию в краткосрочной перспективе не удастся, это возможно только при достижении договоренностей по другим вопросам. Следовательно, в то время как санкции по Крыму привязаны к статусу территории и установлены надолго, будет целесообразно превратить санкции по Донбассу в инструмент создания стимулов для урегулирования конфликта. Сегодня же взаимные санкции привели к субоптимальному равновесию, которое скорее блокирует прогресс, чем способствует ему.

Главный камень преткновения: зоны влияния

Диссоциация означает также прекращение борьбы за зоны влияния. Поскольку в противоположность конфликту между Востоком и Западом установление полноценных границ не представляется возможным из-за экономической взаимозависимости, политических противоречий и траектории развития, мы предлагаем функционально обусловленные формы диссоциации. Прежде всего приемлемых для всех правил требует безопасность. До сих пор Запад единогласно называл необсуждаемой свободу ассоциаций и союзов для стран; в противном случае, говорили там, нам грозит новая Ялта. Мы же считаем целесообразным признать требования Москвы на право участвовать в обсуждении вопросов безопасности в зоне ее интересов, а также привлекать ее к обсуждению восточной политики западных структур и их расширения.

Отказ в удовлетворении этих требований противоречит принципу дальновидного благоразумия. Во-первых, Запад не в состоянии контролировать напряжение, возникающее из-за ущемления российских интересов в сфере безопасности. Во-вторых, подобное напряжение не дает преимуществ странам, затронутым им, в особенности Украине.

Из этого следует необходимость убедить Россию, что Украина и другие государства региона не присоединятся ни к НАТО, ни к единой Европе. Правда, политические решения всегда принимаются так, что могут быть адаптированы к изменившимся условиям, и это не позволяет дать твердые гарантии. Тем не менее ЕС решением Европейского совета в декабре 2016 г. установил со своей стороны «юридически обязывающие» барьеры, которые принципиально исключают полноценное членство Украины в Евросоюзе и предоставление ей гарантий безопасности. Впрочем, в прошлом такой односторонний отход от (якобы необсуждаемой) политики открытых дверей, обусловленный исключительно внутриполитическими факторами (то есть голландским референдумом), оказался бы сопряжен с меньшими гуманитарными и экономическими издержками, то есть было разумнее сделать это раньше.

НАТО также не предоставляет никаких гарантий безопасности государствам, не входящим в альянс, но даже неявные перспективы присоединения Грузии и Украины к блоку стали для России поводом оказывать военное давление. Война против Грузии в 2008 г., присоединение Крыма и интервенция на востоке Украины очевидно произошли для того, чтобы указать альянсу на «красную линию» экспансии. В связи с этим должны быть разработаны механизмы, которые за рамками двустороннего взаимодействия НАТО и России, а также вне ограниченных инструментов коллективной безопасности ОБСЕ предоставят заинтересованным странам возможность самостоятельно высказываться по вопросам европейской безопасности и урегулирования конфликтов. Проект европейского договора о безопасности, представленный в 2009 г. тогдашним президентом России Дмитрием Медведевым, на Западе восприняли в первую очередь как бомбу, заложенную под фундамент НАТО. Однако этот проект способен предложить рамки для разрешения двусторонних споров между европейскими странами в многостороннем формате.

В то время как в области безопасности с растущей интенсивностью проявляется конфликтный потенциал, экономическая сфера давно от этого избавлена. Рассмотрение экономики как игры с нулевой суммой считается маргинальным и временно имеет место лишь в энергетической политике. До украинского кризиса 2014 г. экономические отношения между Россией, ЕС и их общими соседями в целом характеризовались высоким уровнем взаимозависимости. Примером вышеописанной благоразумной политики стало бы, если бы Евросоюз принял в расчет, какое воздействие окажет на Россию западная ориентация восточных партнеров ЕС, в том числе с точки зрения его собственных интересов в части сокращения издержек трансформации.

Из-за украинского кризиса, и особенно в связи с началом рецессии в России, экономические отношения между Россией и Западной Европой, а также между Россией и ее соседями по СНГ серьезно пострадали. Но они остаются значимыми и начнут активно развиваться после отмены взаимных санкций. По многим причинам целесообразно подчинить общим правилам существующую взаимозависимость в этой области и тем самым укреплять ее – даже если теоретически в рамках плюралистичного мира возможна диссоциативная стратегия. С одной стороны, реальные причины конфликта лежат в другой сфере, тогда как экономический обмен укрепляет общность интересов и консолидирует их. С другой стороны, стратегия трансформации через силу собственного примера предполагает активизацию экономического сотрудничества. При этом между Евросоюзом и Россией речь пока идет скорее о прагматичном улучшении существующих отношений, чем о внедрении институциональных инноваций. Предложения о создании механизмов координации между Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС) и внутренним рынком ЕС, расширившимся за счет Углубленных и всеобъемлющих торговых зон (DCFTA), до украинского кризиса никогда всерьез не рассматривались. Эта тема и сегодня не снята с повестки дня. Тем не менее во время запоздалых и безрезультатных трехсторонних переговоров между ЕС, Россией и Украиной в 2015 г. было зафиксировано, что благоприятный политический климат для создания общих институциональных рамок пока не сформировался. Впрочем, это не исключает дальнейших неформальных контактов между ЕС и ЕАЭС для выяснения намерений.

Под вопросом: внутреннее спокойствие Запада

Концепция плюралистичного мира как альтернативы миру либеральному обращена в первую очередь к странам Запада. Чтобы инициировать положительную динамику, со стороны Москвы также требуется готовность искать точки соприкосновения. Вопреки тезису, что Россия будет жестко следовать курсу конфронтации и экспансии, мы утверждаем, что Москва весьма активно реагирует на призывы к взаимодействию в рамках международного порядка. Разумеется, уверенности в российских намерениях не может быть уже хотя бы потому, что мы видим лишь действия и высказывания ведущих политиков, но не знаем их целей и мотивов. Однако наличие точек соприкосновения не обязательно. Более того, Запад может жить с неуверенностью относительно намерений Кремля; к тому же после 20 января 2017 г. западным странам приходится ощущать эту неуверенность и в своей собственной орбите, поскольку новый президент США не только повсеместно вызывает раздражение, но и придал непредсказуемости статус основополагающего принципа. На саммите в Варшаве НАТО дала необходимые гарантии восточным союзникам, но сделала это так, чтобы не создавать чрезмерную угрозу российским интересам в сфере безопасности и чтобы не переходить, как это неоднократно предлагалось и иногда провозглашалось, к политике устрашения, в том числе ядерными средствами. К тому же экономическое и военное превосходство позволяет дождаться российского ответа на предложение о разрядке. Учитывая недавние успехи правопопулистских демагогов, остается намного меньше уверенности в том, что все это относится к Западу.

Оригинальная версия статьи была опубликована в журнале Osteuropa.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300063 Маттиас Дембински, Ханс-Йоахим Шпангер


Германия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363811 Ханс-Йоахим Шпангер

Не просто ухаб на дороге

Ханс-Йоахим Шпангер

Германо-российский кризис внутри большого кризиса

Ханс-Йоахим Шпангер – член исполнительного комитета Франкфуртского института исследований мира.

Резюме Германия не собирается быть главным противником России в Европе, а останется главным участником диалога с ней на континенте – и Москве стоит этим воспользоваться.

Крепнет ощущение, что особые российско-германские отношения, которые установились после окончания холодной войны, а во многих аспектах еще раньше, принесены в жертву нынешнему охлаждению между Востоком и Западом. Глядя из Москвы, может показаться, что Германия присоединилась к единому западному фронту или, еще хуже, возглавила процесс формирования общей позиции против России. Моральные принципы и геостратегические интересы пришли на смену прагматизму, который десятилетиями превалировал в германской Ostpolitik.

Подобное мнение не лишено основания, поскольку в нынешнем противостоянии с Россией Запад действительно демонстрирует единство. И нельзя отрицать, что Германия играет существенную роль. Но взяла она ее на себя совсем не из упомянутых выше соображений, и эта линия не ведет к отказу от убеждений, много лет определявших внешнюю политику Германии в целом и ее отношения с Россией в частности.

Характерные черты внешней политики Германии

Вряд ли найдется другая пара стран, которым так непросто общаться друг с другом, как Германии и России. И дело не только в контрасте Обломова и Штольца. В свете существующих противоречий крайне удивительно, что двум государствам удалось наладить теснейшие взаимоотношения еще на фоне прежнего разделения Европы на Восток и Запад. Гораздо меньше удивляет тот факт, что отношения оказались под угрозой в ситуации, когда фундаментальные различия проявились особенно резко и стали превалировать.

Вспомните замечание Ангелы Меркель в начале украинского кризиса в марте 2014 г. о том, что Владимир Путин живет «в другом мире». С точки зрения германского обывателя, канцлера легко понять, но подобный взгляд гораздо более многослоен, чем хотелось бы Меркель. В определенном смысле Германия и Россия при всем разнообразии современного мира – две противоположности, большинство же западных союзников Германии находятся где-то посередине. Россия привержена национальным интересам, государственному суверенитету и балансу сил – «величайшему достижению человечества», как выразился Владимир Путин в интервью телеканалу «Аль-Джазира» в феврале 2007 года. Германия, напротив, считается постмодернистским государством, поскольку полагается на взаимное инспектирование, открытость и признание уязвимости друг друга, а также прозрачность и взаимозависимость.

Для описания германского подхода к внешней политике и роли в международных делах используются две парадигмы: «мирная держава» (Ханс Маулль) и «торговое государство» (Ричард Розенкранс). Обе тесно связаны с безоговорочной капитуляцией и моральной катастрофой 1945 г., а также с холодной войной, которая облегчила постепенную реабилитацию в рамках западного многостороннего подхода и позволила Германии отвернуться от Востока. Последнее стало, по выражению (пастора) Питера Бендера, «великим спасением» вплоть до политики разрядки 1970-х годов. «Мирная держава» и «торговое государство» подкрепляют друг друга. В основе первой – невоенные, преимущественно экономические средства достижения национальных целей, а также мирное разрешение конфликтов и многосторонний подход. Второе же, подчеркивал Розенкранс, «строится вокруг космополитичной торговой системы с сопутствующими ей элементами международных отношений, отражающих принципы коммерсанта, а не воина». Поэтому Германия делает в своей внешней политике ставку на экономический обмен и взаимодействие с положительной суммой, а не на военное позиционирование и игры с суммой нулевой. Ценится поведение, построенное на правилах, и стремление развивать наднациональные структуры.

Эти основополагающие цели лучше всего обеспечиваются в рамках Европейского союза. Первоначально ему была уготована роль французского цветника, теперь же все явственнее проступает образ Германии, которая долго стояла за спиной продюсера, а затем стала доминировать, не раздувая вокруг этого националистической шумихи. По ходу дела германская идентичность трансформировалась в нечто европейское и наднациональное, что уже невозможно адекватно оценить, если воспринимать Германию исключительно как отдельную национальную единицу.

Это не значит, что у Берлина нет собственных интересов, хотя, чтобы признать это открыто, потребовалось время и объединение. Тем не менее упования (или установки) на то, что роль «центральной державы в Европе» усилится после ее воссоздания (об этом с вызовом утверждал известный биограф Конрада Аденауэра Ханс-Петер Шварц), так и не материализовались. С момента, когда Германия вновь стала единой, разговоры о том, что нужно взять на себя «больше ответственности», постоянно возобновляются. Однако суть понятия «ответственность» варьируется от заботы о восточных соседях до готовности пойти на военное вмешательство, если того потребуют интересы многосторонних операций по обеспечению мира.

Последнее недавно привело к отказу от принципа не продавать оружие в зоны напряженности. Снабжение курдов, воюющих против «Исламского государства», не только напрямую затрагивает зоны конфликта, но и подразумевает военную поддержку полугосударственных образований (что стало допустимым благодаря изображению боевиков ИГ как недочеловеков). Но и в этом аспекте совершенно очевидно: при отсутствии многосторонних механизмов консультаций и координации Германия никогда не пойдет на применение военных средств.

Функциональность многосторонних режимов, а также уважение правовых процедур и экономическая выгода – первостепенные интересы, благодаря которым Германия превратилась в уникальную по своим масштабам глобальную экспортную машину. Однако вопреки представлениям, господствующим во многих мировых столицах, такое развитие событий не повлекло за собой роста политических амбиций, не говоря уже о глобальной геостратегии. Причина проста: реагировать на потребности иностранных рынков и удерживать позиции в ожесточенной конкурентной борьбе невозможно, если не проявлять гибкость и умение адаптироваться к постоянно меняющимся внешним условиям. Такой подход имеет и оборотную сторону: если сосредоточиться на наращивании экспорта в ущерб повышению жизненного уровня дома, многие партнеры, особенно в ЕС, почувствуют себя обделенными.

Раньше активный торговый баланс Германии компенсировался благодаря постоянному росту курса немецкой марки. Но с появлением евро адаптивная нагрузка ложится на отягощенных долгами торговых партнеров Германии, которым приходится следовать германской модели, что, безусловно, культурный шок, особенно для стран Южной Европы. Разрешение этой дилеммы – главный вызов, с которым Берлин пытается справиться после начала кризиса евро, поскольку она подрывает базовые представления Германии о самой себе. Проблема до сих пор не решена. Поэтому антикризисные меры Европейского центрального банка вызывают не меньше споров в Берлине, чем решения российского ЦБ.

Моральные принципы и то, как им следовать, – продолжение того же общего представления Германии о самой себе и своих интересах. Миссионерские устремления США довольно часто вызывают столкновение демократических ценностей и национальных интересов, не говоря уже о других побочных последствиях (включая бросающиеся в глаза двойные стандарты). Германия же склонна объединять то и другое, представляя демократизацию как поэтапный процесс и попытку вовлечь в него как можно больше политической элиты и гражданского общества. Насаждать демократию или требовать «демократического прорыва» этой системе координат совершенно несвойственно. Концепция «партнерства ради модернизации», запущенная главой МИД Германии Франком-Вальтером Штайнмайером в 2008 г., – прекрасный пример подобного всеобъемлющего подхода: за отправную точку приняли экономические интересы Германии и России, затем их объединили с целью облегчить постепенные изменения.

Более того, верховенство закона, утверждаемое по определению в сотрудничестве с рассматриваемыми режимами, имеет значение по меньшей мере равноценное, если не фундаментальное для продвижения демократических процедур. Эта логика тесно связана с особой ролью государства в германском сознании. То, о чем мечтают российские государственники, в Германии стало реальностью: добровольная и полная преданность государству. Практически вторая натура граждан, неотъемлемая часть повседневной жизни, в которой отразилась причинно-следственная связь между верховенством закона и демократической подотчетностью (в Германии с XIX века). Отсюда акцент на всеобъемлющий диалог и, в частности, о правовом государстве (Rechtsstaatsdialog) как механизм совершенствования демократии. Не меньший акцент делается на правилах поведения (при довольно узком пространстве для переговоров). В Германии (в отличие от России) преданность государству не требует демонстративных символических актов.

Однако сам принцип подбора строительных блоков мирной державы отнюдь не лишен внутренних противоречий, которые время от времени выходят на поверхность. Участие Германии в войнах в Югославии и Афганистане, с одной стороны, и ее отказ в случае с Ираком, с другой, продемонстрировали, что многосторонний принцип лояльности союзникам и принцип мирного разрешения конфликтов способны вступить в столь серьезное противоречие, что приходится принимать неудобные решения. Чтобы прийти к согласию, требуется масса усилий. В случае с Косово, например, Германии пришлось напомнить о ее гуманитарной ответственности за зверства в Аушвице. (В Афганистане попытка прийти к согласию привела к тому, что США увязли в непредусмотренных, не принятых местным населением и в конечном итоге безрезультатных попытках национального строительства.)

Оборотная сторона базового подхода Германии заключается в том, что иногда ее усилия выглядят бледно, слишком схематично и забюрократизированно. Что резко контрастирует с излюбленными в России грандиозными замыслами и героическими свершениями. Но есть и положительная сторона, оказавшаяся ценным активом в усилиях по урегулированию кризиса вокруг Украины. Несмотря на отсутствие гибкости, особый подход Германии проявился в терпении и готовности к диалогу, без которых контакты были бы прерваны полностью. Неожиданно это обеспечило Берлину ведущую роль, но в отсутствие ответных шагов даже она, похоже, исчерпала свои ресурсы.

Украинский кризис: различия точек зрения

Причины, приведшие к кризису, хорошо известны и не нуждаются в повторном перечислении. Но их интерпретация существенно различается, что ведет к соперничеству между нарративами – граничащему с мифологизацией – и только усугубляет раскол. Особенно удивительно, что, как точно подметил Фёдор Лукьянов, «малость, с которой все начиналось», просто смехотворна в сравнении с крупномасштабными последствиями. Соответственно, на передний план выходят скрытые мотивы, которые, по моему мнению, заключаются в следующем.

С российской точки зрения, политика Запада в отношении Украины представляет собой еще один и в конечном итоге самый опасный этап вечных посягательств на Россию. Они направлены на ее маргинализацию или, хуже того, подчинение, что позволяет провести прямую параллель с Отечественной и Великой Отечественной войнами. С точки зрения Германии, у нее все меньше общего с автократической Россией, режим которой проводит внешнюю политику подрыва установленных международных норм, стремится вернуться к игре с нулевой суммой, основанной на силе как единственной значимой валюте в международных отношениях.

Конечно, с обеих сторон припасено несколько вариантов нарративов, но даже не самые радикальные из них не оставляют пространства для взаимопонимания или компромисса – и иногда складывается впечатление, что именно такую цель они и преследуют. Неудивительно, что на уровне официальных представителей стороны пытаются осмыслить конфронтацию, не беря ответственность на себя. Вина однозначно возлагается на другую сторону без всякого учета интерактивной природы международных отношений. Те же подходы преобладают в политических дискуссиях, что ведет к негативным последствиям: нешаблонное мышление блокировано, никто не занимается рациональными расчетами затрат и выгод.

Один из примеров – популярная в последнее время в Москве критика Германии: украинский кризис – предлог, чтобы консолидировать лидерские позиции внутри ЕС и действовать от его имени. Якобы Германия преследует цель сделать Европу чисто европейской, независимой от США (которые тем не менее регулярно предстают в качестве главного вдохновителя и организатора всех существующих проектов) и находящейся в конфронтации с Москвой, зона влияния которой агрессивно оспаривается. Подобная интерпретация событий лишает Германию сразу двух вариантов поведения: традиционного атлантического – под покровительством США и мертворожденного евразийского – в рамках сотрудничества с Россией. Германия якобы использует лидерские позиции, которые она занимает в ЕС в качестве антикризисного менеджера, ради достижения ранее незаметных геостратегических выгод. Согласно этой точке зрения, родилась новая Германия.

Однако ни новой, ни более агрессивной Германии не существует. В приводимых аргументах упущено самое главное.

Мы действительно являемся свидетелями консолидации блоков, но это неизбежный побочный эффект углубления раскола между Востоком и Западом. И те, кто ощущает свою уязвимость, начинают доминировать в дискурсе, субъектом которого выступает конфронтация как незаменимое средство увещевания и самозащиты. Но феномен блоковой консолидации не дает представления о германском дискурсе в отношении России, который отнюдь не однороден, а чрезвычайно противоречив. Кроме того, данный феномен не отражает официальную политику Германии, которая с самого начала преследовала двойную стратегическую цель: ясные и недвусмысленные правовые стандарты, иногда называемые «красными линиями», дополняются предложениями различной глубины и качества, направленными на поиск путей выхода из тупика. Предотвращение нового раскола Европы с самого начала было главной мотивацией Германии, в то время как большинство германских союзников в лучшем случае думают о том, как управлять этим расколом.

Утверждения о новой агрессивной Германии построены на ошибочном соединении аргументов, которые на самом деле не связаны друг с другом.

Экономический вес и более активная международная роль Германии (если сравнивать хотя бы с предыдущим правительством и его некомпетентным министром иностранных дел Гидо Вестервелле), многоаспектный кризис внутри Евросоюза, затяжной антиамериканизм, всплеск которого последовал за скандалом с АНБ, и, наконец, критика России, получившая распространение в немецком общественном мнении после того, как Путин вернулся на пост президента (надо признать, начавшаяся на достаточно высоком уровне). Подобное понимание политики Германии следует логике представлений, которые в России кардинально отличаются от германских – постулирующих реализм против либерального интернационализма.

Кроме того, неверно интерпретированы ключевые интересы Германии, которые по-прежнему находятся внутри ЕС, а не за его пределами. Здесь Берлин сравнивается с хозяином незавершенного бизнеса, который стоит перед малопривлекательным выбором. Такая ситуация не способствует, а скорее сдерживает намерение пуститься во внешнеполитические авантюры. Нужно также учитывать приверженность Германии принятию решений на основе консенсуса, для чего ей приходится отчаянно сдерживать центробежные силы внутри Евросоюза (и добиваться толики согласия со стороны США).

Тем не менее украинский кризис и особенно санкции, введенные против России, вновь поставили Германию перед выбором между конфликтующими интересами, чего она обычно всеми силами пытается избежать. На сей раз пришлось колебаться между экономическими задачами торгового государства и многосторонним подходом мирной державы, основанном на правилах урегулирования кризиса. Выбор не между экономическими и геостратегическими интересами, ведь с точки зрения Германии геостратегия как раз и заключается в экономическом обмене как главном средстве (кооперативного) влияния. Скорее, нужно было определиться с краткосрочными и долгосрочными интересами. Сохранить текущие экономические выгоды либо сделать ставку на поддержание правовых основ, которые в конечном итоге гарантируют экономическое благополучие. Двойственная стратегия урегулирования кризиса вообще характерна для непрекращающихся попыток преодолеть разрыв между двумя вариантами.

Выход из тупика

Как отмечалось выше, налицо переплетение внешне непримиримых позиций по урегулированию украинского кризиса, с одной стороны, и поиска нового баланса во взаимоотношениях, с другой. Чем дольше это продолжится, тем острее будет ощущаться отчужденность и враждебность между странами, от которых зависят украинский кризис и все развитие ситуации. Незаметная поначалу из-за «малости, с которой все началось», теперь эта связь бросается в глаза. Разрешение украинского кризиса определит новое устройство на европейском континенте, а это, в свою очередь, свидетельствует о том, что изолированного решения украинского кризиса, отдельного от широких последствий, не существует.

По сути, обеим сторонам придется принять неудобную правду. У Германии нет ответа на вопрос, что делать в ситуации, когда ее предположительно универсальные ценности не признаются повсеместно, т.е. существуют политические режимы, не разделяющие западные принципы и модели. Этого нельзя игнорировать или не учитывать, особенно если они обладают весом и экономической привлекательностью, – как, например, КНР. Россия, в свою очередь, не знает, как добиться признания, т.е. ее проблема в том, что международный статус не дается навсегда, не передается по наследству, его нужно заработать. «Китайская мечта» обладает гораздо большей гибкостью, поскольку базируется на глобальной интеграции, а не на оплакивании минувшего, в российском случае – краха Советского Союза, утраты его международного положения, что ведет к восприятию политики Запада как прямого продолжения сдерживания СССР. Ведь российский подход не влечет за собой ничего хорошего и, по сути, представляет собой извращенное – поставленное с ног на голову – повторение «романтического периода» 1992 г. и прошлых ошибок.

Признание Германией многообразия требует обновления когда-то весьма близкой ее сердцу политики разрядки, в основе которой – политическое сближение, многоуровневое взаимодействие и долгосрочная стратегия постепенных преобразований. Признание предпосылок обретения Россией международного статуса требует правильной расстановки приоритетов и возвращения к отправной точке, когда к власти в 2000 г. пришел Владимир Путин. В первую очередь это означает всеобъемлющую модернизацию экономики, государства, гражданского общества и их непростых отношений.

Подобное признание способно повлечь за собой изменение подходов, что возымеет практический эффект. Необходимость пройти длинный путь, более тщательно просчитать затраты и выгоды, уменьшить идеологический накал не только позволит заделать трещины во взаимоотношениях, но и добавит долю рациональности в процесс урегулирования кризиса на Украине. А рациональный подход раскроет неустойчивый и временный характер ситуации, которая сама по себе грозит огромными издержками и рисками.

У так называемых Донецкой и Луганской народных республик в их нынешних границах нет перспективы. Трансформировавшись в очередное образование-парию, находящееся в международной изоляции, они превратятся в обузу для России, а их геостратегическая значимость практически сводится к роли подручного инструмента, чтобы загнать Киев в угол. Но такой инструмент – палка о двух концах, поскольку он делает иллюзорной перспективу нормализации отношений Киева и Москвы, способствуя закреплению антироссийских настроений в украинском обществе. Только широкие переговоры на трехсторонней основе с участием Киева, Москвы и Брюсселя (и необязательно Вашингтона) могут проложить путь к выходу из кризиса. То же касается и выживания украинского государства, и его экономики, что, собственно, Запад в одиночку не в состоянии обеспечить.

Иными словами, одностороннего решения украинского кризиса не существует: Киев на это не способен, Брюссель – не готов, а его действия легко блокирует Москва; она же, возможно, и готова, но ее действия торпедируются Киевом. Таким образом, налицо несовпадение намерений и взаимный клинч, требуется скоординированное, а стало быть международное решение. Чем быстрее это будет признано, тем лучше.

Нынешний тупик, очевидно, исключает внутреннее решение между Киевом, с одной стороны, и Донецком и Луганском, с другой, к которому по-прежнему призывает Москва. То же самое касается и «минского формата», который работает только для контактов и мониторинга ситуации в сепаратистских регионах, но не подходит для Украины в целом. Но даже в этом отношении его пределы очевидны, что порождает призывы направить туда международную миротворческую миссию, мандат которой должен определить Совет Безопасности ООН.

Украинский кризис может поразить другие регионы. Чтобы не допустить этого и предотвратить возможную блокаду, полезно выйти на новые площадки. Предложение главы МИД Германии Штайнмайера наладить контакты между Евросоюзом и Евразийским экономическим союзом – один из вариантов. Поскольку предложение официально поддержал глава МИД России Сергей Лавров, речь явно не идет об очередном злонамеренном гамбите Германии, чтобы расширить свое влияние на «задний двор» России, как намекали некоторые российские аналитики. Скорее, это демонстрация того, что Германия не собирается быть главным противником России в Европе, а останется главным участником диалога с ней на континенте – и Москве стоит этим воспользоваться.

Германия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363811 Ханс-Йоахим Шпангер


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter