Всего новостей: 2396861, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Евстафьев Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыАрмия, полициявсе
Россия. Казахстан. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 8 ноября 2017 > № 2380727 Дмитрий Евстафьев

От провала до прорыва. 5 векторов развития постсоветской Евразии

Сегодня в Евразии сформировались несколько векторов, вызовов или альтернативных сценариев развития. Каждый из них потребует от элит постсоветских стран определиться и сделать стратегический выбор. Этот выбор долго откладывался, так как сопряжен с рядом рисков. Причем необходимость стратегических решений назрела одновременно в нескольких секторах политико-экономического развития. Это повышает вероятность потрясений или стратегического разворота отдельных государств постсоветской Евразии. Но делать выбор все равно придется, причем уже скоро. Профессор НИУ ВШЭ Дмитрий Евстафьев – о предстоящих перекрестках развития стран постсоветской Евразии.

Стратегический выбор

За последние 25 лет ситуаций, когда перед элитами стран, возникших на обломках СССР, действительно стоял какой-то значимый выбор, было не так уж и много. Как правило, внешние обстоятельства диктовали либо безальтернативные решения, либо решения, в которых «люфт» для выбора был невелик.

Единственная по-настоящему значимая «точка бифуркации», вероятно, сложилась в первой половине «нулевых». Тогда возникла возможность на основе растущих цен на сырье и пользуясь сложным положением Запада, увязшего в вооруженных конфликтах на Среднем Востоке, запустить механизм экономической реинтеграции постсоветского пространства на базе новых сырьевых и энергетических проектов. Эта альтернатива не была реализована. После этого никаких реальных альтернатив в развитии постсоветского пространства просто не было.

Но ситуация начинает меняться. В Евразии формируются различные векторы развития. Выбор между ними сопряжен с неизбежным политическими и социальными рисками. И эти риски не могут быть купированы на уровне краткосрочного, тактического политического маневрирования. Но и откладывать выбор становится все труднее.

«Новая глобализация» начинает активно оформляться как геополитический концепт, и долгосрочные решения целесообразно принимать сейчас, а не когда придет время «прыгать в последний вагон». Иначе странам Евразии придется интегрироваться в новые экономические системы «по одиночке», на страновом уровне. И на условиях, которые им выставят «машинисты» уже набравшего скорость глобального экономического «поезда». Вряд ли это будет экономически рентабельно в долгосрочной перспективе и уж точно лишит национальные элиты части статуса.

На сегодняшний момент интерес представляют пять альтернативных, в чем-то даже конкурирующих векторов развития. С ними сталкиваются не только страны Евразийского экономического союза, но по сути практически все страны постсоветского пространства.

1. Логистический вектор

Перед странами Евразии стоит вопрос выбора приоритетности транспортных коридоров: «Запад-Восток» или «Север-Юг». Единственная страна, для которой этот выбор не является значимым – Россия, обладающая потенциалом для реализации обоих этих векторов. Остальные столкнутся с серьезными рисками в связи с реализацией конкурирующих проектов, причем не только экономическими, но и политическими.

Строительство логистических коридоров предполагает принятие на себя и политических обязательств. Ситуация обостряется по мере превращения выстраиваемого Россией и Ираном коридора «Север-Юг» (где пока сдерживающим фактором являются как раз военно-политические риски) в проект, наполненный практическим содержанием.

В долгосрочной перспективе направление «Север-Юг» является для России и других стран Евразии наиболее привлекательным с точки зрения новых рынков и возможностей индустриализации. Но ранее взятые обязательства, а также сила политической и экономической инерции будут диктовать обратное.

Есть ряд возможностей для политической и технологической гармонизации конкурирующих векторов «Запад-Восток» и «Север-Юг». Которые, однако, будут иметь смысл и эффект, только если логистические проекты для стран Евразии перестанут восприниматься как основа геоэкономического развития, а станут неким «бонусом» к экономическому развитию за счет других источников. С технологической и инвестиционной точки зрения ключевую роль в процессе гармонизации может сыграть Россия. А с политической – Казахстан, получив немалые бонусы на будущее.

2. Вектор реиндустриализации

Данный вектор предполагает выбор между ориентацией на сохранение себя в качестве промышленно-развитых стран на основе остатков «советской» индустриализации, вернее, на основе советской отраслевой структуры. Альтернатива – формирование новой индустрии «с чистого листа».

Единственная страна постсоветской Евразии, для которой этот выбор фактически не стоит, поскольку имеются возможности эффективно сочетать две модели – Беларусь. Для других стран выбор между этими альтернативными векторами представляет известную сложность.

С одной стороны, наиболее легким и понятным вариантом является встраивание в новые технологические цепочки с приоритетным значением сохранившихся рудиментов советской промышленности. Ее вполне возможно «продавать» в новые цепочки «по частям», не заботясь об отраслевой технологической целостности. Но это обрекает промышленность на участие в цепочках на относительно низком уровне потенциальной «ренты» и без права влияния на развитие цепочек в целом.

Приоритет новых отраслей промышленности (далеко не всегда связанных с развитием именно «цифровой» экономики) потребует комплексности, значительных первоначальных инвестиций, высокого уровня координации внутри Евразии и высокого же уровня ответственности. И эти две парадигмы промышленного развития не могут быть одновременно приоритетными – на это просто не хватит ресурсов.

3. Вектор цифровизации

Данная альтернатива актуальна для всех стран Евразии. Выбирать придется между медленным, но поступательным развитием цифровых технологий с внедрением их первоначально в сервисную и управленческую составляющие экономики, и форсированным развитием цифровой индустрии с неизбежной «цифровой анклавизацией», причем как экономической, так и социальной.

Этого не избежала ни одна страна, развивавшая цифровые технологии в опережающем формате: от Индии до США. В наибольшей степени эти риски актуальны для Казахстана. Но также они вполне очевидны и для России, которая на политическом уровне заявила об опережающем развитии цифровой экономики, но на практике развивает цифровые технологии прежде всего как средство противодействия внешнему политическому и экономическому давлению и как социальный инструмент.

Для остальных стран Евразии, причем и за пределами ЕАЭС, также вполне актуален риск отрыва цифровых технологий от экономики в целом и их операционной и социальной «анклавизации». Эти риски будут еще выше, если не удастся конвертировать достижения опережающего развития в понятные «социальные бонусы» для общества. Но при постепенном развитии цифровых технологий «бонусы» в основном будут социальные, а не экономические и технологические. Тогда как для встраивания в «новую глобализацию» потребуются экономические достижения, а социальным аспектом в принципе можно пожертвовать.

4. Социальный вектор

Здесь выбор стоит между сохранением базовых параметров социального стандарта или реализацией «туркменской» модели (ликвидация значительной части соцгарантий) в качестве инструмента управления социальными издержками и собственной конкурентоспособностью. На сегодняшний день в странах Евразии есть примеры реализации обоих этих векторов. Но в большинстве случаев мы имеем дело с некоей гибридной системой, которая сформировалась без какого-либо серьезного ее проектирования или осмысления.

В ряде стран Евразии уже произошел – зачастую «явочным порядком» – демонтаж основных социальных институтов. «Советская» социальная «подушка» в большинстве стран, не исключая Россию и Казахстан, уже полностью утрачена.

Вместе с тем социальная сфера является одним из ключевых показателей конкурентоспособности государства и инструментом управления экономическими и социальными рисками. В прямой связи с системой социальных стандартов находится система образования и здравоохранения, уровень которых определит конкурентоспособность не только на страновом, но и на общерегиональном уровне. Ведь переток рабочей силы в Евразии – это давно оформившийся процесс. Остановить его не смогут даже форс-мажорные обстоятельства, что доказывает пример Украины с сохраняющейся трудовой миграцией в Россию.

5. Силовой вектор

Понятно, что в современном мире встает вопрос о недостаточности политических гарантий безопасности, которые, признаемся объективно, за последние три десятилетия не сработали ни разу. И это – в условиях, когда основные международные институты, в том числе и институты международного права, находились в относительно работоспособном состоянии. Теперь ситуация явно существенным образом изменилась, не говоря уже о том, что острота внешних военно-силовых рисков существенно усилилась.

Всем странам Евразии, за исключением России и, в несколько меньшей степени, Беларуси, находящейся в союзе с РФ, придется думать о механизме обеспечения военно-силовой безопасности.

Прежде всего о том, на какой основе это делать: выстраивать исключительно национальную систему или же обеспечивать внешние гарантии безопасности в рамках международных соглашений.

С точки зрения экономической конкурентоспособности постсоветских государств предпочтительнее, естественно, вариант международных прямых военно-силовых гарантий. ОДКБ как инструмент обеспечения безопасности представляется оптимальным. Однако его монопольный статус на постсоветском пространстве в будущем не гарантирован – не исключено появление «конкурентов».

Здесь возникает вопрос и для России: готова ли она идти на повышение конкурентоспособности своих военно-силовых гарантий странам Евразии и связанные с этими экономические бонусы соседям?

Вызов модернизации

Каждый из перечисленных векторов (сценариев) в отдельности еще не является стратегическим выбором государства. Но все пять сценариев накладываются друг на друга, а выбор предстоит делать в сжатые сроки. Это создает неустойчивую ситуацию, в которой не исключена резкая смена стратегического вектора развития отдельных стран постсоветской Евразии.

Выход из сложившейся ситуации потребует принятия решений, связанных с отказом от целого ряда социально и политически комфортных позиций. В основе всех отмеченных рисков лежит главная проблема – незавершенность промышленной реконструкции экономического пространства Евразии и объективная потребность в социально-экономической модернизации. Последняя была в большинстве стран региона «отложена» в угоду сохранения политической стабильности.

Ключевым способом купирования рисков становится новая индустриализация Евразии. Она даст шанс на встраивание региона в новые центры глобального экономического роста с одной стороны, относительно целостно, а с другой – и это главное – с правом значимого или решающего голоса. То есть в качестве субъектов, действующих лиц, а не объектов будущей «новой глобализации».

Дмитрий Евстафьев, профессор НИУ ВШЭ

Источник – Евразия.Эксперт

Россия. Казахстан. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 8 ноября 2017 > № 2380727 Дмитрий Евстафьев


ЕАЭС > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 24 октября 2017 > № 2360576 Дмитрий Евстафьев

Коалиции вместо гегемонов. Как постсоветской Евразии адаптироваться к новому мировому порядку

На фоне экономических трудностей последних трех лет было модно рассуждать о неэффективности Евразийского экономического союза. Вместе с тем страны-участницы продолжают интеграцию, хотя ее темпы были не столь высоки на фоне экономических сложностей. В 2017 г. в ЕАЭС обозначился рост несырьевой торговли и промышленного производства, что настраивает на позитивный лад. Профессор НИУ ВШЭ Дмитрий Евстафьев предлагает взглянуть на роль ЕАЭС в долгосрочной перспективе. По мере обострения борьбы между традиционными и новыми центрами силы проявляются контуры нового мирового порядка. Первенство в нем, по всей видимости, окажется за успешными коалициями, а не сверхдержавами. Евразийская интеграция формирует системную основу для выживания и развития в таком «мире коалиций».

Два полюса мировой системы

Говоря о многополярном мире, стоит отметить два обстоятельства. Во-первых, практическая многополярность пока еще полностью не сформировалась. Мы имеем дело с «гибридной» системой международных отношений, в которой сильно влияние – во многом реализуемое через систему глобальных институтов – «остаточной» однополярности США. Во-вторых, развитие многополярности преимущественно связывается с военно-силовой сферой, где происходит очевидная деградация потенциала США. Но если смотреть на ситуацию и с точки зрения экономики в широком смысле, включая глобальные финансы и логистику, все далеко не так просто и линейно.

Можно говорить о двух «полюсах» развития системы глобальной экономики и политики. На одном «полюсе» стоит группа традиционных экономических центров силы («условный Запад») и его сателлиты на Востоке – Япония, Южная Корея и примыкающая к этой группе Саудовская Аравия). Их в принципе устраивает современная архитектура мировой экономики. Они вполне успешно развиваются в ее рамках, демонстрируя периодически неплохие формальные темпы роста. Но эти страны не способны коренным образом изменить свое положение в данной системе. Такие попытки предпринимаются сейчас фактически только Германией. Не способны они и оказать влияние на формирование стратегии глобального развития. Наиболее печальный пример такого «геополитического стокгольмского синдрома» демонстрирует Япония.

На другом полюсе – амбициозные центры экономической, прежде всего, индустриальной мощи (Индия, Иран, Бразилия, Египет) и Россия, возрождающая свой военный потенциал и возможности глобальной логистики. Эти страны стремятся изменить свое место в системе мировой экономики, понимая, что преодолеть «проклятие полупериферийности» можно, не только получив новые рынки, но и обеспечив себе политическое влияние и самостоятельность в сфере безопасности.

Но векторы «желаемого развития» у традиционных и новых центров силы расходятся все дальше. Это важнейший признак предкризисного состояния мировой экономики и кризисного – мировой политики.

Страны условной первой группы выступают за сохранение глобального экономического статус-кво. Система должна оставаться даже не столько «американоцентричной», сколько «доллароцентричной». То есть доллар должен сохраниться в качестве главного средства глобальных инвестиций и средства взимания основных типов «ренты» (технологической, сырьевой, логистической).

Эти государства, понимая неизбежность эрозии глобальной американской монополярности, в перспективе хотят заменить ее «коллективной монополярностью» Запада. Фактически воспроизведя как минимум в политическом и военно-силовом контексте модель «концерта великих держав Запада» в их отношениях с «колониальным миром». А заодно – выведя из-под контроля американской элиты как минимум часть глобальных политических и экономических институтов. Объективно ситуация в мире такой шанс «конкурентам» США внутри Запада дает.

Вторая группа, новые центры силы, стремится к переменам. Но переменам управляемым, которые бы не привели к разрушению всей архитектуры глобальных институтов.

Иными словами, эта группа государств не хотела бы, чтобы на волне разрушения глобальной экономической и, как следствие, политической монополярности на арену мировой политики вырывались «страны-хулиганы» (как, например, КНДР) и негосударственные, порой сетевые участники международных отношений. Будь то религиозные экстремистские движения или же транснациональные корпорации. Но взаимные связи и зависимость внутри второй группы намного слабее, чем внутри первой. Эти страны «мало что должны» друг другу.

Мир коалиций, а не гегемонов

Ключевая роль среди стран второй группы – у Китая, который действует весьма осторожно. Это вполне понятно, учитывая, насколько плотно экономика КНР вписана в доллароцентричную систему. Но за последние 3-4 года уверенность китайской элиты в правильности курса на превращение страны в политического и экономического «спарринг-партнера» США оказалась поколебленной. Что и отразилось, например, в реанимации проекта ШОС. Судя по итогам последнего съезда компартии, Китай еще не дошел до понимания того, что биполярность в цифровом мире может быть только «коалиционная». Но в Пекине уже точно осознали, что экономическая мощь не всегда продуцирует политический статус. Так что «возможны варианты».

Современная глобальная многополярность развивается на базе не столько индивидуальной «национальной» мощи государства. Скорее, она формируется на основе тех системообразующих связей, которые государство способно создавать и в дальнейшем контролировать.

Это серьезный вызов и для Китая, и для других государств, претендующих на повышение своего статуса в новой системе международных отношений. «Новая многополярность» будет, во-первых, асимметричной, то есть проявляться не во всех сферах одновременно и сбалансированно. А, во-вторых (и это главное), она будет «коалиционной».

«Полюсами силы» будут не отдельные страны, а их коалиции. Но коалиции постоянные, несмотря на тактические расхождения в интересах. Основой многополярности станет способность выстраивать союзнические отношения в политике, экономике и социальном взаимодействии в целом.

Последствия для стран Новой Евразии

На этом фоне принципиально новые задачи встают и перед государствами постсоветского пространства. Во всяком случае, теми, кто претендует если не на серьезное влияние в мире, то на самостоятельное определение собственного развития, причем не только социально-экономического, но и политического.

Не все группы элит постсоветских государств устроит модель «сателлизации», даже если она будет происходить во внешне неунизительных формах. Но думать, что странам постсоветской Евразии удастся, образно говоря, «отсидеться» в стороне, пока не прояснится новый расклад сил между глобальными центрами силы – наивно.

Страны Евразии будут пытаться втягивать в новые экономические системы, которые станут продуктом выстраивания государствами, претендующими на статус «полюсов силы», системных связей вокруг себя.

Это уже происходит. Например, достаточно посмотреть на сложную обстановку, складывающуюся вокруг Туркменистана. Страна стала весьма привлекательным объектом для втягивания в систему зависимости в силу большого объема природных ресурсов и особенностей внутренней и внешней политики, причем с весьма туманными обязательствами перед национальной элитой.

В новые геоэкономические процессы лучше встраиваться, используя те инструменты и инфраструктуру, которые в Евразии уже созданы. На потенциал ЕАЭС стоит посмотреть с точки зрения тех системных связей, которые формируются вокруг его государств-членов.

Евразийский союз в постглобальном мире

И этот потенциал не так уж и слаб, учитывая все обстоятельства последних 25 лет. Но самое главное – он дает возможность решить несколько задач, которые будут полезными странам постсоветской Евразии в процессе формирования «новой многополярности»:

• Возможность ограждения себя от избыточного импорта. Как бы мы ни ругали ЕАЭС за увлечение вопросами регулирования торговли между странами-членами, но по факту мы получили «спящий» (то есть тот, который может быть задействован в случае кризиса) рестриктивный торговый блок. Такой потенциал будет совсем нелишним в условиях неизбежной перестройки мировых рынков сбыта и локализации производства в рамках «четвертой промышленной революции» и регионализации целого ряда рынков, не исключая и рынок продовольствия.

• Защита финансовой системы стран региона. Формирование многополярного мира неизбежно приведет к возникновению финансово-инвестиционной турбулентности, включая и обнуление многих финансовых обязательств. Новой Евразии стоит продумать меры, чтобы обезопасить себя от наиболее жестких последствий такого развития ситуации. Естественно, это возможно только при условии согласованных действий. Механизмы ЕАЭС дают для этого все возможности.

• Возможность доминирования в отдельных отраслях, критических для мировой экономики. Пока это будут отрасли, связанные с переработкой сырья на втором и, в существенно меньшей степени, третьем переделе. Но и это уже немало, поскольку главный риск при нынешней модели формирования многополярности заключается в выпадении тех или иных регионов из глобальной экономической системы и инвестиционных потоков, превращении их в «лишние». Но такое точечное доминирование возможно только в рамках ЕАЭС и связанных с ним институтов и корпоративных структур.

• Возможность сохранения национального контроля над логистическими коридорами. Для государств Новой Евразии в процессе глобализации этот аспект является едва ли не первостепенным, особенно с учетом непредсказуемости процесса переконфигурации логистических маршрутов в результате четвертой промышленной революции. И ключевым инструментом управления этим риском может быть только если не единая, то как минимум скоординированная политика, возможности для которой уже созданы в рамках ЕАЭС. Для этого необходимо принять четкие политические решения.

ЕАЭС по своему политическому, да и экономическому потенциалу вполне может претендовать на то, чтобы стать основой коалиции, которая в будущем при определенных условиях может стать «полюсом силы» в новом постглобальном мире. Причем сохранив за пятью странами-основателями статус основных социально-экономических бенефициаров.

Что касается доминирования России в ЕАЭС, то оно является неизбежным фактором. Более того, вероятно, степень этого доминирования в обозримом будущем усилится в силу выстраивания в России новой инфраструктуры внешнеэкономических связей и опережающего – по сравнению с большинством других стран ЕАЭС – развития процессов новой индустриализации. Но страны ЕАЭС в отношениях с Россией могут, как минимум, претендовать на «блокирующий пакет» в том, что касается встраивания в новые глобальные экономические системы. А это уже немало, с учетом того, что перемены в мировой экономике могут оказаться весьма бурными и болезненными. И пережить этот бурный период в ожидании грядущего «светлого будущего» стоит все же вместе.

Дмитрий Евстафьев, профессор НИУ ВШЭ

Источник – Евразия.Эксперт

ЕАЭС > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 24 октября 2017 > № 2360576 Дмитрий Евстафьев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > camonitor.com, 3 августа 2017 > № 2261983 Дмитрий Евстафьев

Россия – главная угроза для США: что стоит за заявлениями Пентагона?

Заявления председателя Комитета начальников штабов Вооруженных сил США генерала Джозефа Данфорда, сделанные на знаковой для американского истеблишмента конференции по вопросам безопасности в Аспене, привлекли значительное внимание СМИ. Широко обсуждается его высказывание, что Россия в военном отношении – «самая серьезная угроза» для США. Исходящие от Пентагона заявления можно было бы «списать» на становящуюся навязчивой антироссийскую истерию, которую, кажется, перестали контролировать даже ее инициаторы, если бы не одно «но». Под ними есть реальные основания.

Чем Россия угрожает США?

С одной стороны, заявления главы Комитета начальников штабов (КНШ) отражают понимание того, что Россия оказалась единственной страной в мире, которая обладает комплексными возможностями конкуренции с США в военно-силовой сфере. Именно об этом и сказал Дж. Данфорд, выделяя Россию из ряда стран, которые он рассматривает в качестве «соперников» США (Китай, Иран и КНДР), подчеркивая ее совокупные возможности. Не забыв, естественно, и о возможном доминировании Москвы в киберпространстве. Председатель КНШ действует вполне в русле современных политических тенденций в США, где упоминание России в качестве «главного противника» является условием выживания любой крупной фигуры.

Россия рассматривается Вашингтоном в качестве значимой военной угрозы не только потому, что она обладает способностью уничтожить США как экономическую и социальную систему.

Россия является угрозой для США, прежде всего, поскольку обладает способностью к удержанию США от агрессивных силовых действий, причем не только в отношении себя. А это – гораздо сложнее как с военно-технической, так и с политической точки зрения.

Россия уверенно восстанавливает и психологические аспекты ядерного сдерживания, практически утраченные к 2010-м гг. Появляется все больше понимания того ранее отрицавшегося обстоятельства, что ядерный стратегический паритет имеет значение.

Восстановление принципов классического ядерного сдерживания, что произойдет при сохранении нынешних тенденций в ближайшие 3-5 лет, а, возможно, и раньше, существенно сократит «свободу рук» США в отношении ситуаций, где так или иначе затронуты интересы России или российского бизнеса, аффилированного с государством, да и стран-союзников России. И таких ситуаций будет все больше и больше.

Вспомним и широко обсуждаемую в военно-политических и экспертных кругах США концепцию А2АD (anti-access and area denial – ограничение и воспрещение доступа и маневра), что можно было бы расшифровать как стратегию ограничения доступа в критические регионы с использованием комплекса военно-силовых и военно-технологических мер, которую приписывают России.

Эта ситуация исключительно некомфортна для американской политической элиты, но в гораздо большей степени – для военных, которые лучше политиков понимают, что это означает с «операционной» точки зрения. Дж. Данфорд своим заявлением, которое никак нельзя ни по форме, ни по сути, отнести к «мнению частного лица», подводит американскую элиту к признанию неприятного факта завершения эпохи безусловной глобальной силовой монополярности США. А сами военные оказываются перед необходимостью масштабного пересмотра ключевых постулатов военной политики, господствовавших в США последние 25 лет.

Конкуренция на рынке «услуг по стабилизации»

С другой стороны, есть и более глубокая угроза со стороны России. «Услуги по стабилизации» дружественных режимов, связанные с применением военной силы, были одним из наиболее значимых «товаров», экспортируемых США. В чем-то значение «услуг по стабилизации» можно сравнить с глобальной экспансией доллара (которая сама по себе вряд ли была возможной без американского военно-силового доминирования). Несмотря на необходимость значительных первоначальных инвестиций в разработку и производство вооружений, эта «отрасль» оказалась фантастически выгодной. Особенно, если пользоваться этим инструментом с сугубо экономическими, а не с идеологическими целями.

Но в последние годы Россия становится альтернативой США в оказании услуг по обеспечению безопасности и стабильности значимых государств в ключевых регионах мира. Причем, одновременно за несколько лет санкций доказав относительную резистентность [сопротивляемость – прим. «ЕЭ»] к несиловому (экономическому) и даже к ограниченному силовому внешнему давлению. Прежде всего, со стороны США.

В итоге, США начинают утрачивать почти монопольное положение на этом «рынке». Вопрос в том, насколько они готовы к «конкуренции» на нем.

Но Америка сама создала такую ситуацию, увлекшись «геополитическим рэкетом» ряда значимых государств, причем не только на Ближнем Востоке, хотя этот регион и был ключевым в их стратегии – особенно учитывая, что там они действовали в условиях практически полной «свободы рук». Но не забудем и весьма топорные действия по дестабилизации в целом нейтрально-дружественного Вашингтону режима в Бразилии, приведшие к долговременному системному кризису в этом государстве, а также целенаправленное раздувание очагов военной напряженности на Корейском полуострове и в Восточной Азии. Эти действия, как это тогда виделось, должны были сплотить вокруг США их региональных союзников, но оказались контрпродуктивными. США не демонстрировали убедительные примеры успешных стабилизирующих военно-силовых действий, хотя требования к лояльности союзников выдвигались все более жесткие.

После того, как Россия буквально «вытащила» Сирию из-за грани развала, к «расширенным» взаимоотношениям с Москвой в сфере безопасности склоняются такие государства, как Турция, Катар, Ирак, Египет, не говоря уже о влиятельных силах в странах, которые находятся в состоянии кризиса государственности или ее распада (Афганистан, Ливия, Пакистан и проч.).

Борьба за союзников

Конечно, масштаб внешней стабилизационной деятельности России по сравнению с американским глобальным силовым активизмом невелик и вряд ли он даже в далекой перспективе будет существенно расширяться. Признаков «головокружения от успехов» в российском руководстве пока не наблюдается, – да и объективно, ресурсы, доступные России, не столь велики.

Но в данном случае важно уже то, что Россия оказывается третьей в мире после США и Франции страной, которая в принципе способна осуществлять стабилизационные мероприятия на значительном удалении от своей территории (сделаем скидку и на особенности французского опыта применения силы). И только у России в последние годы есть значимый опыт успешных силовых стабилизационных мероприятий.

США и Франция могут похвастаться только «спорными» сюжетами (Афганистан, Мали), либо провалами (Ливия, Ирак, Сомали и т.п., не исключая и ситуацию на Украине). Китай, несмотря на претензии на глобальное лидерство, пока не имеет заметных достижений в этой области.

Мировой рынок услуг по стабилизационному применению военной силы и обеспечению с использованием военных инструментов государственных и корпоративных интересов, вероятно, будет в ближайшее время только расти, ибо даже радикальный исламизм был побежден в Восточном Средиземноморье только в силовом плане (и то – весьма условно), но никак не политически или идеологически.

В той или иной степени очаги проявившегося в арабских странах в 2010-2017 гг. исламского радикализма будут проявляться и дальше, причем, в самых неожиданных местах. Помимо исламского радикализма могут возникнуть и новые идеологии радикализма, которые по форме могут быть локальными, региональными, но, по сути, создавать угрозу глобальному миропорядку. Да и в целом конкуренция ключевых субъектов мировой экономики может приобрести куда более острые формы.

К тому же «борьба за союзников» становится в условиях формирующейся «практической» многополярности одним из ключевых факторов развития глобальной политики.

И экономический потенциал, оставаясь важным, уже не является безусловно доминирующим компонентом, «обнуляющим» все иные факторы привлекательности того или иного глобального «центра силы».

Эволюцию легко проследить по изменениям в отношениях России и КНР за последние 5 лет. В рамках стратегического партнерства двух стран военно-силовые факторы, являющиеся геополитическим «активом» России, играют все более значимую роль, эффективно балансируя бесспорное китайское экономическое доминирование. Таким примером стали совместные российско-китайские действия вокруг КНДР. Вероятно, эти тенденции вполне приложимы и к другим глобальным процессам.

Поэтому, если разобраться, то заявления начальника КНШ Д. Данфорда о том, что Россия является, если не главной, то центральной угрозой для США, не так уж далеки от истины, как кажется первоначально.

Дмитрий Евстафьев, профессор НИУ ВШЭ

Источник – Евразия Эксперт

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > camonitor.com, 3 августа 2017 > № 2261983 Дмитрий Евстафьев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter