Всего новостей: 2527512, выбрано 11 за 0.007 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Бордачев Тимофей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Бордачев Тимофей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Украина > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > forbes.ru, 24 февраля 2018 > № 2511442 Тимофей Бордачев

Забытая Украина: что скрывает Порошенко за законом о реинтеграции Донбасса

Тимофей Бордачев

Директор Центра европейских и международных исследований факультета мировой экономики и мировой политики Высшей школы экономики, программный директор клуба «Валдай»

Президент Украины фактически узаконил термин «агрессор» в отношении России и постановил считать неконтролируемые Киевом территории оккупированными

Президент Украины Петр Порошенко на днях подписал закон о реинтеграции Донбасса. Документ, в частности, заканчивает затянувшийся на 4 года период так называемой Антитеррористической операции (АТО). И открывает в отношениях Киева с Донецком и Луганском, как и стоящей у них за спиной Россией, новую главу. Хотя бы потому, что фактически называет Россию агрессором, а неконтролируемые Киевом территории — оккупированными. Также Петр Порошенко сообщил, что, якобы, уже поручил собственному Минобороны подготовить «стратегический замысел» дальнейших действий на Донбассе.

Зачем Киев пошел на это и что новый закон может означать для будущего Донбасса и самой Украины?

Ставка на силу?

Вряд ли кто-то собирается на Донбассе серьезно воевать. С военной и даже стратегической точки зрения, закон ничего не меняет. Пишут, что он позволит Киеву более активно и эффективно использовать на востоке страны вооруженные силы (ВСУ). Однако как-то не припоминается, чтобы действия ВСУ там ранее сдерживались чем-либо, кроме их материального и морального состояния. А еще в большей степени вмешательством неких потусторонних сил, которые, по выражению главы российского государства Владимира Путина, «решают определенные вопросы, в том числе и в военной сфере».

Вряд ли Киев может рассчитывать на то, чтобы вернуть отколовшийся регион военной силой. Идея о том, что Донбасс стоило бы фактически оставить, выведя оттуда пророссийскую часть населения и актив, совсем непопулярна в Москве. И уже точно не вызовет в России никакой общественной поддержки. Поэтому более-менее содержательная попытка начать активные боевые действия может чисто теоретически привести к условному абхазскому или южноосетинскому сценарию. С одновременным увеличением территорий, которые контролируются из Донецка и Луганска. Потому что ВСУ в рамках такого «стратегического замысла» придется иметь с противником совсем другого поколения. Полномасштабное военное поражение стало бы для самого Порошенко вполне вероятным финалом деятельности на посту президента.

Влезать в полноценный конфликт с Россией ради нескольких районов Донецкой и Луганской областей уж совершенно точно не будут США. Сейчас в их планах, судя по разговорам, медленное удушение Москвы все более системными санкциями. Расчет на следующие президентские выборы, к которым у российской элиты должно накопиться достаточно усталости, чтобы начать искать примирения с Западом любой ценой. В России уже зазвучали призывы уйти в тень и снизить масштабы внешнеполитического активизма. Поэтому со стороны США интереса к военному сценарию также не просматривается. Зачем рисковать всем сейчас, если можно получить все за так через 6-7 лет?

Кто забыл Украину

Зато подписание закона о реинтеграции явно направлено на то, чтобы освежить интерес к Украине как таковой, и даже «пощекотать» слегка ее партнеров в США и Европе. После того, как украинский президент потрясал в Мюнхене флагом Евросоюза, не вызывая почти ни у кого ожидавшегося отклика, такое решение, в общем, не удивляет. За четыре года, прошедшие после начала на Украине кровопролития большей или меньшей интенсивности, от украинского вопроса не устали разве что участники многочисленных разговорных шоу на российских федеральных телеканалах. Для всех остальных, особенно в Европе, Украина уже стала именно что проблемой.

Ведущие державы ЕС серьезно запутались в своих внутренних проблемах и им уже не до масштабной борьбы с Россией за Украину. Для того, чтобы «заедать стресс» внутренних изменений, Европе достаточно стран Западных Балкан, о принятии которых в ЕС было объявлено пару недель назад. Украина же — слишком большой и, в перспективе, более задиристый партнер, чем, например, Сербия или Македония. Отдельные проявления украинского нациестроительства уже вызывают напряжение в странах ЕС. Особенно, когда они попадают в такт деяниям консерваторов и националистов в Восточной Европе. Пример, недавний польский закон, уравнивающий украинских националистов, коммунистов и германских нацистов в качестве авторов преступлений против польского народа.

Европе нужно в украинском вопросе какое-то решение. Но то, что устроило бы Киев, для Брюсселя невозможно. И Порошенко приходится запутывать ситуацию.

Несколько более хладнокровно к украинской проблеме относятся в США. Многие там по-прежнему готовы бороться с Россией до последнего украинца. Хотя сейчас для Вашингтона Украина — это, скорее, пассив, нежели актив. Частный эпизод в отношениях с Россией, значимый в силу того, что в него уже втянулись, и начал сказываться фактор диаспоры. Не говоря уже о месте Украины в той борьбе, в которую Вашингтон вынужден втягиваться на фоне очевидного неуспеха предыдущей попытки добиться мировой гегемонии.

История, завертевшаяся в Киеве четыре года назад, стала частью гораздо более сложной мозаики мировой политики в первой четверти 21 века. Но частью никак не центральной и не системообразующей. Это, кстати, касается и российского отношения к роли этой украинской истории. Эту историю нужно воспринимать и выстраивать линию поведения, исходя из прогноза изменений большого международного контекста.

Более того, затянувшийся конфликт вокруг Украины требует от США сохранения, а то и наращивания своего военного присутствия в Европе. В регионе, прямо скажем, не первого значения на фоне набирающего обороты противостояния мирному китайскому наступлению. Отсутствие относительно устойчивой конструкции на востоке Украины является конечно хорошим ресурсом для того, чтобы «поджимать» Россию. Но одновременно это может привести к тому, что сама Россия будет сковывать в Европе силы и средства, необходимые США в других регионах мира.

Само собой, Порошенко не стал бы подписывать новый закон, не согласовав с американскими партнерами. Они же не дадут Украине развалиться, на что, кажется, всерьез иногда рассчитывают в России. Украина — это не маленькие Молдова или Грузия. Население, составляющее четверть российского, национализм и уже вполне сформировавшийся комплекс виктимности — скрепы, которые делают такие надежды малообоснованными.

К этому нужно прибавить финансовую помощь, которую Порошенко будет получать на Западе, несмотря на все более частые обвинения в коррумпированности. При этом степень контроля над киевскими властями со стороны США также не стоит преувеличивать. Достаточно собственных воспоминаний бывшего вице-президента США Джо Байдена о том, как в марте 2016 года он должен был лично заниматься увольнением генпрокурора Виктора Шокина и угрожать Порошенко отказом в кредите.

Разлад и деньги

Украинская проблема России возникла не в 2013 году, а вызревала более 100 лет. После распада СССР Москва больше 20 лет проявляла фактическое небрежение по отношению к важнейшей соседней стране. Результат закономерен – в политическом отношении Украина потеряна на ближайшие пару десятилетий. Закон о реинтеграции символически фиксирует этот результат. Но «концом истории» в данном случае не является.

Парадоксально, но и в 2017 году Россия была для Украины крупнейшим внешнеэкономическим партнером (выше лишь совокупная доля стран Евросоюза). Торговый оборот между двумя странами вырос за 11 месяцев на 28,6% и достиг $9,36 млрд. И это, преимущественно, за счет российского экспорта.

Значительное количество украинских граждан продолжают работать, а студентов — проходить обучение в России. Для них закон о реинтеграции пока ровным счетом ничего не меняет. Более того, открытость Евросоюзу и деградация промышленной инфраструктуры будут способствовать постепенному вымыванию из Украины наиболее активного населения.

В целом новый закон не стоит рассматривать как догму. Как, впрочем, и любой правовой акт на территории многих стран постсоветского пространства. Да, он делает для украинских политиков невозможными какие-либо системные контакты с представителями отколовшихся регионов. Но такой диалог никому особенно и не нужен. Вполне вероятно, что тем, кто занимает кабинеты в Донецке и Луганске, с киевскими политиками и говорить-то особенно не о чем.

Конечно для России было бы здорово, если бы ее протеже на востоке Украины получили большую правовую и политическую субъектность. Но это пока отнюдь не условие, без которого Москва жить не может. С другой стороны, если отколовшиеся регионы выстоят и даже начнут развиваться, то диалог с ними в будущем неизбежен. И решающую роль в его организации должны будут играть все равно непосредственные соседи — Россия и Европа.

Я совершенно не склонен думать, что действиями ЕС или России на Украине в 2013–2014 годах двигали корыстные или неоколониальные мотивы. Вспомним, что писал в начале XVI века германский император Карл V в одном из своих писем: «Интересы мои и кузена Франциска (король Франции, с которым Карл непрерывно воевал) совершенно одинаковые — мы оба хотим герцогство Миланское».

Так и интересы России и Европы (США вскочили в этот экспресс потом) в отношении Украины были полностью идентичны – и Москве и европейским столицам нужна дружественная и процветающая соседка на Днепре. Вот только толкование этих характеристик для Украины и, особенно, средств для их достижения, было разное. В будущем придется делать работу над ошибками.

Украина > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > forbes.ru, 24 февраля 2018 > № 2511442 Тимофей Бордачев


Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258201 Тимофей Бордачев

Пушки апреля, или Возвращение стратегической фривольности

Тимофей Бордачев - кандидат политических наук, директор Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», директор евразийской программы Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Резюме Сейчас взаимное уважение – то, чего, похоже, больше всего не хватает отношениям между великими и даже крупными державами. Особенно это заметно на водоразделе Запад – Остальной мир.

Весна 2017 г. ознаменовалась резкими действиями новой американской администрации на двух наиболее опасных направлениях мировой политики – в отношении Сирии и Северной Кореи. В первом случае демонстративно применена сила – 59 крылатых ракет, а во втором звучат недвусмысленные угрозы. И там, и там затрагиваются жизненные интересы России и Китая – наиболее мощных, наряду с США, ядерных держав. Обе проявили сдержанность, что дает некоторую надежду. Однако неизвестно, какими будут последствия в следующий раз. Мир вступает в еще более трудные и чреватые взрывом времена. Он вооружен до зубов самыми смертоносными средствами уничтожения себе подобных, но утратил морально-интеллектуальную основу для эффективного сдерживания и баланса. И именно этот факт, а не само по себе обилие оружия вызывает наибольшую тревогу.

Культурный слой

Времена наступили, возможно, самые взрывоопасные с начала XX века, когда европейские державы развязали мировую войну. Она привела к уничтожению четырех империй – Австро-Венгерской, Германской, Османской и Российской – и, по мнению Генри Киссинджера, навсегда лишила Европу лидирующей роли в мировых делах. Причиной стала безответственность и неспособность адекватно оценить последствия своих действий в условиях нарастания объективных противоречий между двумя группами ведущих держав. В основе фатальной безответственности лежали усугублявшиеся на фоне общей «привычки к миру» амбиции держав, а также наличие тесных связей, почти взаимозависимости, в экономике. Возобладала стратегическая фривольность – готовность создавать рискованные ситуации в угоду сиюминутным интересам.

Сегодня мы видим симптомы того же заболевания. Но оно усугубляется еще и явным дефицитом взаимного уважения. Важнейшей особенностью международного положения является отсутствие обоих возможных стабилизаторов отношений между государствами – общепризнанных правил игры и баланса доминирующих игроков. Сохраняется только ядерное оружие – важнейший материальный фактор глобальной стабильности. До 1991 г. бал правили две державы, способные навязать волю большинству остальных стран, исключение составляли Китай и до некоторой степени Индия. После исчезновения двухполюсной системы появился шанс на то, что международное взаимодействие перейдет к игре по правилам с опорой на общепризнанные институты. Однако фактические победители в холодной войне решили выстроить мир вокруг себя и создать однополярную систему.

Называлась она «либеральный мировой порядок» и, по сути, базировалась на одном постулате – международный закон вправе нарушать только Соединенные Штаты или, с их одобрения, ближайшие союзники. Последние, однако, все равно не располагают военными ресурсами, достаточными для решения задач, более масштабных, нежели победа над племенами бедуинов в Западной Африке. Соединенные Штаты же являются и главным автором кодекса поведения в мировой политике и экономике. Международным институтам отводилась роль достаточно формальная – следить за исполнением остальными странами мира правил, которые могли нарушать США.

Другим крупным государствам предлагалось либо войти в западное сообщество на правах младших партнеров, либо стоять в стороне, наслаждаясь благами экономической глобализации и свободной торговли, но фактически отказываясь от реального суверенитета. На Западе были уверены, что под воздействием экономических факторов Китай рано или поздно приспособится к западным правилам и политической системе. В пользу такого исхода свидетельствовала и достаточно формально понимаемая логика экономической взаимозависимости, и политика самого Пекина, предпочитавшего буквально до последнего времени следовать завету Дэн Сяопина и «держаться в тени». Предполагалось, что Китай сам рано или поздно упадет в руки «международного сообщества», как огромное перезрелое яблоко.

План не сработал. Россия окрепла достаточно, чтобы встать на защиту своих национальных интересов. В 2008–2014 гг. она принципиально изменила политику в отношениях с Западом и перешла по вопросу «красных линий» от риторики к действиям. Китай твердо выступил за реформу институтов глобального управления и создание более справедливого международного порядка. Однако и новые правила игры, которым подчинялись бы все, пока не возникли. США, похоже, принимают на вооружение стратегию «если не наши правила, то никаких правил». Выражением ее стали действия новой администрации Белого дома в первые 100 дней президентства Трампа.

В результате мир вернулся к гораздо более хаотическому и рискованному состоянию, чем когда-либо после завершения «Второй тридцатилетней войны» 1914–1945 годов. Порядок, созданный победителями в 1945 г., стал самой большой реформой Вестфальской системы за все время ее существования с 1648 года. Они были гораздо менее демократическими, нежели любые за предыдущие 300 лет, когда вне зависимости от размеров все государства были юридически равны. После создания Совета Безопасности ООН право народов на войну в защиту собственных интересов (как они их понимали) оказалось подчинено воле пяти постоянных членов Совета Безопасности. То есть формально закреплено то, что эти пять стран обладают большими правами, нежели любое другое государство. Такого жесткого контроля страны «Вестфальского мира» ранее не испытывали. Но существование СБ ООН и право вето у его постоянных членов хотя бы создавали видимость стабилизатора международной системы. Право вето сохранилось, однако в остальном теперь и эти далеко не совершенные правила не работают.

Современная мировая политика не пишется с чистого листа. Под нашими ногами исключительно глубокий культурный слой исторического опыта государств по выстраиванию осознанных отношений. Он состоит из невероятного количества переговоров, конференций, трактатов и решений. Часть была нацелена на то, чтобы избежать войны или лучше к ней подготовиться. Часть являлась попытками вместе построить порядок, где мир – не перерыв между войнами, а способ отношений больших и малых держав.

История не имеет линейного характера и не развивается последовательно из точки А в точку Б. Несмотря на неизбежное и необходимое для совершенствования аргументов умножение сущностей, базовые характеристики, описывающие природу отношений между народами, не так многочисленны. Это позволяет спокойно обращаться к опыту предыдущих столетий. Наша цель – изучить руины мировых порядков прошлого, чтобы понять, каким опытом необходимо воспользоваться, а каких ошибок избежать.

Привычка к миру

Если искать аналогии в прошлом, то наиболее близким был бы, видимо, период, который начался после объединения Германии в 1871 г., обрел необратимую динамику после 1890 г. и продолжался вплоть до начала Великой войны 1914–1918 годов. Его важными чертами были непримиримые противоречия между важнейшими державами Западной Европы – Францией и Германией, всеобщее наращивание военных приготовлений, множество мелких столкновений на периферии, вызванных несовпадением интересов и желаний крупных игроков. Также характеристиками эпохи были глобализация в торговле и человеческих контактах при нарастании барьеров в торговле и все более широком применении эмбарго – своего рода протосанкций прошлых эпох.

Так, например, в 1913 г. самые интенсивные торговые отношения развивались между Великобританией и Германией, которые уже через год стали смертельными врагами. Германия также была крупнейшим иностранным инвестором в России и вложила в российскую экономику 378 млн золотых рублей. Не было виз и границ в их современном понимании. Европейские аристократы представляли собой нечто подобное глобальной элите, а большинство правящих династий связывали родственные узы. Последним конфликтом, в котором участвовало больше трех держав, была Крымская война 1853–1856 годов. При этом по-настоящему большой и кровопролитной войны не случалось вообще с 1815 г., когда европейские монархии сокрушили Французскую революцию, эволюционировавшую к тому времени до наполеоновской империи.

Конечно, система, установившаяся по итогам Венского конгресса, постепенно себя изживала, признаками чего служили все более частые войны по периферии и «единоборства» грандов, наиболее серьезным из которых была франко-прусская война. Она во многом и стала предвестником будущих катастроф, провозглашение Германской империи в зеркальном зале Версаля поселило во французской элите острую жажду реванша. Тем не менее правящие круги предпочитали полагать, что отдельные инциденты не разрушают целостности конструкции, а просто демонстрируют необходимость ее «доводки» или ремонта. Это происходило на мирных конгрессах, собиравшихся после очередных сбоев системы.

Все крупные европейские державы проводили политику колониальных захватов, что вело, конечно, к локальным стычкам с туземцами. По ходу дела европейские государства и примкнувшие к ним США с Японией повергли в столетнюю пучину бедствий Китай. Однако страдания народов, подвергшихся колониальной агрессии, в расчет, разумеется, не принимались. На европейской почве, повторим, по-настоящему большой войны не было почти столетие, и ни один из действующих военачальников не имел опыта масштабной кампании. Одновременно в отношениях между государствами господствовала подозрительность, гонка и соревнование систем вооружений приняли обвальный характер. Результатом стал самый пока масштабный в истории человечества военно-дипломатический кризис – более 30 лет, две мировые войны, десятки миллионов жертв. «Вторая Тридцатилетняя война» уже мирового масштаба.

Нечто подобное мы наблюдаем в международной системе и сейчас. Глобализация в торговле сочетается со все более запутанными и противоречивыми политическими отношениями. Белый дом открыто игнорирует международное право и заявляет, что будет ориентироваться только на свои интересы. Вашингтон действует хаотично и рискованно. Международная система разбалансирована. Европа стремительно теряет способность содействовать укреплению мира. Китай и Россия призывают к игре по правилам, уважению международных институтов и сохранению достижений глобализации. Но и они симметрично реагируют на действия западных визави.

Многие, как и в начале XX века, верят, что экономическая взаимозависимость не позволит рухнуть в пропасть всеобщей войны, поэтому можно позволить себе легкомысленно подходить к конфликтным ситуациям. Военные России, Соединенных Штатов, Великобритании и Франции имеют опыт исключительно борьбы с партизанами либо экспедиционных операций в дальних странах, багаж КНР и того скромнее. Налицо «привыкание к миру» и уверенность, что ядерное оружие гарантирует от большой войны. Эта концепция уходит корнями в теории эпохи холодной войны и настаивает, что ядерное оружие является, по сути, последним универсальным средством всеобщего сдерживания.

Разумеется, некорректно ставить знак равенства между чисто психологической «привычкой к миру» конца XIX – начала XX веков и более чем осязаемым ядерным сдерживанием. И все же, понимая условность параллели, есть резон сравнить два периода, когда царила очень редкая в истории международных отношений атмосфера уверенности. Вне зависимости от непосредственной материальной основы такого явления, отсутствие чувства, что международные отношения «развиваются в тени всеобщей войны», может сыграть злую шутку с лицами, принимающими решения. Именно международные обстоятельства 1871–1914 гг. стоит изучить, чтобы понять, как не допустить сползания к всеобщему конфликту. И предположить, что необходимо для построения более или менее устойчивого международного порядка.

Дефицит уважения

Опыт прошлого учит нас, что международный порядок имеет две опоры: материальную – военная сила, и нематериальную – уважение, правила и признание легитимности партнеров. На разных исторических этапах преобладала то одна, то другая. Материальной была природа системы баланса сил в 1871–1914 гг. и 1945–1991 годах. При этом в обоих случаях баланс сил и прямое военное сдерживание были присущи периодам подготовки ко всеобщему конфликту, а не работы над тем, как его избежать. Результатом становилось поражение одного или нескольких игроков в борьбе, которая в 1914–1918 гг. и 1939–1945 гг. выливалась в большие военные столкновения, а во время холодной войны носила черты гибридных перепалок на периферии. Хотя и тогда мир постоянно балансировал на грани начала большой войны между супердержавами.

Иной была природа европейских порядков с 1648 до 1871 гг., стержнем служила идея «концерта». В ее основе, как и в основе всей классической Вестфальской системы, лежала в первую очередь не сила, а (монархическая) легитимность, взаимное признание, уважение и правила игры. Создатели Вестфальской системы и участники Венского конгресса, несомненно, признавали легитимность друг друга, несмотря на различия политических систем и обилие конкретных противоречий. Более ранние примеры такого порядка мы можем обнаружить в древней истории Востока и отношениях между древнекитайскими царствами периода «Весны и осени». В XIV веке до нашей эры властители пяти государств «Клуба великих сил» (Club of the Great Powers в англоязычной литературе) уважительно обращались друг к другу «брат», а мирные конференции государств древнего Китая предвосхищали европейские конгрессы XIX века. Ни в одном из случаев, которые известны из древней истории, силы государств, участвующих в «концерте», не были одинаковы. В Европе взаимное уважение и признание легитимности сохранялись и позже, вплоть до русской революции 1917 года. После этого, на протяжении уже ста лет, эти два фактора выпали из международного общения.

Сейчас взаимное уважение – то, чего больше всего не хватает великим и просто крупным державам. Особенно это заметно на водоразделе Запад – остальной мир. В одних случаях утрата уважения происходит из-за субъективной оценки внутренней устойчивости и легитимности партнера. Так США и большинство их союзников смотрят на Россию или Китай. Если судить по заявлениям и гипотезам, американский генералитет и большинство экспертов считают, что в случае необходимости КНР не проявит достаточной твердости. Хотя в Соединенных Штатах и называют Китай одной из двух сверхдержав, многие там верят, что Пекин, несмотря на свое экономическое могущество и растущие военные возможности, не готов противостоять жесткому давлению и вооруженным провокациям.

В случае же с Россией абсолютное большинство экспертов и лиц, принимающих решения в Вашингтоне и европейских столицах, убеждены, что страна стоит на «глиняных ногах», ее экономика не выдержит длительного противостояния, политический режим неизбежно рухнет или сменится на более комфортный для Запада. Такой точки зрения придерживалась предыдущая администрация США, к ней склоняется значительная часть новых республиканских руководителей. В Европе также делают ставку на внутренние изменения в России через «стратегическое терпение».

Это ставит перед нами по-настоящему фундаментальный вопрос. Установка на то, что наиболее надежным средством урегулирования противоречий является трансформация собеседника, делает дискуссию бесплодной, а дипломатию бессильной. Отрицание в большей или меньшей степени легитимности партнера снимает вопрос взаимного уважения с повестки дня. Можно ли говорить об уважении, когда речь идет о взглядах стран Запада на, например, Северную Корею или отношениях между непримиримыми противниками Индией и Пакистаном?

В других случаях отсутствие уважения становится продуктом не менее субъективного взгляда на намерения оппонентов и, главное, их способность подкреплять слова делами. В России и Китае крепнет мнение о несерьезности новой американской администрации. Угрожающие, противоречивые и безответственные заявления президента США и близких к нему деятелей не подкрепляются продуманными действиями. Хаотичная политика, отмеченная проявлениями распущенности и непродуманного эпатажа, способствует укреплению соответствующего восприятия. Отсюда обманчивое мнение о том, что оппонент – бумажный тигр, который только выглядит грозно, а на деле не представляет серьезной опасности.

Отдельные решения лидеров Европейского союза и руководителей ведущих стран ЕС также не способствуют тому, чтобы отношение к ним в России или Китае было более уважительным. В России многие не понимают сути противоречивой политики европейцев. События «арабской весны» и миграционный кризис в ЕС порождают сомнения в способности европейских элит осознать причинно-следственную связь политических решений и событий. У части экспертного и политического сообщества крепнет убеждение, что Европа не выберется из своего системного кризиса, поэтому говорить там не с кем и не о чем. Подобное пренебрежительное отношение, конечно, загоняет взаимоотношения России и Евросоюза в интеллектуальный и политический тупик.

Большего уважения исполнены отношения России и Китая. Лидеры регулярно встречаются и, судя по всему, внимательно прислушиваются к мнению друг друга по разнообразным вопросам внешней политики и государственного управления. России есть чему поучиться в вопросах развития экономики или борьбы с коррупцией. Китай, в свою очередь, может много взять у России в таких вопросах, как достаточно гармоничное развитие многонационального государства или твердость в отстаивании своих внешнеполитических интересов. Пока Китай не сталкивался с такими жесткими вызовами со стороны Запада, как столкнулась Россия. Но, учитывая радикализм новой администрации США, жесткая проверка на прочность, вероятно, не за горами.

Таким образом, уважение и взаимное признание вряд ли сейчас способны стабилизировать международные отношения. Дефицит этих понятий не был столь острым в конце XIX – начале XX веков, он делает еще более опасным другое сходство эпох – готовность рисковать ради тактических успехов и внутриполитической популярности. Стратегическая фривольность американской администрации может на одном из виражей привести к возникновению на Ближнем Востоке или в Северо-Восточной Азии вооруженного столкновения с неопределенным потенциалом эскалации. Но и Россия часто играет на повышение, балансируя на грани стратегической сдержанности и фривольности, потому что полагает другие способы донесения своей точки зрения до партнеров бесперспективными. Россия с Китаем часто вынуждены принимать решения, не исходя из их собственной долгосрочной стратегии, а отвечая на тактические выпады в их адрес.

Отставание Европы по части подобного легкомыслия связано исключительно с недостатком у нее по сравнению с США и Россией силовых возможностей и политической воли. И не надо забывать, что европейские державы уже спровоцировали военно-дипломатический конфликт на Украине, когда неосмотрительно поддержали государственный переворот в феврале 2014 г., а затем обвинили Россию во вмешательстве в украинские дела. В обоих случаях возобладало стремление к сиюминутной выгоде и необходимость внутренней консолидации перед лицом внешней угрозы, на роль которой была назначена Россия.

Сделки малые и большие

Сто лет назад стратегическая фривольность держав привела к мировой войне даже при наличии уважения и взаимного признании легитимности. Чтобы избежать дальнейшего втягивания в конфликт, недостаточно признать право друг друга строить жизнь по собственным представлениям. Сейчас это пытается делать в отношении России и Китая американская администрация, хотя неизвестно, как долго сохранится такая политика.

В неопределенной перспективе мировая политика все равно останется суммой «малых сделок» – для новых глобальных правил игры пока не созрели условия. Рискну предположить, что США и их союзники в принципе не способны к «окончательным решениям», если эти решения не делают их однозначными победителями. Максимум, на что стоит рассчитывать, – это укрепление режима, не дающего авантюризму отдельных деятелей привести мир к войне. И поэтому заключение сделок стоило бы сделать работой дипломатов и перенести на площадки наиболее важного, наряду с ядерным сдерживанием, достижения XX века – международных институтов.

Их эффективность ставилась под вопрос после холодной войны и зачастую сознательно разрушалась. Но если не отказаться от подобного пагубного подхода, вскоре единственным инструментом предотвращения войны станет взаимное сдерживание. Не случайно оживилась дискуссия о позитивной роли ядерного оружия. Сторонники этой идеи исходят из крайне пессимистической оценки способности большинства ведущих государств мира к добровольному самоограничению в вопросе использования силы и учета интересов других как категории собственных интересов. Однако можно предположить, что простое наращивание вооружений при отсутствии взаимного уважения и признания легитимности как основы стратегической философии повышает риск возникновения войны. На одном оружии мир надолго не сохранить.

Необходимо отказаться от силы или угроз применения силы для достижения внешнеполитических задач в том случае, если затрагиваются интересы одной из значимых в военном отношении держав. Нужно стремиться максимально исключить из обихода использование внешнеполитических вопросов, особенно связанных с безопасностью, для повышения популярности политиков на национальном уровне.

Современным международным отношениям, с одной стороны, катастрофически не хватает нематериальных составляющих, способных играть роль стабилизаторов, а с другой, в избытке нематериальные факторы, способствующие раскачиванию ситуации. Главный вопрос – установление равновесия между силой, моралью и правом во внешней политике. Сейчас это может выглядеть несколько наивно. Но «железа» хватает и так, а с уважением и легитимностью явные проблемы.

Данная статья развивает и дополняет текст, написанный по заказу Валдайского клуба и опубликованный в апреле 2017 года.

Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258201 Тимофей Бордачев


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850860 Тимофей Бордачев

Большая игра с позитивной суммой

Россия и Китай в Центральной Азии

Тимофей Бордачев - Директор евразийской программы Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай», директор Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», кандидат политических наук, Россия

Резюме: Гипотетический союз России и Китая обычно рассматривают как направленный на балансирование США. Однако возможны близкие отношения и на другой основе – для совместного решения одинаково важных задач либо закрепления взаимоприемлемого двустороннего порядка.

Данная статья представляет собой переработанный вариант материала, написанного для серии «Валдайские записки». С полным текстом можно ознакомиться http://ru.valdaiclub.com

Пятого июня этого года группа вооруженных бандитов атаковала оружейные магазины и казармы Национальной гвардии в городе Актобе на северо-западе Казахстана, в 253 км от российского Оренбурга. Несколько десятков человек, включая нападавших, убиты. Представители силовых структур не скрывали растерянности. Случившееся позволило внешним наблюдателям предположить, что ситуация в Казахстане, который считался образцом стабильности в южной части постсоветского пространства, может резко обостриться. Эти события подтверждают важность дискуссии о широком международном взаимодействии в деле обеспечения региональной стабильности, создании новых институциональных форматов, сотрудничестве между структурами ОДКБ и ШОС.

Центральная Азия вызывает все большую обеспокоенность у соседей и крупных внерегиональных игроков. К югу – Афганистан, один из самых опасных очагов радикализма, там проживает значительное число этнических таджиков и узбеков. Не исключено, что после неизбежного разгрома на Ближнем Востоке радикалы из ДАИШ попытаются создать новый «халифат» именно в Центральной Азии. Для них это безопаснее, чем действовать в Северной Африке, хорошо простреливаемой со Средиземного моря. Уже растет напряженность в приграничных со странами Центральной Азии районах Афганистана. Специалисты высказывают тревогу по поводу еще более активной инфильтрации экстремистов из Афганистана и с Ближнего Востока, в первую очередь самих уроженцев центральноазиатских государств. По самым приблизительным оценкам, в конце 2015 г. в рядах ДАИШ воевали более 10 тыс. уроженцев Центральной Азии, России и Китая.

Несмотря на значительные успехи властей центральноазиатской «пятерки» (Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан) в деле стабилизации после распада СССР, перспективы внутренней устойчивости практически всех государств региона неопределенны. Не до конца очевидны для внешних наблюдателей механизмы передачи власти после неизбежного ухода правящих в Астане и Ташкенте «патриархов». Еще более опасна, как отмечают эксперты фонда «Валдай», ситуация в Таджикистане. Сама по себе внутренняя стабильность бывает скомпрометирована всплесками насилия, как это произошло в казахстанском Актобе. Всего, согласно официальной информации, с 2010 г. только в Казахстане произошло 19 террористических атак, которые привели к гибели 49 граждан, большая часть – сотрудники правоохранительных органов. За этот период власти ликвидировали 50 террористов.

Саммит ШОС в Ташкенте и визит российского президента в КНР, состоявшиеся в июне, – поводы поговорить о необходимости наращивания многостороннего сотрудничества по обеспечению безопасности. В особенности это касается взаимодействия между региональными сверхдержавами – Китаем и Россией. Для этих стран потенциальная нестабильность в Центральной Евразии – «идеальный общий вызов», ответ на который возможен только в рамках рациональной игры с позитивной суммой.

Риски Центральной Евразии

Во-первых, существует вероятность того, что в странах региона произойдет внутренний социальный и политический взрыв. В отличие от Украины, где конфликт стал в первую очередь производным от соперничества внешних сил, в Центральной Азии преобладают внутренние факторы напряженности. Это не всегда устоявшиеся государственные институты, бедность, религиозный радикализм и, наконец, соседство с Афганистаном. Совокупность обстоятельств делает проблему действительно актуальной для обеих держав и, естественно, повышает их потенциал к сотрудничеству.

Во-вторых, важную роль играет географическая близость потенциально взрывоопасного региона к обеим великим державам. Казахстан и Центральная Азия непосредственно граничат с проблемным для Китая Синьцзян-Уйгурским автономным районом (более чем миллионное мусульманское население) и важнейшими для России Уралом и Центральной Сибирью. В случае обострения Москва или Пекин не смогут «перенаправить» опасность друг на друга, им придется сотрудничать «на месте». Озабоченность может в принципе вызывать роль США и (в гораздо меньшей степени) Евросоюза. Для них потенциальный взрыв в центре Евразии не будет значимым вызовом национальной безопасности. Вашингтон – и отчасти Брюссель – рассматривают регион с точки зрения геостратегического соперничества с Москвой и Пекином.

В-третьих, Россия и Китай одинаково заинтересованы в том, чтобы региональные дела решались без посторонних игроков, независимо от их происхождения. Поскольку для большинства из них развитие событий в центре Евразии представляет интерес исключительно в контексте «большой игры» на мировой арене, внешнее воздействие, вероятнее всего, окажется дестабилизирующим. Ведь ставка неизбежно будет сделана на рискованную политическую трансформацию центральноазиатских государств. При этом страны Центральной Азии не имеют для США, Европы и их экономических игроков значения, сопоставимого с монархиями Персидского залива. Поэтому Запад станет применять ценностно-нормативные инструменты. Иными словами, будет как минимум идейно и морально поддерживать концепцию «смены режимов».

Некоторые эксперты считают, что в Вашингтоне прорабатывается возможность прямого, без участия России, диалога с китайскими властями по безопасности в регионе и экономическому сотрудничеству. Возможно, такой диалог уже ведется. Однако его интенсивность и насыщенность имеют естественные ограничения, поскольку в Китае панически боятся «цветных революций», которые автоматически пользуются поддержкой Соединенных Штатов. Отметим, что сама Россия, как показали события 2010 г. в Киргизии, достаточно гибко реагирует на революционные потрясения в соседних государствах, не всегда торопится вмешиваться и бывает готова признать результаты революционных изменений.

В-четвертых, Россия и Китай могут предложить своим соседям разнообразные формы взаимодействия с целью стабилизации их внутренней ситуации. Рассмотрим противоположный пример усилий Европейского союза по обустройству собственной периферии. После успешного расширения ЕС в 2004–2007 гг. объединение выдвинуло инициативу «политики соседства» – проект, регулируемый из Брюсселя и нацеленный на стабилизацию соседей через восприятие ими институциональных практик и норм Евросоюза. Иными словами, он предусматривал трансформацию партнеров и обуславливал получение ими очередных преференций выполнением набора критериев. Россия и Китай, напротив, заинтересованы не в трансформации, а в укреплении политических систем в Центральной Евразии, эволюционном улучшении там экономической и общественной ситуации в течение максимально продолжительного периода.

Российско-китайское сотрудничество будет иметь значение и для того, чтобы снизить издержки неизбежных попыток самих стран региона играть на противоречиях – реальных или мнимых – Москвы и Пекина. Любой формат китайско-российского взаимодействия по вопросам безопасности в Центральной Азии должен быть прозрачным, многосторонним и обязательно включать страны региона и, по целому ряду вопросов, Иран.

Можно с уверенностью утверждать, что по объективным причинам России и Китаю намного выгоднее парадигма совместных действий в центре Евразии. Усилия по стабилизации региона могут содействовать и сплочению в глобальном контексте. Перестройка международного управления в экономической области необратима. Происходит становление крупных трансконтинентальных объединений, и две важнейшие евразийские державы не имеют, по-видимому, иных альтернатив кроме дальнейшего сближения, не в последнюю очередь по той причине, что они сознательно выключены из блоков, создаваемых под эгидой США.

Как показывают результаты визита Владимира Путина в Пекин, политико-экономическая составляющая стратегического сотрудничества имеет перспективу. А отсутствие общей идеологии и ценностей в данном случае скорее идет на пользу. Не стоит забывать, что катализатором острого советско-китайского конфликта конца 1950-х гг. стали разногласия в толковании общих идеологических постулатов и борьба за лидерство в рамках одной идеологии.

Сейчас главная задача – определить, какие институты нужны для того, чтобы сделать «сообщество интересов и ценностей» Центральной Евразии необратимым. Важнейшей практической задачей должно на первых порах стать именно обеспечение внутренней безопасности, включая сотрудничество и координацию мер военно-полицейского и экономического характера.

Препятствия на пути взаимодействия

Существуют, однако, препятствия преимущественно субъективной природы. В российских элитах и общественном мнении имеется предубеждение против активного вовлечения внешних игроков в дела Центральной Азии. Есть устоявшиеся представления о том, что по историческим причинам Россия должна нести эксклюзивную ответственность за безопасность здесь. Свою роль играет и настороженность по поводу того, что китайское участие будет носить системный и постоянный характер (в отличие от США, присутствие которых в регионе достаточно фрагментарно). Стоит, однако, вспомнить, что российский приход в Среднюю Азию обуславливался в прежние времена двумя причинами: желанием (успешным) купировать исходящий оттуда хаос и стремлением (безрезультатным) к богатствам Южной Азии.

Эти опасения, к счастью, не помешали достичь в мае 2015 г. китайско-российской договоренности о сопряжении евразийской интеграции и Экономического пояса Шелкового пути (ЭПШП). Однако наличие подобных предрассудков в общественном сознании требует осторожного подхода к двусторонним отношениям Пекина с центральноазиатскими столицами. Тем более что среди населения стран региона весьма распространены страхи в отношении якобы возможной «китайской экспансии». Не так давно волнения с антикитайским подтекстом произошли в Казахстане. Они были спровоцированы поправками в Земельный кодекс, которые допускают продажу через аукционы 1,7 млн гектаров земли сельскохозяйственного назначения.

Сам Китай весьма сдержанно относится к вовлечению во внутренние дела соседей и формированию постоянных институтов сотрудничества в сфере безопасности. Став уже фактически одной из сверхдержав, Китай унаследовал признаки и принципы внешней политики развивающейся страны, которая предпочитает дистанцироваться от рискованных ситуаций и не вступать в обязывающие отношения. Среди основных компонентов такой политики – неучастие в союзах и невмешательство во внутренние дела соседей. Это типичный образ мышления молодой державы, которая недавно добилась полной независимости и не готова ограничивать суверенитет даже для обеспечения собственной безопасности и мира в соседних регионах.

Между тем новому суверенному Китаю уже 67 лет – возраст вполне солидный. А экономические возможности позволяют наращивать масштабы ответственности за происходящее вокруг. Крайне консервативная китайская внешняя политика все еще зиждется на уверенности в том, что экономическое развитие способно решить все проблемы. Возможно, такой рецепт сработает в Центральной Азии. Но тогда вклад Китая должен уже сейчас заключаться в массированном создании рабочих мест для праздношатающейся молодежи в Душанбе или Бишкеке. Пока же китайская инициатива ЭПШП не получила видимого развития. В более долгой перспективе КНР, скорее всего, придется критически переоценить сдержанный подход.

Сейчас Китай оказывает ограниченную военную помощь – в виде вооружений и амуниции – ВС Таджикистана и Киргизии. Но достаточно ли ее для того, чтобы эффективно ответить на террористические угрозы извне или, потенциально, изнутри? Что будет делать Пекин, если в ряде стран Центральной Азии начнутся серьезные внутренние потрясения, и насколько Россия может быть уверена в том, что ее военные не окажутся там в одиночестве? Россия при содействии Узбекистана и Ирана уже один раз остановила гражданскую войну в Таджикистане. Мало у кого из серьезных аналитиков есть сомнения, что протяженность российско-казахстанской границы, не говоря уже о ее близости к индустриальной базе на Урале и тревожным районам Северного Кавказа, может оставить Москву безучастной к борьбе центральноазиатских силовиков с угрозами радикализма. В кризисных обстоятельствах Китаю придется активно сотрудничать с Россией, которая, конечно, останется главным поставщиком «жесткой» безопасности в регионе. Гибкие формы вмешательства – дипломатическая поддержка и усилия по экономическому оздоровлению – будут в таких обстоятельствах крайне востребованы.

Важно то, насколько сам по себе факт экономического присутствия в регионе повлияет на готовность Китая к вовлечению в случае возникновения кризиса. При этом сейчас накопленные с 2001 г. китайские инвестиции в Казахстане составляют, по данным местного Центрального банка, порядка 13 млрд долларов (что в 4 раза меньше, чем инвестиции Нидерландов – 64 млрд долларов и в 2 раза меньше, чем из США с их 23 млрд долларов). В Таджикистане за период 2001–2012 гг. накопленные ПИИ составили 395,6 млн долларов, главным инвестором стал Китай. В Киргизию в 2001–2012 гг. ПИИ приходили также преимущественно из Китая (накоплены 299 млн долларов), а также из России (161 млн долларов). Станут ли эти сравнительно солидные вложения гарантией того, что КНР не останется равнодушной к развитию ситуации внутри стран-реципиентов? В Ливии Китай инвестировал около 19 млрд долларов, но относительно легко забыл про многомиллиардные потери после обрушения страны в 2011 году. И, главное, предпочел самоустраниться от острого военно-политического кризиса, ограничившись эвакуацией собственных граждан.

Возможен ли союз?

Сейчас доминирует точка зрения, что ни Россия, ни Китай не рассматривают военно-политический союз в качестве цели сближения. Все официальные заявления и оценки влиятельных и близких к правительству экспертов сходятся на том, что обе стороны удовлетворены существующими отношениями и не заинтересованы в их углублении или большей формализации. О союзничестве заявляют лишь очень немногие исследователи, находящиеся на периферии дискуссии. Еще более сдержанны внешние наблюдатели.

Такая логика поведения Москвы и Пекина вполне вписывается в рамки уже устоявшейся в международном научном дискурсе идеи, согласно которой великие державы в современных условиях не способны формировать постоянные коалиции для сдерживания государства, стремящегося к доминированию, особенно если это государство – «морская» сверхдержава, а его потенциальные балансиры – «сухопутные», как отмечают в блестящем исследовании 2010 г. Джек Леви и Уильям Томпсон. «Морская» держава в любом случае является для своих «сухопутных» партнеров внерегиональным игроком, она непосредственно не присутствует на их периферии и, таким образом, заслуживает меньшего внимания, чем «сухопутные» вызовы.

Отметим, однако, что к описываемой нами ситуации этот тезис применим лишь в некоторой степени. США плотно присутствуют в непосредственной близости от границ и важных объектов России и КНР. Это отчасти делает Соединенные Штаты именно региональной сверхдержавой, а значит может заставить региональных игроков стремиться к ее сдерживанию. При этом США, как и Европа, не несут рисков и издержек, связанных с непосредственным нахождением в проблемном регионе. Последнее также может делать их поведение менее ответственным.

В современных обстоятельствах любой союз между великими державами без участия Соединенных Штатов будет неизбежно иметь антиамериканский характер. Это, в свою очередь, вызовет жесткую реакцию Вашингтона и его союзников, что чревато дисбалансом, если не разрушением всей глобальной экономической системы, выгодополучателями которой являются и Китай, и, хотя и в несоизмеримо меньшей мере, Россия. Последняя также сдержанно относится к перспективе размещения своего колоссального ракетно-ядерного потенциала за плечами КНР, политика которой в Юго-Восточной и Восточной Азии становится все более уверенной. Все это заставляет еще более осмотрительно относиться к самой идее союза России и Китая.

Еще одним препятствием к тому, чтобы Пекин пошел на постоянный союз с кем-либо, служит абсолютизация суверенитета, а она – следствие трагических для китайского народа событий 1840–1949 годов. Сейчас, однако, ситуация принципиально изменилась. Ни Китай, ни Россия не находятся в положении государств, которые должны сражаться за свой суверенитет и свое признание в качестве состоявшихся. Никто их суверенитет под сомнение не ставит, а современный мир требует все большей координации действий в отражении вызовов и угроз.

Но более важным фактором являются структурные изменения в более широком глобальном масштабе, тем более что они приобретают характер новых институтов. По инициативе США образуются новые коалиции для управления глобальной экономикой, которые бросают прямой вызов как уже существующим институтам, так и другим крупным игрокам. В случае реализации, например, Транстихоокеанского партнерства (ТТП) в АТР возникнет «матрица» из мер тарифного и нетарифного регулирования торговли и хозяйственной деятельности вообще, а также многосторонних договоренностей участвующих стран с учетом особенностей их двусторонних уже действующих соглашений.

Есть все основания считать, что даже в случае трудностей с ратификацией соглашения (прежде всего в Конгрессе США) его положения будут реализованы странами-подписантами в той или иной форме. Связано это, по мнению российского эксперта Игоря Макарова, с колоссальным объемом усилий, потраченных на проработку документа и согласование интересов участников, а также с очевидным запросом на предлагаемую Соглашением систему отношений со стороны ведущих экономик региона (кроме Китая). Обсуждаются и возможности создания в Западном полушарии Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства, которое объединит экономики Соединенных Штатов, Евросоюза и еще ряда стран.

Масштаб изменений окажется настолько серьезным, что поставит под сомнение саму возможность сохранения полицентричной структуры международной системы. Она, казалось, начала оформляться после завершения холодной войны, и Китай пытается в нее интегрироваться. В результате попытки КНР стать важным и уважаемым участником сложившейся за последнюю четверть века системы международного управления могут оказаться безуспешными. Китай не закрывает для себя возможностей переговоров с основателями ТТП, если оно состоится. Для России, с другой стороны, новые партнерства представляют гораздо меньший вызов в силу структуры ее экспорта и скромных масштабов интеграции в международные производственные цепочки. Однако и ей придется учитывать новые реалии, если они состоятся, в своей внешнеэкономической политике.

Повторим, традиционно аргументация «за» и «против» гипотетического союза России и Китая строится на основе предположения, что он должен быть направлен на балансирование США как гегемона, угрожающего интересам обеих держав. Однако упускается вероятность формирования более близких к союзническим отношений по принципу не «против», а «за» с целью совместного решения одинаково важных задач либо для того, чтобы закрепить некий устраивающий обе стороны порядок в двусторонних отношениях.

За последние годы Москва и Пекин сделали очень много для того, чтобы устранить даже незначительные объективные факторы конкуренции. Немаловажно, что сближение происходит в условиях, когда обе державы переживают серьезную внутреннюю трансформацию и поэтому особенно нуждаются в солидных и дружественных внешних опорах. Это позволяет лидерам уверенно заявлять о том, что двусторонние связи превратились в «новую форму отношений между великими державами» – именно так они описываются в терминологии внешнеполитического понятийного аппарата КНР.

Автор благодарит за помощь в подготовке статьи научных сотрудников ЦКЕМИ НИУ ВШЭ Дмитрия Новикова, Анастасию Пятачкову, Андрея Скрибу и Илью Степанова. Также признателен за советы Дмитрию Суслову, программному директору фонда «Валдай» и старшим научным сотрудникам НИУ ВШЭ Василию Кашину и Игорю Макарову. Автор благодарен за знания и идеи, которые он почерпнул по исследуемому вопросу из общения с доцентом МГИМО МИД России Иваном Сафранчуком, научным сотрудником МГИМО Игорем Денисовым, директором Казахстанского института стратегических исследований Ерланом Кариным и профессором Фуданьского университета Чжао Хуашэном.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850860 Тимофей Бордачев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522492 Тимофей Бордачев

Новое евразийство

Тимофей Бордачёв

Как сделать сопряжение работающим

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор ЦКЕМИ НИУ ВШЭ, руководитель Евразийской программы клуба «Валдай».

Резюме Столетиями Евразия была «мостом» и объектом реализации интересов внешних игроков, сегодня она впервые начинает обретать самостоятельное значение. Цель – движение к евразийскому сообществу – ЕАЭС, Китай и другие региональные игроки.

Данная статья основана на результатах ситуационного анализа под руководством декана факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ С.А. Караганова «Пути сопряжения Евразийского экономического союза и Экономического пояса Шелкового пути».

В Центральной Евразии начался масштабный процесс – меняется ее экономическое и политическое устройство. Значительное сближение России и Китая, прогресс евразийской интеграции, выдвижение Пекином встречных торговых и инвестиционных инициатив создают новую динамику. Опыт реализации Совместного заявления президентов России и Китая о сопряжении проектов евразийской интеграции и Экономического пояса Шелкового пути (ЭПШП) позволяет не только определить ряд направлений сотрудничества внутри Евразийского экономического союза и с КНР, но и оценить связанные с ним вызовы.

Формирование в Евразии с опорой на центральную ее часть – Сибирь, Казахстан, западные провинции Китая и страны Центральной Азии – самостоятельного полюса роста может стать одним из важнейших геоэкономических и геостратегических процессов первой половины XXI века. Столетиями Евразия была не более чем «мостом» и объектом реализации интересов внешних игроков, сегодня она впервые начинает обретать самостоятельное значение. В перспективе – движение к широкому евразийскому сообществу, которое включит в себя не только «жесткое ядро» – Евразийский экономический союз и Китай, но и других региональных игроков.

Опора этого процесса – конструктивное взаимодействие Москвы и Пекина. В связи с этим звучат скептические оценки (особенно на Западе), основанные на убеждении, что формирование нового полюса силы невозможно в силу якобы непреодолимых российско-китайских противоречий. Между тем ни одно из обсуждаемых противоречий между ведущими евразийскими государствами не является объективным, глубоким или антогонистическим. И не проистекает из насущных нужд. Цели национального развития России не требуют конфликта с Китаем за Центральную Азию и наоборот. Обе великие державы ищут в общем соседстве разные ресурсы и возможности – рабочую силу в одном случае и пространство для инвестиционной экспансии в другом. И Россия, и Китай жизненно заинтересованы в региональной безопасности и стабильности политических режимов.

Шелковый путь для евразийской интеграции

Это, однако, не означает, что проекту сопряжения евразийской интеграции и ЭПШП (а именно он может лежать в основе «Большой Евразии») ничего не угрожает. Напротив, Россия сама, без посторонней помощи рискует упустить «момент Евразии», замотав великий шанс в бюрократических согласованиях, межведомственной конкуренции и инертности. Чтобы избежать этого, большой евразийский проект необходимо выделить в отдельное направление внешней и внешнеэкономической политики, сконцентрировать на нем экспертные и бюрократические ресурсы, подключить заинтересованных частных партнеров. К слову сказать, в самом Китае уже учреждена должность заместителя министра иностранных дел по евразийским делам.

Необходимо обеспечить полноценное сопряжение этих усилий с теми, что будут предпринимать институты евразийской интеграции, вовлекать партнеров России по Евразийскому экономическому союзу (ЕАЭС), тем более что именно евразийская интеграция – флагманский проект российской международной политики. Наиболее целесообразным был бы курс на реализацию формата «большого» договора смешанного характера ЕАЭС – страны–члены ЕАЭС – КНР. Это позволило бы одновременно расширить поле взаимодействия Союза и Китая на сферы, которые пока не входят в компетенцию наднациональных органов ЕАЭС, максимально учесть национальные приоритеты стран–участниц Союза и избежать «растаскивания» взаимодействия с Китаем по двусторонним линиям.

Главная цель России – сделать ЭПШП инструментом укрепления и совершенствования ЕАЭС, не допустить их конкуренции, а в дальнейшем – положить ресурсы ЭПШП в основу формирования экономико-политического Сообщества Большой Евразии. Другим безусловным приоритетом, отражающим и содержание китайской версии ЭПШП, является развитие меридиональных транспортно-логистических коридоров, кластеров трансграничного сотрудничества.

Необходимо стремиться к укреплению институтов координации политики стран–участниц ЕАЭС и КНР в рамках предлагаемых китайской стороной проектов под эгидой Экономического пояса Шелкового пути. Стоит, например, вернуться к вопросу о создании института постоянных представителей стран–членов ЕАЭС при Евразийской экономической комиссии. А также сформировать под сопряжение новый постоянно действующий межправительственный комитет ЕАЭС. На время переговоров по соглашению ЕАЭС–КНР роль такого координирующего органа будет выполнять переговорная делегация. В дальнейшем возможно ее институциональное оформление в рамках совместной с Китаем структуры, отвечающей за исполнение будущих договоренностей, подготовку регулярных встреч глав государств и правительств, механизм которых стоит предусмотреть в соглашении.

Отношения ЕАЭС–КНР нельзя рассматривать как исключительно торговые. Инициатива ЭПШП – инфраструктурная и инвестиционная, что предполагает гармонизацию законодательства в части технических регламентов и взаимного признания технических норм. При этом масштабы сближения и упрощения процедур технического регулирования должны определяться отдельно по каждой товарной группе.

Для Китая сопряжение и строительство новой Большой Евразии не менее важны, чем для России. Соединенные Штаты сделали ставку на сдерживание и ограничение влияния Поднебесной. Хотя теоретически эта политика может измениться, соперничество КНР с США на глобальном уровне и в морских пространствах будет нарастать. Пекин жизненно заинтересован в безопасном и дружественном окружении на суше, движении на Запад и открытии на Западе и Юго-Западе новых рынков. Хотя в силу азиатского менталитета и отсутствия у китайских партнеров опыта в осуществлении масштабных геостратегических планов прогресс здесь будет более медленным, чем этого хотелось бы России.

Как отмечалось выше, наибольшую угрозу сопряжению, а также евразийской интеграции представляет разделение работы на несвязанные и нескоординированные национальные линии взаимодействия с Пекином. Для этого есть ряд объективных и субъективных предпосылок, несмотря на принципиальную договоренность действовать по линии ЕАЭС–Китай. КНР не стремится к расколу ЕАЭС, но и не будет препятствовать, если страны-участницы пожелают сотрудничать на двусторонней основе. Более того, в большинстве случаев именно такой формат наиболее комфортен для Пекина. Экспертные обсуждения, состоявшиеся в последнее время на площадках НИУ «Высшая школа экономики» и клуба «Валдай», выявили необходимость вновь и вновь доносить до китайских партнеров идею о том, что именно формат ЕАЭС–Китай – центральный, и он не ограничивается только торговыми отношениями. Очевидна необходимость постоянного контакта и диалога России с партнерами по ЕАЭС, которым следует напоминать, что им как относительно небольшим и слабым государствам наиболее выгоден именно многосторонний формат.

Косвенно риск перевода сопряжения на двустороннюю основу усугубляется пассивной пока позицией Евразийской экономической комиссии (ЕЭК), которая, в свою очередь, вызвана ограниченностью ее полномочий. Решением Высшего евразийского экономического совета от 8 мая 2015 г. Совету ЕАЭС (то есть странам-членам, действующим по принципу консенсуса) нужно утвердить директивы для ведения переговоров, которые и определят охват соглашения. До этого момента Комиссия не может начинать с Китаем переговоры о чем-либо, выходящем за рамки ее компетенции, например, о конкретных обязательствах по торговле услугами, финансовому сотрудничеству или инвестициям. Ее прерогативы распространяются только на подготовку непреференциального торгового соглашения с Китаем.

При этом ЕЭК пока сдержанно относится к возможности активного использования инструментов нетарифного характера (техническое регулирование, фитосанитарные нормы и стандарты, регулирование рынка труда и т.д.) для взаимодействия по линии ЕАЭС–Китай. Здесь необходимо расширение компетенций ЕЭК на новые сферы, в первую очередь транспортную и сферу инвестиций. Это можно было бы сделать решением всесильного Высшего евразийского экономического совета (главы государств) о внесении изменений в Договор о Союзе.

Стандартизация и гармонизация

В основе китайских инициатив – инфраструктурные проекты, которые не могут быть предметом регулирования в рамках торговых соглашений. Таким образом, на первом плане сопряжения также должны находиться вопросы стандартизации (в строительстве в первую очередь) и финансов. Уже сейчас у Союза имеются серьезные заделы именно в части нетарифного регулирования. Договор о ЕАЭС закрепил в ст. 52 основную цель технического регулирования – «безопасность потребления, здоровья и жизни». Выработка общего подхода в какой-то сфере технического регулирования в рамках ЕАЭС уже является большим достижением, и об этом нужно прямо и недвусмысленно говорить китайским партнерам, которые будут стремиться выходить на рынок Союза. Безопасность потребления, здоровья и жизни пока не является сильной стороной китайской модели развития, и гармонизация с КНР возможна только на пути принятия ею регламентов ЕАЭС.

При этом в целом активная гармонизация технических стандартов ЕАЭС и Китая пока не является наиболее перспективным направлением сопряжения. Собственные стандарты стран ЕАЭС – модель конкурентоспособности, уже выработанная ценой больших усилий и взаимных уступок, – своего рода инструмент нетарифного регулирования и механизм зеркальной политики по отношению и к Европе, и к Востоку. Здесь можно допустить лишь синхронизацию отдельных регламентов, которые еще не вступили в силу в ЕАЭС (если это будет выгодно). В целом же необходимо стремиться к достижению на пространстве Союза цели ст. 52 Договора о ЕАЭС и солидарно подходить к оценке китайских инвестиционных предложений с точки зрения их соответствия установке на «безопасность потребления, здоровья и жизни». Возможно, что в ЕАЭС нужен специальный комитет, включающий представителей стран-членов и ЕЭК, отвечающий за такую оценку.

Приемлемым вариантом стало бы взаимное признание стандартов, которое нужно дополнительно обсуждать на встречах ЕЭК с отраслевыми министерствами и ключевыми субъектами хозяйствования КНР. Но в этом случае, соглашаясь на какие-то китайские предложения, важно не упустить переговорное преимущество и получить аналогичные признания в сферах, где позиции российских компаний были сильны или стали таковыми в последнее время (например, металлургия, отдельные сегменты машиностроения).

Другим активом ЕАЭС является единство тарифной и нетарифной политики на обширной территории «пятерки», а также обмен информацией по нормам, по которым страны ЕАЭС достигли единства. Здесь на первом месте – тарифное регулирование для правильного исчисления таможенных пошлин при передвижении товаров с китайской территории на территорию Союза, нетарифное регулирование – технические регламенты, правила межгосударственной передачи энергии и доступа к услугам естественных монополий, подробно изложенные в приложении к Договору.

Что касается финансов, то речь идет о привлечении китайских денег в инфраструктуру, в создании которой китайцы заинтересованы, на условиях, выгодных странам ЕАЭС и России в частности. Сейчас, как отмечают эксперты, одно из серьезных препятствий массовому притоку китайских капиталов – отсутствие гарантий вложенных средств. Важнейшим вопросом, который должен обсуждаться на площадке сопряжения, является регулирование и защита инвестиций.

Между Россией и Китаем существует Соглашение о защите инвестиций, которое предусматривает возможность обращения в международный арбитраж. Однако практики реализации этого соглашения нет, и было бы полезно, если бы она, наконец, появилась, либо исполнение сторонами решений международных арбитражей в части инвестиционных споров было бы гарантировано каким-либо иным образом. Перспективным может быть создание нового (или использование существующего, но по дополнительной договоренности) арбитража, решениям которого в одинаковой степени доверяли бы все стороны. Один из вариантов – Сингапур, где есть общепризнанное в вопросах инвестиций английское право, а также политическая независимость судебных институтов. Однако можно рассмотреть вопрос о специальном арбитраже под эгидой Шанхайской организации сотрудничества, расположенном, например, в свободном порте Владивосток или Гонконге.

В Таможенном союзе, ЕЭП, и теперь в ЕАЭС вопрос специального режима инвестиционной деятельности (даже относительно взаимных инвестиций), к сожалению, давно игнорируется. Взаимодействие с Китаем способно стать катализатором и в рамках ЕАЭС. Нюансы, связанные с нормами защиты инвесторов, созданием необходимых гарантий, прояснением вопросов разрешения инвестиционных и прочих контрактных споров – это то, что должно быть сформулировано в рамках некоторой правовой базы, оторванной от конкретных (двусторонних) соглашений по отдельным темам.

Пути инфраструктуры и будущее торговли

В вопросах создания инфраструктуры России исключительно важно занимать активную и стратегически ориентированную на Восток позицию. На сегодняшний день, по экспертным оценкам, 60–70% строительства транспортной сети осуществляется в 50-километровом радиусе вокруг Москвы. Чтобы получить от ЭПШП максимальный эффект для развития российских регионов, акцент следует перенести на Сибирь и Дальний Восток: предложить Китаю дополнить ключевой широтный маршрут ЭПШП меридиональными нитями, которые свяжут эти регионы с колоссальными рынками сбыта. От этого выиграют крупные производители в сельском хозяйстве, нефте- и газохимии, не говоря уже об энергетической сфере, а малый и средний бизнес получит новые возможности для роста и развития.

Уже сейчас обсуждаются идеи развития меридиональных маршрутов, которые целесообразно прокладывать для привязки России к поднимающимся рынкам Китая, Центральной и Южной Азии. Особенно часто в этой связи называются маршруты через Алтай, Монголию, Каспийское море – на Иран и Индию. Пекин настаивает на строительстве (на китайские займы) высокоскоростной магистрали Москва–Казань. Китайцы стремятся с помощью этого проекта найти новые рынки для своих технологий, инвестиций и рабочей силы. Но России (помимо заинтересованных структур) такая железная дорога практически не нужна, она приведет к накоплению долгов при минимальном или отрицательном экономическом эффекте. Гораздо эффективнее применять эти капиталы и технологии в Сибири и на Дальнем Востоке, связывая регион внутри и выводя на перспективные рынки к Югу.

Надо внимательно оценить целесообразность для России каждого маршрута. Заинтересованность Китая в экспорте товаров и услуг будет побуждать к активному лоббированию инвестиционных проектов, реализуемых на территории России за счет «связанных» китайских кредитов, вне зависимости от того, принесут ли они пользу российской экономике.

Российский несырьевой бизнес, в том числе и ориентированный на экспорт, выражает растущую заинтересованность в активизации отношений с Китаем. Во многом этому способствовало ослабление российского рубля, которое повысило конкурентоспособность отечественных предприятий. В результате предприниматели в отдельных секторах готовы не просто к защите собственного рынка от китайских товаров, но даже к экспансии на китайский рынок.

Сегодня просматриваются два основных препятствия. Первое – неразвитость меридиональной инфраструктуры, которая может быть устранена по мере реализации ЭПШП и его сопряжения с ЕАЭС. Параллельно нужно решить ряд вопросов, связанных с работой РЖД. Основные претензии бизнеса касаются сроков и стоимости заказа транспорта.

Для преодоления второго препятствия, по-видимому, потребуется дополнительное государственное вмешательство. Речь идет о политике Федеральной антимонопольной службы (ФАС), которая накладывает штрафы на компании, продающие свои товары в Китай по цене более низкой, чем на российском рынке. При этом для несырьевого экспорта демпинг – рациональная стратегия захвата зарубежных рынков. Следовательно, в интересах России подобную практику ФАС приостановить.

Для дополнительного стимулирования российского экспортного бизнеса можно организовать рекламно-пропагандистскую кампанию. Поскольку будущий формат отношений с Пекином зависит в том числе и от активности российских деловых кругов на китайском направлении, лозунг «Продавай в Китае» может быть позитивно воспринят внутри страны и нашими партнерами.

Требуется новая площадка для диалога деловых кругов стран ЕАЭС, Китая, а также представителей других государств, заинтересованных в участии в проектах ЭПШП на пространстве ЕАЭС. К этому можно будет подключить и российские структуры и бизнес-ассоциации (например, Торгово-промышленную палату, «Деловую Россию» и пр.). Принципиально важно, чтобы решение текущих вопросов осуществлялось не в «центре» (в головных офисах в Москве), а на уровне региональных представительств.

Нельзя рассматривать вопрос развития торговых коридоров, не обсуждая условия передвижения людей. В этой связи целесообразно сотрудничество ЕАЭС с Китаем в области трудовой миграции и социальной защиты трудящихся-мигрантов. Компетенция у ЕЭК (ЕАЭС) для этого имеется – она вытекает из статьи 96 Договора о ЕАЭС. Хотя, по данным ОЭСР, Россия заняла в 2013 г. второе место после США по числу прибывших мигрантов, она пока так и не достигла целей своей миграционной политики – в страну охотно едут работать низкоквалифицированные кадры из СНГ, хотя экономика нуждается в готовых кадрах средней квалификации.

В этой связи к трудовой миграции целесообразно применять секторальный подход: выработать порядок облегченного въезда для инженеров, инвесторов и предпринимателей из Китая и других стран Азии, пересмотреть вопрос жестких квот для осуществления временной трудовой деятельности, установить на разумном уровне формальности, связанные с миграционным учетом и медицинским контролем для китайской рабочей силы, гарантии взаимных льгот для молодых специалистов, необходимо дать определение образовательной миграции и изучить возможность предоставления китайским студентам, учащимся в странах ЕАЭС, времени после окончания вуза для поиска работы без необходимости возвращаться в Китай для получения новой визы. В любом случае даже декларирование таких намерений будет воспринято китайской стороной исключительно позитивно и откроет возможности выторговать уступки на других направлениях.

Хотя главными для России акцентами сопряжения являются инвестиции и инфраструктура, очевидно, что китайские коллеги в ближайшем будущем начнут ставить вопрос о переговорах по зоне свободной торговли ЕАЭС–Китай. Девальвация рубля создала определенные преимущества для отечественного бизнеса, повысив конкурентоспособность некоторых отраслей даже в сравнении с китайскими компаниями, а также создав задел для продвижения товаров на китайский рынок. Однако в целом Россия не готова к созданию полноценной ЗСТ с Китаем. Китай же, напротив, считает это следующим этапом сопряжения ЕАЭС и ЭПШП.

Необходимо активизировать опережающий диалог с другими странами (Южной Кореей, Сингапуром) по непреференциальным торговым соглашениям или зонам свободной торговли (Вьетнам, Индия, Израиль, Египет, Иран). Это в перспективе привлечет в Россию инвестиции, создаст региональный прецедент торгового договора на выгодных для России условиях и в конечном счете смягчит российско-китайские диспропорции.

Хотя за короткое время существования ЕАЭС между странами-участницами (в частности, МИДами) наладилось структурное взаимодействие, в целом механизм координации по ЭПШП и вопросам сопряжения далек от совершенства. Сложилась парадоксальная ситуация, когда у ЕЭК есть мандат на переговоры с Пекином, но отсутствует общий документ Союза по сопряжению в целом. В итоге ЕЭК пока имеет дело с разрозненными интересами и позициями его членов (или просто отсутствием внятной позиции, а лишь желанием получить китайские миллиарды), что существенно сужает свободу ее действий. Необходимо как можно скорее выработать общий подход «пятерки» ко всему комплексу вопросов сопряжения.

Поскольку укрепить ЕАЭС до состояния единой фракции пока сложно, нужна более широкая площадка для взаимного учета интересов. Высший совет ЕАЭС в целом подходит, однако его высокий уровень и частота встреч (а точнее, невозможность их проведения на регулярной основе) диктуют необходимость в несколько более низкой, однако при этом достаточно компетентной диалоговой площадке. В первое время таковой может стать уровень вице-премьеров, курирующих евразийскую интеграцию. Следует обратить внимание на опыт Евросоюза, где эффективно работает Комитет постоянных представителей. Географически такой «политический» комитет мог бы находиться в одной из столиц ЕАЭС (лучше не в Москве), а с учетом естественной увязки его создания с необходимостью консолидации позиций стран Союза по сопряжению его можно было бы разместить в Астане или Алма-Ате.

Инициатива ЭПШП требует от стран ЕАЭС не только единых подходов к техническому регулированию и скоординированной позиции по ЗСТ с Китаем, но и практических шагов по строительству инфраструктуры, созданию производств и т.д. (компетенция стран-членов, двусторонний трек отношений с Китаем). Новый договор (или иное соглашение) с Китаем о сопряжении ЕАЭС и ЭПШП, по всей видимости, следует заключать в виде смешанного соглашения на трехстороннем уровне: страны–члены ЕАЭС – ЕАЭС – Китай (ЭПШП). Именно ЕАЭС служит главным связующим звеном, от которого ожидается инициатива и в направлении стран–членов Союза, и в сторону китайских партнеров.

* * *

Российская внешняя политика вступает в евразийский период. Чтобы он стал историей успеха, нужна инвентаризация форматов сотрудничества, оценка угроз, внешних и внутренних, способных сыграть на руку нашим общим врагам или усилить эффект объективных внешних обстоятельств. Иными словами, надо разобраться, из каких кирпичиков будет строиться то, что получило в официальных заявлениях название «Евразия общей судьбы».

В ситанализе приняли участие С.А. Афонцев – профессор кафедры мировых политических процессов МГИМО (У) МИД РФ; М.Я. Блинкин – директор Института экономики транспорта и транспортной политики НИУ ВШЭ; Т.В. Бордачёв – директор ЦКЕМИ НИУ ВШЭ/есть выше, убр.; С.И. Георгиевский – и.о. заместителя директора Департамента торговой политики ЕЭК; М.Н. Евдокимов – директор Первого департамента СНГ МИД РФ; Н.Б. Кондратьева – доцент департамента международных отношений НИУ ВШЭ; К.В. Кузовков – член правления транспортной группы FESCO, вице-президент по инвестициям и развитию; Е.М. Кузьмина – руководитель сектора экономического развития постсоветских стран Центра постсоветских исследований Института экономики РАН; А.В. Лукин – директор департамента международных отношений ФМЭиМП НИУ ВШЭ; В.А. Рыжков – профессор департамента; И.А. Сафранчук – доцент кафедры мировых политических процессов МГИМО (У) МИД РФ; А.С. Скриба – научный сотрудник ЦКЕМИ НИУ ВШЭ; А.Н. Спартак – директор ОАО «Всероссийский научно-исследовательский конъюнктурный институт»; С.В. Чернышев – помощник члена Коллегии (министра) Евразийской экономической комиссии по торговле.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522492 Тимофей Бордачев


Россия. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363815 Тимофей Бордачев

Чего хочет Азия?

Тимофей Бордачёв, Анастасия Лихачева, Чжан Синь

Потребление, наращивание взаимосвязей, капитал и талант

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.

А.Б. Лихачёва – младший научный сотрудник Центра комплексных европейских и мировых исследований при ГУ-ВШЭ

Чжан Синь – доцент, сотрудник Школы углубленных международных и региональных исследований Восточно-Китайского педагогического университета.

Резюме Проекты Северного морского пути, Экономического пояса Шелкового пути нацелены на наращивание взаимосвязей. С интенсивным развитием Центральной Евразии связаны перспективы всего азиатского региона, включая азиатскую часть России.

За пятнадцать лет после кризиса 1998 г. так называемые «страны с формирующимся рынком и развивающиеся страны Азии» (Emerging and Developing Asia) стали новым двигателем глобального экономического роста. Все эти годы регион развивался под лозунгом «Азия для мира», а мир искал возможности, которые он мог бы извлечь из азиатского экономического чуда. Сегодня мы наблюдаем глубокую трансформацию существующей модели: почти все государства региона стали более азиатско-ориентированными, так что новую модель можно было бы назвать «Азия для Азии». Самое время спросить, чего все-таки хочет Азия? Смогут ли азиатские экономики достичь более высоких стандартов качества, которых требует растущий местный потребительский класс?

Если раньше наиболее существенным показателем экономического успеха в регионе были темпы роста как таковые, то теперь важнейшим критерием становится качество этого роста. Программные документы тамошних государств объявляют целями в среднесрочной перспективе более высокий уровень образования, инклюзивное развитие, укрепление отношений с соседями и инновационной составляющей экономики. Рост сам по себе больше не является стратегической задачей, исключение составляют беднейшие страны, такие как Непал, Лаос или Камбоджа.

Инклюзивное развитие предполагает справедливое распределение получаемых от роста благ и участие максимального числа граждан в экономическом процессе. Это означает более высокое качество урбанизации, крупномасштабные инвестиции в человеческий капитал и новое измерение общественных услуг. Таким образом, наиболее очевидные изменения будут происходить именно в городах. Эта городская Азия хочет работать для Азии, а не только для «золотого миллиарда». Четверть века Запад рассматривал Азию только в качестве производителя, всемирной фабрики, однако в будущем рост мировой экономики будет происходить за счет Азии – потребителя.

Сэкономленные деньги предсказуемо инвестируются в соседние рынки. Развивающиеся страны региона по всем прогнозам продемонстрируют серьезный рост, опережающий средние мировые показатели. Новые потоки капитала постепенно концентрируются в Азии: два из трех ведущих мировых инвесторов, Япония (2-й) и Китай (3-й), направляют большую долю своих инвестиций на рынки АСЕАН и Южной Азии.

Азия строит новые региональные отношения, чтобы гарантировать свое потребление и развитие и повысить эффективность местных экономик. Новый курс на взаимосвязанность подкреплен крупномасштабными инфраструктурными проектами и политикой экономических коридоров, он имеет большее значение в региональной повестке дня, чем смягчение внутрирегиональных политических противоречий.

Наконец, Азия пытается стать более независимой. В следующие десятилетия, т.е. десятилетия потребления, это должно привести к производству качественной продукции с более высокой добавленной стоимостью, к собственным инновационным разработкам. Все это тесно связано с усовершенствованием человеческого капитала и креативностью.

Эти четыре составляющие будут оказывать структурное воздействие на политику стран Азии и глобальное позиционирование региона в ближайшие 10–20 лет. Потребление, первый элемент в этом азиатском списке желаний, станет мегатрендом.

Потребление

До недавнего времени почти 4 млрд человек, населяющих регион, рассматривались только в качестве дешевого и конкурентоспособного на мировом рынке фактора производства. Благодаря экономическим успехам и росту доходов за последние пятнадцать лет значительная часть этих людей (особенно в Китае) примеряют на себя новую роль – требовательных горожан-потребителей. В то же время они уже способны производить более качественную продукцию.

С 2000 г. годовой располагаемый доход на душу населения вырос на 1800 долларов, в то время как городское население стало больше на 1,2 млрд граждан. При сохранении тенденции ключевыми факторами, влияющими на внутреннее потребление Азии в среднесрочной перспективе, будут урбанизация и повышение доходов.

Источник: UNDP

Рост благосостояния приведет к протеиновой революции – увеличению потребления белков, в основном мясных продуктов, подвергшихся технологической обработке, и фруктов, а также повлечет за собой рост числа посетителей ресторанов. С 2001 по 2012 г. объем внешней торговли Китая в разделе импорта сельскохозяйственной продукции увеличился в пять раз, достигнув 156 млрд долларов. Зависимость от импорта выросла в два раза, а чистый импорт продовольствия достиг уровня ВВП Парагвая – 31 млрд долларов. Современные тенденции, скорее всего, усилятся, что приведет к дальнейшему сдвигу в сторону белковых продуктов, увеличится импорт кормовых культур и интенсифицируется торговля продуктами питания.

Спрос на одежду, обувь, электронику, мебель и другие товары народного потребления продолжит расти, как и спрос на высококачественные товары и предметы роскоши. По прогнозам компании McKinsey, в 2015 г. треть дорогих сумок, обуви, часов, ювелирных изделий, приобретенных в мире, придется на китайских потребителей, в то время как Япония, Гонконг, Сингапур, Корея, Малайзия также остаются привлекательными рынками. Именно предметы роскоши являются маркерами общей тенденции: только в Китае розничные продажи потребительских товаров составили 21 трлн юаней в 2013 г., что на 333% больше, чем в 2003 году. Годовой прирост, таким образом, составил 16,2%.

Перспективный сегмент – рынок впечатлений для среднего класса и богатых горожан. Впервые в континентальной Азии появилось несколько сот миллионов человек, у которых есть свободное время и деньги. И они с энтузиазмом учатся их тратить. Уже в ближайшие годы в китайский Диснейленд вложат 5 млрд долларов. В стране, где никогда не были популярны зимние виды спорта, строятся горнолыжные курорты. Рестораны, театры, кино, галереи – также часть нового спроса на впечатления. А это, в свою очередь, означает новые товары, свежие импортные продукты, алкоголь, оборудование и музыкальные инструменты. Наконец, регион переживает настоящий бум на аукционы и ажиотажно скупает предметы искусства.

Спорт, который в западном понимании также не был в большом почете в Азии, переживает настоящий взлет. А это означает спрос на инвентарь, спецодежду, все больше соревнований международного уровня. Таким образом, потребность в новых впечатлениях определенно создает новый сегмент экономики и общественной жизни. И он пока далек от насыщения: народы Азии только входят во вкус.

Растет спрос и на традиционные услуги. Медицина, образование, социальное обеспечение, обычно предоставляемые государством, в большинстве азиатских стран несовершенны. Таким образом, можно ожидать увеличения доли государственных затрат в этой сфере. В то же время даже в Китае множество таких услуг предоставляется частными предприятиями. Компании стран – лидеров региона (Японии, Кореи, Сингапура), работающие в частном секторе, вполне могли бы конкурировать с западным бизнесом. Спрос здесь открывает большие перспективы. Но речь идет не только о «фундаментальных» услугах. Такие в основном частные сегменты, как организация отдыха, туризма, экспресс-доставка, также на подъеме. Наконец, транспортные услуги, предоставляемые индивидуальным туристам и бизнесу, напрямую соотносятся с общим спросом на взаимосвязанность – как на национальном, так и на региональном уровне.

Наращивание взаимосвязей

Быстрое развитие человеческого капитала и повышение зарплат привели к перемещению производственных объектов в менее развитые страны. Интенсивное трудоемкое производство, особые экономические зоны и технопарки уходят с китайского Востока в центр страны, а также во Вьетнам, Индонезию, Таиланд. Текстильные фабрики из Вьетнама постепенно переносятся в Камбоджу и Мьянму, в то время как более высокотехнологичные производства из Кореи все чаще оказываются в Китае. Это повлияло на географию цепочек создания стоимости, создало запрос на новую инфраструктуру и логистические центры, изменило характер экономических отношений в Азии с глобально конкурирующего на регионально дополняющий друг друга.

Описанный процесс формирует регионально ориентированный интерес к наращиванию взаимосвязей. Кроме национальных программ развития инфраструктуры уже создан ряд региональных. С середины 1990-х гг. появилась необходимость таких коммуникаций в рамках концепции экономических коридоров. Прежде всего они направлены на обеспечение связей между городами-центрами и особыми экономическими зонами, а также создание благоприятной среды для бизнеса.

В последние 20 лет главную организующую роль в налаживании экономических коридоров в Азиатско-Тихоокеанском регионе играл Азиатский банк развития, традиционно близкий к Японии. Основные проекты сконцентрированы в Юго-Восточной Азии: «Субрегион Большого Меконга» (самый продвинутый и перспективный), SinJoRi (Сингапур, малайзийский штат Джохор и индонезийская провинция Риау), BIMP-EAGA (Бруней, Индонезия, Малайзия, Филиппины – Восточноазиатская зона роста), IMT-GT (Индонезия, Малайзия, Таиланд – Треугольник роста) и так называемый Южно-Азиатский коридор между Индией, Непалом, Бангладеш и Бутаном, который находится в процессе создания. Тем не менее инфраструктурный бум приводит к созданию новых институтов, таких как китайский проект Азиатского банка инфраструктурных инвестиций и Новый банк развития БРИКС со штаб-квартирами в Шанхае.

Северный морской путь, Экономический пояс Шелкового пути также имеют целью наращивание взаимосвязей. Последний проект интересен России еще и потому, что от его реализации будет во многом зависеть не только транзит из Азии в Европу, но возможность российских областей к востоку от Оренбурга, а также Казахстана, стран Центральной Азии в прямом смысле подключиться к азиатской модели – через инфраструктурные связки, столь необходимые этим «резко континентальным» территориям. Именно с потенциалом интенсивного соразвития Центральной Евразии связаны долгосрочные источники роста всего азиатского региона. Стабильная в социально-экономическом отношении Центральная Азия – необходимое условие поступательного развития и Южной Сибири, и Западного Китая.

Институциональные рамки, укрепляющие связи, представлены во всех странах АТР на уровне АСЕАН, АТЭС, ШОС, ЕАЭС. На этой базе идет работа над широко обсуждаемым проектом Регионального всестороннего экономического партнерства.

Серьезные ограничения еще существуют: отсутствие связанности между портами, железными и автомобильными дорогами; географические особенности (горный рельеф и джунгли) осложняют развитие наземной инфраструктуры. Наконец, необходимые проекты, как правило, дорогостоящие и могут быть реализованы только при достижении устойчивого консенсуса относительно будущего экономического сотрудничества. Таким образом, развитие инфраструктуры предваряет приток капитала.

Капитал

С 2012 г. Китай стал третьим инвестором в мире, в то время как Япония остается вторым в течение многих лет. Китайские капиталовложения в 2013 г. увеличились на 15%, японские – на 10%, между тем американские (главный мировой инвестор) упали на 8%. Кроме того, в 2013 г. впервые в истории страны Юго-Восточной Азии привлекли больше прямых иностранных инвестиций, чем Китай. В основном это происходит из-за постепенного перевода производств, требующих больших затрат энергии, воды и труда, из развитых китайских провинций в менее продвинутые районы Азии. Ежегодные темпы роста китайских инвестиций в страны АСЕАН с 2010 г. составили порядка 30%, что значительно выше, чем в другие регионы. В среднесрочной перспективе этот процесс продолжится. Таким образом, в плане инвестиций регион становится азиатско-ориентированным даже быстрее, чем непосредственно в сфере торговли.

Прямые иностранные инвестиции за рубеж, 2012–2013 гг., млрд долл.

Источники: UNCTAD, World Investment Outlook 2014

Важную роль играют многочисленные китайские диаспоры, низкие языковые и культурные барьеры, активная поддержка инвестиций со стороны правительств стран Юго-Восточной Азии. Наконец, инвестиции позволят Китаю усилить политическое влияние в регионе, не вызывая слишком негативную реакцию у соседей, достаточно напуганных любой деятельностью Пекина в АТР.

В долгосрочной перспективе только перемещение существующего бизнеса и увеличивающаяся взаимосвязанность не удержат конкурентные позиции Азии в глобальном масштабе. Последний, но не менее важный фактор – новый креативный подход к экономике не только в развитых высокотехнологических странах, таких как Япония и Корея, но и в Китае, Индии и странах АСЕАН.

Талант

Экономика высоких технологий чрезвычайно важна в долгосрочной перспективе. Именно она обеспечивает производство товаров с высокой добавленной стоимостью. Уровень развития человеческого капитала уже позволяет Азии применять собственные инновации на всех уровнях производства.

Авиакосмическая промышленность, фармацевтика, наукоемкие технологии и электронная промышленность создают возможности для роста практически всех крупных экономик региона. Развитые страны, особенно Корея, Япония и Сингапур, уже имеют доступ к целому ряду передовых технологий, в первую очередь в исследованиях энергоэффективности и водных ресурсов, новых материалов, роботов и т.д.

Следует отметить, что за 30 лет азиатские страны значительно улучшили качество человеческого капитала. При этом в наиболее бедных государствах успеха добились за счет предоставления доступа к начальному образованию и обучению простейшим производственным навыкам. Тем не менее без эффективной политики государственного образования, а также без передачи навыков и от развитых стран Запада – Азии, и от более развитых стран Азии – отсталым, было бы невозможно достичь устойчивого роста человеческого капитала: Индекс развития человеческого потенциала продемонстрировал положительную динамику во всех странах региона с 1980 года. С 2008 г. Сингапур поднялся на 14 позиций в мировом рейтинге, Китай – на 10 позиций, Южная Корея и Шри-Ланка – на 5 позиций.

Пять стран Азии (Сингапур, Гонконг, Южная Корея, Япония и Бруней) входят в 30 стран с самым высоким уровнем человеческого капитала. Малайзия, Шри-Ланка, Таиланд и Китай уже относятся к странам с высоким уровнем человеческого капитала. В свою очередь Индонезия, Филиппины, Лаос, Камбоджа, Вьетнам и Индия – из группы со средним уровнем человеческого капитала. Эти показатели имеют непосредственное отношение к перспективам развития креативной экономики в указанных государствах.

Роль Китая – центр притяжения

Согласно данным МВФ по расчету покупательной способности, объем китайской экономики превысил экономику Японии в 2010 г. и Соединенные Штаты в 2014 году. В 2009 г. Китай также обогнал США как крупнейший автомобильный рынок и Германию в качестве крупнейшего экспортера. Страна является первым в мире покупателем железной руды и меди, а также вторым импортером нефти. Огромные размеры экономики сделали Китай решающим игроком почти везде в мире.

Благодаря размерам экономики и темпам развития КНР стала локомотивом азиатского роста, частично заменив в этом качестве Японию. В ближайшие два-три десятилетия реализация амбиций и потенциала Азии будет проходить в условиях китайского лидерства и продолжения относительно стабильного и согласованного изменения роли Пекина внутри и за пределами региона. В частности, Китай может быть центром потребления, двигателем инвестиций, катализатором наращивания взаимосвязей в «Большой Азии». Его потенциал в качестве канала для творчества в значительной степени вызывает сомнение.

С начала 2000-х гг. в КНР начался новый этап развития внутренних и внешних экономических отношений. Активное обсуждение китайской элитой «ловушки среднего дохода», начавшееся в последнее время, указывает на признание того факта, что нынешняя экономическая модель, несмотря на ее огромный успех, требует фундаментальных изменений. Необходим уход от роста, основанного на фактор-накоплении, и принятие принципов инклюзивного развития, базирующегося в большей степени на улучшении человеческого капитала и инновациях, а также более справедливом распределении плодов экономического роста.

Три основные тенденции внутри страны будут определять структурную трансформацию и следующий этап реформы: новые инициативы по расширению урбанизации, старение населения («стать старым прежде, чем стать богатым» – явление, характерное для Китая даже больше, чем для Японии при аналогичном уровне доходов) и модернизация структуры промышленности.

Так же как и во многих других азиатских странах, потребление в КНР постепенно станет основным двигателем роста. Соотношение потребления домашних хозяйств к ВВП выросло с 34,9% в 2010 г. до 36,2% в 2013 году. Поскольку Китай переходит к модели роста, стимулируемого потреблением, а не инвестициями, спрос смещается «от станка к столу», а цены на продовольствие – молочные продукты, красное мясо, рыбу и зерно – растут. Дальнейшая урбанизация приведет к повышению спроса на материалы для строительства и внутреннего дизайна, развлечения, путешествия, здравоохранение, образование и, учитывая демографические изменения, услуги для пожилого населения. Это открывает новые возможности для других стран Азии, включая развитие туризма и экспорт продукции обрабатывающей промышленности. Изменение баланса между потреблением и инвестированием как на внутреннем, так и на внешнем рынке уже дало о себе знать далеко за пределами Китая.

Приблизительно с середины 1990-х гг. позиция КНР в глобальной цепи производства и в капиталистической системе претерпела фундаментальные изменения. В связи с ростом зарплат в стране иностранные компании начали поиск новых инвестиционных площадок, где проще и безопаснее разместить нетехнологичные производства. По мере того как на внутреннем рынке китайский капитал сталкивается с увеличивающимся давлением, многие фирмы принимают логичное решение следовать официальной стратегии «идти вовне» – искать места за границей для дальнейшего расширения. Государственная линия также нацелена на то, чтобы частично снизить давление от перепроизводства на внутреннем рынке.

Уже скоро объем китайских инвестиций в зарубежные страны превысит объем иностранных вложений в Китай. Таким образом, Пекин сам будет направлять инвестиционные потоки в разные страны и влиять на изменения в промышленной структуре. Поскольку вывод западного капитала из развивающейся Азии не будет сопровождаться компенсирующим повышением спроса на азиатский экспорт, не стоит ожидать недостатка в претендентах, стремящихся использовать этот новый источник капитала. Например, по некоторым оценкам, только в развитие городской инфраструктуры Азии необходимо вложить 11 трлн долларов для размещения населения, переживающего демографические изменения.

Однако может ли «капитализм по-китайски» найти свое место в рамках ныне существующего регионального режима или режимов – большой вопрос. Недавние общественные движения в различных частях Азии (например, на Тайване и во Вьетнаме) против китайских инвестиций или соглашения о свободной торговле, продвигаемого Пекином, демонстрируют беспокойство азиатских партнеров.

В целях наращивания взаимосвязей новое руководство в Пекине недавно объявило об амбициозных планах воссоздать исторические торговые маршруты, связывающие регион. Основными примерами являются кампании по развитию двух «Шелковых путей» («Экономический пояс Шелкового пути» и «морской Шелковый путь») и двух коридоров (Бангладеш – Китай – Индия – Мьянма и Китай – Пакистан). Цель этих проектов, находящихся пока в зачаточном состоянии, состоит в формировании пояса, связывающего три континента, в создании условий для сближения капиталов и валютной интеграции, а также обширной торговой сети, которая будет простираться от западной части Тихого океана до Балтийского моря. Пекин выказывает готовность быть активным участником и ключевым проводником, чтобы обеспечить совместное процветание стран региона и возможность в полной мере воспользоваться плодами экономического роста Китая.

С китайской всеохватывающей экономической мощью, находящейся на подъеме, можно представить себе интегрированную азиатскую экономику, полагающуюся на экономику китайскую. В экономической модели Восточной Азии четко просматривается преобразованная модель «стаи летящих гусей», которой в середине 1980-х гг. придерживался Токио. Модель была основана на вертикальной экономической интеграции с центром в Японии посредством движения капитала, передачи технологий и поставок комплектующих деталей, а также на четком региональном разделении труда и производственной кооперации между соседями Японии. Однако достаточен ли экономический потенциал Китая и его политические навыки для роли, которую ранее выполняла Япония? Сможет ли Китай возглавить новый тип восточноазиатской или даже просто азиатской социально-экономической модели?

Среди четырех составляющих чаще всего ставится под вопрос именно способность Пекина вести и реорганизовывать региональное представление о креативности. В последние три десятилетия китайский экономический рост основывается на экспорте в развитые страны трудоемких товаров, не требующих высокой квалификации. Однако в отдельных высокотехнологичных отраслях и отраслях с высокой добавленной стоимостью уже можно наблюдать серьезные успехи китайских компаний. Среди них Huawei и ZTE в области телекоммуникаций, Sany и XCMG Group в тяжелом машиностроении. После очень трудных 1990-х гг. неожиданный прогресс продемонстрировала оборонная индустрия, особенно в производстве реактивных истребителей, глубоководной разведке и космических технологиях. Технический прорыв скоро дойдет до гражданских отраслей. Однако технологическая база, которая могла бы соответствовать модели «стаи летящих гусей», пока не создана, а способность Китая укреплять региональную интеграцию по линии «креативности» далеко не очевидна.

Чтобы лучше реализовать потенциал Азии, необходима более тесная региональная интеграция. Но неравномерность экономического и политического развития, а также отсутствие очерченных границ этого пространства и явственной региональной идентичности традиционно препятствуют здесь эффективной интеграции. Большинство региональных механизмов (АСЕАН, АТЭС, Шестисторонние переговоры, ШОС, АСЕАН+3, ЕврАзЭС) были попытками субрегионального сотрудничества, базирующегося на подходе «снизу вверх». В результате многообразный азиатский и Азиатско-Тихоокеанский регион до настоящего момента обслуживается несколькими перекрывающими друг друга организациями, которые включают различные группы стран, часто с очень разными взглядами на будущее.

Отчасти в ответ на отсутствие общерегионального механизма сотрудничества председатель КНР Си Цзиньпин заявил, что «народы Азии должны руководить делами Азии, решать проблемы Азии и поддерживать безопасность в Азии». Однако такое заявление само по себе не решает проблемы достижения консенсуса между различными азиатскими странами. Отсутствие консенсуса относительно конкретной модели интеграции может поставить под вопрос любой самый богатый потенциал.

Однако появляются и положительные признаки. В ответ на дефицит финансирования азиатских стран со средним уровнем дохода, особенно Индонезии, Индии и Таиланда, Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (AБИИ), инициатором создания которого впервые выступил Китай в 2013 г., предлагает альтернативный источник. АБИИ будет ориентироваться в основном на строительство инфраструктуры в Азии для обеспечения региональной взаимосвязанности и экономического сотрудничества. По состоянию на сентябрь 2014 г. по крайней мере 21 страна в Азии и на Ближнем Востоке выразила заинтересованность в присоединении к АБИИ.

Стабильное всестороннее развитие по-прежнему остается главным императивом на национальном уровне для всех региональных акторов, а обеспечено оно может быть в большинстве случаев лишь при ориентации на регион. Эта гонка за процветанием, вероятно, является одновременно и подушкой безопасности.

Тем не менее политические амбиции и рост конкуренции между Китаем, Японией и Индией чреваты тем, что региональная интеграция будет неравномерной. Кажется весьма вероятным, что все основные игроки будут энергично развивать экономическое сотрудничество со странами АСЕАН, поскольку они достаточно развиты, чтобы извлечь преимущества из этих проектов, а также в целом занимают нейтральную позицию и могут служить инструментом уравновешивания разнонаправленных устремлений крупных держав. Что касается треугольника «Индия – Китай – Япония», наиболее вероятно, что индийско-японские отношения продолжат укрепляться как в политическом, так и в экономическом измерении, в то время как китайско-японские связи по-прежнему будут характеризоваться соперничеством как в АТР, так и во всем мире. Индийско-китайские отношения находятся в процессе глубокого переосмысления, и есть вероятность того, что Нарендра Моди (премьер-министр Индии) и Си Цзиньпин (председатель КНР) обеспечат новый уровень двусторонних связей, по крайней мере в сфере инвестиций и торговли.

Тем не менее обе страны не уверены друг в друге в плане формирования новой повестки дня и оберегают себя, поддерживая более тесные союзнические отношения с Японией, Вьетнамом и Непалом со стороны Индии; с Пакистаном и Шри-Ланкой со стороны Китая.

Россия. Китай. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363815 Тимофей Бордачев


Россия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209574 Тимофей Бордачев, Евгений Канаев

Успокоить Запад, уравновесить Восток

Новая стратегия России в Азии

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.

Е.А. Канаев – доктор исторических наук, профессор факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.

Резюме Россия, которая исторически является прежде всего военной державой, впервые имеет шанс выйти в Азиатско-Тихоокеанский регион как фактор мира. Это необходимо и для равновесия в АТР, и для ее собственного развития.

Статья подготовлена в рамках программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ 2014 г. на основе доклада авторов для встречи Консорциума научных и образовательных учреждений Китая, Норвегии, России, Сингапура, Южной Кореи и Японии.

Поворот России к Азии – это не возможность, которой страна вольна воспользоваться или нет, а объективная необходимость. Содержанием поворота должны стать ускоренное перераспределение торгово-экономических связей и потоков, дипломатических усилий и человеческих контактов в сторону государств Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии. Результатом – новая роль России в мире, соответствующая потребностям ее внутреннего развития и требованиям внешнего мира. Наиболее фундаментальный сдвиг можно ожидать в массовом сознании россиян и нужно способствовать ему – необходимо начать жить своим умом, открыться миру и, пользуясь выражением отца китайского экономического чуда Дэн Сяопина, «освободить свое мышление» об этом мире.

Этот поворот происходит в условиях постепенного изменения всей парадигмы развития азиатского региона. В одних случаях (Китай, Малайзия) оно уже началось, в других (большинство стран АСЕАН) –

близится переход от модели «Азия – всемирная фабрика» к модели «Азия – гигантский рынок». Стремительно растут темпы внутрирегиональной и внутристрановой торговли, увеличиваются города и численность горожан-потребителей. Начинают размываться остатки колониальной системы эксплуатации производительных сил Азии. Более того, сами азиатские государства уже переносят производство и инвестируют в Африку и Латинскую Америку. Не исключено, что новый тип азиатского развития бросит вызов и регулятивной силе Запада – его монопольному пока праву сертифицировать качество товаров и услуг, развивать одни инновации и тормозить другие.

Поворот России на Восток и качественная интенсификация первоначально политических, а затем и торгово-экономических отношений со странами Азии уже стал одной из важнейших составляющих национальной стратегии. Смещение центра мировой экономики и политики в АТР происходит объективно, а потенциал сотрудничества со странами Азии для реализации национального проекта XXI века – подъема Сибири и Дальнего Востока – колоссален.

В ближайшие годы стратегия России в Азии будет формироваться и осуществляться под воздействием трех важнейших факторов международно-политического характера. Во-первых, достигнута – впервые с конца 1980-х гг. – относительная определенность намерений и практической политики России и Запада, в первую очередь США. Они вступили в достаточно продолжительный период «новой холодной войны». В ближайшие годы поведение сторон будет характеризоваться стремлением «отсекать щупальца» и «заполнять пустоты» на региональном – в Евразии, но отчасти и на глобальном уровне. При этом конфронтационная линия в отношении России с попытками всячески ограничивать ее возможности сохранится в Соединенных Штатах на 5–10 лет независимо от партийной принадлежности вашингтонской администрации.

В американской политике по отношению к России традиционно шла борьба между двумя стратегиями, которые условно можно назвать по именам наиболее ярких их представителей – Киссинджера и Бжезинского. Первая была основана на прагматичном понимании того, что после исчезновения в 1991 г. идеологической составляющей противостояния Восток–Запад отношения с Россией медленно, хотя и не без конфликтов, двигаются к сближению. Как на ценностном, так и на регулятивном и экономическом уровне. Вторая – «стратегия Бжезинского» – последовательно вела дело к тому, чтобы «дожать» Россию, окружить союзниками США и в конце концов добиться ее разоружения, а то и расчленения. В конце 2013 г. возобладали сторонники идей мыслителя польского происхождения, и Соединенные Штаты начали новый раунд холодной войны.

Результатом этого стратегически ошибочного решения станет в современных условиях не победа США, а их ослабление. Однако консенсус в отношении России, сформировавшийся в качестве реакции американской элиты на события вокруг Украины, не может быть пересмотрен в обозримом будущем. Вашингтон будет вновь и вновь провоцировать дипломатические и даже военные кризисы, вмешиваться в зоны российских интересов. Поворот к Азии необходим России для обретения достаточной степени уверенности и снижения собственной уязвимости перед этими агрессивными выпадами.

Вряд ли у нас появятся и возможности для качественного улучшения отношений с Европейским союзом. Хотя в данном случае России, скорее всего, удастся избежать деградации торгово-экономической составляющей взаимосвязей. Европейцы продолжат торговать с Россией, покупать ее энергоресурсы и продавать ей товары высокой степени переработки – вплоть до вооружений. Однако станут последовательно ограничивать российские международно-политические возможности и доступ к современным технологиям и инновациям.

Во-вторых, стратегическая деградация политических, а затем, возможно, и торгово-экономических отношений между Китаем и Соединенными Штатами приняла необратимый характер. Она ведет к конкуренции в сфере международной безопасности, выдвижению альтернативных и взаимоисключающих интеграционных проектов, производным от этого негативным последствиям для мира и стабильности в АТР.

Несмотря на сохраняющийся объем взаимозависимости между США и Китаем, основа для которого была заложена в «золотую эру» отношений между 1971 и 1989 гг., и широкую сеть контактов в бизнесе, науке и образовании, сторонам едва ли удастся преодолеть растущее недоверие. Соединенные Штаты будут в среднесрочной перспективе склоняться к защите своих интересов в АТР все более традиционными способами – путем укрепления отношений с союзниками и создания новых военных партнерств. Пока наиболее вероятно, что Вашингтон будет подталкивать к активизации военно-политического сотрудничества Вьетнам. Начался процесс милитаризации Японии.

Китаю, в свою очередь, придется искать способы если не прорыва стратегического окружения на востоке и юго-востоке, то компенсации его последствий. Не способствует региональной стабильности и давление КНР и США на средние и малые страны АТР, из-за чего они окажутся перед необходимостью выбора стратегического союзника. Они будут пытаться играть на противоречиях между гигантами, но с каждым новым обострением избежать эскалации труднее.

Все это неизбежно способствует росту взаимной заинтересованности Россией и КНР, стремлению к тому, чтобы совершенствовать умение достигать компромисса, расширять зону доверия и сотрудничества, в первую очередь в отношении региона Центральной Азии, Монголии и Северной Кореи. Появятся возможности по-новому структурировать отношения Москвы и Пекина в сфере торговли и инвестиций.

И, наконец, третьим фактором является то, что запрос на системную и комплексную государственную политику реализации национального проекта XXI века – подъема Сибири и Дальнего Востока – носит объективный характер.

Современный подъем Сибири и Дальнего Востока впервые за всю историю вхождения этих земель в состав России не связан с конъюнктурными соображениями или субъективными представлениями отдельных политических деятелей. Весь комплекс правительственных решений и мероприятий, направленный на качественное изменение к лучшему социально-экономической ситуации в Зауральской России, имеет целью становление всей страны в качестве полноценно и всесторонне развитого живого организма.

Развитие Сибири и Дальнего Востока сейчас – это повышение качества всего Российского государства, а не отдельной его географической составляющей. Оно невозможно без открытия для Азии, создания новых для российской практики условий работы зарубежных и отечественных инвесторов, повышения уровня доверия в политических взаимоотношениях России с азиатскими странами, качественного расширения возможностей для человеческих контактов. И оно необходимо, чтобы сохранить устойчивость на случай долгосрочного противостояния с Западом.

Подводя итог оценке нового стратегического контекста, необходимо подчеркнуть, что внешние и внутренние условия еще никогда не были настолько благоприятными для рывка к полноценному становлению России в качестве азиатско-тихоокеанской державы. Необходимо воспользоваться этими возможностями – выступить в качестве надежного балансира в сложной геостратегической ситуации АТР, снизить риски и угрозы из-за океана и реализовать уникальный инвестиционный потенциал Сибири и Дальнего Востока, ориентируя его на рынки стран Азии.

Что уже сделано и не сделано

Последние полтора-два года Россия постепенно, но последовательно перестраивалась на азиатский вектор. Знаковым стало заявление президента Владимира Путина на Петербургском международном экономическом форуме в июне 2013 г., что форсировать рост Россия сможет, лишь ориентировав свой экспорт на расширяющиеся азиатские рынки. Отношение к азиатскому вектору российской внешней политики и к развитию Сибири и Дальнего Востока среди российской политической и интеллектуальной элиты начало меняться.

Раньше возможный поворот на Восток нередко воспринимался как продукт авторитарного инстинкта российской власти, противоестественный для политической и культурной традиции страны. Но теперь практически общепринятым стало осознание того, что использование возможностей азиатского роста в интересах восточных регионов и России в целом необходимо. Обвальное ухудшение отношений России и стран Запада в первые месяцы 2014 г. будет, несомненно, способствовать повороту к Азии.

Важным символическим шагом стал саммит АТЭС 2012 г. во Владивостоке. Принимающая сторона предложила амбициозную повестку, предполагающую ускоренную интеграцию во многие экономико-политические процессы АТР. На саммите взят курс на либерализацию торговли в регионе и, в частности, разработан список из 54 наименований экологических товаров, которые будут торговаться в регионе практически беспошлинно. Россия готова взять на себя функции одного из ключевых игроков в обеспечении продовольственной безопасности этой части мира. Достигнуты договоренности в сфере развития транспорта и инновационного сотрудничества, построения единого образовательного и научного пространства.

Ряд инициатив получили развитие в 2013 году. Так, на следующем саммите АТЭС на Бали принято обязательство воздержаться от внедрения каких-либо протекционистских мер в отношении торговли и инвестиционного сотрудничества до 2016 года. Выработан механизм торговли экологическими товарами (тарифы по ним к концу 2015 г. должны быть снижены до 5% или более низкого уровня). На Восточноазиатском саммите в 2013 г. продолжилось обсуждение затронутой во Владивостоке темы продовольственной безопасности. Расширенная трактовка Россией сотрудничества в сфере инноваций, предложенная на АТЭС-2014, с акцентом на развитие человеческого капитала и рост образовательных обменов получила развитие во время Брунейской сессии Восточноазиатского саммита в 2013 году.

Однако дипломатические успехи пока не сопровождаются экономическими. Доля экономик АТЭС в товарообороте России достигла в 2013 г. рекордных 24,8%, хотя этот рост во многом компенсационный и обусловлен снижением доли ЕС, болезненно проходящего период восстановления после кризиса и снижающего спрос на импортные товары. Абсолютная величина торгового оборота России с экономиками АТЭС выросла на 9% по сравнению с 2012 г. (23,9%), это пока все еще слишком мало для того, чтобы можно было говорить о прорыве, и все еще более чем в два раза отстает от доли стран Европейского союза (49,7%).

Российский экспорт в экономики АТЭС в 2013 г. остался на уровне 2012 года. Эта доля медленно растет, но в основном за счет увеличения импорта товаров широкого потребления из этих стран. Российские производители промышленной продукции (за исключением ВПК) на азиатские рынки практически не вышли – основу экспорта составляет сырье. Заключенные в 2013–2014 гг. новые соглашения о поставке энергетических ресурсов в Японию и Китай лишь усугубят сырьевой перекос в российском участии. В инвестиционных отношениях России со странами Азии отсутствует пока и ярко выраженная положительная динамика, на общем фоне выделяется Южная Корея, которая только в 2012 г. нарастила объем инвестиций в российское машиностроение с 0,78 до 0,95 млрд долларов.

Непросто складывалась ситуация вокруг реализации политики развития Сибири и Дальнего Востока, которая была заявлена в послании президента Владимира Путина как «наш национальный приоритет на весь XXI век». Провал первого этапа был открыто признан осенью 2013 г., что стало поводом для серьезных кадровых решений. Пост министра по развитию Дальнего Востока занял молодой и талантливый управленец Александр Галушка. На должность заместителя председателя правительства и полномочного представителя президента в Дальневосточном федеральном округе (ДФО) назначен Юрий Трутнев.

Новая модель развития восточных территорий России обозначена в октябре 2013 года. Наконец заявлено, что единственным перспективным способом развития данных территорий является поддержка производств, ориентированных на экспорт в АТР, а также открытие региона для иностранных инвестиций. Для стимулирования их притока предполагается организация территорий опережающего развития, предоставляющих инвесторам благоприятный инвестиционный, налоговый и административный режим.

Для оптимизации взаимодействия с инвесторами Минвостокразвития будет располагаться в нескольких городах: столице ДФО Хабаровске, крупнейшем городе округа Владивостоке, а также в Москве. Самый большой штат предполагается во Владивостоке, но ни один из офисов не будет обозначен как центральный. Кроме того, для облегчения работы министерства создается ряд новых ведомств – ОАО «Дальний Восток», занимающееся организацией территорий опережающего развития, Агентство по привлечению инвестиций и поддержке экспорта Дальнего Востока, которое будет работать с инвесторами и экспортерами, а также Агентство по развитию человеческого капитала Дальнего Востока.

К лету 2014 г. правительству удалось определить, где конкретно будут организованы территории опережающего развития, а также выпустить все правовые нормативные акты. Прорабатывается возможность переноса на восток офисов некоторых госкомпаний (главный претендент на переезд – «Русгидро», но речь также идет о «Роснефти», «Транснефти» и «Росгеологии»). Решение нацелено на пополнение региональных бюджетов и будет иметь большое символическое значение – дать знак талантливой молодежи Сибири и Дальнего Востока, что карьеру можно сделать и на своей малой родине, не уезжая в Москву или за границу. На это же направлен и начавшийся перенос на Дальний Восток некоторых федеральных ведомств (первым из них стало Росрыболовство). На Дальнем Востоке в перспективе образуется де-факто третья федеральная столица.

Приоритеты и средства российской политики

Несмотря на описанные сложности, правительство активизировало и улучшило государственную политику по гармоничному социально-экономическому развитию востока России и построению там экспортно-ориентированной экономики. Стратегия в Азии в данном контексте должна быть сосредоточена на решении трех групп задач.

Во-первых, повысить уровень доверия и доверительности между Россией и странами Азии на государственном, корпоративном и человеческом уровне. Без доверия не будет инвестиций, а без инвестиций не будет развития.

Во-вторых, необходимо качественно, кратно, увеличить масштаб участия в региональных делах, ответив на сформировавшийся в последние годы «запрос на Россию». Пока Москва делает гораздо меньше, чем от нее ожидают региональные игроки, особенно из числа средних и малых государств.

В-третьих, планомерно снижать издержки – политические и экономические, включая технологии и финансы – от качественного ухудшения в отношениях России и Запада. Многие технологии и ресурсы, доступ к которым будет ограничен в ближайшие годы на Западе, Россия может получить на Востоке.

С целью реализации этих трех политик в новых стратегических условиях приоритетами должны стать практические шаги по целому ряду направлений и сюжетов.

В первую очередь в оптимизации нуждается вся сложившаяся система сотрудничества с Китаем. Это подразумевает еще более твердый курс на укрепление стратегического партнерства с КНР, разрешение существующих и потенциальных проблем и недопониманий – в сфере энергетики, вокруг Центральной Азии, по поводу реализации потенциала Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Необходимо наращивать сотрудничество в рамках региональных диалоговых площадок и форумов – таких как АРФ, СМО АСЕАН+8, ВАС и СВМДА. Более четкая позиция России по вопросам, которые вызывают обеспокоенность Китая на море, может помочь снять взаимную обеспокоенность на суше.

Государственный визит в Китай президента Путина уже ознаменовал новую эру. Фактически Россия переориентировала стратегию экспорта энергоносителей на АТР, и в перспективе тенденция будет лишь укрепляться. Можно ожидать, что объем российских поставок газа лишь в Китай будет через 10–12 лет сопоставим с поставками в Европу. Это не только выведет на новый уровень российско-китайское стратегическое партнерство, но и укрепит роль России и КНР в АТР и мире в целом.

Перспективным направлением станет дальнейшая разработка и детализация такой темы, как «наращивание взаимосвязей». Это –

один из приоритетов китайского председательства в АТЭС, отражающий уже упоминавшийся в начале этой статьи «поворот Азии к Азии» – укрепление именно внутрирегиональных торгово-экономических связей. Со своей стороны, Россия уже приступила к разработке этого направления на экспертном уровне. Это откроет дополнительные возможности российско-китайского сотрудничества, в частности в Юго-Восточной Азии. «Десятка» стран АСЕАН с 2010 г. проводит реализацию мероприятий в рамках «Мастер-плана АСЕАН по наращиванию взаимосвязей», усматривая один из факторов успеха в расширении сотрудничества с внерегиональными партнерами. Развитие транспортной инфраструктуры – основная составляющая стратегии «взаимосвязей» – полностью отвечает долгосрочным российским интересам в отношении Сибири и Дальнего Востока. Необходимо серьезно отнестись и к идее «нового шелкового пути», которую продвигает Пекин.

Целесообразно максимально снизить негативные эффекты от вынужденного присоединения Японии и Южной Кореи к санкциям Запада в отношении России. Совместно с японскими и южнокорейскими партнерами необходимо в ходе формальных и неформальных консультаций искать способ того, как вывести набирающие темпы двусторонние отношения из-под удара «санкционной лихорадки» США. И хотя многое зависит от того, как будут складываться отношения Токио и Сеула с Вашингтоном, их взаимодействие с Москвой отмечено тенденцией к отделению политики от экономики.

Несмотря на присоединение Японии и Республики Корея к антироссийским санкциям, их бизнес-круги не только не снизили, но даже расширили и диверсифицировали сотрудничество с Россией. Возможно, для укрепления торгово-экономических отношений с Южной Кореей и Японией России стоит использовать институты и механизмы Таможенного союза, а с января 2015 г. – и Евразийского союза. Этому может способствовать и «евразийская стратегия» Сеула, выдвинутая осенью 2013 г., и, при творческом отношении со стороны России, инициатива «новый шелковый путь», продвигаемая сейчас Китаем.

Требуется системный подход к участию в региональных интеграционных объединениях и инициативах. Нужна серьезная работа по оценке потенциала всех интеграционных объединений и инициатив в АТР, имея в виду вероятность их использования, а при определенных условиях и подчинения задаче осуществления трех политик в Азии. Необходимо конкретизировать стратегические и тактические цели участия в заседаниях таких многосторонних форматов, как Региональный форум АСЕАН, Совещание министров обороны АСЕАН+8, Восточноазиатский саммит и Расширенный морской Форум АСЕАН+8.

Не менее важно уточнить целесообразность заключения Зоны свободной торговли с АСЕАН, а через нее – присоединения к Региональному всеобъемлющему экономическому партнерству с точки зрения экономических и геополитических последствий. Наконец, России стоит просчитать выгоды и издержки своего возможного присоединения к Соглашению о региональном сотрудничестве в борьбе с пиратством и нападением на суда в Азии.

Необходимо дальнейшее совершенствование дипломатического подхода России к Азии и, где возможно, повышение роли российского фактора в урегулировании региональных конфликтов и споров. Потенциалом обладает Механизм обеспечения мира и безопасности в Северо-Восточной Азии – рабочая группа, созданная участниками Шестисторонних переговоров. Ее заседания можно проводить и без участия КНДР. Потребность очевидна: отдельную проблему безопасности Северо-Восточной Азии невозможно решить без общего оздоровления обстановки в субрегионе, где обострились погранично-территориальные проблемы, китайско-американские противоречия по системе ПРО, будущему американских альянсов и пр. В таких условиях Механизм обеспечения мира и безопасности в СВА может стать форумом, где эти и иные проблемы получили бы освещение, укрепляя доверие между пятью ведущими государствами Северо-Восточной Азии. Повестку переговоров будет определять Россия как формальный председатель Рабочей группы.

Особенно важно обеспечить участие России в грядущем открытии Северной Кореи, что требует расширения торгово-экономических и инвестиционных связей между Россией и КНДР. В планах Москвы и Пхеньяна – довести ежегодный объем взаимной торговли до миллиарда долларов к 2020 г. с нынешних 80–120 млн долларов, перейти на расчеты в рублях, наладить межбанковское взаимодействие, а также реализовать ряд проектов по модернизации горнодобывающей промышленности, энергетики и гражданского автомобилестроения КНДР.

Россия должна внести вклад в снижение остроты противоречий, связанных с Южно-Китайским морем и свободой судоходства. Это можно сделать, нарастив поставки нефти и газа претендентам на спорные архипелаги Парасельский и Спратли, а также развивая собственные транспортные коридоры – Транссибирскую магистраль и Северный морской путь, тем самым снизив интенсивность грузопотока, проходящего через Малаккский пролив.

Россия способна предложить участникам Восточноазиатского саммита принять документ, регламентирующий поведение стран региона на морских пространствах АТР, в том числе в Южно-Китайском море. В качестве модели стоит обратить внимание на отдельные положения Соглашения о предотвращении инцидентов в открытом море и в воздушном пространстве над ним, заключенного между СССР и США в 1972 году.

Чтобы придать новой азиатской стратегии больший вес и содержательность, России нужно выдвинуть несколько крупных стратегических инициатив в экономической области.

Создание специализированной региональной площадки многостороннего сотрудничества по обеспечению энергетической безопасности АТР. Это стало бы логическим продолжением разворота российского экспорта энергоносителей. Перспективный проект – «Региональное энергетическое кольцо Северо-Восточной Азии» (Northeast Asia Regional Electric System Ties, NEAREST), нацеленный на строительство новых мощностей электроэнергетики в Сибири и на Дальнем Востоке и экспорт электроэнергии в страны АТР.Строительство на Дальнем Востоке нефтеналивного «хаба», сопоставимого по масштабам с сингапурскими или южнокорейскими мощностями.Совместно с участниками Восточноазиатского саммита – создание Восточноазиатского зернового фонда в рамках Восточноазиатского саммита (по аналогии с Восточноазиатским рисовым фондом в АСЕАН+3). Параллельное выстраивание в Сибири и на Дальнем Востоке инфраструктуры зернового экспорта в АТР.Выдвижение «Мастер-плана наращивания взаимосвязей между участниками Восточноазиатского саммита». В настоящее время тему «наращивания взаимосвязей» активно прорабатывают АСЕАН и АТЭС. Между тем Ассоциация является субрегиональной диалоговой площадкой с достаточно узким составом участников, а АТЭС – напротив, широким. В этой связи наращивание взаимосвязей между участниками Восточноазиатского саммита, куда входят ключевые субъекты региональной политики и безопасности, стало бы логичным и своевременным шагом, отвечающим духу предложенной Россией концепции «неделимой безопасности».Формирование региональной системы мониторинга продовольственной ситуации для сбора и анализа информации. Россия могла бы предложить партнерам в АТР свои возможности в сфере космических технологий – ГЛОНАСС и иные навигационные системы, дистанционный мониторинг объектов инфраструктуры и пр. Эта задача тем более актуальна, что АТР – регион повышенной сейсмической активности, и во время стихийных бедствий нужно своевременно обеспечить продовольствием большое количество людей.

Реализация новой стратегии России в Азии – дело непростое, оно столкнется с многочисленными препятствиями внутри страны и вовне. Однако есть и одно неоспоримое преимущество – хотя Россия остается великой военной державой, достижение целей и задач отечественной политики не предполагает вступления в гонку за региональное превосходство в Азии.

В свои лучшие времена СССР был готов конкурировать за военно-политическое доминирование и с Китаем, и с США. Москва поддерживала коммунистические партии и повстанцев, опиралась на верных союзников, среди которых центральное место занимал Вьетнам. В наши дни Вашингтон и Пекин, хотя и по-разному, но стремятся к расширению присутствия и усилению контроля над решениями и действиями средних и малых государств Азии.

Россия, со своей стороны, не нуждается в создании зоны военно-политического доминирования. Россия, которая исторически является военной державой, впервые имеет шанс выйти в Азиатско-Тихоокеанский регион как фактор мира. И именно поэтому она может стать уникальным, необходимым для региона игроком, который сможет сбалансировать Азию в XXI веке.

Россия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209574 Тимофей Бордачев, Евгений Канаев


Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110703 Тимофей Бордачев

Сила, мораль, справедливость

Международная политика в XXI веке

Резюме: Это не международная дипломатия завела ситуацию вокруг Украины в состояние почти системной конфронтации. Причиной сложившегося положения стало именно отсутствие дипломатии на протяжении почти четверти века.

«Наша миссия в том, чтобы изучить руины современного мирового порядка и понять, на каких новых основах мы можем надеяться его восстановить».

Эдвард Халлет Карр, 1939 г.

Международный порядок, возникший после завершения холодной войны, не был ни справедливым, ни устойчивым. Несправедливость его выражалась в том, что группа государств, однородная в ценностном отношении, присвоила себе монопольное право на истину в последней инстанции. И это автоматически ставило всех остальных перед выбором – подчиняйся или уходи.

Неустойчивость такого миропорядка связана с тем, что формально и фактически он опирался на структуру, возникшую в другую историческую эпоху. Вторая по могуществу ядерная держава – Россия – была исключена из группы победителей, а Китай не мог и не стремился в нее войти. Одни международные институты, такие как ООН или ОБСЕ, оказались парализованы и деградировали. Другие, такие как Международный валютный фонд или Мировой банк, стали инструментами внешней политики США и их союзников. Международная политическая система начала работать на «холостом ходу». Ее деградация перешла в неконтролируемую фазу после того, как в результате украинского кризиса зимы-весны 2014 г. была разрушена монополия Запада на нарушение основ международного права.

На развилке и наука о международных отношениях. Старые теории работают со скрипом, новых и убедительных пока не изобрели. Целостный метод распадается на множественные микротеории, годящиеся только для анализа частных случаев – интеграции, международных институтов и отчасти внешней политики. Однако нет ответов на самые фундаментальные вопросы, среди которых центральное место занимает проблема войны и мира. Интеллектуальное пространство заполняют концепты, созданные из чуждых друг другу элементов политической и экономической науки, а по просторам публицистики плавают «черные лебеди» псевдотеорий. Почему?

Структурная теория Кеннета Уолтца и его последователей сделала науку о международных отношениях наукой в полном смысле этого слова. Неореализм и другие неотеории, включая неолибералов и либеральных институционалистов, абстрагировали область международного от области национального и создали убедительный методологический аппарат для анализа этой автономной сферы. Однако завершение холодной войны и качественный рост числа факторов, определяющих положение государства в системе, а главное – исчезновение четких критериев, по которым возможно определить структурообразующие государства, существенно ограничили применимость всех «теорий стабильности».

Реалисты неоклассического направления попытались заполнить этот пробел, предложив внутреннюю корректирующую переменную. При этом вопрос об универсальности составляющих, веса каждой из составляющих и этой самой переменной не до конца изучен. Кроме того, неоклассическая попытка скрестить метод анализа международной политики Уолтца и науку о внешней политике государства не решила проблему формализации устойчивых закономерностей на уровне «давление системы – реакция единицы». Общее методологическое замешательство начала прошлого десятилетия привело к тому, что всерьез стали обсуждать концепции, делающие упор на факторе непредсказуемых случайностей как важнейшем драйвере международной политики.

Теория для нового мира

Мы не знаем, каким будет новый мировой порядок, но можем точно сказать, каким он не будет. Ни при каких обстоятельствах не повторится опыт XX века. Даже если будущее устройство окажется жестко конфронтационным, оно не сможет в точности воспроизвести систему холодной войны, основанную на противостоянии фактически равных по силам блоков и идеологий. Соответственно и отделить с прежней легкостью сферу международного от сферы внешнеполитическоговряд ли получится. В современных условиях единственной неоспоримой и объективной категорией является только суверенное государство – носитель прав и ответственности перед гражданином. Целостная международная система «по Уолтцу» такой бесспорной категорией быть уже не в состоянии, хотя ее ключевые характеристики – ?структура и среда – остаются важнейшими категориями анализа на уровне региональных и функциональных подсистем. Означает ли это, что системная теория была тупиковой ветвью эволюции важнейшей из общественных наук?

На этот вопрос необходимо и можно дать уверенный отрицательный ответ. Задача теории не в том, чтобы предоставить жесткую схему, в которую ученый втискивает международно-политическую реальность. Задача теории – указать на важнейшие закономерности, существование которых позволяет системно подходить к анализу и прогнозу. Поэтому наука о международных отношениях не может в точности предсказать, каким будет новый мир. Но, впитав весь опыт предыдущих поколений, она способна предположить, какие важнейшие факторы определят структуру этого мира и реакцию акторов на вызовы с ее стороны. Указать на то, какие силы станут играть ведущую роль в определении траектории развития той или иной международно-политической ситуации или процесса, выступая в качестве априорных мотивов поведения суверенных акторов – государств.Сейчас можно утверждать, что развитие мира обусловят три фактора: сила, мораль и справедливость. Они не являются выражением наших возможностей – сила государств неизменно относительна, моральные принципы пока не играют определяющей роли в международной политике, а мир имманентно несправедлив. Сила, мораль и справедливость выражают устремления, присущие индивидуумам и государствам. Каждое государствостремится к собственному усилению и повышению значения в международной системе, хотя и использует для этого разные инструменты. Каждое государство понимает необходимость моральных ограничений политики внутри и вовне, хотя и имеет собственные представления о моральном и аморальном в международной политике.Каждое государство желает более справедливого мироустройства, в котором уважаются интересы любого члена международного сообщества и его собственное, подчас уникальное видение справедливости.

Сила исторически была для народов важнейшим стремлением. Англо-саксонская традиция, родоначальником которой в XX веке был Эдвард Карр, постулировала силу в качестве основы любого международного порядка. Римский мир (Pax Romana), Британский мир (Pax Britannica) и Американский мир (Pax Americana), обозначающие в трудах британских и американских авторов исторические формы международного порядка, всегда были основаны на доминирующей, по меньшей мере в представлениях, силе одного государства. Римской империи в I–IV веках нашей эры, Британской империи в XIX – начале XX столетия, США во второй половине XX и начале XXI века.

Относительная сила государства всегда выступала в качестве универсального критерия для понимания реальной значимости военных, экономических и идеологических ресурсов. Все эти субъективные признаки приобретали объективный характер, преломляясь через их влияние на силу государства в конкурентоспособной борьбе в хаотичном международном окружении. По Гансу Моргентау, сила является наиболее эффективным способом ограничить насилие в межгосударственных отношениях и вообще цивилизовать их. Это, кстати, иллюстрируется уже мыслью древнегреческого историка Фукидида о том, что в доисторические времена «селения были не укреплены, <…>, и поэтому жители даже дома не расставались с оружием подобно варварам».

Относительная сила нескольких участников международной системы является материальной основой для построения баланса сил – наиболее надежного средства поддержания мира и возможности сотрудничества на региональном и глобальном уровнях. При этом элементы баланса мы можем обнаружить уже в античности, где, по мнению Джейн Пенроз, «Cасаниды были другой “сверхдержавой” к востоку от Рима, и, несмотря на напыщенный и победоносный тон некоторых римских источников, так же как и на отчасти пристрастную точку зрения отдельных нынешних историков, современная наука, изучение первоисточников и другие данные показывают, что Сасаниды были противником, равным римлянам».

Стремление государств к усилению, таким образом, может рассматриваться в качестве универсальной закономерности международной политики. Остается главным драйвером поведения единицы в рамках международной системы. И должно учитываться в качестве независимой переменной при анализе того, как страны реагируют на внешние вызовы вне зависимости от их материальных возможностей. Оптимальное решение сложной международно-политической ситуации должно быть нацелено на относительное усиление всех вовлеченных игроков или по меньшей мере тех из них, которые принципиально значимы для стабильности системы.

Что ограничивает силу

Мораль испокон веку выступала в качестве естественного ограничителя применения силы в международных отношениях. Великие умы прошлого признавали, что международная политика не подчиняется обычной этике, а сама является этикой. Однако еще Фукидид писал о том, что «высшей добродетелью является умеренность в использовании силы».

Такая умеренность не имеет материальной основы – человек перестал поедать поверженных врагов не потому, что их плотью можно было отравиться. Это было вызвано именно абстрактными соображениями морали – норм должного, а не сущего. Норм, которые затем обрели форму религиозных табу, игравших практически до XVII века роль права народов. Даже вытеснение церкви из международной жизни не привело к полному стиранию моральной компоненты. Спору нет, «этика ответственности» Макса Вебера указывает на аморальность по отношению к своим подданным морального по отношению к другим поведения государя. Это отмечал в 1948 г. классик реалистической школы Ганс Моргентау. Хотя именно сила является главным ограничителем попыток установления гегемонии, опора только на нее привела бы к тому, что «положение дел на международной арене полностью копировало бы догосударственное состояние “войны всех против каждого”, о котором писал Томас Гоббс».

Другими словами, государства, как и индивидуумы, вынуждены принимать основополагающий мировой этический принцип – «золотое правило нравственности» – «относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе». Мораль институционализируется, становится для государств инструментом обеспечения некоего минимума безопасности. Гуманизм оказывается не только естественным проявлением человеческой природы, но и средством регулирования отношений между народами, поддержания некоего относительного порядка. Некая доля моральности в международной политике необходима государствам, и они к ней стремятся.

Уникальность морали в том, что она является одновременно и общечеловеческой, и глубоко этнически и религиозно окрашенной. Народы и цивилизации часто дают оценку моральности (этичности) или аморальности того или иного внешнеполитического решения партнеров на основе своей системы ценностей. Хорошим примером является история с обещанием не расширять НАТО на Восток, которое представители американского внешнеполитического истеблишмента сначала дали Михаилу Горбачёву, а затем пересмотрели. В России такое поведение воспринимается как исключительно аморальный акт обмана. В Соединенных Штатах – как нормальное решение, принятое исходя из рационального выбора в изменившихся обстоятельствах. США, отмечал Збигнев Бжезинский, «воспользовались ситуацией, в которой необходимо было принять некоторые решения по поводу будущего статуса Центральной Европы. Не будь ясности в вопросе о принадлежности Центральной Европы и ее самоопределении, мы могли бы сегодня снова столкнуться с серьезными проблемами в самом сердце Европы».

Однако мораль, соображения абстрактного характера исторически были факторами, не только удерживающими от применения силы, но и толкающими к насилию. Как правило, речь идет о крайних проявлениях религиозной нетерпимости, исторически присущих в первую очередь христианству и исламу. В начале XXI века представления о моральном превосходстве «международного общества» стран Запада толкали к применению силы и использованию на официальном уровне аналогий с крестовыми походами. Российский ученый-международник Алексей Богатуров писал в этой связи: «Революция ценностей и упоенность демократией “во что бы то ни стало” вылились в фетишизацию демократизации и оправдание практики использования демократических лозунгов для обоснования силового вмешательства США в любой точке мира. Идея демократии была подменена идеей демократической войны и произвола во имя демократии. Последняя потеснила идею мира <…> в планетарном масштабе. Последовал реванш силы. Мир на основе равновесия и взаимного учета интересов стал в начале 2000-х годов рисоваться ненужным анахронизмом».

Однако базовая функция морали – быть вторым после силы эффективным фактором, ограничивающим масштабы и применимость насилия в международной политике, – сохранит значение и в будущем. Поэтому мы вполне можем рассматривать мораль в качестве аналитической категории, характеризующей одно из базовых устремлений государств.

Справедливость или несправедливость того или иного международного порядка традиционно рассматривается учеными, как реалистами, так и либералами, в качестве важнейшего условия, от которого зависит стабильность или нестабильность в мире. Именно несправедливость, проявленная победителями в Первой мировой войне, Великобританией и Францией, в первую очередь по отношению к Германии, стала, по общему мнению, причиной агонии Веймарской республики и торжества реваншистских настроений. При этом Эдвард Карр признает, что несправедливость была неизбежной, поскольку «в той степени, в какой предполагаемая гармония интересов хоть сколько-нибудь приближается к реальности, она создается подавляющей силой привилегированной группы».

Но результатом этой несправедливости оказался крайне шаткий Версальский мировой порядок и чудовищная по масштабам человеческих жертв и разрушений Вторая мировая война. Новый мировой порядок, воплощением которого стал Совет Безопасности ООН, также не включал в себя побежденных Германию и Японию. Однако в его рамках в короткие сроки созданы механизмы встраивания потенциальных реваншистов в сообщество рыночных демократий Запада. Европейский союз и НАТО стали эффективными инструментами политической реабилитации Германии. Капиталистическая система и военные союзы с США были для Берлина и Токио более чем справедливыми, учитывая «заслуги» обеих держав в ходе мировой войны.В свою очередь международный порядок, который установился после завершения холодной войны, нельзя было назвать справедливым ни при каких условиях. Это, в свою очередь, не могло не привести к попыткам его ревизии – сначала имплицитным, а затем и открытым. Покушениям на пересмотр со стороны как новых (Китай, Индия, Бразилия), так и условно «старых» (Россия) держав.

Связано это с тем, что важнейшим признаком справедливости или несправедливости порядка является степень защиты главного национального интереса – безопасности, которую этот порядок обеспечивает для каждого из участников. Один из величайших международников нашего времени Генри Киссинджер пишет: оптимальным является «тот международный порядок, который не навязан, а принят, и будет таким образом выглядеть как одинаково несправедливый по отношению к каждому из его участников. Парадоксально, но всеобщность этого неудовлетворения является условием стабильности, поскольку, будь одна из сторон полностью удовлетворена, все другие были бы полностью неудовлетворены, и революционная ситуация обеспечена. Основой стабильного порядка является относительная безопасность и относительная небезопасность всех его участников».

Международный порядок после 1991 г. не гарантировал безопасной реализации национальных интересов большой группы государств. Он просто не предоставлял им права влиять на принятие решений по важнейшим вопросам международной жизни. В первую очередь – вопросам мира и войны. Хотя формально и сохранял для них членство в главном официальном институте международной безопасности – Совете Безопасности ООН. При этом от реального участия в принятии важнейших решений отстранили не только Россию, которая, по мнению большинства на Западе, потерпела поражение в холодной войне. Китай, экономический рост которого после начала реформ Дэн Сяопина существенно способствовал прогрессу самого Запада, и нейтрально-дружественная Америке Индия также не получили доступа к основным механизмам принятия решений. Эту ситуацию точно охарактеризовал американский ученый, представитель либеральной школы науки о международных отношениях Амитай Этциони: «Новый режим глобального управления <…> новое мировое государство стало обретать характер империи – формы управления, в которой ограниченная группа наиболее могущественных государств навязывает (разными способами) выгодную им политику большинству стран мира».

Мир, возникший на руинах международной системы периода холодной войны, был максимально справедлив для стран Запада и за небольшими исключениями полностью удовлетворял их национальные интересы. США и Европа вышли победителями из многолетнего противостояния с СССР, сохранив контроль над всеми международными институтами управления (Мировой банк, Международный валютный фонд, ВТО), контрольный пакет в целом ряде региональных организаций (ОБСЕ) и самый вооруженный военный союз в истории человечества – НАТО. Началась, по выражению Фарида Закарии, «великая эпоха процветания».

Такой мировой порядок, основанный на полном комфорте Запада и, соответственно, полном дискомфорте всех остальных, не мог продолжаться долго. Не случайно, что один из идеологов неоконсервативного течения в американском интеллектуальном истеблишменте Чарльз Краутхаммер определил сложившееся положение дел как «момент однополярности», отводя на него примерно два десятилетия. Наиболее решительная попытка зафиксировать «момент» была предпринята в 2003 г., когда международное сообщество и его институты не смогли остановить вторжение в Ирак и фактически капитулировали перед очевидным попранием норм международного права и вестфальских принципов.

Однако подобное несправедливое положение дел не будет вечным. И это связано не с перераспределением сил на мировой арене. Страны, вышедшие победителями из холодной войны, демонстрируют выдающуюся способность к мобилизации и повышению эффективности своей внешней политики.

Причина в том, что привилегированная группа никогда не отдавала конкурентам монополию на власть, даже в форме незначительного перераспределения контролирующих ресурсов. С точки зрения государств статус-кво, международный порядок, который они защищают, правилен и справедлив. Стремление сделать мир более комфортным и справедливым именно для себя – важнейший мотив поведения государств и того, как они реагируют на вызовы системы. Эта базовая предпосылка должна находиться в центре отправной точки анализа любой международной ситуации. И доскональное знание условий справедливости для каждой страны и культуры является базовой характеристикой, полезной для общества, науки и успешной дипломатии в наступившем только сейчас новом веке.

Дипломатия в XXI веке

Именно дефицит дипломатии в ее традиционном понимании стал одним из признаков последних двух десятилетий. Выдающийся французский мыслитель Раймон Арон писал, что главными действующими лицами мировой политики являются солдат и дипломат. Сменяя друг друга, они регулируют отношения между народами, помогая защищать национальные интересы и восстанавливать мир. При этом базовая функция дипломатии – избежать эскалации конфликта и найти решение, которое более или менее устраивает всех. И всех в одинаковой степени не устраивает, потому что, как писал еще в 1956 г. Генри Киссинджер, «полная удовлетворенность одного означает полную неудовлетворенность остальных».

Исторически дипломатия не знает полных побед и признает только относительные успехи. Смысл их состоит в том, чтобы зафиксировать отношения, конфликтные по своей природе, в новой точке их развития. И эта точка не являлась признанием полного торжества одной из сторон, после которого должен был наступить «конец истории». Она становилась всего лишь отправной точкой нового витка эволюции международной системы.

Однако 23 года назад ситуация качественно изменилась не в лучшую сторону. Рухнул СССР, ушли в прошлое холодная война и биполярный мир. Вроде бы следовало ожидать всеобщего движения в сторону свободы и демократии в глобальном масштабе. Однако этого не произошло, а на мир – весь – опустилась тень блоковой дисциплины. Дисциплины, которая предполагает прямое или опосредованное подчинение всех лидеру – гегемону.

Только лидер теперь был один. В центре международного порядка, возникшего после завершения холодной войны, было единственное негласное правило – только одна сила, США и их союзники, объединенные в блок НАТО, имеет право отстаивать свои национальные интересы полностью самостоятельно. Все остальные, включая «проигравшую» Россию или растущий Китай, оказались искусственно ограничены в правах. В международной политике был на практике реализован оруэлловский принцип «все звери равны, но некоторые равнее».

При этом неоспоримость данного правила настолько глубоко въелась в сознание его носителей, что стала восприниматься чуть ли не как часть международного кодекса поведения. Равным образом трансформировалась и концепция «международного сообщества», которое до 1991 г. по определению включало в себя все государства – участники международной системы. Но теперь данное понятие было узурпировано «международным обществом» – ограниченной группой государств. И узурпировано настолько основательно, что прямо ставить знак равенства между Соединенными Штатами с союзниками и всем миром начали уже даже неглупые и вполне квалифицированные авторы.

В таком мире задача дипломатии оказалась выхолощенной. Чего, собственно, следовало ожидать, поскольку если нет равновесных в смысле прав и обязанностей участников, то каков смысл в поиске дипломатических ухищрений. Нечто подобное несколько тысяч лет тому назад привело к тому, что в Китае не возникло дипломатии, системной внешней политики и науки о международных отношениях. Когда отношения выстраиваются по принципу «просвещенный центр – варварская периферия», ломать голову над поиском компромиссов совершенно не нужно. Утрачивается соответствующий навык. Из внешнеполитического арсенала уходят интеллект и фантазия. На смену им приходит логика внутриполитической борьбы, где главное – «дожать» оппонента. И даже излюбленная США в годы холодной войны функция «разводящего» в региональных конфликтах сводится к тупому проталкиванию своего варианта. Не обязательно адекватного реальности, но всегда соответствующего представлениям Вашингтона об идеальном для себя.

Поэтому смыслом «дипломатии» уходящей уже эпохи было добиться согласия всех, договориться на основе того, что Соединенные Штаты правы. Вся внешнеполитическая машина Америки и Европы оказалась направлена на то, чтобы обмануть, переломить, в крайнем случае – проигнорировать оппонента. Но во что бы то ни стало продавить именно свое решение. Человеком-символом такого подхода стала весной 2014 г. представитель США в Совете Безопасности ООН, бывший профессор Гарварда Саманта Пауэр.

При этом неспособность добиться полной победы оказывает поистине разрушительное воздействие на психологическое состояние носителя данной философии. Ведет к эмоциональным срывам, свидетелями которых мы теперь регулярно становимся, наблюдая дебаты на разных международных площадках. Заставляет бездумно бросаться «красными линиями». Толкает на шаги, которые могут в перспективе полностью или частично нивелировать собственное могущество победителей в холодной войне. Самым ярким примером стало давление властей Соединенных Штатов на платежные системы Visa и MasterCard и принуждение их не работать с отдельными российскими банками. Подрывая тем самым доверие к собственным частным компаниям. Размывая главный принцип, на котором держится относительная целостность мира – экономическую взаимозависимость, а также веру людей в независимые международные институты и свободный рынок.

Это не международная дипломатия завела ситуацию вокруг Украины в состояние почти системной конфронтации. Причиной сложившегося положения дел стало именно отсутствие дипломатии на протяжении почти четверти века. На глобальном уровне происходящие события не явились результатом злой или доброй воли отдельных политиков. Они – материальное выражение накопленных противоречий и устремлений одних стран эти противоречия зафиксировать, а других – разрешить тем или иным образом.

Неизвестно, сколько продлится скрытое противостояние Запада и остального человечества. Многие испытывают объяснимый страх за себя и своих близких. Это позволяет четко сформулировать по меньшей мере одну задачу международной дипломатии, решению которой должны быть подчинены все усилия – не допустить сползания к вооруженному противостоянию на региональном и глобальном уровнях. В новый век дипломатии мы не должны во всем соглашаться. Надо учиться сдерживать себя и проявлять высшую форму нравственности в отношениях между народами со времен Фукидида – умеренность в применении силы.

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.

Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110703 Тимофей Бордачев


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966394 Тимофей Бордачев, Татьяна Романова

Как сделать Европу надежным тылом

Будущее ЕС и стратегия России

Резюме Новая стратегия Москвы в отношении ЕС должна рассматривать Европу как спокойный тыл России и быть основана на политике сдержанного вовлечения. Отличительной чертой наступившего этапа является смена парадигмы завышенных ожиданий на прагматическое взаимодействие.

В сентябре 2010 г. Международный дискуссионный клуб «Валдай» вынес на суд участников, российской и международной общественности доклад «К Союзу Европы». В его основе лежала объективная оценка потерь, которыми оборачивается неспособность России и Европейского союза выработать общее видение стратегии взаимоотношений. Проанализировав внутреннее состояние партнеров и их роль в мире, составители доклада предлагали тогда решительно двинуться к общему политическому и экономическому будущему – созданию Союза Европы. Движение к этой новой геостратегической общности должно было, по замыслу авторов, составить смысл долгосрочной интеграционной стратегии. О ее отсутствии и необходимости выработки заговорили еще в первой половине 2000-х, теперь же это стало практически общепризнанным.

Спустя три с лишним года после опубликования доклада, вызвавшего широкую дискуссию, очевидно, что шансы на преодоление раскола Европы минимальны, а, по мнению многих, вообще слабо просматриваются. На фоне стабильных экономических связей в России и Евросоюзе неуклонно сокращается стремление к взаимному познанию, пониманию и сближению.

Расхождение по углам

Совпали два процесса. Внешнеполитическое сознание Старого Света становится все более замкнутым, отстраненным от дел мира, хотя риторика утверждает противоположное. Неспособность повлиять на глобальные события и неудачи в региональной политике (наиболее ярким примером является фактическое исчезновение Европы как значимого игрока на Ближнем Востоке) в сочетании с по-прежнему острыми внутренними проблемами толкают ЕС к тому, чтобы сконцентрироваться на себе. Москва между тем, с одной стороны, переживает период осознания новой идентичности, что сопровождается идеологическими зигзагами, с другой – начинает всерьез переосмыслять глобальную ориентацию под воздействием фундаментальных сдвигов мировой расстановки сил с запада на восток. И если в 2010 г. разворот России в Азию, а Европы внутрь себя только намечались, то в 2013 г. новое позиционирование партнеров в отношении друг друга и внешнего мира стало очевидным.

В последние месяцы Россия и Евросоюз продемонстрировали минимальную способность отказаться от принципов игры с нулевой суммой, при которой выигрыш одного из партнеров обязательно означает потери другого. События лета-осени 2013 г., связанные с запланированным подписанием Украиной договора об ассоциации с ЕС, стали яркой иллюстрацией подобного конфронтационного мышления, которое не просто не настроено на совместный поиск решения, но – в случае с Евросоюзом – не может даже вообразить такую возможность. Сначала Брюссель, а потом и Москва выдвинули Киеву ультиматум – или/или, делайте выбор сейчас. Бесперспективность и пагубность такой постановки вопроса очевидна. Но отказаться от бесплодной логики «охоты за трофеями» ни Россия, ни Европейский союз не в состоянии.

Наблюдатели все чаще фиксируют признаки атрофии институционально-правовой базы отношений России и ЕС. Перспективы создания более работоспособных механизмов призрачны, этим попросту прекратили всерьез заниматься. Но наиболее существенный вклад в то, что контакты скатились к стагнации, внесли тенденции внутреннего развития каждого из партнеров. В Евросоюзе они серьезно ограничивают силы и волю к выстраиванию осмысленно-конструктивных отношений на Востоке, заставляют ориентироваться на наиболее важные географические направления, в первую очередь – на трансатлантическое сотрудничество. В России они по разным причинам стимулируют проведение географически более дифференцированной внешней политики.

Россия взяла курс на выстраивание собственного интеграционного блока, в целом ориентированного на новый мировой центр гравитации – Азиатско-Тихоокеанский регион, рассчитывая в ходе этого строительства найти и ответы на все более серьезные и опасные вызовы национального развития. При этом происходящие сдвиги не являются конъюнктурными, временными, они обусловлены общемировыми долгосрочными тенденциями. Даже глубокий экономический и политический кризис в России, который заставит ее свернуть амбиции и соотносить желания с возможностями, не возродит неоспоримую прежде ориентацию на Европу. Впервые за 300 лет Старый Свет перестает быть для России универсальным полюсом притяжения и ценностным ориентиром, а становится одним из внешних партнеров, пусть пока и наиболее важным в категориях торгового оборота и потребительского поведения.

Это не означает, что навсегда сохранится нынешний консервативный уклон в российской общественно-политической дискуссии, которая все больше противопоставляет себя идейному пространству современной Европы. Скорее он являет собой этап поиска новой самоидентификации, которая в конце концов достигнет точки баланса между культурной традицией и современностью. Однако солидаризации России с тем, что сегодня называется «европейскими ценностями», не произойдет и в этом случае, равно как и признания, что Запад имеет моральное и политическое право указывать стране ориентиры и направления ее движения.

Россия и Евросоюз обнаруживают себя в принципиально иной системе координат. И это делает беспристрастный анализ природы, содержания и перспектив кризисных явлений внутри ЕС крайне актуальным для российской внешней и внешнеэкономической политики.

Что происходит в ЕС?

Чтобы сделать первый шаг в данном направлении и привлечь внимание российской политической, интеллектуальной и деловой элиты к новым вызовам и возможностям, Совет по внешней и оборонной политике провел весной 2013 г. ситуационный анализ «Будущее Европейского союза», в котором приняли участие представители академического сообщества, ведущие специалисты МИД России, других ведомств и бизнеса.

По результатам сделаны следующие основные выводы.

Европейский союз переживает кризис, который по всем признакам носит системный характер, поскольку поразил как базовые элементы интеграционной конструкции (институты и основные общие политики ЕС), так и механизмы их взаимодействия. В том числе он негативно сказался на способности Евросоюза к принятию и воплощению в жизнь коллективных решений.

Сам Европейский союз, который на протяжении довольно долгого времени в целом отказывался признавать системность возникших проблем, сейчас приблизился к пониманию этого факта. Реакция стран-участниц на системный кризис будет выражаться, с одной стороны, в попытках ужесточать регулирование на уровне сообщества, а с другой – в расширении практики гибкой интеграции и создания коалиций из государств, желающих углубленного сотрудничества и способных к нему в разных областях. Сочетание этих тенденций станет наиболее серьезным вызовом для политической философии, преобладавшей в интеграционном процессе на протяжении полувека. Она предполагает равное участие стран во всех направлениях взаимодействия и достаточную мягкость в вопросах регулятивной гармонизации.

Однако некоторая централизация механизма принятия решений, стремление к большему регулированию не означает роста авторитета и расширения возможностей Еврокомиссии, а отражает стремление стран-членов к выработке коллективных, пусть даже и половинчатых, неэффективных, решений. На деле следует ожидать укрепления межправительственной составляющей и сужения реальных полномочий наднациональных органов управления.

Системный кризис качественно изменил баланс сил между ведущими странами – членами Европейского союза. Успешная Германия, которая в последние годы явно выигрывает экономически, балансирует на грани острого конфликта не только со странами европейского юга, но и с Францией, своим историческим партнером по строительству единой Европы. Политически от кризиса наиболее выигрывают противники углубления интеграции, во главе которых стоит Великобритания. Именно ее идеология «разноскоростной» интеграции «по интересам» может выдвинуться в будущем на доминирующие позиции. Впрочем, ситуация в британской политике такова, что сам Лондон, не справившись с нарастающей волной евроскептицизма, может быть вынужден согласиться на выход из Евросоюза, что снова кардинально изменит расстановку интересов и приоритетов в объединении, обесценит Великобританию как для континентальной Европы, так и в глазах США.

Тем не менее преобладание концепции «разных скоростей» станет важнейшим фактором, определяющим наиболее вероятные сценарии развития – вялотекущей интеграции при опережающем развитии механизмов гибкого участия. Такой путь будет постепенно размывать политические основы единой Европы и уже через пять-семь лет поставит ее лидеров перед принципиальным выбором между политическим прорывом к большей интеграции и формальным признанием неизбежности распада ЕС как политической, а затем и экономической общности.

Все участники ситуационного анализа согласились с тем, что в текущей перспективе подобное развитие событий не скажется на активности Евросоюза в отношениях с внешними партнерами. Более того, в ряде случаев общеевропейские институты будут стремиться компенсировать сокращение своих полномочий внутри интеграционной группировки наступательной тактикой вовне. Россия уже столкнулась с ситуацией, когда «третий энергетический пакет», выгодный в первую очередь странам-членам, продвигается и подается как исключительно брюссельское начинание.

В сложившихся обстоятельствах России предстоит принять на вооружение более сдержанную, хотя и демонстративно неагрессивную, политику в отношении ЕС. Европейский союз остается крайне важным партнером в самых разных сферах взаимодействия. Но Москва уже не может исходить из неизбежности и желательности стратегического сближения с прицелом на создание в будущем единой международно-политической общности. В центре новой стратегии должна находиться идея Европы как спокойного тыла России на западе, отношения с которым обеспечат ресурсы, необходимые для ответа на важнейшие вызовы, брошенные национальной внешней и внешнеэкономической политике в XXI веке. Большинство из них исходят с юга и востока.Новая стратегия России

Совсем невелики шансы на то, что послекризисный Европейский союз, каким бы он ни стал, превратится в благорасположенное к России образование или тем более будет стремиться построить с ней единое политическое, экономическое и человеческое пространство. Более того, растущая слабость и неуверенность Евросоюза в себе как международном игроке и сближение его с США в рамках вероятной через несколько лет трансатлантической зоны свободной торговли сделают Европу еще более сложным собеседником.

Не случайно все участники ситуационного анализа сошлись во мнении, что по мере нарастания в самом Европейском союзе кризисных тенденций не наблюдается сколько-нибудь заметного снижения наступательного характера действий его бюрократии. Более того, логика выживания институтов ЕС будет диктовать им необходимость доказывать странам-членам свою полезность и незаменимость, постоянно усиливая нажим на внешних партнеров. Такая тенденция надолго останется раздражающим фактором в отношениях не только с Россией, но и с другими важнейшими игроками мировой политики и экономики.

Вместе с тем степень экономической взаимозависимости России и Евросоюза, а также отсутствие весомых объективных причин для повышения уровня конфликтности не позволят скатиться к полноценной напряженности. Даже выход на первый план символических и частных претензий к Москве, соперничество за страны промежуточной периферии и обоюдное ухудшение имиджа не изменят стагнационный тренд на конфронтационный. В этой связи наиболее адекватной реакцией России на новую конфигурацию отношений могло бы стать принятие обновленной стратегии взаимодействия с этим по-прежнему важным, но все более непростым актором. В центре стратегии должно находиться осознание того, что Европа уже не может рассматриваться в качестве универсального ориентира российской внешней и внешнеэкономической политики.

Признание этого будет означать новый взгляд на более чем 300-летнюю парадигму позиционирования России, начало постепенного отхода от восприятия Европы и Запада в целом в качестве наиболее важного и самоценного направления национальной внешней политики – точки отсчета, источника основных угроз, образца и главного центра притяжения. Россия не может и не должна отказываться от своих преимущественно европейских корней. Как не могут и не должны делать этого, например, Соединенные Штаты или Бразилия и другие страны Латинской Америки. Более того, в силу географического положения Россия останется для большинства внешних партнеров, включая государства БРИКС и соседей по Евразии, державой именно европейской, со всеми коннотациями – положительными и отрицательными.

Однако тянущаяся из глубины веков психологическая и отчасти политико-институциональная зависимость от Европы должна быть преодолена. Просто потому, что она становится ограничителем на пути приобретения Россией качества современной глобальной державы. Та же Бразилия, скажем, гордясь своими европейскими истоками и всячески стимулируя связи с Евросоюзом, ведет и воспринимает себя как совершенно независимый и тем более не зависящий от Старого Света субъект международных отношений с собственным мировосприятием.

Интеграционное объединение в Европе, каким бы оно ни было, – не главный партнер и не основной вызов для Москвы. Европа – это спокойный тыл России, которая разворачивается в сторону тех частей света, события в которых представляют реальную угрозу или насущный интерес с точки зрения перспектив взаимодействия. Тем более что задача, решение которой становится ключевой предпосылкой для подъема России, требует именно стратегического разворота на восток – развитие Сибири и Дальнего Востока. Не обратившись к пространствам, граничащим с ее зауральской частью, Россия никогда не сможет превратить колоссальную территорию от Екатеринбурга до Владивостока в полноценную часть современной цивилизации.

Отказ от концептуально закрепленной европейской ориентации вызывает беспокойство немалого числа россиян, которые опасаются, что в этом случае страна скатится к «азиатчине» в худшем значении этого слова, к антидемократическим или откровенно мракобесным принципам организации политической и общественной жизни, утратит внешние стимулы для прогрессивных преобразований. Риск отката в направлении архаических и деструктивных представлений о развитии действительно существует, учитывая богатую традицию подобных попыток в русской истории и наличие мощной интеллектуальной школы такого рода. Однако формальная привязка к Европе и дежурное декларирование приверженности «европейским ценностям», как мы наблюдали на протяжении практически всей постсоветской истории, никоим образом не дает гарантии от процессов ровно противоположного содержания.

Сама по себе идея о том, что для выхода на «торную дорогу» цивилизации нужен внешний «магнит», доброжелательный патронат наставника со стороны, работает (да и то не стопроцентно) только в государствах, готовых полностью подчиниться «руководящей и направляющей силе» европейской интеграции и стать ее частью. Пример Украины наглядно показывает, что такая модель имеет обратный эффект, если страна в силу каких-то причин не может рассчитывать на полноценную интеграцию, но все равно апеллирует к внешним образцам. Это только тормозит процесс становления национальной элиты, подменяя ответственность за свое будущее стремлением переложить ее на «старших партнеров». Любая интеграция возможна, лишь когда решение о ней принимается осознанно и исходя из просчитанных долгосрочных интересов, а не для того чтобы в пожарном порядке заткнуть политико-экономические прорехи или заполнить идейный и моральный вакуум.

Вопрос о вхождении России в ЕС не стоял никогда и не может быть поставлен по объективным причинам, а значит использовать образ Европы как института и юридического объединения для создания образа будущего России бесполезно, если не вредно. С государствами, которые объявляют о своей ориентации на Европу, Евросоюз умеет общаться только при помощи инструментов нормативной экспансии, иной модели он просто не знает. А поскольку Россия не готова и не намерена готовиться к такой форме отношений, для плодотворного взаимодействия ей нужно убедительно позиционировать себя как самостоятельную и самодостаточную в идейном отношении силу.

В свою очередь успешное развитие Россией восточного направления политики, обретение собственных стимулов для модернизации сделает ее намного более интересным партнером и для Европейского союза, возродит интерес, который сегодня явно затухает, а это, в свою очередь, будет способствовать и «европеизации» за счет более глубокого и интенсивного обоюдовыгодного сотрудничества.

Стратегия Европы как надежного тыла диктует необходимость выработки новой политики вовлеченного сдерживания и требует придать политико-правовому и институциональному формату взаимоотношений прагматический характер, нацеленный на конкретные результаты.

В первую очередь России вместе с ее партнерами по евразийской интеграции нужно разработать и осуществить комплекс мер по вовлечению Евросоюза в конструктивное взаимодействие с институтами Таможенного союза и Единого экономического пространства. Надо четко и недвусмысленно поставить перед европейскими визави вопрос о том, что объем обязательств, принятый странами Таможенного союза, уже не допускает исключения органов интеграционного объединения из двусторонних контактов с ЕС. Стоит настаивать на скорейшем установлении прямого диалога по линии Еврокомиссия – Евразийская экономическая комиссия. Возможно, на первых порах привлекая представителей ЕЭК к официальным и рабочим мероприятиям России, Казахстана и Белоруссии с Евросоюзом. В этой связи необходимо четко разграничить предмет компетенций сторон в рамках диалога Россия – ЕС и Европейский союз – Евразийский экономический союз. Также следует рассмотреть вопрос о создании постоянно действующих консультационных и информационных механизмов, обеспечивающих необходимый уровень взаимной прозрачности внутренних (политических и экономических) процессов в Евросоюзе и Едином экономическом пространстве.

Экономическая ситуация в Европе не улучшается, а руководители пока не способны определить убедительную стратегию выхода из кризиса. Поэтому требуется качественно повысить уровень внимания органов российской государственной власти и экспертного сообщества к секторальному анализу экономики стран ЕС и оценке эффективности принимаемых там мер государственного регулирования. Имеет смысл, видимо, поставить перед европейскими партнерами вопрос о необходимости регулярного информирования ими внешних партнеров о реальном состоянии дел в экономике Евросоюза. Также необходимо направить специальные усилия на изучение успехов и неудач интеграционного взаимодействия стран Европы, чтобы извлечь уроки, которые могли бы быть использованы при строительстве Евразийского экономического союза.

Все эти меры не должны, впрочем, негативно сказываться на темпах и глубине диалога Россия – Евросоюз, опорными направлениями которого являются работа над новым базовым соглашением и взаимодействие в энергетике. По первому из этих направлений, где переговоры фактически заморожены с конца 2011 г., следует сохранять приверженность выработанному видению формата соглашения как краткого политического документа и серии дополняемых в будущем секторальных соглашений. Вместе с тем подход к содержанию политического раздела придется скорректировать, исключив из него однозначные указания на приоритетность для России европейского вектора и обозначив Евросоюз, наряду с Китаем, Индией и США, в качестве одного из стратегически важных партнеров.В сфере международной политики и безопасности пора признать, что возможности институтов Европейского союза к диалогу на эти темы пока, к сожалению, ограниченны. Данная сфера пребывает в ЕС в кризисном состоянии, а действия ведущих держав, таких как Великобритания и Франция, которые пытаются (впрочем, довольно безуспешно) самостоятельно повысить свой международный престиж, только ухудшают ситуацию. Потребуется время и на восстановление возможностей Германии лидировать в данной области и выдвигать совместно с Россией инициативы стратегического характера.

Одновременно нужно стремиться к воплощению в жизнь принципов Партнерства для модернизации, на словах провозглашенного в 2010 г., созданию условий для того, чтобы Евросоюз оставался для России источником ресурсов, необходимых для ответа на самые острые вызовы развития. Особое внимание надо уделить налаживанию механизмов привлечения и защиты европейских инвестиций в производственные мощности на территории Сибири и в первую очередь Дальнего Востока, расширение сотрудничества Россия – ЕС в подготовке управленческих кадров для бизнеса и органов государственной власти, в том числе в контексте евразийской интеграции. Также речь может идти о совместных программах привлечения в Россию грамотных специалистов из стран Европейского союза.

В энергетических отношениях России и ЕС особняком стоят два блока. Первый на виду у всех – торговля углеводородами. Именно эта сфера провоцирует страхи Евросоюза по поводу асимметричной зависимости от Москвы. Здесь же сконцентрированы и основные противоречия, связанные с попытками Брюсселя распространить на Россию свое законодательство по либерализации рынков (пресловутый «третий энергетический пакет»). По сути, действия Евросоюза направлены на то, чтобы избавиться от собственных геополитических страхов путем экспорта в Россию своего видения рыночных отношений. При этом Москва тоже рассматривает торговлю углеводородами прежде всего в бизнес-ключе (эффективность использования энергетических рычагов в политических целях на самом деле низка и краткосрочна), однако для нее важно справедливое распределение прибыли, а не тип организации рынков.

Конфликт удастся свести к минимуму лишь выработкой взаимоприемлемой юридической базы отношений в рамках международной организации, где и Россия, и Европейский союз – полноправные участники. Только так получится сдвинуться от примитивного «обмена газа на колбасу» к созданию единого энергетического комплекса. Самый простой шаг – синтезировать Договор к Энергетической хартии (ДЭХ в основном отражает представления Европы) и концепцию глобальной энергетической безопасности, согласованную в ходе российского председательства в «Большой восьмерке» в 2006 году. Шанс для этого представляет текущая модернизация ДЭХ. (О перспективах ДЭХ читайте в следующем номере журнала.) В концептуальном плане стоит напомнить Брюсселю, что конкурентные рынки – не самоцель (как он сейчас проповедует), а одно (и не единственное) средство обеспечить стабильное энергоснабжение по приемлемым ценам.

Второй блок энергетических отношений России и Евросоюза включает «зеленую энергетику», то есть технологии повышения энергоэффективности, сбережения электричества и тепла, а также использования возобновляемых источников энергии (ВИЭ). Находясь вдали от общественного внимания, такое взаимодействие развивается динамичнее, чем торговля углеводородами. Приоритеты, безусловно, не полностью совпадают: ЕС заинтересован прежде всего в ВИЭ, они призваны сократить его зависимость от поставок извне, Россия же делает акцент на повышение энергоэффективности. Но имеющиеся расхождения не влияют на конструктивность диалога по «зеленой энергетике», эта отрасль стимулируется финансово и организационно, тем более что налицо и схожесть законодательства сторон.

Риски, правда, кроются и тут – существует опасность наращивания и без того заметной технологической зависимости России от единой Европы, поскольку именно компании Старого Света продают конструктивные решения и оборудование. Следовательно, вероятно усугубление «колониальных» связей: помимо того что Россия сегодня де-факто меняет природные ресурсы на продукцию машиностроения и бытовые товары, она станет еще и рынком сбыта европейских технологий в «зеленой энергетике». Выходом могли бы оказаться совместные исследования и разработки в области сбережения тепла и электричества, использования ВИЭ, а также размещение производств соответствующего оборудования на российской территории. Это, кстати, вполне укладывается не только в логику модернизации России и соответствующего партнерства Москвы и Брюсселя, но и в курс Европейского союза на новую индустриализацию, провозглашенный в 2012 году.

Два блока энергетических отношений – торговлю углеводородами и «зеленую» повестку – стоит связать. Брюссель не дает (и, по всей видимости, никогда не даст) четкого ответа, готов ли он в будущем покупать дополнительные объемы нефти и природного газа у России, поэтому нет смысла разрабатывать новые месторождения для западных потребителей и прокладывать дорогостоящие трубопроводы с востока на запад. Долгосрочное стратегическое партнерство следует выстраивать в Азии. В случае возникновения спроса со стороны ЕС требуемые объемы природного газа и нефти разумно обеспечить за счет повышения внутренней энергоэффективности, сбережения электричества. Тем более что основные центры потребления углеводородов расположены в европейской, а не азиатской части России.

Следует, видимо, обсудить и ревизию институциональной базы отношений Россия – ЕС, возможно, отказавшись от отдельных изживших себя форматов. Так, в частности, уже давно непонятно, что дает такая форма диалога, как регулярная (тем более два раза в год) встреча на высшем уровне. Этот и ряд других форматов систематизированного взаимодействия могли бы быть с успехом заменены на интенсивные рабочие контакты, допускающие более широкое вовлечение деловых кругов.

* * *

Представленный контур новой стратегии России в отношении Евросоюза не может пока претендовать на полноту и законченность. Эта стратегия, рассматривающая Европу как спокойный тыл и основанная на предлагаемой концепции сдержанного вовлечения, может и должна быть развита и конкретизирована, исходя из национальных интересов в первой четверти XXI века, требований евразийского интеграционного проекта и на основе тщательного анализа тенденций внутреннего развития в самом Европейском союзе. Однако уже сейчас российское экспертное сообщество и органы государственной власти могут признать наступление нового этапа в отношениях Россия – Евросоюз. Этапа, отличительной особенностью которого является смена парадигмы завышенных оптимистических ожиданий на прагматическое взаимодействие.

Данная статья излагает сжатые результаты ситуационного анализа, проведенного Советом по внешней и оборонной политике (СВОП), журналом «Россия в глобальной политике» и Национальным исследовательским университетом – Высшая школа экономики (НИУ ВШЭ) 15 марта 2013 года. В нем приняли участие: Афонцев С.А., д. э. н., заведующий отделом экономической теории Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) РАН, профессор МГИМО (У) МИД РФ; Бордачёв Т.В., к.п.н., директор МНО Центра комплексных европейских и международных исследований (ЦКЕМИ), заместитель декана ФМЭиМП НИУ ВШЭ по стратегическому планированию, профессор кафедры мировой политики НИУ ВШЭ; Борко Ю.А., д.э.н., главный научный сотрудник, руководитель Центра европейской документации Института Европы (ИЕ) РАН; Журавлёв А.В., директор по стратегическому планированию и анализу компании TelecomСonsult; Кондратьева Н.Б., к.э.н., доцент кафедры международных экономических организаций и европейской интеграции НИУ ВШЭ; Капырин И.Н., заместитель Постоянного представителя России при Совете Европы; Кузнецов А.И., к.и.н., директор Историко-документального департамента МИД России; Лукьянов Ф.А., глава Совета по внешней и оборонной политике, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»; Полянский Д.А., заместитель директора Первого департамента стран СНГ МИД России; Романова Т.А., к.п.н., профессор им. Жана Монне, заместитель заведующего кафедры европейских исследований факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета, доцент кафедры международных экономических организаций и европейской интеграции НИУ ВШЭ; Соколов С.О., директор по связям с органами власти и корпоративным вопросам ООО «Найк»; Солтановский И.Д., к. и. н., директор Департамента общеевропейского сотрудничества МИД России.

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.

Т. А. Романова – к. полит. н., доцент факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета.

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966394 Тимофей Бордачев, Татьяна Романова


Франция. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 мая 2013 > № 885402 Тимофей Бордачев

Причина быть

Франция в НАТО и новая жизнь альянса в XXI веке

Резюме: Возвращение в 2009 г. Франции в военную организацию Североатлантического альянса – яркое свидетельство того, что НАТО перестала быть инструментом защиты свободного мира от внешней угрозы.

Резюме: Возвращение в 2009 г. Франции в военную организацию Североатлантического альянса – яркое свидетельство того, что НАТО перестала быть инструментом защиты свободного мира от внешней угрозы.

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ.

Франция. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 мая 2013 > № 885402 Тимофей Бордачев


Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886279 Тимофей Бордачев

Удар цунами

Европейский союз и функциональная дезинтеграция

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ.

Резюме: Крушение биполярной системы международных отношений стало трагедией для европейского интеграционного проекта, хотя поначалу казалось шансом Европы вернуть себе место одной из ведущих сил на мировой арене.

Европа, настоящее которой еще недавно воспринималась как синоним истории успеха, а будущее – как маяк для всего человечества, уже несколько лет не может выбраться из полосы затмения. За последние четыре года ни одна из масштабных инициатив, направленных на преодоление кризиса интеграции, ни одно из решений следующих один за другим саммитов Европейского союза не реализованы в полном объеме. Вместо этого налицо фактическое расслоение Европы на бедные и богатые страны и неуклонное снижение политического веса Брюсселя, на который с конца 1950-х гг. смотрели как на «вечный двигатель» объединения, а сам проект «евроинтеграция» представляется все менее интересным ведущим государствам. Что, в свою очередь, ставит перед соседями единой Европы вопрос, каковы могут быть сценарии того, что еще несколько лет назад представлялось немыслимым – распада или качественной деградации Евросоюза.

В завершении «золотого века» ЕС нельзя винить исключительно самих европейцев. Европа была самым крупным бенифициаром холодной войны. В случае гипотетического перехода конфронтации СССР и США в горячую фазу большинство стран Старого Света оказались бы стерты с лица земли. Однако мир, выстроенный вокруг этого противостояния, оказался для европейцев весьма комфортным и позволял проводить в жизнь немыслимые по историческим меркам политические и экономические проекты. Крушение этого мира, именуемого на академическим языке биполярной системой международных отношений, стало для европейцев трагедией, хотя поначалу выглядело как шанс вернуть себе место одной из ведущих сил на мировой арене. Взлет Европы после 1991 г., как и ее сползание в политический и концептуальный кризис десятью годами позже, не могут рассматриваться вне общих международных процессов.

Советская Атлантида

Высказывание Владимира Путина о том, что «распад СССР стал крупнейшей геополитической катастрофой XX века», емко характеризует международно-политический эффект того, что произошло в 1989–1991 годах. В результате тектонического сдвига исчез целый политический и военно-стратегический «континент», выступавший на протяжении 40 лет в качестве одного из двух полюсов международного порядка. Порядка, который позволял ведущим державам как-то регулировать жизнь на планете. После 1991 г. эта способность стала стремительно деградировать на глобальном и региональном уровнях. Начался мировой политический кризис, каждая следующая волна которого становится все более разрушительной. Среда начала стремительно усложняться, и, как оказалось, к новому состоянию не готов никто, и Европа не исключение.

Мир холодной войны был прост, как распределение амплуа в commedia dell’arte, и никогда ранее доминирующим государствам не приходилось вырабатывать и проводить внешнюю политику в таких немудреных обстоятельствах. Ни до, ни после элиты не стояли перед таким ограниченным количеством вызовов и задач как аналитического, так и практического свойства. Это вполне касается и отцов-основателей единой Европы, и таких тяжеловесов европейской интеграции, внесших колоссальный вклад в ее становление, как Гельмут Коль, Франсуа Миттеран или Жак Делор. Отдельным из этих грандов евростроительства, таким как Джулио Андреотти, участие в подготовке и принятии поистине исторических документов, например, Единого европейского акта, не мешало большую часть времени удалять партийным интригам и сомнительной экономической активности.

Другим внешним фактором, обеспечившим успех европейского проекта, стала, с одной стороны, опека со стороны США, заинтересованных в том, чтобы европейцам было что терять, и с другой – угроза поглощения с Востока. Она заставляла лидеров стран Западной Европы более творчески подходить к управлению на национальном уровне и гораздо больше ценить достижения интеграции вне зависимости от того, какую цену за них приходилось платить каждой из стран. Это особенно заметно на примере Германии, которая всю вторую половину XX века выполняла функцию финансовой опоры интеграционного проекта, что позволило Берлину получить от окружающих стран политическое признание в качестве безопасного соседа и надежного партнера. В связи с наследием Второй мировой войны оно было необходимо.

Эти уникальные международно-политические обстоятельства внутри «европейского мирка» и за его пределами дали Старому Свету не менее уникальную возможность создать в рамках ЕС единственный в своем роде механизм разрешения межгосударственных противоречий на уровне общих надгосударственных институтов и интеграционного сотрудничества. Он позволил большой группе современных государств отказаться от исторического принципа «игры с нулевой суммой», когда успех одного обязательно означает уступку другого или других. Необходимо подчеркнуть: идеологическая составляющая интеграционного проекта всегда была незначительной и использовалась преимущественно для внешнего потребления. Не случайно, что разговоры про «миссию Европы», «европейские ценности» и так далее начали искусственно культивироваться с начала 1990-х годов. И стали в первую очередь внешнеполитическим инструментом.

И вот когда после преодоления в середине 1980-х гг. «евросклероза» стало возможным говорить о создании единого рынка и единой валюты, Европа обнаружила себя в принципиально новой геостратегической ситуации. «Затопление континента» СССР и погружение России в пучину внутренних трансформаций привело к тому, что их периферия – от Балкан до афганской границы – оказалась предоставлена самой себе.

Возникновение в Центральной и Восточной Европе группы сравнительно небольших и гомогенных в политическом и экономическом смысле государств, тянущихся на Запад, бросило Евросоюзу международно-политический вызов. И нельзя сказать, что единая Европа встретила новую стратегическую реальность неподготовленной. Во-первых, к 1991 г. евроинтеграция смогла накопить правовую основу, легко обращаемую в инструмент трансформации стран-кандидатов, целенаправленной работы по их социально-политическому сближению с государствами «старой» Европы. Во-вторых, создана качественная институциональная и бюрократическая инфраструктура, способная претворять в жизнь необходимые политические решения.

Ну и наконец, важнейшим ресурсом стал рост глобальных амбиций интеграционной группировки, получившей 7 февраля 1992 г. название Европейского союза. Источники этого роста: процветание западноевропейских экономик и стремление создать «мягкий» баланс для могущества США, неимоверно возросших после советского распада. А также точка зрения, что сопротивления расширению ЕС на восток со стороны России в силу разных, во многом личностных, причин ожидать не приходится.

С этим багажом оптимизма и уверенности в своих силах Европейский союз и отправился на заре 1990-х гг. к решению технических проблем мироустройства, возникших после конца биполярной системы. Выработаны, приняты и успешно применены «Копенгагенские критерии», направленные на то, чтобы максимально «откалибровать» страны-кандидаты перед их вступлением. Евросоюз поддержал расширение НАТО на Восток и включение бывших сателлитов СССР в единственный военный альянс современности. Оценивая техническую сторону, нельзя не признать, что ЕС впечатляюще проявил себя в деле ликвидации «первой очереди» последствий конца холодной войны. Однако цена, которую участники интеграционного проекта заплатили за этот тактический успех, оказалась на поверку слишком высокой.

После отлива

Как известно, одним из наиболее частых признаков разрушительной волны цунами является внезапный и сильный отлив. Он следует за землетрясением в недрах океана и предшествует сокрушительному удару непреодолимой силы. Стихия как будто заманивает человека и одновременно предупреждает его. Люди в большинстве случаев, к сожалению, реагируют на предупреждения неадекватно, отправляясь набивать карманы «сокровищами», что остались на внезапно обнажившемся дне. Расширение Европейского союза на Восток, в ходе которого за 13 лет (1994–2007 гг.) к нему присоединились 15 государств, увеличило число стран-членов более чем в два раза. Кратно возросла сложность механизма принятия решений и количество интересов, которые необходимо принимать во внимание.

Накопились и политические издержки расширения. В результате более чем десятилетней практики «дрессировки» кандидатов была подорвана культура взаимного уважения. Одновременно у ведущих стран-доноров интеграционного процесса сформировалась психология покровительственного отношения к экономически менее развитым партнерам. В 1985 г. глава итальянского правительства, связи которого с организованной преступностью широко обсуждались прессой, мог открыто ставить на место саму Маргарет Тэтчер. И «железной леди» не оставалось ничего другого, кроме как идти на компромисс с партнерами по единой Европе. Теперь же в Евросоюзе начали практически открыто делить страны на категории. И, что еще более губительно, высокомерно воспринимать себя «клубом для избранных».

Рассуждения в категориях «свой – чужой», «первый сорт – второй сорт» применительно к широкому международному контексту неминуемо ведут к экстраполяции подобной логики и на ближайшее окружение. Особенно когда экономическая конъюнктура все более сурова, плата за участие в интеграционном процессе растет, а политики в Париже или Гааге охотно списывают собственные проколы на издержки европейской бюрократии или «нахлебников» из Центральной и Восточной Европы.

Поэтому наиболее важными негативными последствиями для Евросоюза от мировой бури, поднятой крахом СССР, стали последствия именно политические. Они разрушили внутриполитическое единство Европы, подорвали ее уникальную культуру мирного решения конфликтов и заставили мыслить в категориях соревнования за власть и влияние, культивируя философию исключительности и превосходства над другими.

Первым звонком, четко обозначившим неготовность противостоять серьезным внешним вызовам, стал провал проекта европейской Конституции. Этот документ, на выработку которого потратили несколько лет и который рассматривался как важнейший символический шаг на пути к европейской федерации, был торпедирован референдумами в Нидерландах и Франции в мае-июне 2005 года. Причинами объявления референдумов стало нежелание элит обеих стран брать на себя ответственность за столь масштабные решения, а провал стал следствием разочарованности избирателей тем, чем стала Европа через 14 лет после конца холодной войны.

В результате все 2000-е гг. Европейский союз провел в мучительных внутренних переговорах по вопросам институциональной и политической реформы. К 2009 г. страны разработали усеченное подобие Конституции – Лиссабонский договор, лишенный любых признаков федералистского символизма и реально ослабивший возможности наднациональных органов. Волну настоящего геостратегического цунами, пришедшего через почти 20 лет после конца биполярной системы, Европа встретила политически и экономически раздробленной, уставшей от бесконечных внутренних переговоров. Но зато с карманами, полными новых стран-членов, внешнеполитических инициатив, евро, общей внешней и оборонной политики, Европола, а также других «ракушек» и «морских звезд», жадно нахватанных в момент, казавшийся благоприятным.

Приметы бури

Финансовый кризис США, получивший в 2008 г. глобальное измерение, как и продолжающиеся по сей день перипетии борьбы государств мира с его последствиями, наглядно проявил четыре наиболее важных тенденции международной жизни.

Во-первых, очевидным стал конфликт между растущим экономическим единством мира и его все большей политической раздробленностью. Рост суверенных амбиций и попыток решить все проблемы на национальном уровне вступает уже в прямое противоречие с финансово-экономической глобализацией, разрывает ее ткань и ведет к углублению кризисных тенденций.

Во-вторых, все большую роль играет демократизация международной политики, рост самостоятельности отдельных государств. Эта «глубинная разморозка» впервые проявилась в набирающих обороты глобальных амбициях Китая, национальных интересах и запросах других стран Азии. Турция, бывшая на протяжении десятилетий стабильным союзником стран Запада по НАТО и кандидатом в ЕС, послушно сидящим в предбаннике, все активнее примеряет на себя одежды региональной державы. В свою очередь, требования учета постоянно растущего количества мнений ведут к стремительной эрозии порождений холодной войны – международных институтов. Теперь уже не только в сфере безопасности: эффективность ООН стала во многом жертвой уже первого этапа глобальной геополитической катастрофы в 1990-е годы.

В-третьих, рост международного веса новых стран и попытки «стариков»-победителей в холодной войне отстоять с таким трудом завоеванный статус-кво ведут к возвращению консервативных трактовок понятий «суверенитет» и «суверенные права». И вот уже не только лидеры новичков в международной политике или традиционно пекущиеся о своем суверенитете Соединенные Штаты, а вполне респектабельные главы государств Европы начинают говорить об отстаивании национальных интересов.

И наконец, в арсенал средств решения частных внешнеполитических задач крупных держав все активнее возвращается военная сила. Спору нет, страны Евросоюза и США достаточно уверенно применяли силу и угрозу силы еще на этапе обустройства наследства СССР. Однако тогда речь шла о решении ограниченного числа задач. И никому на Западе не приходило в голову говорить в 1999 г., что цель операции НАТО против Югославии – заставить Слободана Милошевича уйти в отставку или, того хуже, подвергнуть нетрадиционному способу повешения. Необходимость же прибегать к оружию по поводу и без оного свидетельствует об одном: у международного сообщества нет иных способов предотвратить возникновение и эскалацию конфликтов.

Сейчас Европа сталкивается с системным кризисом управления – волной цунами, вызванного «землетрясением» 1991 года. Эти процессы происходят не только по периферии реальных и виртуальных границ Старого Света. Кризис международной управляемости уже внутри Европейского союза. Его проявления мы находим в решениях, принятых «во спасение» интеграционного проекта за последние полтора-два года. Согласие стран – участниц зоны евро на надзор за своим бюджетным планированием соседствует с явным снижением политической роли Брюсселя и наращиванием веса государств. Реальностью стали географический раскол на «бедный Юг» и «богатый Север» и функциональный – на государства – участники проекта евро и страны, которые к нему не присоединились.

Для России Европейский союз является крупнейшим внешнеторговым партнером (51%) и потребителем наиболее важных экспортных продуктов. Сокращение потенциала институтов европейской интеграции в Брюсселе, повышение роли стран-членов и политическая «пористость» Евросоюза уже открывают российской внешней и внешнеэкономической политике новые возможности. Поэтому Москве необходимо со всей серьезностью относиться к тому, что в ближайшие годы нельзя исключать начала процесса «осыпания» или деградации интеграционного проекта. И принципиально важно, как это повлияет на роль институтов ЕС (Европейской комиссии), с представителями которых приходится иметь дело российским переговорщикам.

Два сценария

Распада Европейского союза по аналогии с распадом СССР ожидать не приходится. Хотя бы потому, что европейская интеграция не достигла сопоставимой с Советским Союзом степени федерализации и централизации государственного управления. Природа Евросоюза принципиально другая, и для бунта стран-членов против центра нет оснований. В ЕС отсутствует единая экономическая политика, а права и полномочия наднациональных институтов имеют скорее надзорный, чем правоустанавливающий характер. Это, помимо прочего, обеспечивает европейской интеграции политическую устойчивость. Чтобы не провоцировать политические разногласия, Брюссель может просто закрывать глаза на растущее число нарушений странами-членами антимонопольного и другого законодательства единой Европы. Другое дело, что в условиях кризиса масштабы нарушений обесценивают уже целые блоки интеграционного регулирования.

Исходя из оценки текущих событий и потенциала устойчивости европейской конструкции к внутренним и внешним вызовам, имеющим, впрочем, близкую природу, можно предвидеть два основных рамочных сценария развития Евросоюза в период 2013–2023 годов. Оба будут реализованы в рамках философии функциональной дезинтеграции, подобно тому как на заре строительства единой Европы в ее основу был положен принцип функциональной интеграции. И если тогда стержнем было постепенное перетекание полномочий с национального на надгосударственный уровень, теперь предстоит обратный процесс. Реальные права и полномочия Брюсселя будут постепенно переходить в руки стран-членов и создаваемых ими институтов сотрудничества в отдельных областях.

Эти институты будут, возможно, более эффективны. Однако они не смогут накапливать властные полномочия, идущие поверх суверенных прав государств. Наиболее вероятной в ближайшие годы представляетсяфункциональная дезинтеграция низкой степени интенсивности. Политическим условием является невозможность новой ревизии основополагающего договора Европейского союза, что гипотетически и при максимальной демократизации процесса могло бы вдохнуть в интеграцию новую жизнь. Государства ЕС в своем большинстве вполне удовлетворены Лиссабонским договором и будут наращивать секторальное сотрудничество «на разных скоростях». Перспектива – выход к середине следующего десятилетия на символически единое сообщество, функционально разделенное на вертикальные (по сферам сотрудничества) и горизонтальные (по регионам) группировки. Наиболее важным индикатором служит способность или неспособность стран ЕС так усовершенствовать законодательную базу, чтобы принимаемые в рамках отдельных группировок решения не блокировали друг друга.

Второй сценарий – функциональная дезинтеграция высокой степени интенсивности, сопровождаемая физическим выходом отдельных государств из зоны евро или Евросоюза в целом. Спровоцировать его может новая волна мирового экономического кризиса и, как ответ на неспособность найти общее решение, активизация мер по преодолению негативных эффектов на национальном уровне. В этом случае темпы «усыхания» реальной дееспособности институтов Евросоюза и действенности европейского права будут столь высоки, что уже к концу текущего десятилетия Брюссель превратится с точки зрения его внутренней дееспособности в «пустую раковину». Реальные полномочия перейдут к межправительственным органам, включая экспертные группы и комиссии.

Потеряв полномочия внутри единой Европы, институты ЕС, особенно Еврокомиссия, превратятся в таран, используемый странами-членами на переговорах с внешними партнерами, а также в инициатора законодательства, дискриминационного по отношению к России, Китаю, Индии и остальным. Наглядным примером такой методики является нашумевший Третий энергетический пакет, принятый исключительно в интересах стран Евросоюза и позволяющий им существенно повысить госконтроль над энергетической сферой. При этом в конфликт с основными странами-поставщиками, прежде всего с Россией, втягивается именно Еврокомиссия, оставляя отношения между Москвой и национальными столицами практически безоблачными и давая Берлину, Риму или Вене возможность играть на двух досках.

При обоих сценариях развития никто не будет объявлять о роспуске Европейского союза или проводить торжественный спуск звездно-лазоревого флага на площади Робера Шумана. В обоих случаях ЕС станет частью Зоны свободной торговли Европы и США как одного из двух (второй – НАТО) инструментов консолидации Запада перед лицом вызова со стороны остального мира. Евросоюз сохранится в качестве совещательной площадки для согласования точек зрения и интересов политически, экономически и культурно близких стран. Эксперимент по федерализации Европы, о которой многие всерьез говорили в 1990-е гг., будет признан неудачным, и европейские государства постепенно перейдут к другим способам повышения собственной живучести в тревожном мире XXI века.

Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886279 Тимофей Бордачев


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739736 Тимофей Бордачев, Федор Лукьянов

В ожидании мистера Z

Почему «новый стратегический нарратив» не содержит стратегии

Работа двух офицеров Корпуса морской пехоты США – капитана Уэйна Портера и полковника Марка Майклби, – напечатанная в этом номере нашего журнала, была торжественно презентована минувшей весной в Вашингтоне. Особую значимость мероприятию должно было придать присутствие американского военного номер один – адмирала Майкла Маллена, главы Объединенного комитета начальников штабов. В обсуждении участвовали знаковые представители разных идеологических течений. Да и жанр авторы заведомо определили таким образом, чтобы максимально выпукло обозначить свои претензии на весомый вклад в осмысление курса Соединенных Штатов. Документ делает заявку на создание нового «стратегического нарратива», то есть на изменение направления дискуссии о внешней политике США. А псевдоним авторов – «Мистер Y» – без ложной скромности отсылает к, вероятно, самой знаменитой аналитической записке прошлого века – «длинной телеграмме» временного поверенного в делах Соединенных Штатов в СССР Джорджа Кеннана. Она была направлена из Москвы в феврале 1946 г., а годом позже опубликована в виде статьи «Источники советского поведения» на страницах журнала Foreign Affairs за подписью «Мистер X». Эта публикация и изложенная в ней концепция стратегического сдерживания Советского Союза на поколения определила стиль мышления американского военно-политического руководства.

Встревоженные генералы

Ниже мы остановимся на том, почему, на наш взгляд, авторам в погонах не удалось подобраться к планке, заданной Кеннаном, одним из самых блестящих американских дипломатов и внешнеполитических мыслителей ХХ столетия. Однако стоит отметить, что само по себе появление этого материала и в особенности тот факт, что он вышел из недр Вооруженных сил США, весьма симптоматичны.

По объективным причинам военные глубже других понимают масштаб проблем, с которыми приходится сталкиваться Соединенным Штатам в начале второго десятилетия ХХI века. Что такое «имперское перенапряжение», о котором применительно к США заговорили в середине 2000-х гг., солдаты, офицеры и генералы знают на собственной шкуре. Если для дипломатов, стратегов в мировых столицах и политических аналитиков провал попытки установления «однополярного мира», в котором доминировала бы Америка, – это схема большей или меньшей степени умозрительности, то для военных она означает каждодневные потери и недостаток средств для выполнения все новых задач. Не случайно адмирал Маллен не устает повторять, что главной угрозой национальной безопасности Америки является не «Аль-Каида», Китай или Иран, а гигантский дефицит государственного бюджета. Министр обороны Роберт Гейтс до последнего сопротивлялся вступлению Соединенных Штатов в ливийскую войну, предложив отправить к психиатру того из его преемников, кто захочет еще раз послать американских солдат на Ближний Восток.

Практики в военной форме, которым по определению положено не теоретизировать, а выполнять приказы, остро ощущают концептуальную неразбериху, которая царит в головах их политических руководителей с подачи тех, кто призван обеспечивать гражданскую власть профессиональными оценками и стратегическими рекомендациями. Эпоха после холодной войны знаменовалась на мировой сцене калейдоскопической сменой декораций, которая (а не чьи-то заранее обозначенные намерения) в основном и определяла фабулу разыгрывавшегося действия. Скорость, с которой раскручивался маховик сюжета, застала врасплох всех тех, кто считал себя авторами пьесы, и довольно скоро им не осталось ничего иного, кроме как попытаться формулировать собственную линию поведения вдогонку поворотам интриги. Видимо, в силу общей растерянности и недостатка времени на размышления вместо стройной картины получилась рассыпчатая мозаика из произвольно подбираемых элементов различных стратегических подходов – от старых добрых концепций из классической теории международных отношений до новомодных фантазий околополитических беллетристов.

Вне зависимости от качества нарратива, то, что действующие военные предпринимают попытку предложить собственное осмысление политических проблем и способов их решения, – тревожный звонок для всех тех, кому это положено по должности. Им, по сути, дают понять, что они свою работу не выполняют, создавая тем самым растущие проблемы для тех, кто обязан нести на себе тяготы и лишения, связанные с проведением американской национальной стратегии в жизнь. И политической элите Соединенных Штатов стоит обратить внимание на этот сигнал, который, если он не будет услышан, может в перспективе превратиться в основание для более серьезного и системного недовольства, которое «служивые люди» станут испытывать в отношении своих политических представителей.

Бессистемная взаимозависимость

Вызов, с которым сталкивается в наши дни вся мировая академическая и политическая элита, заключается в полном отсутствии ясности относительно того, что действительно важно, а что не очень. В чем разница между повествованием Мистера Y и очерком Мистера X помимо различий в литературном стиле, который у последнего отмечен непревзойденным изяществом? В том, что Кеннан всегда четко знал, о чем и для чего пишет. Он анализировал конкретный субъект действия – Россию/СССР, что позволяло делать недвусмысленные предсказания и давать ясные рекомендации, благодаря такому же концептуально безупречному исследованию истории и структуры изучаемого вопроса. Именно поэтому анализ Мистера X так хорошо служил интересам американской внешней политики в течение десятилетий. Кроме того, его умозаключения вносили существенный вклад в обеспечение структурной стабильности мира, поскольку именно на них основывалась стратегия США, крайне важного участника международной политики.

Изобретатели нарратива, напротив, не стремятся идентифицировать главное явление или событие, заслуживающего приложения интеллектуальных способностей с опорой на определенную методологию. Вообще, создается впечатление, что авторы избегают того, чтобы прямо и четко сформулировать свою мысль, пряча ее за бесконечным повторением идеологических клише. Это свойственно многим американским документам, в которых суть надо искать под толстым слоем обязательной риторики. Но здесь офицеры как будто бы опасаются, что их обвинят в отходе от незыблемых догматов представления Соединенных Штатов о себе, а в то же время и сами боятся в них усомниться, поэтому текст местами напоминает самовнушение. Констатация, которая подспудно угадывается за рассуждениями авторов, заключается в признании, что США должны ограничить свои устремления и не в состоянии играть роль безоговорочного мирового лидера. Однако артикулировать это невозможно, ибо на презумпции глобального лидерства строится все здание американской внешней политики, особенно после исчезновения СССР. Поэтому, давая понять, что Вашингтону нужно быть более сдержанным и повернуться к собственным внутренним проблемам, авторы в то же время горячо доказывают: именно это и есть путь к лидерству на международной арене.

Между тем, «динамичная и взаимосвязанная мировая система», несколько раз упоминаемая в нарративе, не представляется академически продуманным и серьезным понятием, на которое можно было бы ссылаться при дальнейших теоретических исследованиях. Скорее это констатация некоего важного эмпирического факта, которая, тем не менее, не дает нового инструмента анализа и не делает мировую политику яснее ни с точки зрения действующих лиц, ни с точки зрения структуры.

Очевидно, что система международных отношений меняется. Мировая политика, какой мы видим ее сегодня, – это продукт фундаментальных перемен, происходящих как на структурном уровне, так и на уровне действующих лиц. Вопрос в том, какие структурные перемены следует считать наиболее важными и какой из акторов вносит наиболее заметный вклад в стабилизацию или дестабилизацию ситуации?

Десять лет назад в стержень международных отношений попытались было превратить терроризм, олицетворяемый Усамой бен Ладеном. Результат говорит сам за себя – за истекшее время международная ситуация стала еще менее объяснимой и предсказуемой. А теперь не стало и самого бен Ладена. Его устранение было довольно смелым и решительным шагом. Ведь он хотя бы имитировал «системного оппонента», для противостояния которому могли сплотиться «ответственные участники мировой политики». Теперь нет и этого. Ни одна другая личность и ни одно иное государство не готовы выступить в этой роли. И на первый план снова выходит вопрос о том, на какой платформе строить политический анализ и как проводить избранную линию.

Из наблюдений Мистера Y не вытекают выводы о конкретном действующем лице мировой политики, относительно которого Соединенным Штатам следует рассчитывать свою силу и возможности. Во второй половине прошлого века Джордж Кеннан и Америка сумели правильно определить врага, собственно, он был очевиден. В каком-то смысле им повезло в том, что по воле истории у них был один явный и хорошо известный противник – «соперник, а не партнер на политической арене».

Нарратив также не помогает лучше понять устройство международной системы, тем более что ни авторы, ни прочие эксперты в этой сфере не могут решить, какие из «мировых взаимосвязей» действительно важны и фундаментальны, а какие вторичны. Следовательно, данное определение не способствует лучшему пониманию того, развитию каких возможностей должно уделить первостепенное внимание современное государство, чтобы составить точный перечень задач во внутренней и внешней политике.

Можно ли обойтись без этого при проведении государственной политики? Едва ли. Что будет делать политический истеблишмент, если интеллектуалы не обеспечат его надлежащей методологией? Неизбежно скатится либо к импульсивному авантюризму в суждениях и действиях (сначала на не вполне понятных основаниях бомбят Муаммара Каддафи, виновного в гибели сотен человек, а затем безучастно наблюдают за тем, как стремительно растет число убитых в Сирии или Йемене), либо под видом нового курса продолжит проводить традиционную политику. Обычно она преследует цель превратить страну в «сильнейшего конкурента» на мировой арене, хотя при этом неустанно подчеркивается, что мы живем в мире, где не может быть победителей и проигравших. В общем, всегда опасно оставлять политиков без четкого руководства, и военные это инстинктивно понимают.

Более того, отсутствие методологии для адекватной оценки того, какие вопросы или страны заслуживают главного внимания, может очень скоро привести к широкому плюрализму в отношениях, иными словами – к бессистемным связям, в которых отсутствует иерархия партнеров. Концепция «взаимозависимости» как раз и подталкивает к такому положению. Само по себе это может стать мощным фактором, подрывающим возможности и влияние конкретного государства на международной арене.

Как справедливо заметил Морис Эш в 1951 г., сила и влияние – «субъективный фактор, который во многом зависит от отношений». (Иными словами, они проявляются только в процессе структурированного взаимодействия государств.) В этом их кардинальное отличие от фактора вооружений, которые считаются «объективным понятием». Однако поддержание слишком большого числа связей практически равноценно отсутствию отношений. Притворное чувство удовлетворенности от связей со многими партнерами в разных областях («относительная влиятельность») не способно заменить наличие четких и продуманных контактов хотя бы в одной сфере. Поэтому, например, Россия и США держатся за консервативный и, казалось бы, устаревший процесс сокращения ядерных вооружений – это эталон глубоких, выверенных и полностью просчитываемых отношений.

Вышеупомянутое отличие X и Y – понимание главного стержня анализа в одном случае и отсутствие такого понимания в другом – не вина энтузиастов и авторов нарратива. Это отражение того, насколько современный мир отличается от мира, в котором жил и творил Джордж Кеннан. На него требуется конкретный ответ, ведь безопасность и стабильность зависят от того, как страны понимают и истолковывают действия и реакции других. То есть, как они оценивают допустимые границы действий на внешнеполитической сцене, за которыми эти действия принимают угрожающий характер. И как страны принимают решения, с каким государством-партнером нужно срочно обсудить тот или иной вопрос, а на какие страны можно не обращать внимания, ничем не рискуя ни сегодня, ни в будущем.

Неадекватное понимание или восприятие нередко приводило к началу войны. Большинство войн, если не считать структурных причин, начинались из-за неверного представления о том, насколько важно для противника то или иное обстоятельство. Вот почему исследователь международных отношений никогда не может считать неверное понимание (истолкование) намерений второстепенным или легко преодолимым фактором. Однако ошибочное восприятие становится особенно опасным, когда страна переоценивает свои возможности или неправильно оценивает силу и потенциал противника. Вот почему так важно правильно рассчитать и понять, из чего конкретно вырастает политическая власть (влияние). Это принципиально при выборе друзей и построении правильных отношений с врагами в большой политике, особенно в эпоху так называемого взаимозависимого мира, что делает его еще более опасным и непредсказуемым.

Неуловимый баланс

Пятисотлетняя идея баланса сил, которую политики и аналитики как минимум трижды в течение прошлого века – в 1919, 1945 и 1991 гг. – хоронили в колумбарии интеллектуальной истории, похоже, возрождается из пепла. Этому способствует крах практически всех концепций 1990-х гг. и угасание «избалованных чад холодной войны» – международных организаций, какими мы их знаем. Возвращению идеи баланса сил предшествовали яркие дебаты о «смещении центра силы и влияния» и временами серьезные, а временами не очень попытки воссоздать подобие биполярной конструкции путем противопоставления «рыночной демократии» и «рыночной автократии». Сегодня идея баланса сил – это не просто следствие нового международного контекста. Факторы, составляющие этот контекст, оказывают качественное влияние на ее теоретические и практические аспекты.

К этим факторам следует, во-первых, отнести снижение роли военного превосходства как системообразующего элемента межгосударственных отношений в мировом и во многих случаях в региональном масштабе. Во-вторых, с некоторыми оговорками, наблюдается возникновение подлинно «мировой экономики» – некоей независимой реальности, доступной для теоретических изысканий. В-третьих, можно говорить о качественном повышении значимости (внешнего и внутреннего) восприятия совокупных возможностей государства в процессе поиска им своего места в системе международных отношений. И, в-четвертых, демократизация мировой политики и появление новых, быстро усиливающихся стран со своей уникальной культурой, непохожей на известные нам, и c собственным представлением о справедливости. Последний фактор ставит под сомнение традиционные инструменты, с помощью которых можно определить намерения государств на мировом и региональном уровне.

Первый из вышеупомянутых факторов означает постепенное, но неуклонное снижение действенности военной силы как главного регулирующего механизма в международных отношениях. Исторически структуру мировой системы предопределяла именно военная мощь государств. Раймон Арон полагал, что международные отношения «строятся в тени войны». В своем классическом труде Эдвард Карр нисколько не сомневается в том, что из всех факторов, определяющих положение стран на мировой арене, военная мощь является первичным и важнейшим. Главный вопрос даже не в наличии военной силы как таковой и не в высокой вероятности ее применения, а в ключевой роли военной силы как главного элемента, определяющего поведение стран и способность системы международных отношений независимо функционировать.

В наши дни мы видим, как значение этого фактора постепенно снижается. Роковой удар по системе международных отношений, основанных на военной силе, был нанесен в 1991 г., когда закончилась конфронтация между Советским Союзом и США. Чтобы понять, до какой степени снизилось значение военной силы, достаточно сопоставить военный потенциал Соединенных Штатов, который превосходит совокупную военную мощь всех остальных стран мира вместе взятых, с весьма ограниченной способностью Вашингтона добиваться целей на мировом или даже региональном уровне.

Ситуация становится еще драматичнее, если посмотреть на масштаб угроз и вызовов, которые исходят от сравнительно небольших и отнюдь не самых продвинутых стран, таких как Иран и Северная Корея. Их твердая, порой истеричная решимость использовать все возможности, в том числе и военные, чтобы сопротивляться диктату из-за рубежа, означает, что даже самая сильная страна или группа стран не может считаться всемогущим лидером. Оказывается, что сегодня и абсолютного военного превосходства недостаточно для того, чтобы привести в исполнение угрозы и примерно наказать непокорные режимы. Яркой иллюстрацией является противостояние США, самой мощной военной державы в мировой истории, с Афганистаном, наиболее отсталым государством планеты. Все больше признаков того, что это противостояние завершится в пользу последнего.

Наиболее важная особенность нового мира состоит в нерациональности выбора в пользу применения силы как средства достижения политических целей. Это происходит не потому, что под влиянием внутренних преобразований или растущей зависимости от окружающего мира государства стали менее агрессивными и хищническими по своей природе. И фактор военной силы все еще играет роль последнего и решительного аргумента в любом споре (см. Россия – Грузия, 2008 г.). Аналогичным образом изменение роли военной силы не означает торжества тех, кто несостоятелен в военно-стратегическом отношении. Страны и региональные группы, не имеющие реальной военной мощи, не считаются важными игроками. Китай это прекрасно понимает и поэтому наращивает оборонительные возможности, чтобы они соответствовали его экономическому потенциалу. С другой стороны, как видно на примере России, даже отсутствие экономической, политической и идеологической силы и привлекательности можно отчасти компенсировать военной мощью. В то же время отношения между государствами в сфере безопасности, основанные на военной угрозе, перестали быть главным стержнем мирового порядка.

Второй из вышеперечисленных факторов – рождение новой «мировой экономики» – создает принципиально иные рамочные условия, в которых страны используют свои экономические ресурсы, в том числе такие блага, как природные запасы энергоносителей. Экономика в ее глобальном измерении приобретает все более ярко выраженный внешний характер. Похоже, она даже начинает играть роль некой входящей независимой переменной, которая трансформирует старую систему международных отношений, опиравшуюся на баланс сил. Таким образом, необходимо серьезно размышлять над тем, какое влияние экономическая взаимозависимость оказывает на межгосударственные отношения, и каковы механизмы этого влияния.

Третий фактор – качественное повышение важности (внешнего и внутреннего) восприятия совокупных возможностей страны – открывает новую дискуссию о том, как связаны между собой материальная и социальная мощь государства. Как уже говорилось, сила в международных отношениях проявляется скорее как субъективный фактор социальной нормы, и самое важное здесь – фактическое признание или непризнание этой нормы большинством конкретного сообщества. Только ее признание другими дает силе, наряду с самим фактом отношений, право на существование.

В совокупности эти три фактора, формирующие контекст современных отношений, ставят исследователей и политиков перед серьезной дилеммой. Бесконечное умножение параметров силы, которые необходимо принимать во внимание, ограничивает возможности анализа. Но самая важная проблема сегодня заключается в том, какие отношения могут служить подходящим инструментом для тестирования правильности восприятия силы и представления об имеющемся балансе сил. Это особенно важно потому, что все три вышеупомянутых фактора серьезно ограничивают применимость самого традиционного метода проверки – конфликта как универсального способа ранжирования стран.

Во многих научных и политологических статьях сегодня можно найти признание того факта, что конфликт больше не должен и не может считаться наиболее адекватным инструментом урегулирования в международных отношениях. Оно также включено в работу Мистера Y в качестве главного американского внешнеполитического императива («от сдерживания к устойчивости»). Однако неохотное вычеркивание конфликта из списка первоочередных и наиболее рациональных внешнеполитических решений само по себе ничего не значит, а лишь подводит нас к самой трудной задаче, которую человечеству когда-либо приходилось решать на протяжении всей своей истории. Речь идет о беспрецедентной мирной трансформации системы международных отношений. Наш прямой долг – определить возможности и инструменты для ее осуществления, а также подумать о том, что могут предпринять государства, чтобы изобрести эти инструменты. Конечно, прежде всего им нужно признать необходимость подобной трансформации, которая подразумевает большие изменения как на уровне мира в целом, так и на уровне действующих лиц и, по всей видимости, исключает саму возможность того, что некоторые государства обречены на роль «самого сильного конкурента и самого влиятельного игрока».

Но похоже, что с этими проблемами придется разбираться уже Мистеру Z.

* * *

Если не углубляться в теоретические дебри и не придираться к глубине научных изысканий, которые по определению не должны относиться к числу добродетелей действующих офицеров Вооруженных сил, сама задача, стоявшая перед авторами нарратива, вполне понятна. Это попытка привлечь внимание к обеспокоенности военных неудовлетворительной ситуацией с осмыслением мировых процессов и перевести дискуссию на более прикладные рельсы (хотя сам текст, как мы убедились, мало что привносит в этом плане). Соединенные Штаты достигли предела своих возможностей и нуждаются в новом выстраивании приоритетов и обозначении стратегических целей. Авторы текста желают примирить две основные тенденции американской внешней политики – упор на национальные интересы и, соответственно, отказ от интервенционизма, если он не связан с их непосредственной защитой, и мессианское желание распространять по всему миру «правильную» политическую модель. Симпатии Мистера Y явно на стороне первого подхода, однако он понимает, во-первых, невозможность изоляционизма в современном мире, во-вторых, укорененность мессианства в политическом сознании соотечественников. Поэтому все силы авторов уходят на доказательство того, что необходимое самоограничение никоим образом не подорвет способность и желание Америки служить маяком свободы и демократии для остального мира, даже наоборот, укрепит ее.

Однако дискуссия, начатая нарративом, без сомнения, будет набирать обороты в нынешнем десятилетии, к концу которого всем ведущим мировым акторам, вероятно, придется принимать серьезные решения о собственном месте в мире будущего. И поскольку Соединенные Штаты останутся игроком, от поведения которого на международной сцене зависит больше, чем от кого бы то ни было, изыскания американских авторов достойны как минимум заинтересованного внимания.

Т.В. Бордачёв – кандидат политических наук, директор Центра комплексных международных и европейских исследований НИУ ВШЭ.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739736 Тимофей Бордачев, Федор Лукьянов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter