Всего новостей: 2527512, выбрано 6 за 0.149 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кашин Василий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Кашин Василий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
КНДР. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513571 Василий Кашин

Стереотипам вопреки

Холодная война и ее стратегические уроки: пример КНДР

Василий Кашин – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник Института Дальнего Востока РАН.

Резюме Срок жизни социалистического государства советского типа определяется одним параметром – скоростью падения лояльности элиты. Опыт Северной Кореи показывает, что при высоком уровне консолидации власти система способна противостоять высочайшему уровню давления извне.

Постсоветская история Северной Кореи представляет собой ценный социально-политический эксперимент. Ее изучение способно привести к важным выводам, касающимся экономики, промышленной политики и международных отношений. И в частности, опыт КНДР позволяет по-новому взглянуть на последние десятилетия холодной войны и обстоятельства гибели Советского Союза. Правильная же оценка нужна не для очередного витка болезненного исторического правдоискательства. Она необходима для понимания эффективности инструментов политики, использовавшихся участниками противоборства. Уже в 1992 г. утвердился тезис о победе США в холодной войне. Победе столь грандиозной, что у нее не могло не обнаружиться многих отцов. Эти люди написали книги, из которых возникли целые отрасли знания, посвященные изучению победоносных стратегий. А они оказали и продолжают оказывать влияние на американскую политику (и не только).

Северная Корея: наперекор ожиданиям

КНДР представляет собой химически чистый пример применения всех возможных стратегий холодной войны против, казалось бы, уязвимой цели – и столь же абсолютный пример их катастрофического провала. Среди социалистических государств, которым удалось пережить крах СССР, Северная Корея, с точки зрения экономики и внешней политики, находилась в наихудшем положении. В отличие от Китая и Вьетнама КНДР к моменту распада Советского Союза имела довольно сложную по структуре, энергоемкую и неконкурентоспособную экономику. Природные условия в сочетании с социалистическими методами в сельском хозяйстве означали, что страна не в состоянии себя прокормить. Она не обеспечивала себя энергоносителями. Предпринятые еще в 1980-е гг. попытки создать экспортно-ориентированные индустрию (легкую промышленность) не увенчались успехом. Экспорт военной техники постепенно рос, но не мог покрыть потребностей в иностранной валюте. Жесткая централизованная система управления экономикой представляла собой доведенную до абсурда советскую командно-административную модель.

После крушения Советского Союза северокорейские руководители долгое время не спешили с реформами. С ограниченными и непоследовательными преобразованиями стали экспериментировать в 2000-е годы. Но лишь после прихода к власти Ким Чен Ына в конце 2011 г. начались относительно быстрые изменения.

Северокорейские руководители не были сильны и в области идеологии и пропаганды, которая носила примитивный, зачастую анекдотический характер. А с определенного момента Пхеньян уже не мог полагаться на закрытость страны. Во время голода 1990-х гг. сотни тысяч жителей бежали в Китай. Многие из них потом вернулись назад. В 2000-е гг. из-за рубежа стали массово проникать дешевые DVD-проигрыватели, а вместе с ними – южнокорейский кинематограф и поп-культура. Многие десятки тысяч граждан КНДР работают за границей, и правительство поощряет экспорт рабочей силы. Сегодня северокорейцы имеют представление о жизни соседей по региону. Это не сказалось пока явным образом на стабильности режима.

На протяжении всей истории Северная Корея не признается США, Японией и Южной Кореей, что само по себе делало невозможным развитие нормальных экономических отношений. После ядерных испытаний 2006 г. началась эскалация санкций. В результате нескольких волн ужесточения санкционного давления (наиболее серьезные – в 2009, 2013, 2016 гг.) КНДР отключена от мировой финансовой системы. Запрещен импорт и экспорт продукции военного назначения. Ограничены поставки основных видов сырья (уголь, морепродукты, цветные и редкоземельные металлы и т.п.).

Тем не менее именно с 2006 г. наблюдается особенно быстрый рост северокорейской экономики и прогресс в военном производстве. Экономический подъем достигался за счет принятия серии довольно очевидных решений по частичному демонтажу социалистических отношений в сельском хозяйстве, сфере услуг и промышленности, а также на основе целенаправленных инвестиций в восстановление инфраструктуры. Видимые негативные последствия санкций стали проявляться лишь к концу 2017 г., когда уровень давления стал приближаться к экономической блокаде.

Находясь в полной изоляции, северокорейский ВПК показывает быстрый прогресс в создании новых типов ракетного оружия, и в ряде случаев разработки носят вполне оригинальный характер. Успехи не ограничиваются военной промышленностью. Северная Корея самостоятельно производит подвижной состав для железных дорог и метро, наземный городской транспорт, различные модели легковых и грузовых автомобилей. Изготавливаются сложные виды промышленного оборудования (например, станки с ЧПУ, лазерные 3D-сканеры), оборудование для тепловых и гидроэлектростанций.

Санкции не помешали развернуть выпуск смартфонов и планшетных компьютеров с собственными ОС на основе Android и создать довольно развитую инфраструктуру собственного, отделенного от мира Интернета. В нем есть свои поисковики, магазины, соцсети, многопользовательские онлайн-игры и т.п. Немало стран, не находящихся под санкциями, пытаются проводить активную промышленную политику, но не производят ничего подобного.

Несмотря на эти успехи, КНДР остается беднейшей страной Северо-Восточной Азии с низким уровнем жизни населения. Это не мешает властям удерживать ситуацию под контролем и чувствовать себя вполне уверенно.

Уверенность отчасти поддерживается мощными службами безопасности, но это не единственное объяснение. В конце концов, Северная Корея пронизана коррупцией, в ней действует огромная теневая экономика. В такой ситуации система не смогла бы выживать исключительно на основе насилия. Она сохраняется и развивается благодаря заинтересованности в ее существовании значительной части населения. Эта заинтересованность – главное и единственное отличие сохранившихся коммунистических режимов от СССР и его восточноевропейских сателлитов, где такие режимы пережили молниеносный демонтаж.

Верхи могут, низы хотят?

Неустранимым конструктивным изъяном социализма советского образца является постепенная, но неизбежная утрата «верхними» 10–15% населения (а они и участвуют в принятии решений) интереса к сохранению социалистической системы. Уничтожив внутреннюю оппозицию, обеспечив внешнюю обороноспособность, закрепившись «наверху», социалистическая элита постепенно проникается ощущением собственной безопасности и осознает, что система действует против ее интересов. Ответственная работа, сопряженная с серьезными усилиями, рисками и стрессом, требующая высокого уровня образования, не получает адекватного вознаграждения. В рамках социалистической системы советского типа накопленный этими людьми огромный социальный капитал лишь в ничтожной мере может быть конвертирован в комфорт и потребление. Сопоставление собственного уровня жизни с уровнем жизни элиты других государств деморализует. Таким образом, демонтаж социалистической системы сверху становится неизбежен. Но в одних случаях он носит характер неуправляемого распада, а в других – поэтапной и планомерной корректировки с сохранением основ и принципиальной возможностью по крайней мере частичного поворота вспять.

Cохранившиеся коммунистические режимы (будем называть их так, идейная мутация и ревизия многих установок очевидна практически во всех случаях, но и отказа от идеологической базы не происходит) во многом не похожи друг на друга, но все их отличает одно качество: осознание связи между выживанием политической системы, с одной стороны, и физической безопасностью и благополучием элиты, с другой. Все другие параметры, влияющие на устойчивость социалистической системы, имеют ничтожное значение. Управленческие ошибки в командно-административной экономике и отсутствие рыночных механизмов саморегулирования периодически приводят к жестоким кризисам. Но при наличии у авторитарного государства под социалистическими лозунгами воли к жизни оно способно довольно быстро справляться с этими кризисами, пользуясь такими преимуществами, как возможность быстро концентрировать ресурсы на приоритетных проектах и направлениях.

КНДР – пример явной заинтересованности элиты в выживании социалистического по своему генезису государства. Частично это обусловлено крайне репрессивным характером, исторически присущим северокорейской модели. В стране сложилось довольно архаичное общество с обширными прослойками лиц, пораженных в правах или привилегированных по признаку классового происхождения и революционных заслуг предков, с масштабной пенитенциарной системой, широким применением смертной казни и к тому же пережившее массовый голод.

Ситуация усугубляется внешним давлением. С точки зрения Южной Кореи, все северокорейские институты и органы преступны по своей природе и подлежат ликвидации. При гипотетическом поглощении Югом (по германской модели, например) не только высшие, но и средние и низшие эшелоны северокорейского партийно-государственного аппарата, офицерского корпуса спецслужб и армии ждет утрата социального статуса и поражение в правах, с высокой вероятностью – нищета, репрессии и стихийные расправы. Давление Соединенных Штатов, доказавших свою агрессивность на примере Ливии и Ирака, дополнительно мобилизует северокорейскую элиту и позволяет принимать необходимые решения по проведению реформ и перераспределению ресурсов.

Схожие условия характерны и для других успешно трансформировавшихся коммунистических государств. Например, Китай в начале реформ оставался страной, только что пережившей кровавую культурную революцию, сопровождавшуюся голодом и массовыми репрессиями. Падение власти КПК с неизбежностью привело бы к масштабному насилию и расправам над представителями режима – такая опасность вполне осознавалась руководителями «второго поколения» во главе с Дэн Сяопином. Китайское решение проблемы устойчивости социалистической системы заключалось в запуске механизма поэтапных рыночных реформ, которые давали возможность для быстрого обогащения прежде всего старой элите и ее окружению. К настоящему времени ведущие позиции в китайском бизнесе принадлежат родственникам либо доверенным лицам представителей коммунистической номенклатуры. Элита в ходе реформ приобрела ясно выраженный династический характер, при этом собственность и власть часто объединяются в одной семье путем заключения тщательно спланированных браков.

Разумеется, реформы и экономический рост привели к общему повышению благосостояния населения, но концентрация богатства в руках избранных впечатляет. По данным исследовательского доклада Hurun report, в 2016 г. Китай обогнал США по числу долларовых миллиардеров (594 против 535), хотя две страны несравнимы по богатству и уровню развития. В Китае пока еще меньше миллионеров, чем в Соединенных Штатах (3,6 млн против 6,9 млн), но, возможно, это связано с трудностями идентификации, поскольку в КНР многие скрывают свои состояния. И в любом случае число миллионеров растет весьма высокими темпами.

Государство сохраняет ведущие позиции в экономике. Данные китайской статистики о том, что на частный сектор приходится 60% ВВП, многие экономисты считают ненадежными. Китай завышает число частных предприятий, относя к ним так называемые «не полностью государственные компании», т.е. компании со смешанной формой собственности, где у государства менее 100% акций.

Целью китайского государства является сохранение основ старой системы. Например, в докладе XIX съезду КПК председатель КНР, генсек ЦК КПК Си Цзиньпин заявил, что госпредприятия должны стать «больше и сильнее». Правительство рассматривает их как своего рода «национальных чемпионов», аккумулируя гигантские государственные ресурсы для поддержки международной экспансии. Большое внимание уделяется модернизации органов коммунистической партии и закреплению ее руководящей роли.

Такими же характерными для социалистических государств методами мобилизации и концентрации ресурсов на ключевых направлениях под персональным контролем высшего руководства решаются и другие важнейшие задачи, например, связанные с ликвидацией технологического отставания от Запада.

Противоположностью китайскому варианту трансформации социализма является его полный демонтаж, осуществленный в странах Восточной Европы. Он сопровождался более или менее полной распродажей госсобственности, проведением сверхлиберальной экономической политики, демонстративным разрывом с прошлым на уровне риторики и даже ограниченными репрессиями против некоторой части старой элиты, составлявшей ее обособленное меньшинство (например, сотрудники органов госбезопасности). При этом большая часть прежней элиты смогла в полной мере использовать свой социальный капитал в новых условиях; она составляла основу политического класса до начала естественной смены поколений в 2010-е годы. Такие изменения стали возможными благодаря отсутствию страха старой верхушки перед расправой, небольшим размерам и относительно высокому уровню развития этих стран, поддержке, оказанной им Западом.

Выбор в пользу постепенной трансформации социализма или его быстрого демонтажа определялся при этом не экономическими факторами, а исключительно интересами безопасности и благосостояния тех самых 10–15% населения, составлявших элиту «старого режима». Главную роль здесь играл фактор страха: его наличие заставляло делать однозначный выбор в пользу постепенной трансформации.

Российский путь развития можно считать промежуточным. Двинувшись первоначально по пути полного демонтажа старой системы, Россия столкнулась с довольно быстрым возобновлением внешнего давления (расширение НАТО, попытки Запада ликвидировать российское влияние на постсоветском пространстве), с одной стороны, и с угрозой утраты управляемости страной, с другой. В результате Москва свернула на траекторию, более присущую режимам, выбравшим трансформацию. Наряду с отдельными либеральными реформами произошло закрепление ведущей доли государственного сектора экономики и укрепление контроля над общественной жизнью (хотя в этом отношении Россия по-прежнему не может сравниться с КНР или Вьетнамом).

Срок жизни социалистического государства советского типа определяется, по существу, лишь одним параметром, а именно скоростью падения лояльности элиты. Все прочее не имеет существенного значения. Опыт КНДР показывает, что при высоком уровне консолидации власти социалистическая система способна противостоять высочайшему уровню экономического, политического и даже военного давления извне.

Небезобидный миф

Стратегии, которым приписывался успех в холодной войне, имели мало отношения к действительным обстоятельствам краха СССР. Более того, многие из них фактически продлевали жизнь советской системы, пугая и мобилизуя руководство в Москве. Финансово-экономические санкции, военное запугивание и пропагандистская демонизация – примеры таких заведомо проигрышных стратегий. Попытки их применения для подрыва авторитарных режимов в последние десятилетия приносили разочаровывающие результаты, даже если объект воздействия был откровенно слаб. Например, экстремальные санкции против Ирака под властью Саддама Хусейна, включавшие жесткие ограничения как на импорт, так и на экспорт, не сыграли никакой роли. После 13 лет санкций режим был настолько прочен, что не шла речь даже о его свержении путем спецопераций или ограниченных ударов. Для решения этой задачи потребовалось полномасштабное вторжение войск США в 2003 г., имевшее катастрофические последствия и для самих Соединенных Штатов, и для Ближнего Востока.

Технологические санкции приносят ограниченный эффект: социалистическое государство при общем дефиците ресурсов в состоянии сконцентрировать гигантские усилия на нескольких приоритетных направлениях науки и техники, где оно, скорее всего, добьется впечатляющего результата. И северокорейские успехи не являются исключительными. СССР, унаследовав весьма скромную военно-промышленную базу от Российской империи, на протяжении всей своей истории планомерно сокращал отставание в военных технологиях от ведущих западных стран. Начав с простого копирования западных конструкций танков, самолетов и кораблей, к концу своей истории он добился по многим направлениям примерного паритета, а в отдельных случаях – даже превосходства. Нищий маоистский Китай смог наладить самостоятельную разработку и производство целой линейки баллистических ракет для доставки ядерного оружия, в то время как богатая и развитая Великобритания с этой задачей не справилась.

Разумеется, отрасли, не пользующиеся приоритетным вниманием высшего руководства, будут испытывать застой независимо от внешних факторов, таких как западные санкции. Если советский завод 30 лет производил одну и ту же модель автомобиля, то это происходило не из-за отсутствия доступа к чудесам западной конструкторской мысли, а только потому, что это было выгодно руководству предприятия и автомобильной промышленности в целом: таким способом без напряжения выполнялся план. Расположенное по соседству конструкторское бюро могло при этом разрабатывать вполне футуристические проекты вроде электромобилей на солнечных батареях и автомобилей на водородном топливе (реально проходившие испытания в 1970-е – 1980-е гг. в СССР модели). Проблемой, таким образом, являлась не несовместимость социализма или тоталитаризма с инновациями, а, скорее, прогрессировавший паралич системы управления.

Фактически все, на что были способны США в ходе холодной войны – это сдерживание советской экспансии до тех пор, пока социалистический механизм не развалился под влиянием заложенных в него конструктивных ошибок. И даже с этой задачей американцы, обладая на порядок большими ресурсами, справлялись из рук вон плохо: советская сфера влияния расширялась до конца 1970-х гг. на фоне уже необратимого внутреннего гниения системы.

КНДР не пытается осуществлять экспансию: ее целью является гарантированное выживание режима путем обретения ядерного оружия и навязывания Соединенным Штатам прямого диалога о нормализации отношений. Первая часть плана успешно выполнена, несмотря на активное противодействие Вашингтона при поддержке практически всех других крупных стран мира. Сейчас, на фоне панических рассуждений американских экспертов и политиков о том, «как же так получилось», мы движемся в направлении реализации его второй части.

Мифологизированный взгляд на холодную войну, согласно которому Запад во главе с США одержал победу над СССР благодаря успешно разработанной стратегии, вовсе не безобиден. Реализация основанных на этом мифе абсурдных стратегий уже привела к серии катастроф, в том числе иракской и, отчасти, югославской и сирийской. К этому списку может добавиться самая крупная катастрофа – корейская. В России этот миф подпитывал реваншистские настроения и ностальгию по Советскому Союзу – печалиться по империи, которая погибла в бою, куда проще, чем по империи, которая всего лишь бесславно сгнила. В США результатом укоренившегося мифа стала фактическая неспособность страны выполнять данную ей судьбой роль мирового лидера и наметившаяся (кажется, уже необратимая) утрата этой роли.

КНДР. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513571 Василий Кашин


Китай. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 января 2018 > № 2449393 Василий Кашин

Восточный ветер. Быть ли торговой войне между Китаем и США

Василий Кашин

Эксперт Центра анализа стратегий и технологий

США рассматривают Китай как стратегического конкурента и «ревизионистскую державу», в 2018 году страны могут обменяться торговыми ограничениями, которые окажут негативное влияние на всю мировую экономику. При этом осложнение отношений с США автоматически ведет Китай к сближению с Россией

2018 год обещает быть неспокойным для Китая и во внешнеполитической, и во внутриполитической сфере. Прошедший в октябре 19-й съезд КПК наметил лишь общие стратегические приоритеты государственной политики на предстоящие годы, в то время как практические решения будут приниматься на сессии Всекитайского собрания народных представителей в марте.

Именно тогда будут проведены ранее согласованные в партийных структурах назначения руководителей государственных структур и будут законодательно закреплены намеченные изменения в структуре государственных органов. Изменения затронут прежде всего правоохранительную систему и сферу нацбезопасности.

Важнейшим из них станет создание Национальной надзорной комиссии, антикоррупционного органа с широчайшими полномочиями. К нему перейдут функции партийного контрольного органа — Центральной комиссии по проверке дисциплины (ЦПКД) КПК, партийной контрольной структуры и части государственных антикоррупционных структур.

Сейчас ЦПКД, по сути, является крайне могущественным правоохранительным органом, имеющим в своем распоряжении полный полицейско-спецслужбистский арсенал методов, включая задержания, аресты, допросы подозреваемых. При этом комиссия действует на основании партийного устава и избавлена от судебного и прокурорского надзора, что ведет к многочисленным злоупотреблениям.

По сути, она стала главным инструментом внутрипартийной борьбы и была использована китайским лидером Си Цзиньпином для разгрома политических оппонентов в рамках антикоррупционных кампаний. Новая реформа будет сопровождаться приданием созданному на базе комиссии органу расширенных полномочий и конституционного статуса, но в то же время введет его работу в определенные рамки.

При этом Национальная надзорная комиссия не полностью заменит собой ЦПКД, а лишь возьмет на себя значительную часть ее функций. Предстоящие изменения будут значительными и потребуют внесения первых с 2004 года поправок в китайскую конституцию. На сессии будет сформирован новый состав правительства — Госсовета КНР, включая его экономический блок. При этом нельзя исключать изменения функций и структуры отдельных правительственных ведомств — последняя большая волна слияний и реструктуризаций в китайском правительстве прошла еще в 2008 году.

Экономика и внешние вызовы

Осенью 2018 года должен будет пройти важнейший Третий пленум ЦК КПК 19-го созыва, который определит приоритеты экономической политики на ближайшие пять лет. До сих пор наиболее важные реформы Си Цзиньпина касались сферы национальной обороны и безопасности, борьбы с коррупцией, системы управления инновационной сферой и внешней политики. Политика в сфере экономики была более инерционной, но, вполне возможно, теперь она станет приоритетом.

При этом Китай будет сталкиваться с растущим числом внешних вызовов, главным из которых будет ситуация на Корейском полуострове. После принятия Советом Безопасности ООН очередной волны санкций против КНДР в конце декабря 2017 года Северная Корея находится на грани внешнеэкономической блокады: запрещено большинство видов северокорейского экспорта, объем разрешенного экспорта нефти в КНДР сокращен почти на порядок, до незначительной величины в 500 000 баррелей в год. В таком положении КНДР будет способна продержаться лишь ограниченное время. Изначально целью Пхеньяна было, с одной стороны, обеспечение безопасности режима перед лицом давления со стороны США и, с другой стороны, нейтрализация влияния Китая (на Китай приходится более 80% северокорейской внешней торговли).

С точки зрения Пхеньяна, выходом было навязывание США прямого диалога по вопросам безопасности с последующим разменом части своих ракетных программ на частичное снятие санкций и постепенную нормализацию отношений с внешним миром. Однако США вместо диалога предпочитают давить на Пхеньян комбинацией санкций и военных угроз. КНДР может в ответ пойти на эскалацию военной напряженности на Корейском полуострове (такое развитие ситуации чревато войной) либо будет вынуждена принять китайское влияние на свою внешнюю и, частично, внутреннюю политику.

Последний вариант станет провалом многолетней политики по превращению КНДР в независимого внешнеполитического игрока, но он гарантирует выживание северокорейской элиты. Таким образом, в 2018 году Китай может одержать на Корейском полуострове крупнейшую внешнеполитическую победу, но также может оказаться вовлеченным в опаснейший военно-политический кризис с участием КНДР и США. В любом случае корейская тема будет в предстоящем году главной для китайской внешней политики.

Конкуренция с США

На протяжении первого года администрации Трампа потребность Вашингтона в сотрудничестве с Китаем по Корее удерживала американцев от агрессивного давления на Пекин по вопросам торговли. Но долго это продолжаться не могло — торговый дисбаланс с Китаем был одной из центральных тем предвыборной риторики Трампа, да и сотрудничество по Корее развивается не вполне так, как ожидали США.

Новая Стратегия национальной безопасности США рассматривает Китай как стратегического конкурента и «ревизионистскую державу», намеренную пересмотреть созданный США порядок в мире. В конце декабря стали появляться признаки надвигающейся торговой войны между двумя сверхдержавами. Перспектива начала такой войны администрацией Трампа в 2018 году оценивается как реальная некоторыми ведущими американскими экспертами по американо-китайским отношениям.

Если обмен ограничениями в сфере торговли примет значительный размах, речь будет идти о сильнейших глобальных экономических потрясениях с потенциально крайне негативными последствиями для всей мировой экономики.

Осложнение ситуации в Корее, а также в других старых болевых точках американо-китайских отношений (вокруг Тайваня и в Южно-Китайском море) лишь повысит вероятность популистстких шагов нынешнего руководства США. При этом риторика китайского руководства в последние месяцы говорит о том, что Пекин не намерен оставлять какие-либо выпады в свой адрес без ответа. Возможно, американский глобальный бизнес и его политические лоббисты сумеют предотвратить катастрофу и на этот раз, но сделать это будет труднее, чем сразу после прихода Трампа к власти.

Сближение с Россией

Любое осложнение отношений между Китаем и США автоматически ведет к росту китайского интереса к отношениям с Россией. При этом определенная позитивная динамика в наших отношениях будет присутствовать в следующем году и без политических катаклизмов. С учетом наблюдаемой динамики в торговле, роста цен на сырье, ожидаемых поставок нефти в Китай по расширенному нефтепроводу ВСТО и поставок СПГ с Ямала можно предположить, что российско-китайская торговля в следующем году окончательно преодолеет спад и существенно превысит докризисный уровень 2013 года ($88 млрд, по данным российской статистики).

Может заработать первое торговое соглашение между Евразийским экономическим союзом и КНР, согласованное переговорщиками несколько месяцев назад. Можно ожидать некоторого роста в военно-техническом сотрудничестве — заседание двусторонней комиссии по ВТС в Москве в декабре прошло на высоком уровне, а руководителя китайской делегации, заместителя председателя ЦВС Чжан Юся принял Владимир Путин.

Несмотря на улучшающийся фон отношений, туманной остается судьба ряда обсуждаемых длительное время крупных двусторонних проектов, таких как газопровод «Сила Сибири-2» и скоростная железнодорожная магистраль Москва — Казань. Одновременная смена ряда ключевых фигур в кабинетах министров двух стран (президентские выборы в России, ожидаемые кадровые решения сессии ВСНП в Китае) может замедлить обсуждение некоторых проектов. Тем не менее взаимная заинтересованность России и Китая в сотрудничестве лишь растет.

Китай. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 января 2018 > № 2449393 Василий Кашин


Китай > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 14 ноября 2017 > № 2393223 Василий Кашин

Взяли под козырек. Как китайская армия становится опорой власти Си Цзиньпина

Василий Кашин

Структура нового Центрального военного совета Китая говорит в пользу будущего повышения роли армии в политической жизни страны и ее превращения в опору политической власти Си Цзиньпина

Одним из главных итогов XIX съезда Компартии Китая (КПК) стало формирование нового Центрального военного совета партии (ЦВС). В Китае ЦВС – это высший орган управления вооруженными силами, а председатель ЦВС обладает полномочиями их главнокомандующего. ЦВС – типичное китайское «учреждение с двумя вывесками»: партийный орган одновременно имеет статус Центрального военного совета КНР, государственной структуры, прописанной в конституции. Поэтому прошедшие по итогам XIX съезда назначения должны будут формально утвердить в марте 2018 года на сессии Всекитайского собрания народных представителей. Тем не менее назначения по партийной линии гораздо важнее назначений по государственной линии – именно они дают настоящую власть.

Сам себе командир

Пост председателя ЦВС – один из трех главных постов в китайской системе власти наряду с должностями генерального секретаря ЦК КПК и председателя КНР. С начала 1990-х годов предполагается, что высший руководитель КНР, возглавляющий соответствующее поколение китайских руководителей, должен совмещать все три позиции, но никаких формальных правил по этому поводу нет.

Например, лидер третьего поколения китайских руководителей Цзян Цзэминь, сдав после двух положенных сроков у власти пост генсека ЦК КПК в ноябре 2002 года и председателя КНР в марте 2003 года, предпочел задержаться во главе ЦВС до сентября 2004 года. Тем самым он обеспечил себе сохранение значительного политического влияния и после формального ухода с высших постов в партии и государстве.

Более того, основатель современного Китая Мао Цзэдун и архитектор китайских реформ Дэн Сяопин управляли страной и партией главным образом с позиции председателя ЦВС, в то время как прочие их должности могли меняться. Например, Мао стал председателем ЦВС КПК в декабре 1936 года и занимал этот пост почти 40 лет до своей смерти в сентябре 1976-го, правда, с перерывом с 1949 по 1954 год. Пятилетний перерыв был связан с тем, что ЦВС был тогда временно упразднен и заменен Революционным военным советом Центрального народного правительства, председателем которого был, разумеется, тоже Мао.

Даже пост председателя ЦК КПК (формально упразднен в 1982 году, заменен на должность генсека) Мао занимал менее продолжительное время (1943–1976). Что касается должности председателя КНР, то она является сугубо церемониальной и реальной власти не дает. Дэн Сяопин проводил свои знаменитые экономические реформы главным образом в должности председателя ЦВС, которую он занимал с 1981 по 1989 год. Его влияние во многом основывалось на авторитете в военной среде (в прошлом он занимал должности члена ЦВС, зампреда ЦВС, начальника Генерального штаба и так далее).

Государство в государстве

Важная роль ЦВС в китайской политической системе связана с построением армии как своего рода государства в государстве. Армия имеет свою отдельную правоохранительную систему, включающую службу безопасности, прокуратуру, суды и антикоррупционные структуры. У китайской армии есть свои СМИ, имеющие общенациональное значение, свои финансовые службы и в целом своя стройная «вертикаль власти», на которую не способны повлиять никакие партийные и государственные структуры извне.

Частью системы вооруженных сил, контролируемой ЦВС, является и Народная вооруженная полиция; аналог Росгвардии), которая после недавних реформ окончательно подчинена Центральному военному совету (раньше речь шла о двойном подчинении ЦВС и Министерству общественной безопасности КНР). Еще одна часть военной машины – Центральное бюро охраны, вместе с его Центральным полком охраны. Эти примерные аналоги российских ФСО и Кремлевского полка исторически были в двойном подчинении Генерального штаба (ныне Объединенный штаб ЦВС) и канцелярии ЦК КПК и укомплектованы кадровыми военными.

Председатель ЦВС – единственный политический руководитель в Китае, способный отдать приказ о применении вооруженных сил. Ему же принадлежит исключительное право отдать приказ о применении ядерного оружия. В нормальных условиях такой приказ должен быть подтвержден начальником Объединенного штаба с его командного терминала. Но в случае гибели начальника штаба председатель ЦВС может отдать приказ о пуске ракет единолично. Должности председателя КНР и генсека ЦК КПК подобных полномочий сами по себе не предполагают.

Подчиненные ЦВС довольно многочисленные военные специальные службы играют важную роль в обеспечении руководства страны разведывательной информацией, а в некоторых случаях выполняют и весьма важные функции в поддержании внутренней безопасности. По отдельным направлениям они могут дублировать некоторые структуры входящих в состав Госсовета КНР министерств общественной и государственной безопасности.

Сицзиньпинизация армии

По заведенной практике один из главных элементов передачи власти в Китае состоял в том, что на нечетном съезде партии будущего преемника руководителя страны назначали на пост заместителя председателя ЦВС. Но вопреки традиции на прошедшем недавно XIX съезде КПК нового, гражданского заместителя председателя ЦВС не появилось. Из этого автоматически следует, что на данный момент КПК и сам Си Цзиньпин не определились ни с личностью преемника, ни с процедурой передачи власти, которую можно было бы ожидать в 2022 году.

Этим нововведения не исчерпываются. Перед съездом, по всей видимости, обострились противоречия в высшем китайском военном руководстве. В пользу этого говорит внезапный арест в августе 2017 года руководителей ключевых структур ЦВС – начальника Объединенного штаба Фан Фэнхуэя и начальника Политического управления Чжан Яна – по коррупционным обвинениям. Облик нового ЦВС существенно отличается и от появлявшихся в предшествующие месяцы утечек в прессе, и от прежней структуры.

Изменения частично связаны с проведенной в 2015–2016 годах радикальной реформой органов управления китайскими вооруженными силами. Также перемены отражают стремление к максимальной централизации военного руководства. Все члены ЦВС, кроме Си Цзиньпина, – кадровые военные в звании генерал-полковника.

Новый ЦВС, как и старый, имеет двух заместителей председателя. Один из них, Сюй Цилян, сохранил свой пост и поэтому может считаться «первым зампредом» (на практике это выражается лишь в небольших бюрократических и процедурных привилегиях). Другой заместитель председателя, Чжан Юся, в прошлом возглавлял Управление по развитию вооружений ЦВС и имеет репутацию военачальника, пользующегося личным расположением Си Цзиньпина. В нынешнем ЦВС Сюй Цилян, предположительно, курирует вопросы материально-технического обеспечения, капитального строительства, финансы. Чжан Юся, видимо, отвечает за международные связи, разведку, высокие технологии, боевую подготовку.

Хотя после реформ 2015–2016 годов ЦВС стали напрямую подчиняться целых 15 структур, в совет, помимо председателя и двух замов, входят всего четыре человека. Первый из них, бывший командующий Ракетными войсками НОАК Вэй Фэнхэ, как ожидается, будет формально назначен на пост министра обороны КНР на ближайшей сессии ВСНП в марте 2018 года.

Министерство обороны в Китае, в отличие от других стран, не занимается организацией военного строительства и не имеет никаких полномочий по управлению войсками. Оно выступает в качестве представителя Народно-освободительной армии Китая в ее отношениях с иностранными военными – например, при обсуждении вопросов военного и военно-технического сотрудничества. Другая важная функция министерства – роль посредника в отношениях между НОАК и гражданским госаппаратом. Поэтому министр обороны также входит в состав Госсовета КНР.

Также в ЦВС состоит начальник Объединенного штаба Ли Цзочэн. Объединенный Штаб – ключевая структура ЦВС, отвечающая за управление всеми видами вооруженных сил. Его создали в ходе реформ на базе старого Генерального штаба НОАК. Ли – еще один военный руководитель, имеющий репутацию политического фаворита Си Цзиньпина.

Третий участник ЦВС – начальник Политического управления Мяо Хуа. После проведенных реформ Политуправление утратило ряд важных функций, например контроль над военной контрразведкой, судами, прокуратурой. Но оно продолжает контролировать армейскую кадровую службу и имеет собственную структуру внешней разведки – Управление внешних связей, специализирующееся на операциях скрытой пропаганды и влияния.

Наконец, четвертый участник ЦВС – это секретарь Комиссии по проверке дисциплины ЦВС Чжан Шэнминь. Этот руководитель не только контролирует армейский антикоррупционный орган. Он также занимает пост заместителя председателя Центральной комиссии по проверке дисциплины КПК, что дает ему возможность участвовать в антикоррупционной политике в масштабах всей страны. Кроме того, Чжан Шэнминь, по всей видимости, является секретарем сформированной в рамках ЦВС рабочей группы, курирующей весь армейский правоохранительный аппарат. В него, помимо армейской Комиссии по проверке дисциплины, входят структуры Политико-юридической комиссии ЦВС – служба безопасности, военные прокуратура, суды и так далее.

Новый ЦВС компактен, очень централизован и нацелен на то, чтобы максимально эффективно координировать работу всех элементов китайской военной машины. Нынешняя структура ЦВС говорит о том, что роль армии в политической жизни Китая будет только расти. В долгосрочной перспективе вооруженные силы становятся одной из главных опор политической власти Си Цзиньпина.

Китай > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 14 ноября 2017 > № 2393223 Василий Кашин


США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892014 Василий Кашин

Единство и борьба

Василий Кашин – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник Института Дальнего Востока РАН.

Резюме: Сфера сдерживания Китая начинает расширяться, а область сотрудничества с США – постепенно сужаться. Опасно не замечать этого, жонглируя цифрами двустороннего товарооборота и увлечением китайцев американской массовой культурой.

Американо-китайские связи, как любят подчеркивать китайские политики и ученые, – «самые важные двусторонние отношения в XXI веке». Постепенно они превратились в один из центральных, если уже не в главный мировой сюжет. От их развития, а они переживают нелегкий период, зависят и перспективы российской внешней политики, и ситуация в весьма отдаленных от Азии частях мира. Насколько далеко могут зайти противоречия? Чтобы ответить на этот вопрос, имеет смысл вспомнить, почему вообще США и КНР начали когда-то сотрудничать, с какими целями связи продвигались вперед и к чему они привели.

Борьба с коммунизмом

Предпосылки для взаимодействия между руководством Коммунистической партии Китая (КПК) и Соединенными Штатами сложились еще до того, как в 1949 г. КПК пришла к власти. Мао Цзэдун стремился к установлению пусть ограниченного, но сотрудничества с Вашингтоном, еще находясь на своей «революционной базе» в Яньане. Во время Второй мировой войны коммунисты регулярно контактировали с американскими политическими и военными представителями в Китае, а с 1944 г. в Яньане постоянно находились американские наблюдатели («миссия Дикси»). Такой подход к США был для китайской компартии вполне естественным при всем радикализме ее доктрин. Мао был прежде всего китайским националистом, видевшим в коммунизме способ восстановить величие страны. Он тяготился зависимостью от СССР (и избавился от нее при первой возможности). Его стремление к проведению многовекторной политики было логичным и неизбежным.

Целый ряд опытнейших американских специалистов-китаеведов, военных и гражданских, уже в те далекие времена обоснованно указывали на перспективы партнерства с коммунистами. Режим президента Китайской Республики Чан Кайши был слаб, коррумпирован и неэффективен, его устойчивость вызывала сомнения, он систематически злоупотреблял экономической и военной помощью США. В то же время американцы ясно осознавали стремление Мао выйти из тени Москвы. Группа заслуженных работников Госдепартамента, известных как China Hands, указывала на весомые достоинства китайских коммунистов, их эффективную организацию, дисциплину и некоррумпированность, а также готовность заключать сделки с Соединенными Штатами.

Точка зрения China Hands пользовалась поддержкой и некоторых видных военных, включая генерала Джозефа Стилуэлла. Но им противостояла группа антикоммунистических догматиков во главе с Патриком Херли, американским послом в Китае на завершающем этапе войны, полностью подпавшим под влияние семьи Чан Кайши. Казалось бы, после победы коммунистов на материке в 1949 г. и изгнания сторонников Гоминьдана на Тайвань выбор в пользу сотрудничества с Мао становился очевидным. Но этого не произошло. После победы коммунистов в Китае США охватила паника, которая внесла весомый вклад в раскручивание маккартизма. На эти настроения удачно легли эффективные лоббистские усилия Чан Кайши и его жены Сун Мэйлин, делавших ставку на партнерство с консервативными религиозными группами в Соединенных Штатах (оба были христиане-методисты).

Результатом стало парадоксальное для развитой демократической страны явление массовой кадровой чистки неугодных с привлечением спецслужб и установление атмосферы подозрительности и самоцензуры в отдельно взятой области американской внешней политики. China Hands и близкие к ним ученые, разведчики и журналисты подверглись травле, основанием для обвинений становились порой даже их вполне верные, уже сбывшиеся прогнозы. Так, Джон Дэвис, политический атташе при Стилуэлле и один из организаторов «миссии Дикси», сумел заблаговременно предсказать победу коммунистов в гражданской войне и был на этом основании обвинен в симпатиях к ним, уволен из Госдепартамента и занимался мебельным бизнесом в Перу.

Даже вмешательства судебных властей не хватало для исправления ситуации и защиты жертв идеологической кампании. Другой известный дипломат-китаист, Джон Сервис, встречавшийся с Мао в Яньане, после восстановления на службе решением Верховного суда был направлен в американское консульство в Ливерпуле без присвоения дипломатического ранга.

События, происходившие в 1950-е гг. в американской внешней политике под влиянием сформированного Чан Кайши так называемого «китайского лобби», определили облик американо-китайских отношений до конца 1960-х годов. Американская политика на Дальнем Востоке была догматизирована и захвачена узкой группой профессиональных идеологов и лоббистов. До 1970-х гг. Чан Кайши продолжал успешно продавать американцам миф о «коммунистической угрозе», и многие были готовы его купить. Высказывать альтернативные точки зрения было опасно.

За подобный курс США и их союзники дорого заплатили – политическими интересами, территориями, экономическими потерями и тысячами жизней. КНР, став непримиримым врагом западного мира, сражалась с войсками ООН в Корее, способствовала поражению Франции в Индокитае и американскому провалу во Вьетнаме. Даже явный советско-китайский разрыв в 1960 г. не привел к немедленным изменениям американской позиции. Лишь явно неудачный ход холодной войны и увязание во вьетнамской западне побудили США к концу 1960-х гг. искать пути диалога с Пекином. Никсон и Киссинджер, волевым решением перечеркнувшие предыдущие 20 лет американской внешней политики в Восточной Азии, одержали крупнейшую, пусть и запоздалую, победу.

Сближение против СССР

Переход Пекина в лагерь партнеров Соединенных Штатов по антисоветской коалиции был самой тяжелой внешнеполитической катастрофой Москвы за весь период глобального соперничества с Америкой. СССР и КПСС утратили влияние на целый ряд левых и национально-освободительных движений в «третьем мире», обрели активного и авторитетного оппонента, занявшего вскоре место в СБ ООН. В сибирской и дальневосточной тайге пришлось разместить группировку войск в многие сотни тысяч человек, обеспечить их жильем и инфраструктурой, что привело к перенапряжению экономики. Китай сыграл ключевую роль в вооружении афганских моджахедов стрелковым оружием советских образцов. Наибольшие потери авиации в Афганистане приходились не на широко разрекламированные американские переносные зенитные ракетные комплексы «Стингер», а на произведенные в Китае по советской лицензии крупнокалиберные пулеметы ДШКМ.

Однако в 1988–1989 гг. произошли важные изменения, устранившие базовые предпосылки для американо-китайского партнерства на антисоветской основе. Закончилась холодная война, советские войска покинули Афганистан, а Вьетнам приступил к выводу войск из Камбоджи, в ходе визита Михаила Горбачёва в Пекин в 1989 г. советско-китайские отношения окончательно нормализовались. В то же время подавление выступлений на площади Тяньаньмэнь явно продемонстрировало, что китайские коммунисты не намерены идти по пути советских и восточноевропейских коллег и становиться на путь демократических реформ.

Китайско-американские отношения действительно вступили в период кризиса. После подавления выступлений в 1989 г. на Китай были наложены экономические и технологические санкции, некоторые из них (оружейное эмбарго) США и их союзники не отменили до сих пор. В Конгрессе раздавались призывы к полному пересмотру отношений с Пекином или по крайней мере увязке их с соблюдением прав человека. Президент Клинтон в 1993 г. принял решение обусловить постоянный статус наибольшего благоприятствования в торговле прогрессом в этой сфере, правда, оно не было выполнено.

Отношения смогли сохраниться, трансформироваться и возобновить развитие на основе двух важнейших факторов – экономического и идеологического. Китайско-американская торговля товарами к 1990 г. уже достигла 20 млрд долларов и росла на десятки процентов в год. Приток прямых инвестиций международных компаний в Китай достигал к этому времени уже 6,6 млрд в год. Для бизнеса было очевидно, что Китай – перспективный гигантский рынок и выгодное место размещения производства.

Пекин тщательно учитывал влияние американского бизнеса на политику и уделял приоритетное внимание связям с предпринимательскими кругами. При необходимости осуществлялись крупномасштабные одномоментные закупки американской продукции, например, гражданских самолетов, представительских автомобилей, промышленного оборудования. Ко времени распада Советского Союза сотрудничество Китая и Соединенных Штатов имело активных и заинтересованных сторонников, доносивших свое мнение до Конгресса и президента.

Ожидание перерождения

С идеологической точки зрения после крушения советского блока авторитарные коммунистические режимы перестали восприниматься в качестве серьезного оппонента. Трансформация и в последующем полное перерождение либо падение подобных режимов с переходом к либеральной демократии считалось предопределенным. Еще в 1980 г. китайские реформы вызвали в США надежды на то, что коммунистическая система «рассосется сама собой» и уже находится на грани распада и перерождения (Рональд Рейган любил называть КНР «так называемый коммунистический Китай»).

События 1989 г. лишь слегка поколебали эту уверенность. Более того, предполагалось, что китайские власти сами понимают неизбежность движения к либеральной модели и просто стремятся придать преобразованиям управляемый характер. Ясные и недвусмысленные формулировки партийных документов о недопустимости «либерального перерождения», усилившийся контроль над СМИ и общественной жизнью, изменения в военной политике и прочие «неудобные факты» игнорировались Вашингтоном по идеологическим мотивам. Президент Билл Клинтон в 1998 г. написал в книге My Life про своего китайского коллегу: «Чем больше времени проводил я с Цзяном, тем больше он мне нравился... Хотя я не во всем соглашался с ним, я был убежден, что он верил в изменение Китая настолько, насколько это возможно и в правильном направлении».

Распространение Интернета в 1990-е гг. сопровождалось завышенными романтическими ожиданиями и укрепило иллюзию неизбежного и скорого изменения режима – считалось, что власть КПК несовместима со свободным движением информации в сети. Господствующие взгляды на неизбежное перерождение китайского государства были, например, системно изложены в марте 2000 г. в выступлении Клинтона в Конгрессе по вопросу о предоставлении Китаю постоянного статуса нормальных торговых отношений.

«В новом веке свобода будет распространяться через сотовый телефон и кабельный модем. В прошлом году количество адресов в Интернете выросло более чем вчетверо, с двух до девяти миллионов... Нет сомнения, что Китай пытался контролировать Интернет. Удачи им! Это все равно, что пытаться прибить желе гвоздем к стене... В экономике, основанной на знаниях, экономические инновации и расширение политических прав, нравится это кому-то или нет, неизбежно идут рука об руку», – заявил американский президент.

Но сегодня правительство КНР имеет эффективную систему контроля над Интернетом. Китай является одной из самых мощных держав мира в сфере компьютерного шпионажа, компьютерной безопасности и использования Интернета для решения политических задач. Новые технологии не привели к подрыву системы, а, скорее, укрепили ее, расширив возможности пропаганды и контроля.

Клинтон в 2000 г. упоминал сотовый телефон как один из инструментов либерализации. В 2015 г. агентство «Синьхуа» опубликовало забавный материал о том, как Главное политическое управление Народно-освободительной армии Китая начало закачивать в смартфоны китайских солдат специальные приложения для изучения идеологических дисциплин – с текстами Мао и классиков марксизма-ленинизма и контрольными для закрепления пройденного.

В целом США никогда ни на минуту не были готовы смириться с существованием Китая в его нынешнем виде. Американская политика по отношению к КНР с конца 1960-х гг. и до первых успехов реформ Дэн Сяопина основывалась на необходимости любой ценой восстановить баланс сил с Москвой после серии тяжелых поражений. В дальнейшем, в особенности после краха коммунизма в Европе, курс исходил из господствующей в Соединенных Штатах целостной догматической картине мира, в соответствии с которой китайский режим просто вследствие экономического развития и модернизации должен был прийти к установлению либерального капиталистического порядка.

До того как эта трансформация произойдет, Пекин предполагалось сдерживать в тех областях, где его действия будут мешать интересам США. Считалось, что слишком больших усилий тратить не придется, ведь Китай изменится прежде, чем сможет представлять серьезную проблему.

Китайские усилия по восстановлению и наращиванию военной мощи со второй половины 1990-х гг. не остались незамеченными. В 2000 г. Конгресс потребовал от Пентагона предоставлять ежегодные доклады по китайской военной мощи. Тем не менее вплоть до конца 2000-х гг. действия Пекина в этом направлении рассматривались на Западе главным образом с насмешливым пренебрежением. Считалось, что Китай не способен в разумные сроки создать высокотехнологичную промышленную базу и мощные вооруженные силы. Недооценивались и темпы роста экономического присутствия Китая в таких регионах мира, как Африка, Латинская Америка, Ближний Восток, и рост китайского политического влияния, и расширение сферы его интересов.

Пекин старательно поддерживал иллюзии американцев. Политическая риторика для внутреннего и внешнего потребления была четко разделена. Страна неукоснительно проводила предписанный Дэн Сяопином временно пассивный внешнеполитический курс («оставаться в тени, копить силы»). Либерально настроенные экономисты и политологи, выступавшие за осторожные реформы и сотрудничество с Западом, пользовались благосклонностью властей. Были удвоены усилия по налаживанию связей с представителями крупного американского бизнеса и политики. Иногда такие усилия принимали анекдотический характер. Согласно опубликованным в конце 1990-х гг. показаниям Джонни Чана, собиравшего средства для Демократической партии, в августе 1996 г. шеф китайской военной разведки генерал-майор Цзи Шэндэ лично встретился с ним в Макао и вручил 300 тыс. долларов для кампании по переизбранию Клинтона на второй срок.

Разумеется, Китай действительно переживал в это время существенную социальную и политическую трансформацию, но со временем ее вектор все сильнее отклонялся от американских ожиданий. Китайские реформы не имеют ничего общего с тем, что происходило в Восточной Европе в конце 1980-х или в 1990-е годы. Скорее эти преобразования напоминают Западную Европу XIX века, Россию и Японию конца XIX – середины XX веков.

Индустриализация и экономический рывок неизбежно ведут к разрыву поколений, ломке векового жизненного уклада и семейных устоев, экономическому неравенству и радикализму. Постепенно обостряются внутренние конфликты, общество чувствует потребность в «сильной руке». К этому добавляется упоение экономическими и промышленными успехами, рост национализма, чувство исключительности, интерес «к корням». Сегодня в Китае можно наблюдать симбиоз государственной бюрократии и крупного капитала, нуждающегося в международной экспансии, сильнейшее имущественное расслоение и вызванные им противоречия, доминирование левых и националистических идей в общественной дискуссии при наличии небольшой, не пользующейся широкой поддержкой прослойки прозападных либеральных «публичных интеллектуалов». На внутренние проблемы накладывается стремление к реваншу за шок и позор, пережитый китайцами с середины XIX по середину XX веков. На осмыслении и переживании этой травмы во многом строится современная идеология и культура. Даже свою программную речь о «китайской мечте», понимаемой как обновление и возрождение нации, Си Цзиньпин произнес при посещении выставки, посвященной «столетию позора», в пекинском Национальном музее.

Милитаризация политики и растущая популярность радикальных идей – еще один показатель того, что Китай, где еще в 1980 г. в деревнях жило более 80% жителей, находится на той стадии политического развития, на которой крупные страны Европы и Япония пребывали 100–150 лет назад. Проводимые в таких условиях политические реформы могут и, скорее всего, должны сопровождаться внедрением отдельных демократических институтов, но они будут далеки от образцов современной западной либеральной демократии, как далеки от нее, например, реально работающие выборные институты современного Ирана.

Исторический опыт свидетельствует, что в таком состоянии можно существовать и быстро расти, в том числе и технологически, в течение неопределенно долгого времени – как минимум, много десятилетий. Европейские империи и японская империя перестали быть таковыми не в результате плавного и естественного перерождения, а после мировых войн, которые приводили к распаду государства или иностранной оккупации для побежденных, либо катастрофическому перенапряжению для победителей. В ядерную эпоху угроза таких войн снизилась. При этом поддержание ядерного щита после завершения основных работ по его строительству стоит дешево (расходы на ракетные войска стратегического назначения составляют менее 10% военных расходов России). Это позволяет обеспечить военную неуязвимость, избегая экономического перенапряжения, конечно, при проведении разумной (т.е. не советской) военной политики.

Дестабилизация правящего режима в таких условиях возможна, но трудно увидеть, как она приведет к установлению либеральной демократии. Имеющиеся данные говорят о том, что в китайском обществе накопился значительный потенциал недовольства, однако требования равенства и социальной справедливости, а также национализм занимают куда более важное место в глазах населения, чем политические свободы. В гипотетическом «постреволюционном» Китае командование НОАК, функционеры нынешней КПК и менеджмент госкомпаний будут неизмеримо сильнее прогрессивной профессуры и журналистов деловых СМИ.

Между тем Китай уже сейчас превратился в экономическую сверхдержаву и великую военную державу. Китайский фактор полностью изменил систему отношений между поставщиками и покупателями природных ресурсов не в пользу последних. Правящие режимы развивающихся стран – экспортеров ресурсов и дешевого труда почувствовали себя куда увереннее с появлением нового рынка, а также источника инвестиций и технологий, альтернативного западному. Ряд государств уже могут фактически рассматриваться в качестве китайских «клиентов» – например, в Юго-Восточной Азии это Камбоджа и Лаос. Партнерство с Пекином укрепило позиции лидеров военного правительства Таиланда на фоне реакции США, осудивших переворот.

Китай уже стал третьей военной и военно-промышленной державой мира после Соединенных Штатов и России. При этом по отдельным важным составляющим военной мощи Китай опережает Россию и имеет несравнимо большие резервы для наращивания военного потенциала. Внешнеполитический курс КНР начал меняться с 2013 г., становясь постепенно все более активным и наступательным, особенно в важных для Китая стратегических проблемах (Южно-Китайское море), а в 2015 г. страна обзавелась первой зарубежной военной базой. Предписанная Дэн Сяопином пассивная внешняя политика уходит в прошлое.

Между тем перспективы «трансформации» Китая становятся все более туманными. Реформы экономической модели начались еще в конце 2000-х гг., но были замедленными и часто запоздалыми. С приходом к власти Си Цзиньпина их начали сопровождать куда более очевидные перемены политической модели, связанные с масштабной антикоррупционной чисткой госаппарата и армии, а также беспрецедентной централизацией власти, усилением контроля над СМИ и обществом, ужесточением политики по отношению к действующим в стране западным структурам.

Отказ от иллюзий

Важным рубежом в американском осмыслении китайской ситуации можно считать опубликованную в марте 2015 г. в The Wall Street Journal статью известнейшего американского китаеведа Дэвида Шамбо «Предстоящий китайский развал», в которой теория трансформации была развенчана и отброшена. По оценке автора, китайский режим под руководством Си Цзиньпина движется в неправильном направлении, в отличие от эпохи Цзян Цзэминя и Ху Цзиньтао, когда происходили желаемые перемены. Соответственно, единственным возможным исходом является коллапс, который, скорее всего, будет сопровождаться хаосом и насилием и наступит быстрее, чем многие думают. В обоснование приводятся, в числе прочих, параллели с Советским Союзом, крайне странные, учитывая, что СССР и современная КНР являются совершеннейшими культурными, политическими и экономическими антиподами, общее у которых – только «отсутствие демократии» и слово «коммунизм» в названии правящей партии.

Как бы то ни было, представление о неизбежном поэтапном и относительно безболезненном превращении Китая в лояльного члена возглавляемого США мирового порядка ушло на периферию дискуссии. Существующему режиму дана определенная оценка и ему предсказан крах, но когда он наступит, точно никто не знает.

Следует отметить, что сомнения в быстрой трансформации Китая стали укрепляться еще в конце 1990-х – начале 2000-х гг., однако события 11 сентября 2001 г. временно сместили фокус американской политики в сторону Ближнего Востока, обеспечив Пекину стратегическую передышку, которая продолжалась до провозглашенного администрацией Обамы «поворота в Азию». Некоторые китайские аналитики ожидали, что вторую передышку им дадут события на Украине. Однако положение в Южно-Китайском море показывает, что они ошиблись. Украинская ситуация в целом стабилизировалась и ушла из глобальной повестки дня, ситуация в западной части Тихого океана привлекает все большее внимание.

Сфера сдерживания Китая начинает расширяться, а область американо-китайского сотрудничества – постепенно сужаться. Разумеется, очень легко не замечать этого, жонглируя гигантскими цифрами американо-китайского товарооборота и увлечением китайцев американской массовой культурой. Обычно именно их приводят в доказательство того, что отношения тесны и продуктивны, а элементы соперничества – второстепенны. Оба аргумента, и экономический, и культурный, были столько раз опровергнуты историей, что странно их использовать до сих пор.

Главными торговыми партнерами Японии в 1920-х – начале 1930-х гг. были США, Британская империя, Китай и Голландская Индия (Индонезия) – как раз те страны, на которые Япония напала. Своим возвышением Япония была обязана длительному (до начала 1920-х гг.) экономическому и индустриальному партнерству с Великобританией – даже японские броненосцы, утопившие русский флот при Цусиме, были построены на британских верфях. Германия и Италия, ее союзники во Второй мировой войне, напротив, не играли существенной роли в японской торговле. Британская империя и Франция были важнейшими торговыми партнерами Германии перед обеими мировыми войнами. Крупнейшим экономическим партнером России перед Первой мировой была Германия, на которую приходилось до половины русского импорта и которая была важнейшим источником технологий и инвестиций.

Нынешняя американская «мягкая сила» – жалкое подобие «мягкой силы» Франции XVIII – начала XIX веков. Были времена, когда в целом ряде стран Европы по-французски говорила вся аристократия. Франция была единственным законодателем в моде и искусстве, и следы тех времен мы до сих пор храним в нашем языке. Это Францию, как известно, ни от чего не уберегло. Франкоязычные русские аристократы привели башкирскую конницу в Париж. Первая мировая война велась европейскими империями, правящие дома и ведущие семьи которых состояли между собой в кровном родстве. Великий японский адмирал Исороку Ямамото, спланировавший атаку на Перл-Харбор, был изрядным американофилом, поскольку учился и много лет работал в США. Многие образованные японцы того времени были под сильнейшим влиянием английской и американской культуры.

Разумеется, процесс нарастания конфронтации между двумя гигантами современного мира будет медленным, как, впрочем, было и нарастание противоречий между европейскими империями перед Первой мировой. По-прежнему продолжится торговля и сотрудничество в самых разных сферах. В конце концов, от формирования франко-русского союза 1891 г. до открытого столкновения великих держав в Первой мировой прошло более двух десятилетий. И все это время не было недостатка в рассуждениях о том, что в цивилизованный век торговли, инвестиций и прогресса прямой конфликт великих держав невозможен.

США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892014 Василий Кашин


Украина. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110710 Василий Кашин

Благожелательный баланс

О позиции Китая в украинском кризисе

Резюме: Украинский кризис вновь продемонстрировал, что глобальная китайская бизнес-империя растет намного быстрее, чем военно-политические возможности Пекина.

Украинский кризис конца 2013 – начала 2014 гг. вывел КНР в центр мировой политики без каких-либо усилий со стороны Пекина. Китай еще в прошлом десятилетии превратился в альтернативный Западу полюс мировой экономики. Теперь же, сохраняя сдержанную и отстраненную позицию, он самим фактом своего существования оказал решающее влияние на развитие кризиса. Китайские официальные власти предпочитали избегать развернутого изложения мнения, но даже мельчайшие оттенки интонации заявлений китайских дипломатов были предметом пристального внимания на Западе и в России.

Сдержанная политическая поддержка российской позиции и неприятие Пекином санкций против России содействовали тому, что Москва чувствовала себя достаточно уверенно. «Если один экономический партнер с одной стороны света накладывает санкции, мы обратим внимание на других партнеров в другой части мира. Мир не однополярен, мы сконцентрируемся на других экономических партнерах», – заявил пресс-секретарь российского президента Владимира Путина Дмитрий Песков в интервью BBC 19 марта.

В речи по случаю принятия Севастополя и Крыма в состав России глава государства сказал: «Мы... признательны народу Китая, руководство которого рассматривало и рассматривает ситуацию вокруг Украины и Крыма во всей ее исторической и политической полноте, высоко ценим сдержанность и объективность Индии». Быстрый экономический рост КНР и, в меньшей степени, других стран БРИКС означает, что ни одна страна теперь не может быть подвергнута изоляции и сильному экономическому давлению без их участия. Это радикальным образом увеличило возможности крупных сырьевых экономик, к числу которых принадлежит и Россия, в противостоянии политике Запада.

Многочисленные высказывания американского президента Барака Обамы об «углубляющейся изоляции» России и ее «противопоставлении международному сообществу» показывают, что новая реальность, предопределившая ход украинского кризиса, еще не вполне осознана в Соединенных Штатах. В то же время страх перед возникновением прочного российско-китайского союза был, вероятно, одним из сдерживающих факторов усиления западного давления на Россию. Тихоокеанские союзники США, прежде всего Япония, ограничились лишь символическими санкциями. Контакты с японскими коллегами показывают, что интерес к развитию связей с Россией сохраняется в полной мере, а перспектива слишком быстрого сближения Москвы и Пекина вызывает опасения.

Эквилибристика Китая

Китайская политика по отношению к украинскому кризису формировалась под влиянием нескольких противоречивых факторов. В их числе:

возможное негативное влияние крымского прецедента на решение проблемы Тайваня;негативное отношение КНР к поддерживаемым США «цветным революциям» и необходимость противостояния западному влиянию;влияние кризиса на внешнюю политику и международное положение России и последствия этого для Китая;интересы КНР на Украине.

Остановимся на первом пункте. Референдум по вопросу о самоопределении долгое время был важным пунктом в программе сепаратистской Демократической прогрессивной партии Тайваня. Пекин жестко отреагировал на попытку президента Тайваня Чэнь Шуйбяня в первой половине 2000-х гг. сформировать правовую базу для проведения подобного референдума. Само рассмотрение в Законодательном юане (парламенте) закона о референдумах в 2003 г. вызвало серию жестких заявлений со стороны китайских руководителей, обвинивших Тайбэй в «провокациях». Китайские политические деятели не раз отмечали, что плебисцит о статусе острова сам по себе может являться основанием для воссоединения Тайваня с материком военным путем. Закон КНР «О противодействии сепаратизму», принятый в 2005 г., дает китайскому руководству право провести военную операцию, если Тайвань предпримет шаги по изменению своего статуса в сторону формального объявления независимости.

Таким образом, китайская позиция по тайваньскому вопросу, который остается одним из центральных для внешней политики КНР, полностью исключает возможность формального одобрения итогов крымского референдума. Такой шаг создал бы крайне нежелательный прецедент и лишил Китай правовых аргументов против проведения аналогичного референдума на Тайване. Независимо от содержания украинского кризиса и характера отношений с его участниками Пекин должен был выразить формальную поддержку суверенитета и территориальной целостности Украины (заявление МИД КНР от 28 февраля) и проигнорировать решения крымского референдума. Любая другая последовательность действий была бы для КНР самоубийственной.

Но насколько Китай не мог позволить себе признать законность проведения сепаратистского референдума, настолько же он не желал дать даже минимальные поводы для ухудшения отношений с Москвой. Комментарий официального представителя МИД КНР Хун Лэя от 17 марта в связи с прошедшим на полуострове референдумом заключался в том, что «Китай придерживается честности и объективности в украинском вопросе... Мы надеемся, что все стороны проявят сдержанность и как можно скорее найдут политическое решение путем диалога, должным образом разрешат крымский вопрос, основываясь на уважении к обоснованным опасениям и законным правам и интересам всех сторон». Китай неоднократно и определенно выступал против санкций в отношении России и воздержался при голосовании в СБ ООН по предложенной Соединенными Штатами резолюции по крымскому вопросу. В разгар крымского кризиса начала марта министр иностранных дел КНР Ван И, выступая на проходившей в Пекине сессии Всекитайского собрания народных представителей, подчеркнул, что российско-китайские отношения переживают «свой лучший период», а Китай и далее будет прилагать усилия для развития стратегического партнерства.

Можно вспомнить, что аналогичными факторами определялись и подходы КНР к вопросу статуса Абхазии и Южной Осетии после российско-грузинского конфликта 2008 года. В тот период Китаю также пришлось действовать в рамках жестких ограничений, которые накладывало на него наличие неурегулированного тайваньского вопроса. И тогда, и сейчас многие западные обозреватели хотели выдать желаемое за действительное и заявляли о расхождениях, якобы проявившихся между Москвой и Пекином из-за экспансионистских действий России.

В реальности, однако, конфликт с Грузией не омрачил российско-китайских отношений; партнерство скорее стало еще более тесным. Что касается отношения к непризнанным территориям, то в Пекине уже продолжительное время работает почетный консул Республики Абхазия, оказывающий китайским бизнесменам содействие в оформлении документов и организации визитов в республику. С точки зрения китайского законодательства этот человек, разумеется, остается частным лицом, однако никаких мер для предотвращения его деятельности не принимается (несмотря на протесты грузинского посольства). Абхазию регулярно и совершенно открыто посещают китайские бизнес-делегации; китайцы испытывают к ней интерес с точки зрения организации совместных производств ввиду особого режима торговли между Абхазией и Россией. Представители неправительственных структур КНР присутствовали в качестве наблюдателей и на референдуме в Крыму, и, очевидно, полуостров не останется без внимания китайского делового сообщества.Китай на официальном уровне придерживается линии на неприятие инспирированных Западом «цветных революций», тем более что сам опасается стать жертвой подобной вспышки нестабильности. На заседании СБ ООН 4 марта при обсуждении «крымской» резолюции представитель КНР Лю Цзеи, воздав обязательную дань территориальной целостности Украины, подчеркнул вместе с тем, что конфликт был порожден «внешним вмешательством». Осуждение этого постоянно присутствовало в китайской официальной риторике.

В то же время Пекин выдвинул собственные инициативы для разрешения украинского кризиса. 15 марта представитель КНР в ООН Лю Цзеи предложил план из трех пунктов: создание международного механизма политического урегулирования; отказ всех сторон конфликта от шагов, ведущих к его эскалации; срочное оказание международными финансовыми организациями помощи Украине. Это позволяло продемонстрировать активный и ответственный подход к украинской ситуации, не становясь явным образом ни на одну из сторон. По своему содержанию китайские предложения скорее отвечали интересам России, поскольку исключали дальнейшее введение санкций.

Что касается официальных СМИ «высшего ранга», таких как газета «Жэньминь жибао» (которую в России часто путают с входящим в тот же холдинг сайтом «Жэньминьван»), а также агентство «Синьхуа», там неприятие очередной «цветной революции», восхищение действиями России, давшей ей максимально жесткий ответ, и злорадство по поводу бессилия Запада проявлялись очень явно. Редакционные статьи «Жэньминь жибао», как и комментарии «Синьхуа», являются признанными трибунами для выражения официальной линии руководства КПК.

Первые материалы в китайской прессе с выражением одобрения линии Москвы еще можно было понимать как точку зрения неких «консервативных» и «антизападных» сил. Но серия схожих высказываний в различных ведущих официальных источниках не оставляет возможности для подобной интерпретации. Например, агентство «Синьхуа» в сообщении от 7 марта подчеркивает, что раскол Украины стал результатом «грубого и эгоистичного поведения Запада», а российское руководство проявило решительность и проницательность при защите «легитимных интересов», что привело к «поражению Запада на Украине».

Опубликованный за день до этого комментарий в «Хуанцю Шибао» подчеркивал, что Путин «преподал “цветным революциям” урок», его борьба имеет большое значение для КНР, а взаимодействие с Россией необходимо для обеспечения мирного развития Китая. Если крупнейшие официальные СМИ рассматривают проблему Украины с точки зрения большой стратегии, то в менее крупных изданиях можно встретить рассуждения и о практических выгодах, которые принесет Китаю поворот России на Восток под влиянием западных санкций. Например, указывается, что в новых обстоятельствах Пекин получит более благоприятные условия для контрактов по закупке российского газа, приобретению российских военных технологий. А финансовые санкции со стороны США создают возможности для расширения присутствия в России китайской платежной системы Union Pay (статья в газете «Шицзе Синьвэнь Бао» от 01.04.2014).

В целом из заявлений представителей руководства и комментариев ведущих медиа можно сделать вывод, что Пекин намерен использовать кризис для укрепления стратегического партнерства с Россией на более выгодных для себя условиях. Значение России для Китая в новой ситуации, когда Москва продемонстрировала силу и способность противостоять «цветным революциям», только повышается. Наоборот, падение нынешнего российского режима под западным давлением рассматривается как крайне нежелательная ситуация, чреватая стратегическим окружением КНР. Китай придерживается подобного подхода к России, даже несмотря на крайне серьезное дипломатическое давление Запада, о котором свидетельствовали опубликованные данные о динамике телефонных переговоров китайских руководителей с американскими и европейскими коллегами в разгар кризиса.

Житница и кузница?

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос об интересах Пекина собственно на Украине. Эта страна занимала особое место в китайской политике в Восточной Европе. По итогам визита Виктора Януковича в 2010 г. стороны договорились о повышении статуса двусторонних отношений до стратегического партнерства. Начиная с раннего постсоветского периода, Украина была важнейшим, возможно, вторым по значению после России поставщиком в Китай технологий военного и двойного назначения. Роль Киева в модернизации оборонной промышленности признается и в китайской литературе. По мере распада украинского промышленного потенциала и развития собственной промышленности роль китайско-украинского ВТС снижалась. Тем не менее в ряде сфер (авиационные и судовые двигатели; моторно-трансмиссионные отделения для танков; военная электроника; корректируемые боеприпасы и др.) оно продолжалось.

Помимо традиционного военно-технического сотрудничества, на новую активизацию которого правительство Януковича возлагало определенные надежды (состоявшийся уже в ходе начавшегося кризиса визит в Китай в декабре 2013 г. сопровождался подписанием долгосрочного плана ВТС), растущее значение приобретало взаимодействие в агросекторе. В 2013 г. Китай был вторым после России торговым партнером Украины с товарооборотом более 10 млрд долларов, опережая Германию. Украинское руководство имело серьезные планы превратить страну в основной плацдарм для продвижения китайских производителей на европейские (в случае подписания ассоциации с ЕС) либо на российские рынки.

Общие китайские экономические интересы на Украине были, очевидно, весьма значительны. Известный китайский эксперт-международник, экс-посол в ООН Дин Юаньхун в комментарии на сайте «Хуанцю ван» отметил, что общий ущерб КНР на Украине составил более 10 млрд долларов (вероятно, сюда входят и невыполненные украинцами поставки зерна, что привело к китайским заявлениям о намерении подать иск на 3 млрд долларов). Судя по всему, по масштабам ущерба от революций для китайских инвесторов Украина стоит на втором месте после Ливии, где только строительные компании, по данным Министерства коммерции КНР, потеряли 16,6 млрд долларов.

* * *

Украинский кризис вновь продемонстрировал, что глобальная китайская бизнес-империя растет намного быстрее, чем военно-политические возможности Пекина. Очевидна потребность в новой, более активной китайской политике по защите национальных интересов, и это уже заметно, по крайней мере на уровне экспертных комментариев. Что касается китайских подходов к новым властям Украины, Пекин не изменил обычной практике отношений с постреволюционными странами. Уже 25 февраля, вскоре после бегства Януковича в Россию, МИД КНР заявил о готовности Китая и далее развивать с Украиной «отношения стратегического партнерства на основе равенства и взаимной выгоды». Скорее всего, после майских президентских выборов и стабилизации украинской власти двусторонние политические контакты будут восстановлены в полном объеме. Однако общее ухудшение инвестклимата в сочетании с уходом с арены многих украинских политиков и бизнесменов, выступавших партнерами китайцев в таких чувствительных сферах, как недвижимость и строительство, позволяют предположить, что значение Украины для китайской внешнеэкономической стратегии заметно снизится.

В.Б. Кашин – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Центра Анализа стратегий и технологий (АСТ).

Украина. Китай > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110710 Василий Кашин


Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 1 мая 2013 > № 886286 Василий Кашин

Сумма всех страхов

Фактор китайской угрозы в российской политике

В.Б. Кашин – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Центра Анализа стратегий и технологий (АСТ).

Резюме: Учитывая долгосрочную неопределенность в отношении будущего Китая, Россия по-прежнему не может исключать перехода китайской угрозы в категорию реальной.

Российско-китайские отношения в последние годы характеризуются невиданным ранее уровнем доверия и взаимодействия. Москва и Пекин выступают единым фронтом по большинству международных проблем, причем речь идет не о пассивной поддержке, а о совместной выработке политических шагов. Военно-техническое сотрудничество по итогам 2011 и 2012 гг. практически вернулось в «золотой век» 1990-х с ежегодным объемом поставок, близким к 2 млрд долларов. Совместные военные маневры становятся все более масштабными и характеризуются повышением уровня взаимодействия.

Особый характер отношений был убедительно продемонстрирован миру в ходе визита только что избранного Председателя КНР Си Цзиньпина в Москву в марте 2013 года. Как это было и в случае с Ху Цзиньтао, Москва стала первой иностранной столицей, которую Си посетил в качестве главы государства. В ходе его встреч с Путиным подчеркивался особый характер двусторонних отношений, достигнуты договоренности о значительном увеличении поставок в Китай российской нефти. Подтверждена решимость заключить соглашение о поставках в КНР российского газа, которое многие эксперты были склонны похоронить.

Си посетил центр оперативного управления российскими Вооруженными силами и этот шаг носил прежде всего политический и символический характер — никаких крупных сделок по поставкам оружия в ходе визита не обсуждалось. В политическом отношении Россия и Китай еще не готовы (и, возможно, не будут готовы) заявить о формальном военном союзе, но в военной и технической сферах для такого союза демонстративно создаются базовые условия посредством проведения все более сложных и масштабных совместных маневров и расширения контактов между военными двух стран.

Укрепляются гуманитарные контакты, связи между общественными организациями, сотрудничество в сфере образования. Чиновники обеих стран сходятся в том, что «китайская угроза» – миф, выгодный главным образом Соединенным Штатам. Лидеры подчеркивают, что их политические отношения базируются на доверии, а Москва и Пекин никогда не будут воспринимать друг друга как врагов. Тема возможных угроз со стороны КНР относится к числу запретных для публичного обсуждения российскими чиновниками.

Вместе с тем анализ хода перевооружения Вооруженных сил России показывает, что Восточный военный округ входит в число лидеров по темпам поступления новой техники. Оперативная переброска войск из Европейской России на Дальний Восток – один из главных сценариев крупномасштабных маневров, проводимых в России. Большая часть публикуемых ФСБ официальных сообщений об уголовных делах по фактам шпионажа касается Китая. Москва явным образом ограничивает китайские инвестиции в некоторые стратегически важные сектора экономики. Очевидно, все эти меры предосторожности связаны не с прямой, а лишь с потенциальной угрозой интересам, суверенитету и территориальной целостности России со стороны Китая. Но даже гипотетическая китайская угроза служит значимым фактором российской внешней и оборонной политики.

Прошлое и будущее

У России и Китая отсутствует «тяжелое историческое наследие», которое подпитывало бы взаимную враждебность. Вдоль российских границ нет ни одного крупного государства, с которым страна за свою историю воевала меньше, чем с Китаем.

К числу заметных военных эпизодов можно отнести столкновения казаков под командованием Ерофея Хабарова и Онуфрия Степанова с маньчжурами в 50-е гг. XVII в., две осады китайцами дальневосточной русской крепости Албазин в 1685 и 1686–1687 гг., а также неудачное нападение вассальных династий Цин монголов на Селенгинский острог в 1688 году. По меркам европейского театра военных действий масштабы этих боев, в которые со стороны русских всякий раз было вовлечено по несколько сот человек, ничтожны. Русское участие «в интервенции восьми держав» в Китай в период восстания ихэтуаней 1899–1901 гг. было более масштабным, но и тут Россия не выступала главным агрессором.

Можно вспомнить конфликт на КВЖД в 1929 г. (вероятно, самый крупный за историю двусторонних отношений), на острове Даманский и у озера Жаланашколь. Трудно вообще найти две столь крупные державы, просуществовавшие бок о бок более 300 лет и воевавшие так мало. В российско-китайских отношениях были свои мрачные и позорные страницы, например, Благовещенская резня (1900 г.) и истребление в Китае православных албазинцев во время восстания ихэтуаней. Но полномасштабной войны с десятками и сотнями тысяч убитых и стертыми с лица земли городами у России и Китая не было ни разу.

«Неравноправные российско-китайские договоры», которыми, по китайской версии, от Поднебесной были отторгнуты в пользу России гигантские территории, можно рассматривать как элемент внутриполитической пропаганды. Столпом ее является представление о «столетии позора» (1840–1949 гг.), когда иностранцы безнаказанно третировали Китай. Разумеется, главное в концепции «столетия позора» – не персональный состав обидчиков, а то, что «позор» прекратился только с приходом к власти в стране коммунистической партии.

Напротив, российско-китайское взаимодействие, направленное против Запада, имеет давнюю историю. Еще в 1858 г. Россия попыталась поставить Пекину партию современного оружия – винтовок и артиллерийских орудий – и была готова направить своих советников, чтобы научить пользоваться им. Предполагалось, что, перевооружившись, китайцы устроят кровавую баню англичанам и французам, и таким образом Россия отплатит им за поражение в Крымской войне. Сделка сорвалась лишь из-за политической неповоротливости китайского императора, отказавшегося ратифицировать Айгуньский договор с Россией. В дальнейшем Советская Россия оказывала военную помощь Гоминьдану в ходе гражданской и китайско-японской войны, начавшейся в 1937 году. Разумеется, все это было только прелюдией к гигантским проектам сотрудничества, запущенным после прихода к власти в Китае коммунистов.

Антисоветская кампания в Китае в 1960–1970-е гг., успешное создание в этот период из нашей страны образа векового врага не говорит о наличии глубоких исторических обид. Напротив, это важное напоминание о том, как легко руководство КНР манипулирует общественным мнением, направляя накопившийся заряд недовольства и агрессии по своему выбору, даже если враг является вчерашним союзником. Старательные регулярные напоминания о «столетии позора» и нарастающее использование националистических мотивов в государственной идеологии создают благоприятную почву для вспышек национализма. Часто они выходят из-под контроля, и тогда китайское руководство само вынуждено идти у них на поводу.

Травля японского бизнеса в Китае в ходе обострения спора вокруг островов Сэнкаку в 2012 году. Массовая кампания против французских универмагов Carrefour в наказание за французскую позицию по Тибету в 2008 году. Санкции против Манилы и периодически появляющиеся в китайских газетах рассуждения о грядущей войне с Филиппинами, Вьетнамом и Японией. Все это мы пока наблюдаем со стороны. Но если объектом ненависти удается сделать слабую и безобидную страну вроде Филиппин, от этого не застрахован никто, и вопрос лишь в наличии соответствующей политической воли.

Предсказать, куда будет направлена политическая воля Пекина хотя бы через 10 лет, не может никто. Китай, как и Россия, – страна с переходной политической системой. Это официально признано и закреплено в партийных документах; большинство программных выступлений содержат положение о неизбежной политической реформе. Как будет развиваться эта реформа и удастся ли ее удержать под контролем? Китай находится в разгаре процессов урбанизации и демографического перехода, подобно странам Европы конца XIX – первой половины XX веков. И точно так же он страдает от сильнейшего экономического и социального неравенства, разрыва в образовании и культурном уровне между городским средним классом и низами. Ситуация усугубляется глубоким идеологическим кризисом, в котором пребывает правящая Коммунистическая партия Китая, вынужденная в своей пропаганде все в большей степени делать ставку на национализм и великодержавие.

Для Европы первая половина XX века была временем турбулентности, приводившей к зигзагам во внешней политике и войнам. Китайское правительство осознает угрозы развитию и стабильности и принимает меры, но нынешнее состояние экономической науки не позволяет со сколько-нибудь высокой вероятностью оценить их успешность в долгосрочной перспективе. Всего за несколько лет ситуация может радикально измениться, и китайская угроза станет реальной. Противостояние с Россией не имеет смысла с точки зрения долгосрочных интересов развития Китая – но также не имело смысла противостоять СССР в годы холодной войны, такая линия диктовалась представлениями Мао Цзэдуна и его окружения. Россия не может не учитывать такую вероятность.

Военный аспект проблемы

В случае столкновения с Китаем Россия, независимо от предпринимаемых ею усилий по военному строительству, изначально окажется на грани поражения. Фактически оборона Сибири и Дальнего Востока принципиально невозможна без масштабного использования ядерного оружия, причем уже на раннем этапе боевых действий.

На карте мира Сибирь и российский Дальний Восток выглядят почти такими же большими, как вся остальная Азия. Но если взглянуть на плотность населения, то легко увидеть, что заселенная часть региона, граничащая с Китаем, представляет собой полосу протяженностью 3 тыс. км и шириной в среднем менее 200 километров. Территории к северу непригодны для проживания крупных масс населения и полномасштабного хозяйственного освоения. Оборона узкой и длинной полосы земли – сама по себе сложная задача. Но даже в этой полосе население является редким, а инфраструктура неразвитой. Есть три основные магистрали, пересекающие ее территорию и соединяющие Дальний Восток с остальной Россией – две железнодорожные (Транссиб и Байкало-Амурская магистраль) и одна автомобильная – трасса Чита–Хабаровск, достроенная с великим трудом лишь в 2000-е годы. При этом Транссиб и трасса Чита–Хабаровск на ряде участков проходят в непосредственной близости от китайской границы и уязвимы даже для огня артиллерии с китайской территории. БАМ, сооруженный ценой огромных усилий на относительно безопасном удалении от границы, делает российское положение на Дальнем Востоке несколько более устойчивым. Но эта магистраль с ее многочисленными мостами и туннелями может быть перерезана ударами авиации и крылатых ракет.

Невыгодное географическое положение и инфраструктурная слабость всегда были определяющими факторами российской и советской военной политики на Дальнем Востоке. Они сыграли ключевую роль в том, что Российская империя, превосходившая Японию в экономическом и военном отношении, обладавшая неизмеримо большими ресурсами, потерпела поражение в войне 1904–1905 годов. Начиная с 1930-х гг. СССР, опиравшийся на военно-промышленное превосходство над Японией, а в последующем – над КНР, пытался компенсировать невыгодную географию за счет постоянного поддержания на Дальнем Востоке мощной группировки, гарантированно превосходящей вероятного противника по количеству (и, как правило, качеству) тяжелого вооружения, если не по численности личного состава. Даже в самые трагические моменты Великой Отечественной войны, когда судьба страны висела на волоске, группировка на Дальнем Востоке не падала ниже уровня 1,1 млн человек, 2 тыс. танков, 3,1 тыс. самолетов и примерно 9 тыс. артиллерийских систем.

Сходной логике было подчинено советское военное строительство на Дальнем Востоке после начала противостояния с Пекином в 1960-е годы. С 1965 г. Советский Союз начал перебрасывать в приграничные с КНР военные округа дивизии из внутренних районов; только Забайкальский военный округ во второй половине 1960-х – начале 1970-х гг. получил 10 дивизий, в том числе три танковые. В 1990 г. округ имел 260 тыс. человек, 3,1 тыс. танков, 3,9 тыс. артиллерийских систем и около 200 вертолетов. В распоряжении Дальневосточного военного округа было примерно 370 тыс. военнослужащих, 6 тыс. танков, 5,8 тыс. орудий и 300 вертолетов. По количеству систем тяжелого оружия два этих округа были сравнимы со всей пятимиллионной НОАК того периода, далеко обгоняя потенциального противника по техническому уровню своего оружия. На действия против Китая была нацелена и значительная часть сил среднеазиатских военных округов, Сибирского военного округа и Тихоокеанского флота.

И при всем этом, как пишет в своих воспоминаниях генерал-лейтенант Владимир Легоминов, прослуживший 14 лет в разведке ЗабВО, «мы понимали, что возможности группировки наших войск на случай военного конфликта в безъядерном варианте ни в коей мере не шли в сравнение с возможностями противоборствующей стороны». Единственным, и притом весьма эфемерным, шансом советских войск на успех в безъядерном конфликте был быстрый переход в наступление с целью рассечения на части, окружения и разгрома численно превосходящего противника до того, как китайцам удастся разрезать советскую группировку на части. Не могло быть и речи об уверенности в успехе этой операции, особенно учитывая тот факт, что в конце 1970-х – начале 1980-х гг. Пекин вплотную занялся развертыванием тактического ядерного оружия. Тогда же Китай принял оговорку к обязательству о неприменении первым ядерного оружия, согласно которой оно могло быть использовано против противника, вторгшегося на китайскую территорию.

Содержание огромной группировки войск в Сибири и на Дальнем Востоке параллельно с гонкой вооружений в Европе было, бесспорно, одним из существенных факторов военного перенапряжения советской экономики и в последующем краха СССР. Постсоветская Россия не могла и надеяться на то, чтобы сохранить советскую систему обороны Дальнего Востока. Одновременно Китай превратился в одну из ведущих промышленных держав мира. Превосходство в вооружении, которым обладал Советский Союз по отношению к КНР, в настоящее время недостижимо ни для одной страны мира, включая США (если речь не идет об исключительно морском противостоянии). Сегодня численность сухопутных войск России составляет меньше 300 тыс. человек, то есть менее 20% сухопутных войск НОАК и, в отличие от советской эпохи, у российской армии уже нет преимущества в огневой мощи.

Дополнительным фактором, усугубившим военное положение России на Дальнем Востоке, стало резкое удешевление и широкое распространение высокоточного оружия. Разветвленная система долговременных фортификаций, десятилетиями строившаяся в той части страны и придававшая советской обороне некоторую устойчивость, потеряла смысл. Все российские силы общего назначения составляют малую часть того, что СССР когда-то имел на Дальнем Востоке. Если перспективы неядерного противостояния с КНР вызывали вопросы в 1980-е гг., то теперь ситуация выглядит вполне определенно. Именно поэтому Россия пошла в 1990-е гг. на подписание соглашения с Китаем о сокращении и ограничении численности войск в районе границы.

По существу единственным неядерным козырем России в военном противостоянии с Пекином остается Тихоокеанский флот. Технические возможности российского атомного подводного флота и растущая зависимость Китая от морской торговли теоретически дают России шанс на нанесение КНР неприемлемого экономического ущерба. Это, очевидно, не поможет остановить потенциальное китайское наступление, но повысит цену возможного решения о конфликте с Россией. Примечательно, что база атомных подводных лодок в Вилючинске (Камчатка), которую еще в 2003 г. Генеральный штаб предлагал закрыть в связи с отсутствием средств, с 2004 г. энергично восстанавливается и развивается. При этом работы по развитию инфраструктуры находятся под личным контролем Владимира Путина, несколько раз посещавшего базу. Именно в Вилючинске должны в перспективе базироваться большинство из новых атомных ракетных подводных лодок проекта 955 «Борей» и многоцелевых лодок проекта 885 «Ясень».

В целом строительство российских сил общего назначения осуществляется с явным учетом угрозы противостояния с КНР. Образованное в 2010 г. на базе Тихоокеанского флота, Дальневосточного и части Сибирского военных округов Объединенное стратегическое командование «Восток» (Восточный военный округ) стало крупнейшей группировкой сил и средств в Вооруженных силах. Несмотря на дружественный характер отношений Москвы и Пекина, округ, непосредственно отвечающий за оборону российско-китайской границы, не рассматривается как стратегическое захолустье. Здесь идет активный процесс военного строительства. На его долю приходится значительная часть новых вооружений, поступающих в российскую армию. Например, ВВС округа стали основным получателем модернизированных истребителей Су-27СМ, поступивших в 22-й и 23-й истребительные авиационные полки (базы Дземги и Центральная-Угловая в Приморье). Согласно заявлениям российского военного руководства, на Дальнем Востоке будет развернут третий полк новейших российских зенитных ракетных систем С-400 (первые два отвечают за защиту Москвы). Округ также получал истребители Су-30М2, штурмовики Су-25СМ, ударные вертолеты Ка-52, тяжелые транспортные вертолеты Ми-26 и другую технику. В 2011–2012 гг. было обновлено (заменено на новые или модернизировано) более 50% образцов военной техники, находящейся на вооружении ВВС и ПВО округа. Ежегодно проводятся учения по переброске на Дальний Восток сил из Европейской части России. Большое внимание уделяется совершенствованию парка стратегической военно-транспортной авиации. И тем не менее максимум, на что могут рассчитывать российские силы общего назначения, – это отражение вооруженной провокации по образцу пограничных советско-китайских конфликтов 1969 г. или несколько более крупной.

Основой российской обороноспособности по отношению к КНР является ядерное оружие, в том числе тактическое. Китайский фактор, вероятно, объясняет многие аспекты российского поведения в сфере контроля и сокращения стратегических вооружений. Россия не намерена более обсуждать с США сокращение стратегических ядерных арсеналов без участия других ядерных держав; она не раскрывает состава и не собирается сокращать свой тактический ядерный арсенал, при этом известно, что значительные средства расходуются на его развитие. Именно с китайским фактором, по всей видимости, связаны высказывавшиеся в прошлом министром обороны Сергеем Ивановым идеи о выходе России из договора по ракетам средней и малой дальности.

Следует отметить, что многие российские страхи в отношении Китая имеют зеркальное отражение в виде ответных китайских страхов. Россия также является страной с переходной политической системой; в России сильны крайние идеологии и значительной популярностью пользуется теория «китайской угрозы». Переход России в лагерь западных стран и ее превращение в союзника Соединенных Штатов поставит Пекин в крайне сложное и опасное положение; многолетние усилия по диверсификации источников снабжения КНР сырьем будут сорваны; под угрозой окажутся китайские инвестиции в странах СНГ. Несмотря на то, что Россия неспособна осуществить сухопутное вторжение в Китай, военное противостояние и перспектива появления в России американских баз потребует от КНР гигантских инвестиций в системы ПВО, предупреждения о ракетном нападении и т. д., а также, возможно, приведет к передислокации ряда стратегических объектов. Китай также окажется в изоляции на международной арене, где Москва по многим важным для Пекина вопросам выступает его единственным значимым союзником.

Взаимный страх и внешняя политика

Последствия возможного противостояния заставляют Россию и Китай принимать меры, чтобы избежать данного сценария. Правительства двух стран в настоящее время осознанно пытаются создать прочные экономические, политические и гуманитарные связи, которые сделают возникновение конфликта крайне маловероятным и даже невозможным. Эти усилия затрудняются нежеланием сторон поступаться краткосрочными экономическими интересами. Сказывается также разница в масштабах двух экономик, взаимное недоверие и недостаточное понимание мотивов другой стороны.

В экономической сфере Россия заинтересована в отношениях максимальной взаимозависимости, которая должна стать важным стабилизирующим фактором политических связей. КНР полностью поддерживает стремление к опережающему росту российско-китайского товарооборота. В 2012 г. он достиг 90 млрд долл. и, как ожидается, в 2013 г. превысит 100 млрд долларов. Китай уже является самым крупным торговым партнером России, если Евросоюз не рассматривается в качестве отдельно взятой экономики. По итогам 2012 г. доля КНР во внешнеторговом обороте России составляет несколько более 10%, доля России в китайском внешнеторговом обороте едва превышает 2%. Однако Россия превращается в важного поставщика некоторых видов сырьевых товаров, а по мере стремления Китая диверсифицировать источники импорта сырья доля России будет расти. В дополнение к расширению действующего соглашения по импорту нефти до конца 2013 г. может быть заключен контракт по поставкам в Китай российского газа. Растущий интерес для китайцев представляет уголь, имеются перспективы наращивания экспорта нефтепродуктов и электроэнергии. В то же время в среднесрочной перспективе стабилизирующая роль экономики для двусторонних отношений будет оставаться незначительной.

В политическом отношении стороны стремятся вовлекать друг друга в разнообразные форматы и механизмы политического взаимодействия. К ним можно отнести совместное участие в ШОС, взаимодействие в БРИКС, а также отлаженный механизм сотрудничества при обсуждении международных вопросов в ООН, включая проведение регулярных межмидовских консультаций, согласование позиций перед важными голосованиями в Совете Безопасности и т.д.

Китай стремится по возможности снять российскую обеспокоенность относительно возможности соперничества на постсоветском пространстве. Предпринимавшиеся в прошлом некоторыми странами, в частности Белоруссией, попытки использовать Китай в качестве противовеса российскому влиянию были прохладно восприняты Пекином. В ходе визита в КНР российского президента Дмитрия Медведева в 2010 г. Китай, по сути, пошел на признание постсоветского пространства зоной российских особых интересов, выразив в совместном документе поддержку действиям Москвы по обеспечению ее коренных интересов и безопасности на Кавказе и в СНГ в целом.

В сфере обороны и безопасности помимо широкомасштабного военно-технического сотрудничества, фактически вернувшегося в последнее время на уровень 1990-х гг., стороны принимают многочисленные меры по укреплению взаимного доверия, включая совместные учения, сотрудничество в подготовке военных кадров, обмен разведывательной информацией и т.д. Налицо целенаправленные усилия по формированию позитивного образа партнера в глазах собственной общественности, при этом Китай зашел в этих усилиях, возможно, дальше, чем Россия. Современная российская культура довольно широко представлена на китайском телевидении и радио; китайские СМИ в целом подробно и благожелательно информируют о политической и экономической ситуации в России. Обширные планы по развитию российско-китайских связей существуют в сфере образования, науки и техники. Хотя на создание по-настоящему прочной материальной базы российско-китайских отношений уйдут годы, а успех не гарантирован, на данный момент руководители обеих стран намерены довести дело до конца.

* * *

Китайская угроза, при всем своем гипотетическом характере, является одним из главных факторов, определяющих российскую внешнюю политику и военное строительство. Географическое положение России таково, что военно-политическое противостояние с КНР будет иметь тяжелейшие последствия, оно сопряжено с огромным риском, даже если Москва будет получать политическую поддержку Вашингтона. Поэтому Россия подозрительно относится к любым идеям о партнерстве с Соединенными Штатами в Азиатско-Тихоокеанском регионе: такое партнерство не несет определенных выгод (по крайней мере США, очевидно, в обозримом будущем не готовы предложить России ничего по-настоящему привлекательного), но сопряжено с гигантским и непосредственным риском для будущего государства.

Особый характер отношений с Китаем означает, что Россия в принципе не заинтересована даже в простом обозначении своей роли в региональных спорах между КНР и другими странами. Москва не хочет оказаться в условиях вынужденного выбора между особыми политическими отношениями с Пекином и сохранением взаимовыгодного экономического сотрудничества с его соседями. Учитывая долгосрочную неопределенность в отношении будущего Китая, Россия по-прежнему не может исключать перехода китайской угрозы в категорию реальной. В силу этого России необходимо сохранять эффективные каналы коммуникации и взаимодействия с Соединенными Штатами и американскими союзниками в АТР, которые могли бы быть активизированы при необходимости.

Отношение России к сегодняшнему Китаю и его месту в мире было сформулировано Владимиром Путиным в интервью трем федеральным каналам 17 октября 2011 года. Отвечая на вопрос о реальности китайской угрозы, Путин заявил, что предметом устремлений Китая являются не природные ресурсы прилегающих территорий, а мировое лидерство, и «здесь мы с Китаем спорить не собираемся». «Здесь у Китая другие конкуренты. Вот пусть они между собой и разбираются», – сказал Путин. Он также отметил, что китайской угрозой Россию пытаются пугать, «как правило, наши западные партнеры». Россия стремится приобрести надежные гарантии собственной безопасности на китайском направлении и при этом избежать полноценной вовлеченности в нарастающее американо-китайское соперничество, получая все выгоды, положенные в этом случае третьей стороне. Аналогичную позицию в международных отношениях в 1970–1980-х гг. занимал сам Китай, и именно умелое использование этого положения Пекином стало важнейшим базовым условием для последующего рывка в развитии страны.

Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 1 мая 2013 > № 886286 Василий Кашин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter