Всего новостей: 2460350, выбрано 10 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кожанов Николай в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыАрмия, полициявсе
Иран > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 января 2018 > № 2458803 Николай Кожанов

Интриги иранского двора. Почему протесты 2018 года не превратились в революцию

Николай Кожанов

Долговечность иранского режима обеспечивает не только значительный карательный аппарат, но и готовность к работе над ошибками. Подавив протестное Зеленое движение после выборов 2009 года, власти Ирана постарались постепенно убрать раздражающие факторы, которые привели к всплеску недовольства (включая бывшего президента Ахмадинежада), и также пошли на определенные социально-экономические послабления. Чего-то подобного следует ожидать и в этот раз

Массовые протесты, которые шли в Иране в последние несколько недель, наглядно показали, что главная угроза для стабильности иранского режима исходит не извне, а изнутри страны – от проблем в экономике и внутриполитических интриг.

Сразу отбросим в сторону версии, что волнения были спровоцированы из-за рубежа. Классики революционных движений начала ХХ века учат нас, что ни одного эффективного и полнокровного выступления против власти не получится, если оно не созрело внутри общества. Внешние силы не могут инспирировать многотысячные митинги, если в стране нет для этого нужных условий, внешние силы могут их только использовать.

С другой стороны, необходимо определить, что все же подразумевается под «внешним вмешательством». Одно дело – материальная и организационная поддержка протестующих, обучение их (не)насильственным методам борьбы. Другое – информационные вбросы и высказывания иностранных политиков и иранских эмигрантов в поддержку протестующих. Первое явно способно нанести значительный ущерб правящему режиму. Эффективность второго под большим вопросом, равно как и способность простых высказываний вывести людей на улицы без соответствующей ситуации.

В любом случае в нынешней волне иранских протестов не было признаков явного иностранного участия. Элементы внешней поддержки стали проявляться позже, то есть «враги Ирана» начало выступлений попросту проспали. Более того, внешняя поддержка была ограничена заявлениями Трампа и нескольких западных политиков да ангажированной подачей материалов некоторыми СМИ.

На практике главными причинами, спровоцировавшими протесты, стали экономика и внутриэлитные интриги. Социально-экономическая ситуация в Иране на конец 2017 года была непростой. Хотя второй год кряду ВВП Ирана растет, эти успехи мало отражаются на социальной сфере. Сократившаяся в 2016 году безработица в 2017-м вновь подросла и достигла только по официальным данным 12,5%. Постепенно обесценивается иранский риал, снижается покупательная способность населения, а также растут цены на потребительские товары (на продукты питания – до 20% в год). Сохраняется значительный разрыв между доходами богатых и бедных слоев населения, причем к малоимущим относятся, по разным оценкам, от 40% до 60% иранцев. Особенно уязвима иранская молодежь, уровень безработицы среди которой, по разным оценкам, колеблется от 20% до 40%.

Но самих по себе социально-экономических трудностей было бы недостаточно, чтобы вызвать протесты. В прошлые годы Иран уже сталкивался с нехваткой или подорожанием риса, кур, ростом цен на овощи и фрукты, но это не выливалось в массовые протесты. Как не вели к протестам и негативные социально-экономические показатели: высокий уровень безработицы и социальное расслоение остаются главными характеристиками иранской экономики в последние несколько десятков лет.

Более того, при правительстве Рухани они не были настолько уж плохими. Для сравнения: в 2009 году, накануне массовых выступлений Зеленого движения, только по официальным данным иранского Центробанка инфляция составила 23,6% (против 9–12% в 2017 году), а рост потребительских цен – 15% в год (против 12–13% в 2017 году). Это раздражало, но не было главным фактором, выводившим людей на улицы. В 2009 году, чтобы начались беспорядки, потребовались подозрения в подтасовке итогов президентских выборов.

Более того, экономические показатели Ирана на фоне региона не так уж и плохи. По данным Всемирного банка, безработица в стране близка к среднему уровню в странах Ближнего Востока: в Турции 11% безработицы в 2016 году жить правительству не сильно мешают.

Интриги и надежды

В случае Ирана свою роль в начале протестов сыграли внутриполитические интриги и неоправдавшиеся надежды. Руководство Ирана очень долго обещало населению благоденствие, ссылаясь на то, что снятие санкций, введенных в 2006–2012 годах, наконец-то приведет к процветанию страны. Таким образом, власти отказывались признать, что в бедах экономики Ирана виновата в первую очередь сама ее структура.

К 2017 году иранская система экономического управления давала сбои, которые были связаны не с санкциями, а с наличием у государства безграничных прав на вмешательство в дела бизнеса, с доминированием госсектора в экономике страны, с низкой эффективностью производства, живущего в тепличных условиях жесткого протекционизма. Иранский бюджет сильно зависит от поступления нефтедолларов и перегружен раздутыми социальными программами, а экономическому развитию страны мешают высокий уровень коррупции, значительные административные издержки, а также элементы так называемой исламской экономики. Отсутствие благоприятных условий для развития частного сектора и плохой менеджмент только дополняли картину.

Улучшить ситуацию могли бы полноценные структурные реформы, пойти на которые не решалась ни одна иранская администрация. Вместо этого последние десять лет руководители страны повторяли, что во всех бедах виноваты санкции. В 2015–2016 годах, после заключения ядерной сделки, санкции были частично сняты, но мгновенного улучшения жизни населения – по понятным причинам – не последовало, это обмануло ожидания обывателей, поверивших обещаниям.

Разочарование уловила политическая элита страны и попыталась использовать его в своей внутренней борьбе, которая сейчас идет по нескольким направлениям. Сторонники президента Рухани активно пытаются подорвать позиции религиозных фондов и Корпуса стражей исламской революции в экономической и политической жизни Ирана. В начале декабря 2017 года они вновь обрушились на эти структуры с критикой, публично указывая на то, что силовики, несмотря на экономический кризис, стремятся увиличить объем выделяемых им средств в бюджете на 2018 год.

В ответ консерваторы попытались вызвать массовые протесты против Рухани, чтобы напомнить ему, что он не так уж популярен в народе, как думает. Для этого они обвинили Рухани в провале экономической политики и обнищании населения. Первые выступления в Мешеде были спровоцированы, по одной из версий, речами аятоллы Аламольхода, консервативного клирика, связанного с верховным лидером страны Хаменеи, и родственника руководителя одного из крупнейших религиозных фондов «Астан-е Кодс-е Разави» Раиси.

Спровоцировав выступления, консерваторы быстро потеряли над ними контроль. По всему Ирану на улицы начали выходить тысячи протестующих с самыми разнообразными требованиями. Январские демонстрации стали новым явлением в богатой истории иранских протестов. В отличие от 2009 года, когда спор шел вокруг итогов президентских выборов, сейчас протестующие выдвинули властям весь набор претензий: от экономических требований до призывов к смене строя.

Также расширилась социальная база недовольных: если в 2009 году протестовали средний класс, интеллигенция и студенчество, то теперь к ним прибавились рабочие и выходцы из низов – традиционной опоры правящего режима. Выросла активность всевозможных союзов и профессиональных объединений. Шире была и география протеста: примерно 70–80 населенных пунктов, включая не только крупные города, но и ранее спокойные малые поселения и деревни, также считавшиеся прорежимными.

Самороспуск протеста

Однако некоторые качественные изменения все же не привели к возникновению полнокровного протестного движения. По официальным данным, на улицы вышло не более 42 тысяч человек. Скорее всего, их было больше, но даже если верить разумным неофициальным оценкам, для 80-миллионной страны получилось мало. Хотя январские протесты и были крупнейшими с 2009 года, это был лишь протест десятков тысяч, а не сотен, как девять лет назад. И организованной силы эти люди не представляли. В причинах, которые способствовали аморфности и неорганизованности протестующих, еще предстоит разобраться, но думается, что свою роль сыграли сразу несколько факторов.

Во-первых, изначальным толчком к протестам была провокация, а не естественный взрыв, то есть ситуация в стране для серьезного протеста (революции) еще не дозрела. Во-вторых, у иранской оппозиции нет лидера или кого-нибудь, кто мог бы претендовать на его место. Нет харизматичных фигур и среди иранских реформаторов: после смерти Хашеми Рафсанджани в январе 2017 года это место остается вакантным. Попытки сделать новым лидером реформаторского лагеря Рухани провалились, да нынешний президент и сам явно не желает столь близко ассоциироваться с покойным политиком – на фоне протестов он активно избегал участия в мероприятиях, посвященных памяти Хашеми Рафсанджани.

В-третьих, иранским властям помогает ситуация на Ближнем Востоке в целом. Сами иранцы признаются, что пример Сирии, Египта и Ливии, где попытка потребовать перемен у режима ни к чему хорошему не привела, охладил многие горячие головы в Иране. Наконец, власти полны решимости бороться с выступлениями. С 2009 года они проделали обширную и весьма эффективную работу по разгрому Зеленого движения. Учтен прошлый опыт: уличные протесты 2018 года подавляли быстро и жестко (тем более что протесты простых людей в провинции всегда меньше на виду, а значит, меньше и издержки подавления).

И все же январские демонстрации не были напрасны. Они послали руководству страны серьезный сигнал, что проблемы в государстве есть, осознаются народом и их надо решать. Стабильность иранского режима всегда держалась на готовности высшего руководства при необходимости применить силу против тех, кто представляет угрозу существующему строю, и провести чистки собственных рядов. Для этого в Иране был создан значительный карательный аппарат, включающий армию, полицию, Корпус стражей и политическую разведку.

Однако в ходе все тех же волнений 2009 года иранский режим продемонстрировал и еще один принцип, обеспечивающий его долговечность, а именно готовность к компромиссу с оппонентами, а также к работе над ошибками. Подавив Зеленое движение и избавившись от тех, кто осмелился поднять вопрос о целесообразности существования исламского строя, власти Ирана постарались со временем убрать раздражающие факторы, которые привели к всплеску протестного движения (включая бывшего президента Ахмадинежада), а также пошли на определенные социально-экономические послабления. Чего-то подобного следует ожидать и в этот раз.

Иран > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 января 2018 > № 2458803 Николай Кожанов


Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 мая 2017 > № 2176908 Николай Кожанов

Президентские выборы в Иране: о чем спорят кандидаты

Николай Кожанов

Будь предсказание итогов иранских выборов игрой в казино – на ней разорились бы многие. Положение, в котором находится Рухани, непростое. Но независимо от исхода голосования, в 2017 году иранцы будут выбирать из оттенков только одного цвета – консервативного. В этом смысле не так уж и важно, кто победит. Курс страны все равно останется во многом неизменным

Выборы президента в Иране не бывают спокойными, надо быть готовым к любому повороту. Однако до последнего момента одно негласное правило все-таки существовало: избранный президент правит два срока. Полностью отбыть второй срок разрешили даже Ахмадинежаду, который под конец президентства пошел на немыслимое – попытался противостоять верховному лидеру, за которым последнее слово в решении всех ключевых вопросов внутренней и внешней политики страны. Впрочем, сегодня ходят слухи, что в 2017 году установленное правило может измениться и Рухани станет первым за 36 лет главой исполнительной власти Ирана, кого не переизбрали на второй срок.

Беспокоиться нынешнему президенту действительно есть о чем. Все более жесткая критика слышна со стороны верховного лидера Хаменеи и близких к нему консерваторов. Касается она тяжелого состояния иранской экономики, за которое Рухани все чаще приходится оправдываться. И в этих оправданиях команда действующего президента доходит совсем до нелепостей – например, уверяет иранских избирателей, что упреки верховного лидера – вовсе не упреки, а подбадривание и попытка очертить будущий фронт работ.

Три проклятия Хасана Рухани

О тяжелом экономическом положении в Иране сейчас не говорит только ленивый. Однако прав был основатель нынешней республики аятолла Хомейни, который как-то в сердцах воскликнул, что исламская революция делалась во имя идеи, а не «ради цены на арбузы». Думается, что и в нынешних политических спорах экономический фактор скорее вторичен – он стал лишь поводом для того, чтобы надавить на Рухани.

Прежде всего, критики действующего президента подменяют понятия. Заявляя о провале экономической политики действующего кабинета министров, они на самом деле указывают на провал политики социально-экономической, а это, как говорят в знаменитом анекдоте, «две большие разницы». На практике сама экономика Ирана не так уж плоха, особенно если учесть, что экономические санкции со страны до конца не сняты, негативный эффект от тех, что были отменены, сохраняется до сих пор, а зависимый от нефти Иран живет в условиях низкой стоимости барреля.

В этих непростых условиях Рухани все же удалось добиться определенных успехов в развитии страны. Он хоть и медленно, но оживляет экономику, остановил падение ВВП, создаются новые рабочие места, идет реформа банковской системы. В 2016 году удалось обеспечить темпы роста ВВП, которые, по разным оценкам, составили от 6% до 11%. Впервые за долгое время инфляция упала ниже 10%. Зависимость бюджета от экспорта нефти падает (к 2017 году она составила менее 40%), а расходы на импорт второй год подряд полностью покрываются доходами от ненефтяного экспорта, что говорит об успехе программы по диверсификации экономики.

Проблема Рухани заключается в другом. К началу его президентства страна уже была в глубокой экономической яме, и довели ее до такого состояния действия предшественников нынешнего президента. Однако предшественники, создав все необходимые условия для коллапса, в силу обстоятельств не успели в полной мере пожать плоды своих усилий, вовремя передав бразды правления Рухани.

Так, еще за год до прихода Рухани к власти, размер ВВП Ирана оценивался в $541 млрд. Его сокращение началось в 2013–2014 годах. Причем обвал был настолько резкий, что даже после роста 2015–2016 годов иранский ВВП к 2017 году составил лишь $377 млрд. Рухани старался объяснить населению, что в кризисе виноват не он, а санкции, падение цен на нефть и, самое главное, экономические просчеты предшественников, чьи ошибки быстро не исправить. Но простой иранец уже привык, что каждый новый президент обвиняет во всех текущих проблемах предшественника, и поэтому оценивает политиков по простому правилу: плохо стало при тебе, ты и виноват.

Вторым проклятием Рухани стали завышенные ожидания населения. Ухудшение экономической ситуации в Иране в 2012–2015 годах сказалось на ситуации в социальной сфере. Это, в свою очередь, создало у иранцев иллюзию, что возвращение к экономическому росту мгновенно решит и социальные проблемы. Однако этого не произошло. По состоянию на начало 2017 года в Иране высокими остались показатели социального расслоения и безработицы (особенно среди выпускников высших учебных заведений). Продолжили расти цены на потребительские товары, в то время как покупательная способность рядового иранца уменьшилась.

Более того, для стабилизации экономической ситуации Рухани пришлось пойти на непопулярные шаги: пересмотреть некоторые социальные программы, а также начать привлекать инвестиции в первую очередь в капиталоемкие, а не трудоемкие производства. Конечно, оздоровительные меры обязательно дадут положительный эффект, но не сегодня, а в среднесрочной и долгосрочной перспективе. А обыватель хочет чудес уже сейчас.

Третьим проклятием Рухани стала сама существующая в Иране экономическая система с сильным государственным вмешательством, клановостью, непрозрачностью, теневым сектором и противоречивыми элементами исламской экономики. Введенные против страны в 2010–2012 годах санкции не были главной причиной проблем. Они лишь обострили их. В результате снятие санкций не стало панацеей от поразивших Иран проблем. Для обеспечения реального устойчивого роста стране необходимы кардинальные структурные реформы, в ходе которых потребуется пересмотреть и некоторые идеологические догматы. Пойти на это весьма сложно и, судя по всему, у Рухани нет на то негласного разрешения со стороны верховного лидера.

За что не любят Рухани?

Однако главной причиной, по которой на Рухани обрушиваются критики, является все же не экономика. Она лишь только повод. Это подтверждается двумя фактами. С одной стороны, никто из оппонентов президента не смог предложить четко сформулированной альтернативной экономической программы. В своих выступлениях они сконцентрировались на критике Рухани и раздавали ничем не обоснованные обещания (например, быстро увеличить количество рабочих мест и решить социальные вопросы).

Реализовать такие популистские программы уже пытался предшественник Рухани Ахмадинежад (например, его проект бюджетного жилья «Мехр»), но ни к чему хорошему эти попытки не привели. В Тегеране об этом помнят и едва ли станут повторять ошибки, снова ввязываясь в неоправданно раздутые социальные проекты. Да и денег на это ни у кого нет.

С другой стороны, у конкурирующих кандидатов не просматривается явного намерения кардинально менять нынешний экономический курс. Все осознают, что реформы нужны, но также понимают, что радикальные преобразования пока невозможны. Делать меньше, чем Рухани, Раиси (основной оппонент нынешнего президента) не сможет – Иран тогда ожидает еще больший социально-экономический кризис. Но и сделать больше – тоже нет. Поле для маневра у него будет таким же, как и у текущего главы исполнительной власти.

На этом фоне возникает ощущение повторяющейся истории: Рухани уже критиковали за якобы необдуманное и скороспелое подписание ядерной сделки с международным сообществом. Однако в ходе предвыборных дискуссий все кандидаты вдруг сошлись во мнении, что альтернативы этой сделке нет.

Основные взгляды кандидатов, по сути, совпадают. Различаются лишь нюансы. Раиси представляет более жесткую часть консерваторов. Кому-то более привлекательным мог показаться Галибаф, выдвиженец иранских технократов, но он снял свою кандидатуру в пользу Раиси. К тому же, несмотря на свою светскость, Галибаф - выходец из силовиков, а следовательно, едва ли может быть заподозрен в либеральных симпатиях.

Сам Рухани заигрывает с либералами, представляет умеренные силы консервативного лагеря, но в основе своей мало чем отличается от массы консерваторов: его либерализм во многом маска. Достаточно упомянуть, что при формально либеральном Рухани борьба с инакомыслием в Иране совсем не ослабла, а по некоторым оценкам, даже превзошла времена неоконсерватора Ахмадинежада.

Иными словами, оппоненты в президентской гонке не спорят о том, какой будет их будущая власть, а просто хотят до нее добраться. Сейчас в Иране за кресло президента борются не различные политические силы со своей индивидуальной программой, а представители разных групп, придерживающихся одной идеологии.

Проиграет ли Рухани?

Будь предсказание итогов иранских выборов игрой в казино – на ней разорились бы многие. Положение, в котором находится Рухани, непростое. Раздражает он многих. После самоотвода мэра Тегерана Галибафа, главным конкурентом Рухани стал глава фонда «Кудс-Разави» Раиси.

Он мог бы попробовать разыграть против Рухани карту тяжелого социального положения в Иране, но сегодня, в конце кампании, видно, что Раиси не смог превзойти действующего президента ни с точки зрения харизмы, ни по убедительности программы. По крайней мере так говорят очень ненадежные в иранских условиях соцопросы.

Куда более загадочна неожиданная критика Рухани со стороны верховного лидера Хаменеи. Вполне возможно, что возросшая популярность президента вместе с его заигрываниями с реформаторской частью иранской политической элиты начали раздражать верховного лидера и он своей критикой подыграл более близким ему консерваторам. Однако, как это уже не раз случалось в прошлом, Хаменеи способен менять свое мнение, особенно если он увидит, что иранские избиратели по-прежнему предпочитают действующего президента.

Так что Рухани вполне может остаться и на второй срок. Другое дело, что в 2017 году иранцы будут выбирать из оттенков только одного цвета – консервативного. В этом смысле не так уж и важно, кто победит. Курс страны останется во многом неизменным.

Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 мая 2017 > № 2176908 Николай Кожанов


Сирия. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 мая 2017 > № 2161177 Леонид Исаев, Николай Кожанов

После химии и ракет. Как меняются позиции России и США по Сирии

Леонид Исаев, Николай Кожанов

Удар по базе Шайрат неизбежно поднимал вопрос, в состоянии ли Россия защитить своих союзников. Тем более что за время своего присутствия в Сирии она создала устойчивый миф о неприкасаемости всех, кого защищает.

Когда в начале апреля в сирийской провинции Идлиб произошла химическая атака, на которую Вашингтон ответил ракетными ударами по авиабазе Шайрат, большинство экспертов заговорили о том, что для российского присутствия в Сирии настал переломный момент. Правда, в вопросе о природе перелома единодушия уже не было.

Одни считали, что России наконец-то указали на место и теперь она должна осознать, что времена «нерешительного» Барака Обамы закончились. Другие говорили, что удар по базе Шайрат в очередной раз напомнит Москве, что решить сирийский кризис в одиночку не под силу никому, а потому надо искать общий язык с другими державами (прежде всего США). Наконец, нашлись и те, кто с фатализмом заговорил о том, что новый виток насилия в Сирии может поставить мир на грань конфликта двух держав: Россия, мол, не пойдет на уступки США по Сирии, нарастит помощь Асаду и начнет открыто противодействовать Вашингтону, перечеркнув наметившиеся перспективы для российско-американского ситуативного взаимодействия.

К счастью, ни один из этих сценариев не реализовался, хотя серьезная опасность усиления конфронтации между Россией и США существовала, а отношения между ними, по словам Путина, деградировали еще сильнее, чем при Обаме.

Кто убийца-дворецкий?

В охлаждении российско-американских отношений заинтересованы многие, как в самой Сирии, так и за ее пределами. Поэтому однозначно утверждать, кто устроил химатаку в Хан-Шейхуне, сложно.

Сирийское руководство, судя по его заявлениям, не склонно искать компромиссов с оппозицией и грезит о невозможном – о полном возвращении контроля над всей страной военным путем. Добиться этого без военной помощи союзников и в первую очередь России она не в состоянии. Однако в Москве прекрасно понимают, что амбиции баасистов ничем не подкреплены, а их выполнение потребует увеличения российского военного присутствия, а это несет в себе неоправданные политические риски.

Более того, участие в очередных военных кампаниях в Сирии чревато для российского руководства тем, что издержки и вовсе перевесят добытые с огромным трудом преимущества. Все это вынуждает Москву не наращивать военный потенциал в Сирии, а пытаться продать те ликвидные активы российской внешней политики, которые она сейчас имеет.

Дамаск это не устраивает, и он с завидной периодичностью срывает миротворческие усилия России, устраивая разного рода провокации. После срывов переговоров Москва, как правило, с новой силой начинает оказывать силовое давление на противников режима, еще больше втягиваясь в военные действия. Если это Асад действительно нанес удар по Хан-Шейхуну, он прежде всего хотел окончательно похоронить политический процесс, начатый в Женеве и Астане, спровоцировав очередной виток конфликта, на этот раз в провинции Идлиб, на которую сирийский режим нацелился еще после взятия города Алеппо.

Получив благодаря российской поддержке возможность наступать, сирийский режим окончательно решил сделать ставку на военное урегулирование конфликта, причем преимущественно руками союзников. Нежелание Дамаска переходить к политическому диалогу понятно – баасисты в этом случае рискуют безвозвратно потерять свою монополию на власть, которую придется делить с давними противниками.

Поэтому режим стремится загнать американо-российские отношения в настолько глубокий кризис, чтобы Россия отказалась от дальнейших переговоров и попыталась решить сирийский вопрос исключительно силовым путем на стороне Дамаска. Эпизодически это получается, как, например, прошлой осенью в Алеппо, где после срыва Лозаннских договоренностей Лаврова – Керри сирийская армия при поддержке российских ВКС начала бомбить город.

Главная угроза для баасистского руководства сегодня не столько ИГИЛ или «Тахрир аш-Шам» (бывшая «Джебхат ан-Нусра», обе запрещены в РФ), а сирийская оппозиция и прежде всего ее вооруженное крыло, имеющее свои позиции «на земле» и участвующее в женевских переговорах. Именно она, а также курды – основные претенденты на места в переходном органе власти, предусмотренном резолюцией Совета Безопасности ООН №2254, и активные сторонники новой Конституции, которая перераспределила бы властные полномочия между центром и регионами и между различными политическими силами.

Заинтересованы в химатаке могли быть и иранцы. По словам некоторых экспертов, их связи с сирийскими ВВС, особенно по линии разведки, очень сильны, и они вполне могли договориться сбросить авиабомбу с химзарядом в расчете внести разлад в российско-американские связи.

Предыдущие два десятилетия весьма нестабильных российско-иранских отношений, когда Москва и Тегеран периодически предавали друг друга ради улучшения связей с третьими государствами, создали у иранцев сильнейшее недоверие к России. В результате, сотрудничая с Москвой в Сирии, иранцы постоянно опасаются, что Россия предаст их ради нормализации отношений с США или Турцией.

То, что именно Россия вопреки желанию Тегерана настояла на участии американцев в качестве наблюдателей в переговорах в Астане, вкупе с успешным взаимодействием Москвы и Вашингтона под Манбижем, где США и Россия совместными усилиями разрушили турецкие планы продвинуться в глубь Сирии, только способствовало усилению иранских опасений. Химатака и последовавшие авиаудары американцев гарантированно вносили разногласия в диалог между Москвой и Вашингтоном, исключая в понимании иранцев возможность «предательства» со стороны Москвы своих союзников – Дамаска и Тегерана.

Никто не отрицает всерьез и возможной причастности и сирийской оппозиции. После поражения в Алеппо она явно находилась в слабом по отношению к Дамаску положении. Приход на президентский пост в США Дональда Трампа давал немного надежд: Трамп открыто заявлял, что внутрисирийские проблемы должны решать сами сирийцы, а Америка должна сконцентрироваться на борьбе с терроризмом, отказавшись от идеи смены режима в Дамаске. Это ставило сирийскую оппозицию перед неутешительным выбором: либо пытаться при содействии Москвы интегрироваться в существующую систему власти, либо быть рано или поздно уничтоженной.

На этом фоне было необходимо любой ценой изменить отношение новой администрации США к сирийскому режиму. Лучшего способа, чем химатака, которую мировое сообщество, с большой долей вероятности, спишет на Дамаск, придумать сложно. Характерно, что буквально накануне инцидента в Хан-Шейхуне в Вашингтоне начал свой визит глава сирийского оппозиционного Высшего комитета по переговорам (эр-риядской группы) Рийад Хиджаб, который соответствующим образом отозвался на атаку, стремясь столкнуть между собой Москву и Вашингтон.

Наконец, еще одна сила, которой химатака была бы на руку, – это группировка «Тахрир аш-Шам». По мере установления режима прекращения огня на территории Сирии она стала терять свою популярность, потому что оказалась не способна выполнять функции гражданской администрации в относительно стабильное время. С учетом того, что из Алеппо в Идлиб бежало и много ее противников, влияние «дочки» «Аль-Каиды» в рядах оппозиции стало постепенно сокращаться. На момент химатаки бывшей «Ан-Нусре» нужно было любой ценой подорвать режим прекращения огня, а инцидент в Хан-Шейхуне не только мог поставить крест на мирном процессе, но и столкнуть между собой основных гарантов перемирия.

Без истерик

Единственной стороной, кроме Запада, которая никак не могла быть заинтересована в химической атаке в Идлибе, стала Россия. Для нее запуск политического процесса в Сирии – это возможность достойно выйти из сирийского конфликта. Все другие варианты чреваты высокими рисками, ростом стоимости присутствия Москвы в Сирии и последующим проигрышем.

Более того, Россия сейчас больше всех заинтересована в политическом урегулировании сирийского конфликта. Для нее срыв Женевы и Астаны чреват серьезными репутационными издержками. После окончательного срыва в сентябре 2016 года мирной инициативы, реализовавшейся в рамках Международной группы поддержки Сирии, где председательствовали РФ и США, Москва воспользовалась переходным периодом в американском руководстве, чтобы перехватить инициативу и обозначить свои правила игры в Сирии. Именно на это была направлена тройственная инициатива России, Ирана и Турции в декабре 2016 года и последовавшие за ней астанинский и женевский процессы.

С трудом возобновив переговоры по Сирии, Москва более, чем кто бы то ни было, заинтересована в их успехе. Ведь в случае провала Россия уже не сможет списать это на деструктивную роль США или других внешних партнеров, как это было раньше. Ставки в Женеве для Кремля слишком высоки, а результаты по-прежнему остаются непредсказуемыми, а значит, Москва заинтересована в деэскалации сирийского конфликта, а также в создании условий для того, чтобы придать грядущей встрече хоть сколько-нибудь конструктивный характер.

Но кто бы ни устроил варварскую химатаку в Хан-Шейхуне, он очень сильно рассчитывал, что Москва не сможет проявить хладнокровие и выдержку, а эмоционально отреагирует на последовавшую американскую акцию возмездия, что неизбежно приведет к новому витку напряженности в Сирии. Расчет в целом был вполне оправдан: Москва часто чрезмерно озабочена формальностями и тем, как она будет выглядеть в глазах мирового сообщества. Удар по базе Шайрат неизбежно поднимал вопрос, в состоянии ли Россия защитить своих союзников. Тем более что за время своего присутствия в Сирии она создала устойчивый миф о неприкасаемости всех, кого защищает.

Осенью 2016 года, когда ВВС США по ошибке нанесли удар по позициям сирийской армии в Дейр-эз-Зоре, российское Минобороны сообщило, что доставило в Сирию комплексы С-300, многозначительно добавив, что «радиус действия зенитных ракетных систем С-300 и С-400 может стать сюрпризом для любых неопознанных летающих объектов», а также о том, что у боевых расчетов российских ПВО «вряд ли будет время на выяснение по прямой линии точной программы полета ракет и принадлежности их носителей». Это создало представление о том, что Москва гарантирует своему союзнику полную защиту от военных нападений со стороны внешних сил и особенно со стороны стран – членов антитеррористической коалиции во главе с США.

К тому же в прошлом Москва не раз демонстрировала излишнюю эмоциональность и готовность к необдуманным и резким шагам в ситуации, когда что-то идет не по ее плану или она считает, что ее неоправданно игнорируют. Постфактум российское руководство все же пытается переосмыслить все произошедшее, но на сегодняшний день ситуация усугубляется еще и тем, что непредсказуемость действий России дополнилась такими же непредсказуемыми действиями Вашингтона, от которого привыкли ожидать более взвешенных и прагматичных решений.

Впрочем, истерики в этот раз не было. В первый день после атаки на Шайрат Россия, судя по всему, действительно стала готовить асимметричный ответ США. Было приостановлено действие механизмов, позволяющих США и России избегать случайных столкновений в небе над Сирией, часть сирийских ВВС была переброшена на базу Хмеймим, в Москве зазвучали голоса о необходимости усилить работу российских и сирийских систем ПВО. Но вскоре резкость заявлений пошла на спад.

Россия сверила позиции с Дамаском и Тегераном, успокоила партнеров, что не собирается их менять на лучшие отношения с США (а возможно, и пожурила за развязывание новой волны насилия в Сирии), связалась с другими региональными державами – Турцией и монархиями Залива, чтобы убедить их сохранить астанинский и женевский форматы. Одновременно Москва постаралась взять под свой контроль международное расследование химатаки в Хан-Шейхуне. В ходе визита Рекса Тиллерсона в Москву Сергей Лавров и Владимир Путин послали Трампу однозначный сигнал: российское руководство открыто к обмену мнениями даже в том случае, если результаты от него не вполне очевидны.

Россия удержалась от резких шагов по двум причинам. С одной стороны, в Москве быстро осознали, что удар по Шайрату американцы нанесли под влиянием момента и с целью показать части собственных избирателей, что новый президент действительно способен на жесткие шаги. Иными словами, Трамп просто не мог не отдать приказ об ударе после того, как американское общественное мнение пришло к выводу, что химатака была устроена баасистами. В противном случае это лишь добавило бы критики в адрес нового президента, особенно со стороны его коллег по Республиканской партии.

Поступок Трампа скорее ситуативный – последующее затишье подтвердило, что четкой стратегии в Сирии у Вашингтона как не было, так и нет. Более того, тратить силы в Сирии на свержение Асада американцы не хотят, предпочитая позиционировать ракетный удар как предупреждающий сигнал баасистскому режиму, а не прелюдию к наземной операции. А значит, Москва по-прежнему остается одним из главных факторов, определяющих ситуацию «на земле».

С другой стороны, помог и скорый визит госсекретаря США. Он был воспринят в России как знак, что новая американская администрация все еще считает Москву серьезной силой и готова к разговору с ней, а ракетная атака на Шайрат не была призвана как-либо унизить Кремль или продемонстрировать неспособность России защитить своих союзников. В конце концов, Трамп, хоть и действовал неожиданно, все же предпринял предусмотренные в таких случаях шаги, чтобы связаться с Россией и предупредить о ракетном ударе. Иными словами, все формальности были соблюдены.

Кроме того, невольную роль в удержании Москвы от поспешных решений сыграл и отказ главы МИД Великобритании Бориса Джонсона посетить Россию. На этом фоне в целом не столь результативный визит Рекса Тиллерсона смотрелся как жест уважения к России. Британцы подобно громоотводу приняли на себя значительную часть раздражения Москвы за Хан-Шейхун и Шайрат. Знаменитая отповедь и.о. постпреда России при ООН с требованием «не отводить глаза» была направлена именно против британцев, а не американцев.

Таким образом, ситуативный инцидент с базой Шайрат не внес особых изменений ни в американскую, ни в российскую стратегию на Ближнем Востоке. Кремль по-прежнему ждет внятной позиции Штатов по сирийскому кризису, но кадровый вакуум в Госдепартаменте никак не позволяет американцам перейти от лозунгов к практическим действиям. А раз так, то и реагировать Москве не на что. Не видя изменений за океаном, Россия сохранит свою стратегическую линию, направленную на то, чтобы запустить процесс политического урегулирования в Сирии под российским контролем и в рамках уже созданных для этой цели переговорных институтов.

Сирия. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 мая 2017 > № 2161177 Леонид Исаев, Николай Кожанов


США. Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2017 > № 2061644 Николай Кожанов

Оттенки ненависти. Почему Иран устраивает победа Трампа

Николай Кожанов

За агрессивным антиамериканизмом и подозрительным отношением к новому президенту США скрывается надежда иранских властей на то, что Трамп поможет им стабилизировать и внутреннюю ситуацию, и отношения с Западом, избежав слишком быстрого и политически опасного открытия страны

В последние несколько месяцев в Иране идет новая антиамериканская кампания с пропагандистскими призывами к населению проявить чувство революционной сознательности и патриотизма. Власти старательно внушают гражданам, что доверять США не стоит и даже долгожданная ядерная сделка может быть лишь американской уловкой, направленной против Тегерана. Некоторые политики даже предлагают выйти из этого соглашения, если США начнут искажать условия, оговоренные в документе, или станут отклоняться от его реализации.

Особый резонанс вызвало заявление иранского парламентария Карими Кадуси, что на одном из закрытых заседаний министр иностранных дел Ирана Зариф признался, что допустил на переговорах некие просчеты и назвал ошибкой свое чрезмерное доверие американскому госсекретарю Керри. МИД Ирана поспешил опровергнуть слова депутата, но эти высказывания дали повод некоторым иранским политикам еще активнее говорить о несостоятельности ядерной сделки и враждебных происках США.

Самые активные участники антиамериканской кампании в Иране – это военные и консерваторы, связанные с верховным лидером страны Хаменеи. Показательно и выступление самого Хаменеи по случаю очередной годовщины захвата американского посольства в ноябре 1979 года. Он не только назвал это вопиющее нарушение международных норм одним из достижений исламской революции, но и предложил внести поправки в школьные и университетские программы, чтобы убедиться, что полученные в ходе атаки на дипмиссию документы скрупулезно и должным образом изучаются студентами.

Недавнее решение Вашингтона продлить часть антииранских санкций еще на десять лет, а также избрание Трампа президентом США еще больше осложнило отношения двух стран. Ведь Трамп обещал вывести Америку из ядерной сделки первым делом после своей инаугурации. Однако такая жесткость новоизбранного президента парадоксальным образом дает иранским властям надежду на укрепление их позиций.

Старые песни на новый лад

Нынешняя антиамериканская кампания в Иране оказалась довольно специфической. Она куда больше связана не с международной, а с внутренней иранской ситуацией. Дело в том, что руководство Ирана всерьез обеспокоено тем, что революционные догматы значат для иранского населения все меньше. Власти боятся потерять контроль над умами людей в ходе текущей реинтеграции страны в мировую экономику и международное сообщество по итогам все той же ядерной сделки. Поэтому иранская элита стремится минимизировать возможность новой культурной революции (на этот раз под знаменами западной массовой культуры), хочет сделать процесс восстановления внешних связей более неторопливым и контролируемым.

Для этого Тегеран использует привычные инструменты – антизападную (в первую очередь антиамериканскую) риторику, задача которой – вновь закрепить в массовом сознании образ Ирана как осажденной крепости, вызвать неприятие и недоверие к западным ценностям.

Антизападная риторика также позволяет списать на США и их санкции ошибки экономической политики. Вряд ли у кого-нибудь в Иране были иллюзии, что американцы отменят все наложенные на страну санкции. Но одновременно правительство обещало иранцам, что ядерная сделка снимет с экономики внешнее давление, после чего настанет «эра экономического благоденствия».

Естественно, такого чуда не произошло. Иранский риал продолжает обесцениваться, в казне не хватает денег, иностранные инвесторы к стране присматриваются, но вкладываться в нее не спешат. Ведь причины иранских экономических бед кроются не столько в санкциях (они лишь усугубили проблему), сколько в структурных перекосах экономики Ирана и слабости экономических управленцев команды президента Рухани. Да и вообще чудес «здесь и сейчас» не бывает: процесс отползания от той пропасти, перед которой оказался Иран перед подписанием ядерного соглашения в 2015 году, будет медленным.

Однако иранские власти признать это не хотят и не могут, поэтому им не остается ничего, кроме как винить во всем США и их нежелание снимать оставшиеся санкции, громко и бурно реагируя на вполне ожидаемые действия американских властей.

Политическая мобилизация населения важна для иранского режима и с точки зрения грядущих в мае 2017 года президентских выборов. Поддержание электората в революционном тонусе позволит высшему руководству сделать политический процесс более управляемым, исключив возможность повторения волнений 2009 года.

Тесные ряды

В нынешней антиамериканской кампании участвуют не только консерваторы, но и либеральные прагматики и реформаторы, с которыми традиционно ассоциируется правительство Рухани. Происходит это несмотря на то, что именно они были главными сторонниками восстановления связей Ирана с внешним миром, в том числе и с Западом. Так, относительно недавно президент Рухани в открытую назвал США «враждебным государством».

В нынешней ситуации иранские умеренные силы не могут не следовать общему тренду. Грядут выборы, и номинально либеральное правительство Рухани, намеренного переизбраться на второй срок, находится под серьезным давлением со стороны консерваторов. Противники ругают их за подписание «незрелого» соглашения по ядерной программе, активно эксплуатируя растущее разочарование населения в отсутствии видимых улучшений после заключения сделки.

Поэтому молчание умеренных политиков о «злодеяниях» Запада может быть легко использовано консерваторами против Рухани и его команды. Оно будет представлено как доказательство неверности умеренных кругов идеям исламской революции. К тому же, по некоторым данным, верховный лидер Хаменеи еще не решил, кого из кандидатов в президенты он будет поддерживать.

Иранские реформаторы и либеральные прагматики сами являются неотделимой частью существующей политической системы и не мыслят себя вне ее рамок. Как показали прошлогодние выборы в иранский парламент, четкой границы между консерваторами и реформаторами сейчас в Иране нет: местные политики могут мигрировать из одного лагеря в другой в зависимости от обсуждаемых вопросов. В результате на угрозу идеологическим опорам режима большинство иранского политического истеблишмента реагирует более-менее одинаково.

Проигрыш неизбежен?

Хаменеи и его команда во многом сражаются в проигранной битве. Для выживания и развития иранской экономики ее необходимо интегрировать обратно в мировую, а вместе с этим неизбежно усилится и иностранное культурное влияние. Уже сейчас достаточно пройти по улицам Тегерана (не обязательно по его богатой северной части), чтобы понять, как сильно западная массовая культура проникла в повседневную жизнь Ирана.

Речь идет не только о ритме жизни обывателей и поведении иранской молодежи, часть которой можно отдаленно сравнить с советскими стилягами. На улицах Тегерана можно найти грубые клоны «Макдоналдса» (например, сеть «Буф»), более скрупулезно выполненные копии западных фастфудов «Бургер-Кинг» и «Сабвей», а перед пиццериями детей развлекает Губка Боб.

Судя по всему, иранские власти прекрасно осознают, что они сражаются в заведомо проигранной войне. Но вместо того чтобы использовать новые ходы и приемы, они лишь усиливают антизападную риторику. Создается впечатление, что по количеству новых антиамериканских баннеров, развешанных в Тегеране, президентство «либерального» Рухани превзошло времена одиозного Ахмадинежада.

Дружить нельзя враждовать

Тем не менее нынешняя антиамериканская кампания не направлена на то, чтобы реально ухудшить отношения с Западом. В Тегеране понимают, что иранской экономике необходимы западные деньги и технологии. Поэтому власти внимательно следят, чтобы антизападная кампания не переходила определенные границы.

Жесткая критика решения США продлить часть санкций сопровождалась прямыми заявлениями, что сам Тегеран пока не намерен первым выходить из ядерной сделки и любые ответные меры Ирана будут приниматься только в рамках этого соглашения. Также на очередном пике антиамериканской истерии религиозные деятели вдруг начали напоминать населению, что США, конечно, враг, но сами иранцы известны своей вежливостью и дипломатичностью, которые как раз и нужно демонстрировать при обсуждении тем, связанных с американской внешней политикой.

На деле Трампа в Тегеране опасаются куда меньше, чем об этом говорят. Несмотря на жесткую официальную риторику, в частных разговорах иранские дипломаты и близкие к правительству эксперты признаются, что руководство Ирана не ждет, что Трамп выполнит свои обещания.

Во-первых, иранцы уверены, что ЕС и Россия просто не дадут США сорвать достигнутые с таким трудом многосторонние договоренности. Помимо этого, на Белый дом могут надавить монархии Залива, которые хоть и считают ядерную сделку весьма слабым документом, но верят, что лучше уж иметь такой договор, хоть как-то ограничивающий ядерные амбиции Тегерана, чем не иметь вовсе никакого соглашения.

Во-вторых, иранские политики исходят из того, что победа Трампа на выборах стала в том числе результатом усталости американского общества от активной внешней политики с ее вмешательством во внутренние дела других государств. Поэтому в Тегеране ожидают, что Трамп будет вынужден в большей степени заниматься внутренними проблемами самой Америки, чтобы ответить на запрос своих сторонников, и у него просто не останется достаточно времени, чтобы отвлекаться на Иран и ядерную сделку.

В-третьих, в Иране всерьез рассчитывают, что решимость Трампа идти на конфликт с Тегераном будет ограничена прагматизмом нового президента США. Ведь Трамп может быть заинтересован в определенном взаимодействии с Ираном в вопросах борьбы с ИГИЛ (запрещено в РФ) и радикальным исламом.

В то же время у Тегерана нет сомнений в том, что новая администрация США сохранит часть антииранских санкций и продолжит критиковать Тегеран за его политику в регионе и проблемы с правами человека. Но этим вполне может воспользоваться команда Хаменеи и консерваторы. Они рассчитывают, что ситуация в ирано-американских отношениях может вернуться к состоянию 2005–2006 годов, когда США официально применяли санкции против Ирана, но на практике эти меры реализовывались выборочно или формально и не мешали сотрудничеству Тегерана с другими государствами, в том числе и со странами ЕС.

Такой расклад позволил бы Хаменеи обеспечить минимально необходимый уровень экономического взаимодействия с внешним миром, чтобы держать экономику страны на плаву. Одновременно консерваторы могли бы и дальше использовать антиамериканскую риторику, чтобы поддерживать образ страны как осажденной крепости. А сохраняющийся полузакрытый характер Ирана мог бы сделать процесс реинтеграции в мировую экономику более управляемым.

Если расчеты иранских консерваторов оправдаются, то победа Трампа может стать для них неожиданным подарком, стабилизировав отношения с США и Западом в фазе «ни мира, ни войны». В этих условиях главной задачей Хаменеи будет удержать руководство страны от шагов, которые могли бы привести к реальному ухудшению отношений с США. В результате в Иране складывается парадоксальная ситуация: официально США вроде бы ненавидят, но стараются, чтобы эта ненависть не привела ни к каким серьезным внешнеполитическим последствиям.

США. Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2017 > № 2061644 Николай Кожанов


Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 января 2017 > № 2038378 Николай Кожанов

Что означает для Ирана смерть Рафсанджани

Николай Кожанов

Кончина одного из самых влиятельных политиков Ирана, 82-летнего Рафсанджани, – это тревожный сигнал для руководства страны, напоминание о том, что поколение основателей Исламской Республики уходит и нужно озаботиться поиском наследника для верховного лидера

Как сказал в 60-х советский поэт Евтушенко, «не люди умирают, а миры». В случае Али Акбара Хашеми Рафсанджани, который скончался 8 января в возрасте 82 лет, умер не мир, а целая вселенная. Ушел не просто политик, а один из творцов иранской истории. Руководитель Центра исследований иранского парламента Джалали в некрологе заслуженно назвал Рафсанджани «политиком, практически не имеющим равных по своей значимости».

Действительно, с 1979 года Рафсанджани постоянно влиял на жизнь Ирана, то напрямую вмешиваясь в ход событий, то играя роль серого кардинала. Он был неотъемлемой частью Исламской Республики и ее истории: все основные события, что произошли с Ираном за последние 38 лет, нашли прямое отражение в биографии этого политика.

Грани Рафсанджани

С самого начала исламской революции 1978–1979 годов Рафсанджани был активным ее участником. Наравне с такими фигурами, как Хомейни, Хаменеи, Бехешти, Монтазери, Шариатмадари, Рафсанджани стоял у истоков создания республики и ее институтов.

В 1980-х, как и другие крупные иранские деятели, Рафсанджани был вовлечен во внутреннюю борьбу за власть. Не без его участия был вынужден бежать из страны первый президент Ирана Банисадр, а также было разгромлено левое движение (коммунисты и Организация моджахедов иранского народа).

Сам Рафсанджани не только успешно пережил лихолетье 1980-х, но и смог приумножить свое политическое и финансовое благополучие. К 1989 году он считался человеком, очень близким к отцу-основателю Исламской Республики Хомейни, а также сформировал своеобразный тандем с будущим преемником последнего – Хаменеи.

По свидетельствам историков, именно этому тандему принадлежала инициатива конституционной реформы 1989 года, которая в том числе отменяла пост премьер-министра и наделяла большей властью президента Ирана, повысив таким образом значимость выборных институтов страны. Не до конца исследована и роль Рафсанджани в назначении самого Хаменеи верховным лидером Ирана – должность, на которую по формальным параметрам тот не вполне мог претендовать.

В 1990-е Рафсанджани меняет амплуа – из жесткого поборника идей исламской революции он превращается в политика-реформатора. После избрания на пост президента Ирана в 1989 году он проводит ряд важных преобразований, направленных на восстановление и либерализацию экономики страны. Его начинания, продолженные при следующем президенте Хатами, стали спасительными для Ирана, оздоровили экономику и внутриполитическую жизнь и оттащили режим от края пропасти, к которой его привели война, идеи экспорта исламской революции и провальный эксперимент по созданию исламских механизмов ведения национального хозяйства в 1980-х.

Рафсанджани не утратил своего влияния и после проигрыша на президентских выборах 2005 года, когда вновь пытался занять пост главы исполнительной власти Ирана. Победа нынешнего президента Рухани и усиление позиций реформаторского блока в парламенте во многом стали возможны благодаря его поддержке.

Выступая в 1980-х за войну с Ираком до победного конца, Рафсанджани не был сторонником политики изоляционизма. Во второй половине 1980-х он принял активное участие в налаживании отношений между СССР и Ираном. Некоторые строки в его мемуарах позволяют говорить о том, что Рафсанджани был открыт для диалога с Москвой и в непростой для двусторонних отношений период начала 1980-х, хотя, скорее всего, он не испытывал симпатий к Советскому Союзу, а потом и к России.

В 1990-е Рафсанджани принял меры для открытия Ирана и его реинтеграции в мировую экономику, начал сближение с Европой, а также активно привлекал в правительство специалистов с западным образованием. В 2000-х и в 2010-х он осторожно пытался внедрить в общественное сознание идею о нецелесообразности жесткой конфронтации с США, ссылаясь на то, что сам Хомейни якобы раздумывал о целесообразности сохранения лозунга «смерть Америке» как одного из главных тезисов иранской идеологии.

Неразрывная связь

Рафсанджани неслучайно сыграл столь важную роль в истории Ирана. Во-первых, с 1979 года он всегда был на ведущих ролях, занимая какую-либо ключевую должность во властных структурах: в разные годы Рафсанджани был министром внутренних дел (1979–1980), спикером парламента (1980–1989), президентом (1989–1997), замначальника Генштаба вооруженных сил в конце ирано-иракской войны, главой Совета по определению целесообразности принимаемых решений (1989–2017) – этот орган разрешает конфликты между парламентом и наблюдающим за его работой Советом стражей, а также руководителем Совета экспертов (2007–2011) – структуры, ответственной в том числе за выбор нового верховного лидера Ирана.

Богатый опыт государственной службы превратил Рафсанджани в патриарха, для которого занимаемый пост уже не важен. Скорее наоборот, его личность определяла важность формальной позиции.

Во-вторых, Рафсанджани был не просто политиком. За свою жизнь он одновременно исполнял несколько других, не менее важных социальных ролей: идеолога, культурного деятеля, главы влиятельного иранского клана, бизнесмена. Это делало Рафсанджани одним из главных участников важнейших событий в истории Ирана.

Вплоть до 2009 года он периодически выступал с проповедью на пятничном намазе в Тегеране, который с первых лет исламской революции играл роль главной площадки по доведению политинформации до населения.

Рафсанджани был одним из основателей и патронов второго по важности (после Тегеранского) университета страны – Свободного исламского университета. Через экономические интересы своего клана он был прекрасно осведомлен о состоянии иранской деловой среды. К 2000-м годам Рафсанджани считался одним из самых богатых людей страны, интересы его бизнес-империи простирались далеко за пределы торговли фисташками, которой изначально занимался отец политика. Последний, впрочем, мог гордиться сыном: его фисташковое предприятие существенно расширилось и к середине 2000-х приносило клану Рафсанджани до $700 млн в год.

В-третьих, Рафсанджани посчастливилось родиться в нужное время и в нужном месте. Само его происхождение и выбор карьеры в условиях происходивших в стране перемен помогали Рафсанджани расширить свое влияние. Выходец из многодетной и, как бы сказали историки-марксисты, мелкобуржуазной семьи, он получил образование в ключевом для шиитов религиозном центре – Куме, когда там преподавали будущие идеологи и активные деятели исламской революции, и навсегда попал под их влияние.

Последующая революционная деятельность и отсидки в шахских тюрьмах накануне 1979 года позволили Рафсанджани занять видное место среди революционеров после свержения монархии. А в 1980-х социальное происхождение помогло занять наиболее выгодное положение среди революционных групп: он относился к той части духовенства, которое не было настолько бедно, чтобы придерживаться крайне радикальных взглядов, но и не настолько богато, чтобы отрицать необходимость социальных преобразований.

В итоге в палитре политических сил Рафсанджани не был среди представителей крайних полюсов, которые в первую очередь гибнут в ходе революционной борьбы. В отличие от многих коллег-революционеров Рафсанджани смог избежать как участи «мученика революции», так и ее «предателя».

Наконец, Рафсанджани чутко улавливал требования момента, подстраивался под текущую конъюнктуру, вовремя замечал новые вызовы. Он был оппортунистом, который шел в ногу со временем, стараясь иногда быть на полшага впереди. В отличие от Монтазери или Шариатмадари он не критиковал Хомейни при жизни и поэтому не попал, как они, в число изгоев, а дождался кончины старца, чтобы внести желаемые изменения в существующий строй (заодно уловил момент, когда эти изменения были восприняты).

Во время исламской революции Рафсанджани ратовал за национализацию и создание масштабной системы социальной поддержки – то, чего от правительства ожидали массы иранской бедноты. Но уже в начале 1990-х Рафсанджани запустил не менее ожидаемые на тот момент либеральные экономические реформы, предусматривавшие и планы приватизации.

В 1979 году он называл захват посольства США «важным достижением», чтобы через десятилетие заговорить о налаживании отношений с Западом, а еще позднее и об ошибках, допущенных в первые годы революции в выстраивании внешнеполитического курса Ирана.

На этом фоне вопрос о реальных политических и экономических взглядах Рафсанджани остается открытым. Он явно не был ни классическим консерватором, ни полноценным реформатором. Он верил в идею исламского строя, а его реформы не шли дальше того, что требовало время. Государственником Рафсанджани был опять же по прагматическим соображениям – от благополучия режима зависело благополучие его самого и его клана. Однако гибкость Рафсанджани и его умение понимать то, что необходимо сделать в этот момент, шли государству на пользу, не раз спасая страну от тяжелых кризисов.

Промахи

И все же удача не всегда сопутствовала Рафсанджани. Последние 20 лет жизни были для него непростым временем. Чутье изменило ему, когда он попытался вновь избраться на пост президента в 2005 году, чтобы сменить своего преемника Хатами. Тогда Рафсанджани неожиданно проиграл мэру Тегерана Ахмадинежаду, кандидату, которого никто за пределами Ирана не воспринимал как серьезного соперника патриарху иранской политики.

Но оказалось, что иранские избиратели, как и часть местной политической элиты, по-своему устали от Рафсанджани. Злоупотребление властью в интересах клана и рост состояния семейства Рафсанджани стали раздражать иранцев, которые так и не увидели обещанного им после окончания ирано-иракской войны золотого века.

Вместо этого они видели богатеющих выходцев из религиозных кругов, которые, провозгласив курс на строительство общества социальной справедливости, пока что обогащались только сами. К середине 2000-х годов Рафсанджани и Хатами стали ассоциироваться с интересами богатых слоев населения, средним классом и интеллектуальной элитой, в то время как харизматичный, прямолинейный и демонстративно аскетичный Ахмадинежад был ближе малоимущим избирателям.

Одновременно в Иране набирали силу и выходцы из силового блока, недовольные тем, что экономика страны оказалась в руках духовенства, хотя реальную кровь за пропагандируемые муллами идеи на фронтах ирано-иракской и необъявленной гражданской войны проливали именно представители Корпуса стражей и армии. Им тоже хотелось получить свой кусок экономического пирога, и ставку в этой игре они делали на Ахмадинежада.

Верховный лидер Ирана Хаменеи, скорее всего, тоже был не слишком доволен влиятельностью Рафсанджани, памятуя, что сам он, как и Рафсанджани, родом из 1980-х, когда любой сильный политик был опасен, а создаваемые альянсы – временны.

Второй серьезный просчет после проигранных в 2005 году выборов Рафсанджани допустил в 2009 году, когда проявил сочувствие к первым жертвам разгона «зеленого движения» – оно возникло как протест против спорных результатов очередных президентских выборов, позволивших Ахмадинежаду переизбраться на второй срок. Тогда Рафсанджани, уловивший опасность момента, всего лишь пытался предупредить руководство Ирана, что люди теряют веру в режим, а силовой вариант может привести к падению самого строя, как это было с шахскими властями. Но его беспокойство использовали против него же, обвинили в диссидентстве и потеснили в политике, припомнив его семье злоупотребления 1990-х и посадив за финансовые махинации сына Рафсанджани.

Впрочем, даже после 2009 года Рафсанджани продолжал демонстрировать свою независимость. Он громко приветствовал подписание договоренностей 2015 года по иранской ядерной программе, несмотря на попытки консерваторов принизить их значимость. Также Рафсанджани был одним из немногих иранских политиков, кто поставил под вопрос целесообразность силового вмешательства как США, так и России в сирийские дела.

После Рафсанджани

Уход Рафсанджани многое поменяет в Иране. Во-первых, исчезновение такой фигуры накануне президентских выборов 2017 года явно повлияет на предвыборную расстановку сил. Либеральные прагматики и реформаторы лишились своего высокопоставленного и влиятельного сторонника.

Во-вторых, прагматичный, расчетливый, хитрый и гибкий Рафсанджани играл в структуре иранской политической элиты роль определенного поведенческого ориентира, а иногда и связующего звена между разными политическими силами, и теперь найти ему замену будет непросто. Показательно, что по Рафсанджани в стране был объявлен трехдневный траур, а с уважительными посмертными речами выступили представители разных политических сил, отложив свои противоречия и забыв о претензиях.

Наконец, смерть Рафсанджани – это еще и серьезное послание оставшимся в живых о том, что биологическое время основателей Исламской Республики подходит к концу. Их поколение уходит, и к этому надо срочно готовиться.

В первую очередь это относится к верховному лидеру Ирана Хаменеи, другому представителю поколения основателей. Необходимо решить, как избежать возможных потрясений, связанных с выбором преемника, если тот не будет определен на момент смерти Хаменеи. Если этот сигнал будет воспринят иранским руководством с должной серьезностью, то можно сказать, что даже своей смертью Али Акбар Хашеми Рафсанджани послужил стране, с которой его судьба была неразрывно связана все эти годы.

Иран > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 января 2017 > № 2038378 Николай Кожанов


Иран > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 25 октября 2016 > № 1944975 Николай Кожанов

Президентские выборы в Иране. Возможен ли реванш консерваторов

Николай Кожанов

Иранцы ждали от Рухани не просто снятия санкций, а экономического чуда – быстрого развития и процветания. А этого не произошло. Теперь консерваторы все активнее поднимают болезненный для Рухани вопрос, который может лишить его шансов на переизбрание: следует ли считать ядерную сделку достижением, если Тегеран пошел на уступки, а риторика Вашингтона стала жестче?

В 2017 году Иран будет выбирать нового президента, и в предвыборной гонке уже произошли первые громкие события. От участия в выборах отстранили бывшего президента Махмуда Ахмадинежада – вдохновившись примером Путина, он хотел попытать счастья и в третий раз занять президентский пост после четырех лет перерыва.

Однако когда-то популярный Ахмадинежад оказался неприемлем как для иранских реформаторов, так и для значительной части консервативных кругов. Правда, отстранение Ахмадинежада все равно не означает, что нынешнему президенту Рухани удастся переизбраться и продолжить свой курс на умеренные реформы.

Вторая попытка вернуться

Отстранение Ахмадинежада от выборов показало, что в окружении верховного лидера Ирана Хаменеи бывшего президента воспринимают как угрозу. Причем угрозу достаточно серьезную, чтобы потребовалось личное вмешательство Хаменеи.

Верховный лидер уже не первый раз срывает выборные планы Ахмадинежада. Еще в 2013 году Хаменеи не позволил Ахмадинежаду провести свою операцию «преемник», исключив из президентской гонки президентского ставленника Рахим Машаи. Считалось, что Рахим Машаи должен был исполнить роль Медведева и уйти после первого срока, уступив место снова Ахмадинежаду. Тогда ради баланса Хаменеи пришлось снять с выборов и Хашеми Рафсанджани, которого традиционно поддерживали реформаторы и либеральные прагматики, чтобы избирательная кампания не вызвала нареканий ни в консервативном, ни в либеральном лагере иранского общества.

На этот раз Хаменеи церемонился уже меньше. Он прямо и в то же время по-восточному витиевато рекомендовал Ахмадинежаду не избираться. Со слов Хаменеи, этого не стоило делать «ради блага страны и собственного [Ахмадинежада] же блага». В иранской политической культуре такие слова – фактически ультиматум, после которого второго предупреждения не следует. Ахмадинежад внял совету и от гонки отказался.

Чем было мотивировано поведение верховного лидера? Очевидно, Хаменеи исходил пусть из малой, но все же вероятности, что Ахмадинежад может победить. Этот вывод подтверждают данные некоторых ближневосточных социологических агентств, по подсчетам которых рейтинги Ахмадинежада стали неожиданно расти после появления слухов о его намерении вновь переизбраться.

Это говорит о том, что некоторая часть иранского общества настолько разочарована в текущих реалиях, что предпочитает реформаторской команде Рухани бывшего президента, связанного с неоконсерваторами и прославившегося сомнительными популистскими программами и скандальными высказываниями (чего стоит отрицание факта холокоста). Это тревожный сигнал для иранских властей, и, хотя Хаменеи не сильно благоволит Рухани, допустить третье пришествие Ахмадинежада верховный лидер не мог.

Помимо личной неприязни между двумя лидерами, Ахмадинежад вполне мог если не выиграть выборы, то привнести в их итоги фактор неопределенности. А его возвращение на пост президента могло навредить и даже обратить вспять и без того непростой процесс нормализации отношений Тегерана с внешним миром. Возвращаться в ситуацию 2010–2015 годов, когда страна была поставлена на грань экономического коллапса, иранскому руководству совсем не хочется.

Травмы прошлого

Ахмадинежад прочно ассоциируется с санкциями, наложенными на Иран в 2006–2012 годах, которые нанесли сильнейший удар по иранской экономике. В 2010–2015 годах объемы производства нефти в Иране сократились с 3,8 млн до 2,6–2,7 млн баррелей в сутки, а нефтяной экспорт упал вдвое: до 0,7–1,3 млн баррелей в сутки. Соответственно, сократились и доходы иранского бюджета, который к 2010 году на 60% и более зависел от нефтедолларов.

Все это наложилось на масштабные популистские проекты Ахмадинежада, на необходимость срочной модернизации экономики страны, а также на неоправданно раздутые социальные программы. Результатом стал экономический спад, инфляция более 20% в год, падение курса риала, рост социального расслоения, истончение прослойки среднего класса и обострение традиционных иранских проблем – безработицы, нищеты, тотального госконтроля в экономике, деградации частного сектора и увеличения роли теневой экономики.

Снятие санкций, которого добился сменивший Ахмадинежада Рухани, несомненно, принесло облегчение. Отмена нефтяного эмбарго позволила Ирану за первую половину 2016 года восстановить объемы производства и экспорта углеводородов практически до уровня 2010 года (по разным оценкам, к осени 2016 года Иран добывал 3,6–3,8 млн баррелей нефти в сутки). Частичное восстановление связей с внешним миром вызвало интерес иностранных инвесторов к Ирану и оживило экономику. Темпы роста иранского ВВП стали положительными еще накануне отмены санкций (3% в 2014 году), а на 2016–2017 годы МВФ прогнозирует рост более 4% в год.

Иранское правительство демонстрирует еще больший оптимизм и исходит из того, что в 2016–2021 годах среднегодовой показатель темпов роста ВВП составит 8%. К началу 2016 года правительству Рухани удалось снизить темпы роста потребительских цен с исторического пика 45,1% в октябре 2012 года до 12,6%, что в принципе соответствует средним показателям до введения санкций 2010–2012 годов. На разведку в Иран потянулись иностранные инвесторы. В сентябре 2016 года правительство США приняло историческое решение разрешить концернам «Боинг» и «Аэробус» продавать пассажирские самолеты в Иран.

Чудо, которого не произошло

Ахмадинежад стал ассоциироваться с санкционным прошлым, а Рухани – с настоящим, свободным от внешнеэкономического давления. По этой причине первый даже не смог начать официальную выборную кампанию, а второй рассчитывает на победу в президентской гонке. Сторонники Рухани особо и не скрывают, что снятие санкций обеспечило ему высокие рейтинги и поддержку. По их мнению, Рухани как президент, выполнивший свои обещания (а именно под лозунгом снятия санкций он победил на выборах в 2013 году), просто обречен на второй срок. Однако на деле иранцы ждали от Рухани не просто снятия санкций, а экономического чуда – быстрого развития и процветания. А вот этого не произошло.

Иран действительно смог сделать шаг в сторону от пропасти экономического коллапса и даже добиться определенных успехов в снижении зависимости от нефти, но вот создать основу для стабильного экономического роста пока не получается. Темпы роста ВВП во многом держатся на позитивных ожиданиях и очень волатильны: если в 2014 году рост составил 3%, то в 2015 году – лишь 0,5%. Бюджет страны по-прежнему пуст, а низкие цены на нефть не позволяют его наполнить. Иностранные инвесторы также в основном ведут переговоры на перспективу. Тяжелой остается и социальная ситуация. Уровень безработицы даже подрос – с 10,6% в 2014 году до 11,7% в 2015-м.

Президентская команда продолжает курс на диверсификацию экономики, стабильное развитие и приватизацию, но такие реформы не приносят быстрого результата. А иранскому обывателю нужно чудо здесь и сейчас. Завышенные ожидания и отсутствие ощутимых улучшений и обеспечили неожиданный рост популярности Ахмадинежада, заставив опасаться его не только Рухани, но и Хаменеи.

Несмотря на просчеты в экономической политике, Ахмадинежад был понятнее простому иранцу – жителю окраин мегаполисов и основной массе населения провинции. Он говорил с обывателем на простом языке, умело манипулируя популистскими лозунгами. Его реформа госсубсидий хоть и была с изъянами, но дала в руки иранскому обывателю гарантированные ежемесячные выплаты живых денег. Для населения, значительная часть которого (до 60%) живет за чертой бедности, это как раз и было реализацией предвыборного обещания Ахмадинежада дать каждому в пользование кусочек национального богатства.

Поэтому отстранение Ахмадинежада не решает главную проблему Рухани. Если у него не получится добиться заметных улучшений в экономике, то к выборам первоначальная эйфория от снятия санкций может совсем иссякнуть.

А дать ожидаемое чудо будет сложно. Прежде всего, полностью санкции с Ирана так и не сняли. В первую очередь это касается использования Ираном долларов в качестве иностранной валюты, а также доступа к международной финансовой системе. Независимо от того, кто станет новым президентом США, американцы намерены сохранить часть экстерриториальных санкций, касающихся финансового сектора, как важный рычаг давления на Тегеран. Так что иранская финансовая система не сможет получить полноценный доступ к иностранным банковским институтам, а значит, и обеспечить необходимое сопровождение внешней торговле и притоку зарубежных инвестиций.

Западные финансовые институты (а вместе с ними и бизнес-корпорации) не торопятся укреплять реальные связи с Ираном, даже когда у них есть разрешение на это от собственного правительства. Например, весной 2016 года тогдашний британский премьер Кэмерон и министр иностранных дел Хэммонд направили письма руководству HSBC и Barclays с предложением активизировать работу с Ираном. Последние ответили весьма жестким официальным отказом. Они оказались не готовы начинать работу с иранцами, пока не будет понятно, что им не угрожают никакие внешнеполитические риски. Условия ведения бизнеса в Иране и без того сложны, чтобы утяжелять их еще и дополнительными рисками извне.

Однако санкции, как бы о том ни говорили в Тегеране, это не главный источник трудностей в иранской экономике. Они лишь усугубили те структурные проблемы, с которыми Иран борется с самых первых дней существования Исламской Республики: давление государства на экономику, неразвитый частный сектор, коррупция, клановость и клиентизм, негативная роль элементов исламской экономики, раздутые популистские социальные программы. Санкции убрали, а эти проблемы остались.

Устойчивый рост иранской экономики требует глубоких структурных преобразований, на которые действующее правительство едва ли решится. Помимо всего прочего, пересмотра требует банковская и валютная политика: обменный курс риала к доллару завышен, что мешает развитию экспортных отраслей и снижает конкурентоспособность иранских производителей. Отдельных усилий требует оптимизация работы государственных институтов, отвечающих за экономическую политику.

Экономический блок кабинета министров Рухани не производит сильного впечатления. Меры по выравниванию экономической ситуации принимаются медленно. Выбранные стратегии не всегда адекватны ситуации. При текущем состоянии иранской экономики было бы разумнее отпустить курс риала, принять дефицитный бюджет и понизить процентную ставку, но кабинет Рухани выбрал противоположное решение, не способствующее активизации экономической жизни страны. В этих условиях все чаще возникает вопрос: а есть ли у Рухани четкая программа по выводу иранской экономики из кризиса?

Дедушка тебя не любит

Против Рухани играет и то, что отстранение Ахмадинежада вовсе не означает, что Хаменеи автоматически поддерживает Рухани. Пока у Рухани нет сильного соперника, но верховного лидера явно раздражает активный курс президента на налаживание контактов с Западом. Такие отношения Хаменеи считает вынужденным злом, необходимым для того, чтобы вывести экономику страны из кризиса, но не более. Поэтому реформатор находится под давлением со стороны аппарата верховного лидера и верных ему консервативных групп. Хаменеи и его команда явно стараются принизить значимость ядерной сделки, периодически ставя под вопрос ее положительный эффект для экономического развития Ирана.

Противники Рухани из числа консерваторов стараются использовать сохранение односторонних санкций как доказательство близорукой политики президента, чья команда не смогла договориться об отмене всех ограничений во время переговоров по ядерной программе.

Позиции консерваторов усиливает и региональная нестабильность. Глядя на ситуацию в соседних странах, особенно в тех, где попытки реформ привели к полной дезинтеграции режимов, иранцы приходят к мысли, что лучше поступиться частью своих прав в пользу гарантируемых консерваторами стабильности и безопасности.

В результате многие в Иране считают, что Рухани может стать первым иранским президентом, не переизбранным на второй срок. Более того, некоторые иранские эксперты пророчат, что на смену ему придут консервативные силы со всеми вытекающими последствиями.

Пока такой сценарий выглядит маловероятным. Но верховный лидер, чье благословление обязательно для победы на президентских выборах, занял явно выжидательную позицию. Судя по всему, Хаменеи будет осторожно поддерживать консервативных оппонентов действующего президента. А судьба Рухани будет зависеть от того, сможет ли он сохранить массовую поддержку до выборов. Если да, то верховный лидер не пойдет в открытую конфронтацию с избирателями и позволит ему победить. Но если Рухани не сможет удержать свои рейтинги на высоте, то и поддерживать его непосредственно на выборах Хаменеи не будет.

Ничего хорошего Рухани не принесут и грядущие выборы в США. Кто бы ни стал следующим президентом, отношение к Ирану в Вашингтоне станет менее дружелюбным. Клинтон не будет воспринимать ядерную сделку как нечто священное – премию мира ей оправдывать не нужно. От достигнутых договоренностей она не откажется, но будет жестче относиться к Тегерану по вопросам прав человека, припомнив разгон зеленого движения и поддержку течений, которые в Вашингтоне считают радикальными. Клинтон точно не будет такой же терпимой, как Обама, к иранским попыткам мягкого шантажа в вопросах соблюдения ядерных договоренностей, что для Рухани означает потерю последних рычагов, которые могут заставить Белый дом снять оставшиеся санкции. Ничего хорошего для Рухани не обещает и победа Трампа, чья внешняя политика, судя по всему, будет строиться на принципах популизма.

В этих условиях в ближайшие месяцы иранские консерваторы еще активнее поднимут болезненный для Рухани вопрос: следует ли считать ядерную сделку достижением, если Тегеран пошел на уступки, а риторика Вашингтона стала жестче? Конечно, к отказу от договоренностей со стороны Ирана это не приведет – здесь ценят даже частичное снятие санкций. Но лишить Рухани на предстоящих выборах главного козыря – высоких рейтингов после подписания ядерной сделки – такой расклад может.

Иран > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 25 октября 2016 > № 1944975 Николай Кожанов


Сирия. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 октября 2016 > № 1938070 Николай Кожанов

Встреча в Лозанне: будет ли новый формат урегулирования в Сирии

Николай Кожанов

Прошедшие 15 октября в Лозанне переговоры глав МИД России, США, Турции, Иордании, Саудовской Аравии, Катара, Ирана, Ирака и Египта при участии спецпосланника генсека ООН Стаффана де Мистуры показали, что Москва и Вашингтон по-прежнему готовы не только говорить друг с другом, но и вместе искать новые форматы решения сирийской проблемы

Сообщения о новых переговорах по Сирии в Лозанне несколько затерялись в информационных потоках о происходящем в мире. Оно и неудивительно – об итогах этой встречи участники предпочитают хранить молчание, говоря лишь о «некоторой надежде», «интересных вариантах решения проблемы» и «необходимости начала внутрисирийского диалога». Между тем прошедшие переговоры, которые, со слов их участников, в скором времени будут продолжены, могут иметь важное значение как для процесса сирийского урегулирования, так и для лучшего понимания подходов сторон к проблеме Сирии.

Войны не будет

Прежде всего, переговоры наглядно доказали, что не правы были те, кто после сентябрьского срыва российско-американских договоренностей заговорил о полном прекращении какого-либо общения по Сирии и грядущей войне между Москвой и Вашингтоном. Действительно, по уровню агрессии заявления обеих сторон повторили исторический рекорд времен присоединения Крыма и начала войны на юго-востоке Украины. Более того, за заявлениями последовали и реальные громкие меры. Но на практике все оказалось не так уж и трагично.

Большинство официальных шагов ничего нового в ситуацию не добавили. Они в основном закрепили на бумаге то, что и так уже существовало в реальности. Например, отсутствие прогресса в российско-американском диалоге по Сирии, желание государств побряцать оружием (в том числе и ядерным) и понимание потенциальной причастности пророссийских сепаратистов (то есть и Москвы) к гибели рейса MH-17 над Донбассом.

Вместе с тем и Москва, и Вашингтон постарались не пересекать настоящих «красных линий», которые могли бы сделать слова экспертов о грядущей войне более реальными. Никто не остановил обмен информацией, позволяющей российским ВКС и ведомой США коалиции не сталкиваться в воздухе и на земле. Слухи о массовых поставках (при американской поддержке) новых партий вооружений (в том числе ПЗРК) сирийской оппозиции также явного подтверждения не нашли.

Фактически, как и во времена холодной войны, стороны в очередной раз повели себя прагматично. Никто не был готов заходить за точку невозврата. Для уходящего президента Обамы, с его мечтой любой ценой оправдать врученную ему авансом Нобелевскую премию мира, неприемлемо было оставлять в наследство преемнику ситуацию, где нет надежды на мирное урегулирование в Сирии и выросла вероятность локальной войны с Россией.

Президенту Путину также не нужна ни война, ни полная изоляция. Ему удобнее фрондировать перед Западом, получая от этого внутри- и внешнеполитические дивиденды, а не делать страну реальной осажденной крепостью. Пребывающая в кризисе экономика России этого не переживет.

Да и завязнуть в Сирии Кремлю не очень хочется, тем более что некоторые из российских экспертов нет-нет да и начинают осторожно проводить отдаленные параллели с Афганистаном, Анголой и другими «незнаменитыми войнами» СССР. Параллели, конечно, пока далекие: российские власти предусмотрительно не направляют – хотя бы официально – наземные силы в Сирию. Однако Кремль уже признался, что закончить сирийскую кампанию «к празднику» (то есть в течение нескольких месяцев) не получилось, а значит, впереди затяжная и дорогостоящая кампания. На этом фоне российские СМИ стараются не вспоминать весеннее заявление Путина о выводе войск из Сирии.

Не без срывов

Сирия для России – это не Украина, не постсоветское пространство, которое Москва считает своей вотчиной и ближним рубежом обороны от козней Запада. Сирия, с точки зрения Кремля, – это все же зарубежье дальнее, а значит, в ее отношении можно продемонстрировать большую, чем в случае с Крымом и непризнанными республиками, гибкость.

Но российскому руководству было несподручно идти на новую попытку разговора с США сразу же после провала предыдущих договоренностей. Нужно было выдержать паузу, чтобы продемонстрировать самоуважение. Тем более что в провале мирного урегулирования оказались по-своему виновны обе стороны. Это давало Москве оправдание для негативной реакции.

Одновременно сказывалась и некоторая склонность российской политической элиты реагировать очень эмоционально, когда что-то на международной арене идет не так, как на то рассчитывали в России. Такие срывы сопровождаются у Москвы эффектными, но зачастую бессмысленными демаршами в отношении обидчиков. Как правило, чтобы вернуть себе самообладание, Москве требуется время.

Впрочем, за периодом бессмысленных эмоциональных действий у Кремля всегда наступает время прозрения и прагматизма. Например, сейчас в российских официальных СМИ уже не вспоминают слова президента Путина о том, что Эрдоган нанес России «удар в спину». Наоборот, руководитель Турции вновь позиционируется почти как союзник. А сообщения о том, что Москва собирается поставить Анкаре новые средства ПВО дальнего действия, и вовсе сложно соотнести с той антитурецкой риторикой, которая звучала из уст российских политиков всего год назад.

Реакция российского руководства на провал сирийских договоренностей Керри–Лаврова была менее эмоциональной, чем в случае с Турцией. Главы МИД двух стран встретились спустя примерно месяц после срыва. Во многом этому способствовало понимание сторонами того факта, что урегулировать сирийский конфликт в одиночку ни США, ни Россия не способны.

Чувство дежавю

Состоявшиеся в Лозанне встречи оставили двоякое впечатление. С одной стороны, есть устойчивое ощущение, что все это уже было – обострение боев, следующие за тем переговоры без официальных конкретных договоренностей, но заставляющие Москву и Дамаск на время ослабить военные усилия и попытаться продемонстрировать добрую волю.

Иными словами, ничего существенно не изменилось. Ситуация по-прежнему развивается по сценарию, заданному Россией после развертывания ВКС РФ на авиабазе Хмеймим, когда периоды активного военного давления на антиасадовские силы чередовались с попытками Москвы усадить за стол переговоров спонсоров воюющих сторон и запустить внутрисирийский диалог. Как только выстроить переговорный процесс в необходимом Москве русле не удавалось, она возобновляла военное давление.

Так было в конце зимы – начале весны 2016 года, так произошло и сейчас. Платой за провал сентябрьских договоренностей стали ожесточенные бомбежки Алеппо. Спустя месяц переговоры возобновились, но нет никаких гарантий, что российское руководство вновь не усилит боевые действия. Москва по-прежнему чувствует себя в Сирии уверенно и исходит из того, что начальные переговорные позиции у нее сильнее американских и чьих-либо еще.

Дополнительная переброска российских комплексов С-300 в Сирию, произошедшая после провала сентябрьских договоренностей, только усилила убежденность российских военных в том, что они контролируют ситуацию в сирийском небе и не позволят Вашингтону повторить сентябрьский эпизод с предположительно случайной бомбежкой асадовских сил в Дейр-эз-Зор, а также создать на территории Сирии без одобрения Москвы бесполетную зону.

Лучик надежды

Тем не менее многосторонний формат лозаннских переговоров дает надежду на то, что новый шаг на пути к урегулированию все же будет сделан. Обсуждение сирийского вопроса в двустороннем порядке было одним из главных недостатков российско-американских усилий. Без привлечения региональных держав – основных спонсоров воюющих сторон – любое решение по Сирии, принятое только Москвой и Вашингтоном, обречено так и остаться на бумаге.

События сентября 2016 года это наглядно доказали, когда попытка России и США игнорировать интересы стран Залива, плохая информированность Ирана о происходящем, а также чрезмерный акцент в пользу протурецких групп сирийской оппозиции предопределили провал договоренностей Керри и Лаврова. Теперь же, когда за стол переговоров сели и региональные лидеры, этот недочет устранен.

Сразу оговоримся, расширение формата сняло одну проблему, но создало другую – теперь нужно искать общий язык между многочисленными региональными силами. Сделать это будет очень непросто, учитывая текущие ирано-саудовские противоречия, специфику турецкого руководства, играющего свою собственную игру в регионе, а также отсутствие единого мнения о необходимости подобных переговоров в Тегеране.

Впрочем, поиск компромиссов между региональными игроками сложен лишь тем, что требует времени и учета многих факторов. А вот исключение их из этого процесса и сведение дискуссий к двустороннему российско-американскому формату создает ложное ощущение простоты, но заводит ситуацию в тупик, так как внутри Сирии региональные державы имеют куда более эффективные рычаги давления на воюющие стороны, чем Москва и Вашингтон. Встречи в Лозанне показали, что эту истину наконец-то стали осознавать в России и США.

Скорого чуда и мгновенного улучшения ситуации в Сирии ждать не приходится. Но последовавшие за переговорами в Лозанне решения российских и сирийских военных вводить в Алеппо с 20 октября «гуманитарные паузы» и проложить коридоры выхода из осажденной части города для населения и противников режима не только в направлении территорий, контролируемых асадовскими силами, но и зон, находящихся под контролем оппозиции, дают основание считать, что определенный прогресс в развитии ситуации все же есть.

Заявление начальника Главного оперативного управления Генштаба ВС РФ генерал-лейтенанта Рудского о том, что Москва продолжает вести разговор со спонсорами «Джабхат ан-Нусры» (запрещена в РФ) на тему вывода ее подразделений из Алеппо, также показывает, что Россия ведет работу над ошибками сентябрьского соглашения. Тогда интересы спонсоров «Джабхат ан-Нусры» не были учтены, и это превратило указанную группировку в одну из сил, сорвавших перемирие. Со слов Рудского, у Москвы есть понимание, что мгновенного результата от этих переговоров со спонсорами «Ан-Нусры» не будет. Если оно действительно есть, то у Москвы, возможно, появляется и терпение, которого ей часто не хватало.

В целом в Лозанне было заложено то, что может стать пока еще хрупкой, но все же отправной точкой для движения вперед в процессе урегулирования сирийского конфликта, если Москва и Вашингтон продолжат терпеливо искать консенсус между широким спектром игроков и откажутся от исключительной опоры на двусторонний формат для выработки главных договоренностей. Впрочем, пойдут ли Москва и Вашингтон по этому пути, еще не ясно.

Сирия. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 октября 2016 > № 1938070 Николай Кожанов


Иран. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2016 > № 1874871 Николай Кожанов

Российская база в Иране: почему Тегеран передумал

Николай Кожанов

Возможно, руководству Ирана и удалось бы задавить поднявшееся внутри страны негодование, а российские бомбардировщики до сих пор взлетали бы с Шахид-Ноже, но Москва и ее СМИ слишком назойливо стали говорить о создании пусть и не полноценной, но все-таки российской военной базы в Иране. А руководство Ирана не сможет объяснить населению присутствие иностранных войск на территории страны

Российские военные самолеты на авиабазе Шахид-Ноже за несколько дней смогли дважды вызвать ажиотаж в мировых СМИ: первый раз, когда неожиданно были размещены там, а второй, когда также неожиданно покинули эту базу под раздраженные возгласы иранского министра обороны Дехгана.

Причины ухода российских ВКС до сих пор остаются не до конца ясны. Москва явно постаралась не раздувать скандал и официально подтвердила лишь факт возвращения своих бомбардировщиков из Ирана. В российской прессе появилась информация, якобы полученная от анонимных источников в Министерстве обороны, что между двумя странами «возникло недопонимание», из-за которого ВКС РФ пришлось отозвать назад.

Реакция иранской стороны была более бурной и эмоциональной, но ясности в ситуацию так и не внесла. Иранский министр обороны, объявивший о прекращении вылетов российских бомбардировщиков с Шахид-Ноже и буквально накануне активно защищавший факт их присутствия там, набросился на Москву с обвинениями в недостаточной лояльности, а также в желании за счет Тегерана «пропиариться» на международной арене. Однако были ли эти факторы главной причиной ухода России из Шахид-Ноже или нет, Дехган не сказал. Еще большую сумятицу внес спикер иранского парламента Лариджани, который сообщил о том, что российские ВКС продолжают использовать эту базу в Хамадане.

Козни Запада

Российские и зарубежные эксперты тут же выступили с версиями произошедшего. Значительная часть аналитиков обвинила в этом собирательный Запад. Причем формулу «во всем виноваты американцы» на этот раз использовали и сторонники, и критики ближневосточной политики Кремля. По мнению обоих лагерей, Иран был вынужден выгнать российские войска из-за того, что побоялся, что такое сотрудничество помешает его сближению с Западом, которое наметилось после отмены санкций. Не последнюю роль в этом якобы сыграли прозвучавшие из Вашингтона опасения относительно того, что присутствие российской авиации идет вразрез с соответствующей резолюцией Совбеза ООН, связанной с исполнением Ираном условий по ядерной программе.

Подобные аргументы не очень убедительны. В Иране ни политики, ни СМИ не то что не прислушались к замечаниям США, а, наоборот, восприняли их как доказательство того, что сотрудничество с Россией развивается в правильном направлении, а «враждебные планы Запада» в Сирии провалились. Разве что в угоду определенной политкорректности, чтобы не возвращаться к резкой риторике времен санкций, слова «США» и «ЕС» в текстах и выступлениях были заменены на эвфемизм «некоторые государства». Иначе говоря, явной полемики о том, что присутствие российских ВКС как-то повлияет на процесс снятия санкций и восстановления экономических отношений с Западом, в иранском обществе не возникло.

Сторонники диалога с Западом в Иране сейчас находятся не в тех условиях, чтобы что-либо диктовать высшему руководству страны: обещанные командой «прозападного» президента Рухани экономические реформы пробуксовывают, значительного прогресса в возвращении в Иран западных капиталов нет, но есть понимание, что санкции до конца снять пока ни при каких раскладах не получится. В то же время именно Россия недавно приняла решение предоставить Тегерану кредит $5 млрд. На этом фоне ключевая фигура страны, верховный лидер Хаменеи и его окружение не показывают доверия к США и ЕС и исходят из того, что противостояние с Вашингтоном и Тель-Авивом неизбежно продолжится, а Сирия будет передним фронтом этой борьбы, где российская поддержка очень важна для окончательной победы.

Наконец, в Иране понимают, что для Обамы соглашение по ядерной программе очень важно как часть его исторического наследия и подтверждение того, что Нобелевскую премию мира ему вручили не зря. Поэтому нынешняя американская администрация едва ли будет рисковать реализацией соглашения из-за российских ВКС в Хамадане. К тому же поставки С-300 Тегерану теоретически куда больше похожи на нарушение соответствующей резолюции Совбеза ООН, чем размещение «Туполевых» в Шахид-Ноже. А значит, и беспокоиться было не о чем.

Американская тень

И все же фактор Запада действительно мог сыграть определенную роль в уходе российских ВКС из Ирана, но произошло это в несколько ином ключе. Опять обращает на себя внимание выступление иранского министра обороны Дехгана, который не просто обвинил Россию в попытке сделать из вылетов своих ВКС с Шахид-Ноже крупную пиар-акцию, но и в намерении повысить тем самым свою значимость в глазах американцев, чтобы в будущем с ними было легче договариваться, отстаивая свои собственные, то есть отличные от иранских интересы в Сирии.

Таким образом, первым из реальных факторов, определивших уход ВКС РФ с базы под Хамаданом, была традиционная боязнь части иранского руководства, что Москва просто использует Тегеран в своих целях и обманет его в нужный момент. Подобные опасения не новы для иранцев. Еще в начале российской операции в Сирии осенью 2015 года консервативные иранские СМИ выражали обеспокоенность тем, что Россия может усилить свое влияние в Сирии «за счет Ирана», а потом просто выторговать себе значительные уступки у Запада. С их точки зрения, первые впечатления от российских авиаударов затмевают в общественном сознании иранский вклад в борьбу в предыдущие годы. Это, в свою очередь, заставляет иранцев задаться вопросом, сможет ли Иран получить в послевоенной Сирии место, адекватное своим вложениям, или основные дивиденды получит Москва. А если так, не постарается ли она затем разделить эти дивиденды с США и королевствами Персидского залива.

Как показали слова министра обороны Дехгана, подобные опасения никуда не делись. Более того, на фоне активной и весьма неуклюжей российской пропаганды, рапортовавший об успехах ВКС РФ, эти страхи в Иране только усилились, заставив противников российского присутствия действовать агрессивнее, чтобы выдворить ВКС РФ из-под Хамадана. Российская пропаганда насторожила даже сторонников усиленного вмешательства России в региональные дела в интересах Ирана, которые были вынуждены говорить о том, что в Сирии их страна играет равную с Россией роль и использование Москвой авиабазы под Хамаданом надо воспринимать только в этом ключе.

Недопоняли друг друга

Недоверие к России и ее планам в отношении Ирана свойственно не только местным реформаторам и либералам, а в принципе значительной части иранского общества. Иранская элита в отличие от российской обладает большой исторической памятью, и ей есть что припомнить Москве, начиная с задержек с поставками С-300 и договора Гор – Черномырдин, прервавшего российско-иранское военное сотрудничество, и заканчивая оккупацией территорий современного иранского Прикаспия при Петре I. На этом фоне ситуативное взаимодействие с Москвой в Сирии пока никак не может создать необходимый уровень доверия.

Например, участник парламентской комиссии по вопросам национальной безопасности и внешней политики Фалахатпише предупреждал правительство своей страны, что в ходе использования ВКС РФ базы Шахид-Ноже никак нельзя допустить, чтобы в руки Москвы попали данные о системе функционирования иранских ВВС и ПВО, так как это может ослабить оборону страны в будущем.

Такое недоверие сочетается с чрезмерной национальной гордостью иранцев, которая никак не позволяет передать иностранным войскам часть территории своей страны. В результате Москва может рассчитывать на использование аэродромов Ирана для дозаправки (что, видимо, и имел в виду Лариджани, говоривший о продолжении использования Шахид-Ноже), но ни о какой передаче их в пользование речи быть не может: руководство страны не сможет никогда объяснить такой шаг населению, да и для самих властей психологически это будет сделать очень сложно.

Вокруг границ дозволенного использования базы Шахид-Ноже, скорее всего, между Москвой и Тегераном и произошло то самое «недопонимание», о котором российской прессе якобы сообщили неназванные источники в Министерстве обороны РФ. В России, очевидно, захотели получить второй Хмеймим, а Тегеран на это пойти не смог. Вот и пришлось отзывать ВКС РФ назад.

Мысль о невозможности долгосрочного присутствия ВКС РФ в Иране уже после вывода бомбардировщиков постарался еще раз донести до Кремля глава Высшего совета национальной безопасности и представитель верховного лидера Шамхани, который, предположительно, и принимал решение допустить российские ВКС на базу под Хамаданом. Он подтвердил стратегический характер сотрудничества с Москвой в Сирии и по ряду иных направлений, а также выразил готовность предоставить Москве возможность дозаправки и взлета с Шахид-Ноже в будущем, если того потребует ситуация в Сирии. В то же время иранец подчеркнул, что принцип недопустимости присутствия иностранных контингентов в Иране останется нерушимым.

Иногда лучше молчать

Ситуацию обострила и российская пропаганда, которая стала говорить о том, что у России теперь фактически появилась военная база в Иране. Такие утверждения серьезно подставили тех представителей иранской элиты, которые старались спокойно обосновать необходимость использования Шахид-Ноже ВКС РФ. Тот же министр обороны Дехган пошел на конфликт с меджлисом, когда на требование депутатов объяснить им ситуацию достаточно грубо ответил, что решение о базе принял Высший совет национальной безопасности и одобрения меджлиса ему не требуется, так как российские ВКС всего лишь дозаправляются под Хамаданом.

Возможно, руководству Ирана и удалось бы задавить поднявшееся внутри страны негодование, а российские тяжелые бомбардировщики до сих пор взлетали бы с Шахид-Ноже, но Москва и ее СМИ слишком назойливо стали говорить о создании пусть и не полноценной, но все-таки российской военной базы в Иране. В прессу попала информация и о якобы имеющихся у Москвы и Тегерана соответствующих договоренностях, которые с меджлисом обсуждены не были. Как итог, в Иране разгорелся неутихающий скандал. По этой причине генерал Дехган, когда говорил о раскрытии Россией секретов, скорее всего, имел в виду раскрытие их не для Запада (думается, что он прекрасно понимает, что невозможно скрыть от США перемещение тяжелых бомбардировщиков), а перед иранским населением, которое он пытался старательно успокоить.

Уход российских ВКС из Хамадана – это не достижение и не провал российско-иранской дипломатии. Скорее это лишь отражение текущего состояния взаимодействия двух стран. И Россия, и Иран прекрасно понимают, что они вынужденно оказались партнерами в Сирии и преследуют каждый свои цели (о чем неоднократно в последние дни заявляли все те же Шамхани и Дехган).

Существующее недоверие, амбиции и страхи как России, так и Ирана являются естественными ограничителями, которые не позволят сформировать полноценный союз. Однако Тегеран и Москва готовы к взаимодействию и поддержке усилий друг друга по мере необходимости, то есть ситуативно. На этом фоне никаких существенных изменений в качестве российско-иранского диалога по Сирии эпизод с базой Шахид-Ноже не добавил. Просто расклад сил на фронтах сирийской войны потребовал присутствия ВКС РФ в Хамадане, но вышеупомянутые ограничители не позволили ему стать постоянным.

Иран. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2016 > № 1874871 Николай Кожанов


Россия. Иран > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754246 Николай Кожанов

Брак по расчету

Перспективы российско-иранского регионального сотрудничества

Николай Кожанов – кандидат экономических наук, консультант программы «Внешняя политика и безопасность» Московского Центра Карнеги.

Резюме Как и в ряде других случаев, Россия и Иран оказались в Сирии вынужденными партнерами. Взаимодействие носит ограниченный характер, что определяется как различием мотивов сторон, так и вероятностью навредить отношениям с третьими государствами.

К российскому военному участию в сирийской гражданской войне Тегеран на официальном уровне отнесся исключительно позитивно. Основные информагентства Исламской Республики – ИРНА, ИСНА, ИЛНА и «Мехр» – в целом положительно осветили происходящее, подыгрывая, таким образом, и российской пропаганде. Приветствовали вступление России в борьбу с ИГИЛ и большинство иранских чиновников.

Вместе с тем эксперты серьезно расходятся в оценках диалога, возникшего между двумя государствами. В то время как одни заявляют о возникновении альянса, другие говорят о ненадежности договоренностей и настойчиво ищут признаки скорого раскола между Москвой и Тегераном. Первые ссылаются на факты активного взаимодействия. Подчеркивают, что сирийский вопрос был одним из главных во время визита Владимира Путина в Тегеран 23 ноября 2015 года и встреч с президентом Хасаном Роухани и Верховным лидером Али Хаменеи. Противники версии формирования альянса утверждают, что Россия и Иран рано или поздно должны разойтись по Сирии, так как преследуют разные цели и по-разному видят перспективы урегулирования конфликта. При этом ссылаются на неоднозначные оценки иранским истеблишментом российского военного присутствия в САР.

С нашей точки зрения, взаимодействие Москвы и Тегерана по Сирии будет долгосрочным, но ряд факторов не позволит ему стать полноценным военно-политическим альянсом.

Сотрудничать нельзя соперничать – где ставить запятую?

Скрытая полемика в иранском истеблишменте относительно целесообразности взаимоотношений с Россией по Сирии, равно как и о необходимости участия Тегерана в сирийском конфликте, существует. Однако она ведется внутри определенной группы политической элиты и на национальный уровень выходит нечасто.

Некоторая часть иранского общества демонстрирует усталость от активного вмешательства Тегерана в дела региона, на что уходят значительные средства. Лозунг этих людей достаточно прост: «хватит кормить зарубежье», т.к. направляемые в Ирак, Палестину и Сирию деньги могут быть эффективнее использованы на нужды развития экономики, переживающей не лучшие времена. Спор постепенно выходит за пределы бытового общения и подхватывается некоторыми представителями иранских прагматиков. В частности, в 2013 г. высокопоставленный дипломат ИРИ Мохаммад Садр открыто выступил против безоговорочной поддержки Башара Асада. В рамках дискуссии о целесообразности присутствия Ирана в Сирии оценивается и взаимодействие с Россией. Например, в октябре 2015 г. (после начала операции ВКС РФ) видный иранский политик Али Хашеми-Рафсанджани четко обозначил неприятие военного решения сирийского вопроса. Он открыто заявил о негативном отношении к любого рода бомбардировкам, уточнив, что решить сирийскую проблему можно только путем переговоров. Впрочем (и это зачастую упускается экспертами), помимо Хашеми-Рафсанджани и Садра открыто высказывать столь радикальные идеи никто из ведущих иранских политиков не решился. Да и эти двое, почувствовав, что идея невмешательства непопулярна, стали более сдержанны в своих суждениях.

С другой стороны, критикуют Россию и представители другого политического полюса Ирана – радикально настроенные консерваторы и отдельные члены Корпуса стражей исламской революции (КСИР). Последние воспринимают Сирию как свою вотчину, право на владение которой они оплатили не только деньгами, но и кровью. Действительно, иранские военные (точнее, военнослужащие сил КСИР и корпуса спецназначения «аль-Кодс») появились в Сирии давно. И если Москва даже сейчас продолжает пытаться играть роль посредника между режимом и оппозицией, то Тегеран с первых дней гражданской войны однозначно выступил союзником официального Дамаска. Помимо военной помощи он предоставил Асаду финансовую поддержку (в наиболее сложные периоды 2013–2014 гг. зарплата сирийским военным платилась фактически из иранского кармана) и топливно-энергетические ресурсы. Иранские военные инструкторы подготовили сирийскую армию и ополчение для участия в городских боях, в то время как гражданские специалисты быстро и сравнительно эффективно перевели сирийскую экономику на военные рельсы. На этом фоне наращивание российского присутствия и прямое вмешательство России в конфликт в Сирии порождает у некоторой части иранских силовиков ревность и стремление к соревнованию с Москвой.

Однако, как и в случае с Хашеми-Рафсанджани и Садром, радикальные консерваторы отражают мнение лишь определенной части населения и не задают тон во внутрииранской полемике. Иностранные эксперты, ориентирующиеся в суждениях на заявления этих групп, зачастую забывают о специфике иранской политической системы. Последняя допускает некий плюрализм мнений и разрешает осторожно усомниться в тех или иных государственных решениях, однако определяющее слово во всех чувствительных вопросах принадлежит даже не президенту, а Верховному лидеру и его окружению. Иными словами, и Садр, и Хашеми-Рафсанджани могут выражать точку зрения, отличную от мнения высшего руководства страны, но все будет именно так, как скажет Хаменеи. Верховный лидер же де-факто дал зеленый свет взаимодействию с Россией, что и было подтверждено во время его встречи с Путиным в ноябре 2015 года.

Оспорить мнение Хаменеи у его оппонентов не получится не только по причине непререкаемого авторитета последнего, но и потому, что на данный момент оно совпадает с видением большинства иранской политической элиты. Позицию высшего иранского руководства по взаимодействию с Россией лучше всего выразил советник Хаменеи по внешней политике Али Акбар Велаяти, курирующий в том числе и сирийский вопрос. Он заявил, что в Тегеране рассчитывают на «продолжительные и долгосрочные связи с Россией». По словам политика, «российские усилия по сирийской проблеме полностью согласовываются с Ираном. Иногда [в прошлом] у [двух стран] расходились мнения, но в конце концов расхождения были согласованы». Для придания большей эффектности своим словам Велаяти призвал не удивляться возможным будущим визитам командира корпуса специального назначения «аль-Кодс» Касема Сулеймани в Москву «для обмена информацией». Подобная точка зрения на Россию как партнера в Сирии стала каноничной для иранского политического истеблишмента, а также, хоть и с определенными оговорками, принимается иранским обществом.

Единство и борьба противоположностей

Не последнюю роль в решимости иранцев сотрудничать с Москвой в Сирии играет и их видение собственных целей и задач. Эксперты, говорящие о существенном расхождении российских и иранских мотивов военного вмешательства, абсолютно правы. Ошибаются они только в одном и самом главном. Различные мотивы не разделяют, а сближают два государства, неожиданно создавая общие цели.

Во-первых, и Иран, и Россия заинтересованы в сохранении государственных институтов в Сирии. Впрочем, каждый по своим причинам. К сентябрю 2015 г. российское руководство было полностью убеждено, что т.н. «русскоговорящие джихадисты» и радикальные исламские группировки, воюющие против режима Асада, представляют существенную угрозу постсоветскому пространству, в то время как сам сирийский режим (точнее, его госструктуры) – последняя надежда на стабильность в стране. Ответ на вопрос, являлись ли эти опасения оправданными, оставим открытым. Важно другое – к сентябрю 2015 г. падение режима Асада казалось Москве лишь вопросом времени. Допустить этого Россия не могла.

Учитывая опыт Ливии и Ирака, где полный демонтаж старых властных структур и строительство новых не дали положительного результата, Москва была уверена, что создавать новую Сирию можно лишь на основе остатков старой. Исчезновение же прежних институтов власти, с точки зрения российского руководства, означало бы потерю Сирии как государства, начало бесконечной гражданской войны и, самое главное, дальнейшую радикализацию воюющих группировок с негативными последствиями для соседних регионов. В результате Россия оказалась перед выбором между плохим сценарием (вовлечением в рискованную военную операцию) и очень плохим (падением сирийского государства, которое Москва видела единственной надеждой на стабилизацию). Выбор был сделан в пользу меньшего из зол.

Тегеран заинтересован в спасении остатков сирийского государства по другим причинам. Политика Ирана на сирийском направлении находится сейчас в ведении Верховного лидера Хаменеи и окружающих его консерваторов, до сих пор видящих Иран «осажденной крепостью». Они воспринимают очередное улучшение отношений с внешним миром (и в первую очередь Западом) лишь как временную передышку в борьбе за национальные интересы. Высшее руководство считает свои действия в Сирии элементом более глобальной стратегии, конечной целью которой является закрепление за Ираном права определять развитие событий в регионе. В этом ключе иранские консерваторы сформулировали концепцию «цепи сопротивления», состоящей из Ливана, Сирии, Ирака и Йемена. По их замыслу, каждая из этих стран является передним краем обороны ИРИ против замыслов государств региона, стремящихся подорвать влияние Исламской Республики на Ближнем Востоке. К числу врагов в первую очередь относят Саудовскую Аравию, а также по мере необходимости Катар и Турцию. Существенное ослабление иранского присутствия в любой из них может иметь негативное значение для регионального положения ИРИ в целом.

Был сформулирован тезис – «борьба за Сирию является борьбой за Иран», и руководство явно не намерено уходить из САР. Велаяти даже назвал Сирию «золотым звеном» в «цепи сопротивления». Военное присутствие Ирана в этой стране также видится Тегерану как элемент старого противостояния с главными идеологическими оппонентами – Израилем и США. Как Велаяти заявил в декабре 2015 г., Сирия является важным «мостом, связующим Иран с Ливаном (т.е. “Хезболлой”) и Палестиной». Последнее неизбежно делает Дамаск одним из важных элементов ирано-американо-израильского противостояния. По словам другого советника Верховного лидера, бригадного генерала Яхьйи Рахим-Сафави, главная цель американской политики на сирийском направлении – обеспечить безопасность Израиля. Все это делает сохранение проиранского режима в Сирии экзистенциальным вопросом для Тегерана, а следовательно, помещает Иран в один лагерь с Россией, которая также (хотя и в силу иных причин) спасает власть Асада.

При этом как Россия, так и Иран не видят конечной целью своего военного присутствия в Сирии возвращение Асаду полного контроля над страной. Как руководство ИРИ, так и российские власти прекрасно понимают, что это невозможно: у них просто нет достаточных ресурсов. В результате обе страны поддержали усилия международного сообщества по решению сирийского конфликта дипломатическим путем, пока последний гарантирует сохранение в САР российского и иранского влияния. Это, в свою очередь, примирило их переговорные позиции.

Наконец, сближает Тегеран и Москву и восприятие ИГИЛ и группировки «Джабхат ан-Нусра» (запрещены в России – Ред.) как значимой угрозы. Однако если для России они в первую очередь являются проблемой национальной безопасности, то в Иране воспринимаются как существенный идеологический вызов. Хотя иранское руководство давно на практике отказалось от экспорта исламской революции, оно по-прежнему болезненно относится к любым попыткам оспаривать его право на использование ислама в политических целях.

Взаимодействие без иллюзий

Еще одним фактором, сближающим два государства в Сирии, служит чрезвычайный прагматизм российского и иранского руководства. Ни у Москвы, ни у Тегерана нет иллюзий относительно различий их конечных целей, которые заставляют РФ и ИРИ бороться за выживание сирийских госинститутов. Об этом вполне открыто заявил Велаяти: «Каждая страна преследует свою выгоду, [но] в одиночку Россия не сможет защитить собственные интересы на Ближнем Востоке и в регионе». По словам Велаяти, одной из причин, по которой Кремль постарался вовлечь Иран в переговорный процесс по Сирии, было нежелание Москвы остаться одной в ходе встреч с зарубежными спонсорами сирийской оппозиции. Иран же, исходя из того, что в Сирии ведется «малая мировая война», и понимая, что без помощи Москвы ему не обойтись, согласился оказать необходимую дипломатическую поддержку, а также вместе с Россией, Ираком, Ливаном и Оманом сформировал на переговорах группу, которую Велаяти охарактеризовал как «дипломатический блок сопротивления».

Иными словами, российское и иранское руководство исходят из того, что обеспечить выживание Дамаска можно, только объединив усилия и временно отодвинув на второй план вопросы, по которым имеются расхождения. В результате возник «брак по расчету», где за счет совместного существования каждый преследует свою цель.

В частности, принцип «брака по расчету» позволил временно преодолеть разногласия между Москвой и Тегераном относительно судьбы самого Асада и алавитского режима как такового. Российская сторона не привязана к сирийскому режиму так, как Тегеран. Для Москвы главной задачей является выживание госинститутов, а в долгосрочной перспективе – уход Асада в процессе мирного урегулирования и при условии, что это не нанесет вреда ни интересам Москвы в Сирии, ни самому мирному урегулированию. Администрация Владимира Путина понимает необходимость трансформации дамаскского режима в более демократичный и инклюзивный. Иранцы же зачастую ставят знак равенства между сирийскими государственными институтами и нынешним президентом. Поначалу для Тегерана уход Асада был абсолютно неприемлем. К декабрю 2015 г. Россия и Иран смогли временно решить это противоречие, согласившись на том, что Асад все же может быть смещен, но только в результате народного волеизъявления.

Впрочем, ни о точных сроках общесирийского голосования, ни о механизмах, которые позволили бы избежать «постановочных» выборов, характерных для режима Асада, в заявлениях сторон ничего не говорится. Похоже, Тегеран и Москва просто нашли удобную формулировку, позволившую отложить дискуссию о судьбе Башара Асада до момента, когда они смогут гарантировать реализацию первостепенной задачи – выживание сирийской государственности.

Все же не союз

Указанная общность интересов Москвы и Тегерана создает основу для координации их политики на сирийском направлении. Тем не менее говорить о полноценном военном союзе не приходится. Для этого у российско-иранского сотрудничества отсутствует главный признак – наличие объединенного штаба или иного наднационального органа, предполагающего постоянное и устойчивое координирование военных усилий. Имеет место ситуативное согласование, не более того. В основном же Иран и Россия продолжают действовать самостоятельно. Так, в 2014–2015 гг. Тегеран, хотя и проинформировав Москву, самостоятельно выходил на сирийскую оппозицию и представителей официального Дамаска со своими планами мирного урегулирования. Иранцы также попробовали силы в качестве переговорщиков в Сирии. В сентябре 2015 г. они добились шаткого временного перемирия между сирийским режимом и отрядами организации «Джейш аль-Фатех» в ряде населенных пунктов.

Остается открытым и вопрос, насколько Москва координировала с Тегераном свои усилия по налаживанию перемирия, действующего с конца февраля 2016 г., а также согласовала частичный вывод ВКС РФ, начавшийся 15 марта. Первичная реакция иранских политиков показала, что Тегеран не вполне понимал замыслы российского руководства. Прозвучавшие из Ирана одобрительные заявления были весьма сдержанными и больше напоминали наигранную попытку продемонстрировать осведомленность, за которой угадывалась растерянность. Представители политических кругов и экспертного сообщества ИРИ явно имели вопросы к России. Особенно смущало иранцев то, что начало перемирия в Сирии может означать снижение интенсивности боевых действий против исламистских группировок и послужит удобной площадкой для смещения Асада американцами. Впрочем, к апрелю 2016 г. на большинство из имевшихся вопросов Москва дала удовлетворительные для ИРИ ответы.

Различается и тактика взаимодействия с сирийским режимом. К 2015 г. Тегеран, учитывая материальные и человеческие затраты на поддержание режима Асада, стал воспринимать Сирию как младшего партнера, которому он имеет право диктовать условия. Проявилась и склонность иранцев к патернализму. Тегеран начал навязывать Дамаску определенные военно-политические решения. При этом, по некоторым сведениям, чрезмерно недовольные иранским диктатом сирийские чиновники и военные имели тенденцию гибнуть при невыясненных обстоятельствах. С 2014 г. Тегеран стал вкладываться в создание военных структур, альтернативных сирийской армии, и замыкать их на себя, чтобы сделать Дамаск еще более зависимым. В частности, был предпринят эксперимент по формированию организации на манер ливанской «Хезболлы».

Москва старалась вести себя с Дамаском корректно и никогда не оказывала на него жесткого давления. В отличие от Тегерана, она удерживалась от того, чтобы действовать за спиной сирийского режима (однако, по словам некоторых сирийских оппозиционеров, попытки подыскать альтернативу Асаду Москва все же время от времени предпринимала). Это создало благоприятный образ России среди лояльных режиму сирийцев и особенно тех, кто был раздражен попытками Тегерана превратить Асада в марионетку. В результате Москва воспринимается в Сирии как своеобразный баланс настырному иранскому влиянию, что также говорит о недостатке координации между Москвой и Тегераном.

Наконец, отсутствие военного союза определяется и характером российско-иранского сотрудничества, построенного на вынужденном взаимодействии при явном расхождении в видении стратегических задач. Конечно, «брак по расчету» позволяет сглаживать острые углы, однако не решает проблему, а только откладывает то время, когда вопрос опять будет поставлен ребром. Так, несмотря на формально общую позицию по Асаду, на практике стороны остались при своем мнении. Ведущие иранские политики продолжают твердить о том, что сохранение сирийского лидера у власти является «красной линией», в то время как российские власти не исключают сценария «постасадовской Сирии», а в середине декабря 2015 г. Reuters даже опубликовало информацию о том, что у Кремля уже готов список преемников Асада. Позиции двух стран близки, но не совпадают, что исключает возможность создания союза.

На этом фоне показательным выглядит поведение представителей Министерства иностранных дел ИРИ, которые старательно избегают однозначных заявлений о характере российско-иранских отношений. 6 октября 2015 г. министр иностранных дел Ирана Джавад Зариф в интервью The New Yorker ушел от прямого ответа на вопрос о том, поддерживает ли Иран российское вмешательство в Сирии. Вместо этого Зариф сказал, что «[Иран] поддерживает любого вступившего в борьбу с ИГИЛ». Не стал он подыгрывать и московской версии о том, что ВКС России бьют исключительно по ИГИЛ. Иранский министр признал, что в первую очередь Москва наносила удар по таким организациям, как «Джабхат ан-Нусра» и «Ахрар аш-Шам». Примерно схожее заявление сделал Зариф и в декабре 2015 г., в повторном интервью The New Yorker. Тогда в ответ на вопрос о том, насколько плотно Москва и Тегеран взаимодействуют по Сирии, министр сказал: «Мы стараемся координироваться с Россией по тому, что происходит в регионе на регулярной основе, равно как и с другими [странами]. И мы готовы к дискуссии по ситуации в Сирии со всеми, потому что мы верим, что [столкнулись с] общей угрозой». Иными словами, иранский чиновник хоть и подтвердил факт взаимодействия между двумя государствами, постарался не придавать ему исключительного значения, переведя разговор в общее русло открытости Тегерана к диалогу с международным сообществом.

Все эти факты красноречиво свидетельствуют об ограничениях в развитии российско-иранского сотрудничества по Сирии. При этом их наличие связано не только с расхождениями в мотивах Москвы и Тегерана, определяющих их заинтересованность в сохранении сирийской государственности. Свою роль играет и фактор «третьих сил». Обе страны принимают во внимание то, как их союз может сказаться на динамике отношений с государствами Запада и Ближнего Востока.

Геополитическая акробатика

Российская внешняя политика в ближневосточном регионе построена на принципе балансирования между государствами Ближнего и Среднего Востока, покуда те сохраняют хоть малую степень заинтересованности в диалоге с Москвой. Кремлю пока удается, не примыкая к какой-либо региональной коалиции, сохранять относительно неплохие отношения с ближневосточными государствами (хотя уже и за исключением Турции).

По этой причине полностью блокироваться с Тегераном в Сирии Москве нецелесообразно. Реальное вступление в возглавляемую Ираном коалицию шиитских сил на Ближнем Востоке и начало полноценного противостояния с Саудовской Аравией и другими монархиями Персидского залива принесет России только вред. Кремль все еще рассчитывает на совместные проекты со странами Залива и их инвестиции. Поддержка Саудовской Аравии и ОАЭ нужна России для развития отношений с Египтом, который во многом зависит от финансовой поддержки богатых арабских монархий. Наконец, союз с шиитским Ираном даст козырь в руки тех, кто стремится выставить Россию врагом суннитов и использовать эту карту не только для ослабления позиций Москвы в регионе, но и дестабилизации мусульманских областей РФ. Российское руководство прекрасно осведомлено о том, что идея представить русских «новыми крестоносцами» обсуждалась салафитами Ирака и стран Залива достаточно давно.

«Тревожным звонком» стало оглашение в начале октября 2015 г. «Заявления саудовских богословов и проповедников о российской агрессии в Сирии». Шариатское суждение, сформулированное 52 представителями второго и третьего эшелонов саудовского духовенства, называет российское вмешательство войной против суннитов и призывает мусульман к джихаду против Москвы. Подобные заявления создают идеологическую основу как для объединения различных радикальных группировок в Сирии для борьбы против режима Асада, так и для интенсификации финансовой подпитки российских религиозных радикалов представителями Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ).

При этом идея «устроить для России второй Афганистан» в Сирии активно обсуждается не только в среде исламского духовенства и руководства радикальных группировок, но и на уровне политического истеблишмента арабских стран Персидского залива (в частности, в Катаре). Эти дискуссии уже привели к увеличению поставок противотанковых систем сирийским повстанцам некоторыми странами ССАГПЗ, а также к попыткам арабских монархий Персидского залива убедить западных партнеров в необходимости снабдить воюющие против Асада группировки переносными зенитно-ракетными комплексами.

В этой ситуации обострение отношений между Ираном и Саудовской Аравией, случившееся после казни в январе 2016 г. шиитского религиозного деятеля Нимра ан-Нимра, стало для Москвы испытанием. Полная поддержка Тегерана или, наоборот, ее отсутствие были одинаково непозволительны. В результате российское руководство приняло единственно правильное решение, предложив Эр-Рияду и Тегерану посреднические услуги для урегулирования противоречий.

Наконец, сближению России и Ирана по Сирии мешает и израильский фактор. Во время визита премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху в Россию 21 сентября 2015 г. был достигнут ряд важных соглашений. В первую очередь Россия дала гарантии того, что никакие ее действия на Ближнем Востоке не нанесут ущерб Израилю. Стороны также договорились об обмене информацией по Сирии, чтобы избежать ненужных столкновений. Израильскую реакцию на воздушные удары в Сирии также можно назвать отвечающей интересам Москвы. 4 октября 2015 г. Нетаньяху заявил, что хотя его страна и преследует в САР цели, отличные от российских, интересы двух держав не должны прийти в столкновение. Он подчеркнул, что Израиль не хотел бы «возвращаться в те дни, когда… существовало противостояние между Россией и Израилем. Думаю, что мы [с тех пор] изменили наши отношения, и это в целом хорошо». В неофициальных беседах израильские дипломаты идут еще дальше, подчеркивая, что Тель-Авив рад наконец-то «получить хотя бы одного ответственного взрослого в сирийской песочнице», что наглядно демонстрирует их отношение к военным усилиям ЕС и США. По их мнению, положительный эффект от прихода «ответственного взрослого» даже перевешивает тот негативный факт, что небо Сирии уже не настолько открыто для ВВС Израиля.

При этом на вопрос, окажет ли военное присутствие России в Сирии стабилизирующее влияние на обстановку, Нетаньяху ответил: «Время покажет». И это неудивительно. Как поясняют дипломаты, у Тель-Авива нет вопросов относительно российских возможностей, но есть опасения относительно партнеров Москвы в Сирии – Ирана и «Хезболлы». В Израиле опасаются трех вещей. Во-первых, попадания российского оружия в руки «Хезболлы». Во-вторых, того, что Москва и Тегеран могут поделить сферы влияния в Сирии на российский север и иранский юг, отдав тем самым ситуацию в сирийско-израильском приграничье на откуп иранцам. В-третьих, того, что Иран под прикрытием российского присутствия начнет создавать базы для действий против Израиля, а также пойдет на открытые провокации, не боясь возмездия Тель-Авива.

В долгосрочной перспективе перед Россией неизбежно встанет вопрос: одернуть Иран или закрыть глаза на антиизраильские провокации. Выбор сложен и неоднозначен. Любое решение неизбежно нарушит баланс в треугольнике Тель-Авив–Москва–Тегеран. Тревожным сигналом для Москвы прозвучало выступление израильского министра обороны Моше Яалона в вашингтонском Институте Брукингса 11 декабря 2015 года. На основании его слов некоторые эксперты сделали вывод о том, что к январю 2016 г. в Тель-Авиве обострилась обеспокоенность растущим сотрудничеством России с Ираном. На этом фоне, чтобы успокоить Израиль, Москве несколько раз приходилось закрыть глаза на авиаудары израильской авиации по позициям «Хезболлы» и сирийской армии, нанесенные, чтобы предотвратить попадание дополнительного оружия в руки враждебных Израилю группировок. Более того, в марте 2016 г. в российской прессе со ссылкой на арабские источники появилась информация о том, что в интересах Израиля Москва приостановила процесс подготовки к передаче Тегерану ракетных комплексов С-300. Якобы решающую роль в этом сыграла информация о фактах передачи Ираном ранее полученных от Москвы ЗРК «Панцирь-С1» и противокорабельных комплексов «Яхонт» «Хезболле». Достоверность этих сведений подтвердить не удалось (о том, что это мог быть информационный вброс, говорит и молчание Тегерана). Но, учитывая тесные связи Москвы и Тель-Авива, если у России действительно появятся подобные данные, ее реакция может быть именно такой.

Москва мне друг, но…

Фактор связей с третьими странами сдерживает и Иран. Показателен подход Тегерана к российско-турецкому конфликту. По целому ряду причин представители иранской политической элиты осудили решение Турции сбить самолет ВКС РФ. Однако иранское руководство пока не намерено полностью давать волю антитурецким сантиментам.

В начале декабря 2015 г. в телефонном разговоре с иранским коллегой президент Турции Реджеп Эрдоган назвал неприемлемой ситуацию, когда иранские новостные агентства и некоторые политические деятели обвиняют семейство Эрдогана в связях с ИГИЛ и торговле игиловской нефтью. Турецкий лидер потребовал от Роухани принять меры, но реакция иранского МИДа и президентской администрации была весьма умеренной. Официальный представитель президента ИРИ Мухаммед Ноубахт хотя и порекомендовал руководству Турции избегать языка угроз при общении с Тегераном, критиковал не Эрдогана, а его «нерадивых» советников, дающих неправильные рекомендации. Более того, во время встречи Эрдогана с вице-президентом ИРИ Эсхаком Джахангири 12 декабря 2015 г. в Туркменистане Турции был послан явный сигнал о готовности Ирана продолжать сотрудничество. Джахангири хотя и признал расхождения по сирийскому вопросу, был подчеркнуто дружелюбен и призвал к сотрудничеству в борьбе с терроризмом. Тон выступлений Джахангири не изменила даже попытка турецкого президента вновь поднять вопрос о действиях иранской прессы; кроме того, иранцы выразили готовность быть посредниками в урегулировании спора Москвы и Анкары.

В нежелании Тегерана ссориться с Анкарой сыграла роль его исключительная прагматичность. Иранскую политическую элиту явно раздражает поведение турецкого президента. Однако в отличие от Москвы, которая после трагедии с Су-24 сразу же принялась «бить горшки», в Иране все спокойно просчитали и пришли к выводу, что словесно с Анкарой ругаться можно и нужно, а вот усугублять кризис пока не стоит. Во-первых, решить сирийский вопрос без участия всех вовлеченных сторон нельзя. Турция же и есть одна из таких сторон, и единственный способ найти с ней общий язык – диалог (в частности, через посредничество между Анкарой и Москвой). Ссора же просто лишит иранцев такой возможности.

Во-вторых, иранцы традиционно пытаются избегать ситуаций, когда политика вредит экономике. В условиях же скорого снятия экономических санкций торгово-экономическое и инвестиционное сотрудничество с Турцией весьма привлекательно для Тегерана. В 2014 г. товарооборот составил примерно 14 млрд долларов, причем торговый баланс был в пользу ИРИ. В 2015 г. Тегеран и Анкара активно обсуждали возможности интенсифицировать сотрудничество и довести в краткосрочной перспективе показатель торгового оборота до 30 млрд долларов.

В-третьих, после прихода к власти Эрдогана иранское руководство привыкло воспринимать Турцию как партнера. В Тегеране с удовлетворением смотрят на то, что правящая в Турции партия опирается в том числе и на ислам. Здесь благосклонно встречали действия Эрдогана, направленные на демонстрацию независимости от политики Запада. Страны активно взаимодействуют в рамках региональной Организации экономического сотрудничества. Анкара выступала против введенного в отношении ИРИ санкционного режима. Она предпринимала попытки помочь решить проблему ядерной программы. Турция также была одной из тех стран, которые помогали ИРИ обходить санкции. Добро в Иране помнят. Более того, здесь исходят из необходимости до последнего поддерживать хорошие отношения с соседями.

Неожиданную роль может сыграть и курдский фактор. Когда в марте 2016 г. в России активизировалась дискуссия о возможности превращения Сирии в федерацию, это вызвало в Тегеране определенное напряжение, в том числе из-за перспективы обретения сирийскими курдами автономии. Принимая во внимание, что проблема курдского национализма актуальна и для ИРИ (хоть и в меньшей степени, чем для турок), иранцы осторожно относятся к идее возникновения полунезависимой курдской территории в САР. Это сближает Тегеран с Анкарой.

Таким образом экономические и политические выгоды от диалога с Турцией перевешивают растущее в иранском обществе недовольство. Правительство ИРИ выбрало двойственный подход. С одной стороны, Роухани дает сторонникам взаимодействия с Россией и политикам, недовольным действиями Турции, выпустить пар, не слишком сдерживая критиков Эрдогана внутри Ирана. С другой – на внешнеполитическом уровне правительство ИРИ демонстрирует дружелюбие к Анкаре и дистанцируется от российско-турецкого конфликта.

Этот подход, когда внутри страны риторика о российско-иранском взаимодействии звучит намного громче, чем на внешнеполитической сцене, в целом характерен для Тегерана и безотносительно к Турции. Очевидно, что, когда Зариф давал интервью The New Yorker, он также принимал во внимание и то, как его слова будут восприняты на Западе. Полностью блокироваться с Москвой иранскому руководству нет причины: слишком много усилий Тегеран потратил на то, чтобы начать выбираться из ямы западных экономических санкций. Вовлекаться в российско-западный спор о принципах миропорядка и начинать новую конфронтацию с Соединенными Штатами и ЕС ради подкрепления амбиций Москвы у иранцев нет ни интереса, ни желания, хоть Тегерану и нужны хорошие отношения с Россией на случай очередного обострения взаимоотношений Исламской Республики с США. На нынешнем же этапе им надо вернуть западные компании. По этой причине уровень конфронтации с Западом в Тегеране стараются не доводить до ситуации, когда это повредило бы восстановлению экономических отношений. Как отметил в Сочи Али Лариджани, его страна «сейчас входит в новую фазу».

Влияет на иранцев и их традиционное недоверие к России. Здесь хорошо помнят, что с 1991 г. Москва неоднократно отказывалась от достигнутых с Тегераном договоренностей ради улучшения отношений с Соединенными Штатами. В Исламской Республике не забывают ни о соглашении Гор–Черномырдин середины 1990-х гг. (кстати, надолго поставившем крест на военно-техническом сотрудничестве РФ и ИРИ), ни об односторонних санкциях, введенных Дмитрием Медведевым на волне российско-американской перезагрузки. Вот почему активизация в феврале-марте 2016 г. диалога России и США по Сирии, а также достижение ими договоренностей о начале перемирия между Дамаском и оппозицией воспринимаются и комментируются в Иране очень осторожно. Здесь опасаются, что для снижения градуса конфронтационности с Западом Москва может пренебречь интересами Тегерана. Некоторые иранские политики не исключают, что американцы способны и просто переиграть Россию, воспользовавшись перемирием для достижения своих целей (включая смещение Асада). О возможности такого сценария де-факто говорил и Велаяти.

Что же дальше?

На сегодня целый ряд факторов заставляет иранское руководство принять решение о политической поддержке российской военной операции в Сирии, а также о развитии определенной координации действий на практике. Вместе с тем говорить о возникновении оси Иран–Россия в САР не приходится. Факторы, способствующие российско-иранскому сближению по Сирии, достаточно сильны, и не стоит ожидать в ближайшее время раскола между Москвой и Тегераном. Но в долгосрочной перспективе это сотрудничество все же ограниченно и зависит от множества составляющих.

В частности, неизбежный риск создают вопросы, связанные с будущим Сирии после конфликта. Речь не только о судьбе Асада и курдской автономии, но и об устройстве самого сирийского государства. В частности, как уже говорилось, настойчиво лоббируемый в международном сообществе проект федеративного устройства воспринимается в Тегеране с опаской. В ИРИ в целом не возражают против федерализации страны, но боятся, что это ослабит контроль Дамаска над остальной территорией, превратив Асада и его преемников на посту президента в номинальные фигуры. Иран вложил слишком много усилий и средств именно в главу САР и его ближайший круг, чтобы позволить им потерять значимость в государственном управлении. Заявления российских политиков в поддержку федеративного формата не внушают Тегерану уверенности в сохранении иранских интересов в Сирии.

Сохранение существенных российских сил в послевоенной Сирии может помешать и реализации целого ряда иранских амбициозных планов. Речь идет не только об использовании сирийской территории для военно-технической подпитки «Хезболлы» и проведения операций против Израиля. Например, российское присутствие может поставить под вопрос попытки Тегерана вернуться к обсуждению с Дамаском довоенного проекта строительства газопровода Иран–Ирак–Сирия–Восточное побережье Средиземного моря, явно противоречащего интересам Москвы.

В целом же, как и в ряде других случаев, Россия и Иран оказались в Сирии вынужденными партнерами. Их взаимодействие носит ограниченный и ситуативный характер. Это определяется как различием мотивов сторон, обусловивших их вмешательство в вооруженный конфликт, так и вероятностью навредить отношениям с третьими государствами созданием полноценного военно-политического союза. Обмениваться информацией и по мере необходимости взаимодействовать Москва и Тегеран будут и далее, однако сейчас возможности сотрудничества, скорее всего, уже достигли предела.

Россия. Иран > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754246 Николай Кожанов


Иран > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616180 Николай Кожанов

Действие и противодействие

Опыт иранских санкций и усилий по их нейтрализации

Н.А. Кожанов – приглашенный исследователь Королевского института международных отношений (Чатэм-хаус), консультант программы «Внешняя политика и безопасность» Московского Центра Карнеги.

Резюме Санкции – далеко не идеальное оружие, их эффективность зависит от слишком большого числа факторов. Именно эти факторы позволили ИРИ долго выживать в условиях санкционного бремени и по возможности нивелировать его негативный эффект.

История экономических санкций насчитывает сотни лет. Столько же продолжается дискуссия об их эффективности. В последние годы она концентрировалась вокруг опыта Исламской Республики Иран (ИРИ). Живущая под санкциями с 1979 г., эта страна – яркий пример того, что экономическое давление не всегда дает ожидаемый эффект.

C одной стороны, США и их партнерам удалось существенным образом ослабить иранскую экономику и тем самым усадить Тегеран за стол переговоров для определения судьбы иранской ядерной программы (ИЯП). Наиболее критичными в этом смысле для ИРИ стали санкции, принятые Соединенными Штатами, ЕС и их партнерами в 2010–2012 годах. В соответствии с ними Иран практически полностью отрезался от международной финансовой системы (включая SWIFT). Страна теряла возможность полноценно экспортировать нефть, не могла привлекать инвестиции и покупать передовые технологии, лишалась доступа к системе страхования международных перевозок.

С другой стороны, Иран в условиях санкций не только активно развивался, но и претендует на региональное господство на Ближнем и Среднем Востоке. Выторгованные в июле 2015 г. у иранцев соглашения едва ли можно назвать победой Запада. Скорее всего, США и их партнеры получили передышку на 10–15 лет, во время которой Исламская Республика будет ограничивать развитие ядерной программы и держать ее под контролем международных институтов. По истечении же указанного срока Тегеран получит все моральные права возобновить работы над ИЯП в полном объеме, не исключая доступа к знаниям о создании ядерного ОМУ. При этом за 10–15 лет он восстановит и укрепит экономику, усилит влияние в регионе, нарастит связи с западным бизнесом, сделав его тем самым ярым противником возвращения санкций.

Жить по средствам

Сразу же после введения санкций 2010–2012 гг. иранское руководство приняло меры для того, чтобы приспособить экономику к новым условиям. Так, бюджет на 2013 г. был спланирован исходя из возможности экспортировать не более 1,33 млн баррелей нефти в сутки при средней цене в 90–91 доллар и возможном покрытии только 40% расходов казны за счет нефтедолларов. Основной упор был сделан на диверсификацию экономики с целью максимально сбалансировать объем импорта товаров за счет ненефтяного экспорта. Приоритет отдавался развитию нефтехимического сектора, горнорудной и сталелитейной промышленности, электроэнергетике, производству строительных товаров, а также предметов т.н. традиционного экспорта (сухофрукты, агропродукция, ковры и т.д.). Тем самым в 2011–2015 гг. правительство сконцентрировалось на инвестировании в те сферы экономики, которые в меньшей степени или совсем не подпадали под действие санкций.

В итоге, по данным таможенной службы ИРИ, в 2014 г. экспорт (без учета нефти и природного газа) составил в стоимостном выражении 46,3 млрд долларов (на 22% больше, чем в 2013 г.). Объем импорта был равен 48,3 млрд долларов. Торговый баланс (без учета нефтегазового экспорта) оставался дефицитным (-2 млрд долларов), но разница между стоимостью экспорта и импорта сократилась более чем вдвое. Существенное увеличение экспорта ненефтяной продукции достигнуто именно за счет роста зарубежных поставок иранских газовых конденсатов и продуктов нефтехимии.

Немаловажным источником притока валюты в казну, неожиданно приобретшим значение с падением объемов экспорта нефти, стал международный транзит, развитие которого власти начали активно поощрять накануне введения санкций. К 2015 г. возможности Ирана по транзиту грузов были увеличены до 15 млн тонн (против 10–11 млн тонн в 2012 г.), что приносит более 3 млрд долларов дохода.

Вызванные санкциями проблемы также заставили руководство ИРИ создать в стране действующую налоговую систему, которая до этого существовала лишь на бумаге. К 2013 г. наконец-то заработал механизм НДС. В результате в течение только 2012 г. налоговые поступления от НДС увеличились на 25% (до 14 млрд долларов). В 2015 г. руководство поставило задачу обеспечить наполнение бюджета на 45% за счет налогов и сборов (увеличив их поступление на 7 млрд долларов). Налоговая база увеличилась за счет роста числа налогоплательщиков: к марту 2015 г. парламент одобрил поправки к законодательству, которые позволяли собирать налоги с ранее не плативших их компаний, связанных с религиозными и военными структурами (в первую очередь Корпус стражей исламской революции, который, по разным оценкам, контролирует до 60% экономики страны).

Меры валютного и экспортно-импортного контроля

С 2012 г. Тегеран предпринял ряд мер для стабилизации ситуации на валютном рынке и экономном расходовании золотовалютных резервов. В первую очередь власти установили жесткий обменный курс доллара по отношению к риалу, приравняв его 26 января 2012 г. к 12 тыс. 260 риалам и объявив вне закона любые обменные операции по курсу, отличающемуся от установленного более чем на 5 процентов. Однако на практике это решение реализовано лишь частично: официальный курс установлен, но иранские юридические и физические лица, равно как и меняльные конторы, продолжали ориентироваться на черный рынок. Прекратить нелегальные операции государство так и не решилось. С одной стороны, оно не хотело спровоцировать всплеск социального недовольства. С другой – не только поддержание официального валютного курса на заявленном уровне, но и сдерживание роста доллара путем периодических вбросов иранским Центробанком долларовых сумм из своих резервов оказались весьма затратными для ИРИ. В 2012 г. приток валюты в страну благодаря санкциям значительно сократился, в результате чего подобные интервенции чрезвычайно истощали долларовые запасы, которые могли быть потрачены на более важные цели. К ноябрю 2012 г. Тегеран примирился с неизбежной девальвацией национальной валюты, возродив существовавшую до начала 2000-х гг. многокурсовую систему обмена. Для этого были созданы так называемые Центры торговли валютой (ЦТВ).

В соответствии с решением, принятым в конце сентября 2012 г., правительство и Центральный банк объявили о разделении основных импортируемых Ираном товаров на 10 групп важности. Импортеры товаров 1-й и 2-й группы (к ним отнесены лекарства и товары первой необходимости) могли обратиться к государству за приобретением долларов по официальному курсу 12 тыс. 260 риалов за 1 доллар. Импортеры товаров менее значимых 3–5-й групп могли претендовать на получение валюты по курсу на 2% ниже плавающего. Остальные группы товаров должны были покупаться за доллары, приобретенные по официальному плавающему курсу (на конец сентября 25 тыс. – 26 тыс. 790 риалов за 1 доллар). Для всего прочего существовал уличный курс.

Для контроля ситуации на валютном рынке ЦБ ИРИ также сохранил ограничения на снятие наличных средств с банковских счетов и вывоз валюты за пределы страны (не более 2 тыс. долларов в год на одного человека по состоянию на 2013 г.). В то же время иностранным инвесторам даны гарантии сохранения за ними права на вывоз прибыли и реинвестирования вложенных средств без каких-либо ограничений в рамках существующего законодательства.

Для ограничения растущего спроса на валюту было принято решение временно запретить или ограничить ввоз определенных товаров. В первую очередь это коснулось 600 наименований продукции, эквиваленты которой производятся в Иране. В ноябре 2012 г. введены дополнительные запреты на импорт товаров. Они распространились на 70 различных наименований, которые руководство страны охарактеризовало как «роскошь и ненужные предметы». Одновременно введен запрет на экспорт золота и золотых монет без специального разрешения ЦБ ИРИ.

В 2012–2015 гг. Тегеран также якобы активно играл на скачках стоимости доллара по отношению к риалу. По мнению некоторых аналитиков, ЦБ ИРИ в ряде случаев целенаправленно выводил курс национальной валюты из-под своего контроля, позволяя ему падать ниже разумной планки. Именно в этот период происходила активная распродажа накопленных долларовых запасов с последующим повышением стоимости нацвалюты (что позволяло государству получить определенный доход).

Регулирование топливного рынка

Относительно быстро иранцам удалось решить проблему обеспечения бензином, импорт которого подпадал под санкции. В середине сентября 2010 г. Тегеран объявил о достижении необходимого уровня самообеспеченности этим продуктом. К этому моменту был введен в действие чрезвычайный план повышения производственных мощностей НПЗ, благодаря чему удалось выйти на уровень производства в 66 млн литров бензина в сутки, что примерно соответствует среднему показателю внутреннего потребления.

Главными составляющими принятой иранцами чрезвычайной программы стали: 1) перевод НПЗ на интенсивный график работы; 2) частичное привлечение мощностей нефтехимической промышленности для производства бензина; 3) получение топлива методом ароматизации (реформинга), добавление различных присадок, повышающих октановое число, а также использование на внутреннем рынке отдельных низкокачественных сортов топлива, ранее поставлявшихся лишь на экспорт; 4) смешивание малоиспользуемого в Иране бензина класса «премиум» с наиболее востребованным бензином класса «регуляр»; 5) создание большого числа маломощных НПЗ для производства бензина качества «регуляр» – технология их строительства была недорога, достаточно проста и могла быть закуплена в неевропейских странах (в частности, в России или Казахстане); 6) постепенное повышение цен на бензин внутри страны, что позволяло регулировать объемы внутреннего потребления и сокращать дотации, выделяемые на поддержание низких внутренних цен на топливо.

Значительную роль в процессе сдерживания роста потребления бензина на начальном этапе сыграла система электронных карточек, выданных населению для покупки бензина. С их помощью вводился определенный лимит (изначально 80–100 л в месяц) на приобретение топлива по льготным ценам.

Мы нужны друг другу

Важной контрмерой Ирана по снижению санкционного давления стала активная работа с оставшимися покупателями нефти – Турцией, Китаем, Южной Кореей, Индией и Японией. По данным Международного энергетического агентства, после семи месяцев практически постоянного снижения объемов производства нефти к ноябрю 2012 г. эту тенденцию удалось переломить и стабилизировать ситуацию. Стрессовым периодом оказались лишь первые месяцы. Производство нефти к ноябрю 2012 г. стабилизировалось на уровне 2,7 млн баррелей в сутки, а ее экспорт даже вырос с 0,9–1 млн баррелей в сутки в августе 2012 г. до 1,3 млн баррелей в день в октябре 2012 года. Указанные показатели остались стабильны до 2015 года.

К 2014 г. американцы были вынуждены признать, что в принудительном порядке снизить объемы закупок нефти у Ирана не удастся – власти КНР, Турции, Южной Кореи и даже Индии и Японии четко дали понять, что не смогут полностью отказаться от иранского «черного золота». Немалую роль сыграла готовность иранцев идти на снижение цен для постоянных покупателей. В частности, в июне 2013 г. высокопоставленные индийские чиновники подтвердили, что именно предоставленные иранцами скидки стали одной из главных причин, по которой Дели продолжил закупки иранской нефти.

Тегерану также удалось использовать имеющиеся в международном сообществе противоречия относительно целесообразности и, самое главное, законности мер одностороннего давления, выходящих за рамки решений СБ ООН. В частности, Швейцария, которая представляла интересы США в ИРИ, де-факто отказалась признавать любые санкции, не подтвержденные решением Совбеза. В результате Иран, по некоторым данным, развернул активную торговлю нефтью через дочерние компании НИНК, зарегистрированные в Лозанне. В 2012 г. вице-президент ИРИ Эбрахим Азизи лично дал указание НИНК наладить экспорт нефти и нефтепродуктов через Швейцарию. О масштабах проходившей через эту страну торговли судить трудно: по понятным причинам ни одна из сторон афишировать информацию не торопится. Официально крупнейшие торговцы нефтью, такие как Vitol, Glencore, Gunvor, Trafigura, Mercuria, прекратили взаимодействие с ИРИ еще за несколько месяцев до введения европейских санкций в июле 2012 года. Однако, по данным агентства Reuters, в конце сентября 2012 г. Vitol уже была замечена в торговле иранским мазутом через Швейцарию.

Особую ставку Тегеран сделал на работу со странами, ранее не являвшимися его основными партнерами, а также малыми компаниями: большинство из них в силу масштабов бизнеса не имеют деловых связей с США или ЕС и могут не опасаться применения против них санкций. Такие малые торгово-экономические партнеры, готовые ради получения дополнительной прибыли или выгоды какого-либо иного рода (в том числе и политической) помогать стране, находящейся под санкциями, обойти санкционный режим, называют «черными рыцарями» (black knight).

В случае с Ираном роль «черного рыцаря» исполняли Венесуэла, Белоруссия, Бразилия, Эквадор, Сирия, Малайзия, а также государства Организации экономического сотрудничества (ОЭС), включая Турцию. Ранее их фирмы не могли полноценно конкурировать на рынках ИРИ с крупными западными (и не только) компаниями. Однако уход последних открыл перед малыми торгово-экономическими партнерами Ирана возможности по наращиванию присутствия в этой стране.

Вроде бы все легально, но...

В 2010–2015 гг. Иран разработал систему полулегальных и нелегальных мер, позволяющих обойти санкции. В первую очередь Тегеран использовал «прорехи» в санкционном режиме. Так, ограничения касались морских и воздушных перевозок, в то время как грузы следующих в/из Ирана наземным путем оставлены без внимания. Между тем ИРИ является важным региональным узлом в системе международных автотранспортных перевозок. Это, в свою очередь, позволяет иранцам отправлять и получать товары из любой точки Евразии, минуя морские или воздушные пути. Характерно, что после введения санкций в 2010 г. объем грузов, пересекающих наземные границы Ирана, значительно увеличился. В частности, возросло число бензовозов, въезжающих в ИРИ через таможенные пункты на границе с Турцией и Ираком, а также порты Каспийского моря, куда они прибывали на паромах из стран Центральной Азии.

По крайней мере в самом начале практической реализации санкций 2010–2012 гг. иранский частный сектор не был затронут ограничениями в той же степени, что и госкорпорации, и мог относительно свободно действовать за рубежом. Между тем в силу ряда исторических особенностей частный иранский бизнес традиционно имеет устойчивые связи с государством. Более того, в годы президентства Махмуда Ахмадинежада получил распространение такой феномен, как «полугосударственные компании» (дословный перевод персидского термина «шибхедаулатиха») – компании, аффилированные с властными структурами, но формально действующие как частные. Руководство ИРИ использовало их для нарушения санкций. Особо активно работали в интересах правительства фирмы, негласно связанные с КСИР и благотворительными фондами-боньядами.

Для обеспечения внешнеэкономической деятельности организаций, попавших под действие санкций, Тегеран активно использовал подставные фирмы. По возможности они регистрировались на людей, не имеющих явного отношения к правительству. В ряде случаев для этого привлекались иранские экспатрианты. Поиск подобных марионеток был весьма сложен и отнимал много времени. Иранцы же, предвидя санкции 2010 г., в больших количествах и заранее создавали подставные фирмы, которые фактически выступали в роли скрытых легально работающих филиалов компаний, находящихся под действием санкций.

Под покровом ночи…

Пошел Тегеран и на полностью нелегальные меры обхода санкций. В частности, в 2010–2015 гг. ИРИ неоднократно обвинялась в незаконной торговле нефтью. Наиболее простым вариантом была подделка документов, свидетельствующих о ее происхождении, и выдача иранского «черного золота» за иракское. Помимо этого, по данным Международного энергетического агентства, опубликованным в мае 2012 г., Иран отключил практически на всех своих танкерах устройства, отслеживающие их местоположение. При этом на вышедших в море танкерах Тегеран предположительно аккумулировал до 30 млн баррелей нефти. Все это делалось для того, чтобы при возможности проводить нелегальную торговлю в открытом море, осуществляя весьма опасную операцию перегрузки нефти с танкера продавца на танкер покупателя. Характерно, что в условиях валютного дефицита 2010–2014 гг. иранское правительство не жалело средств на развитие танкерного флота, не только заказывая новые корабли на китайских верфях, но и, по некоторым данным, скупая в третьих странах старые, приготовленные к списанию суда.

В итоге в 2012–2014 гг. в прессу периодически просачивалась информация о том, что танкеры компаний, зарегистрированных в странах Персидского залива и Индийского океана, периодически выходили в море пустыми, а возвращались в порт полными нефти. Иранские же танкеры якобы неоднократно выходили в океан без заявления пункта назначения и возвращались уже пустыми, пробыв какое-то время в открытом море. Так, в мае 2013 г. Соединенные Штаты добавили в черный список Госказначейства транспортную фирму «Самбук». Зарегистрированная в Фуджейре компания была связана с греческим магнатом Димитрисом Камбисом, чьи фирмы, занимающиеся морскими перевозками, были замечены в транспортировке иранской нефти. Еще в марте 2013 г. Камбис попал в санкционный список США, запрещающий американским гражданам осуществлять какое-либо взаимодействие с греком. «Самбук» же оказалась в поле зрения Вашингтона именно за сотрудничество с Национальной иранской танкерной компанией. Ее восемь танкеров использовались в вышеупомянутой схеме перекачки нефти с корабля на корабль, когда путем нескольких перегрузок сырья в Персидском заливе скрывалось иранское происхождение нефти, после чего она уже продавалась на международных рынках, не подпадая под какие-либо ограничения.

Обходя банковские санкции

Обход банковских санкций, ограничивающих доступ Ирана к международной финансовой системе, также потребовал изобретательности. Еще с 2006 г. иранские власти предлагали правительствам ряда стран создать совместные банки, позволяющие вести расчеты напрямую. Только в 2008–2009 гг. подобные предложения поступили руководству Индии, Китая, России и Турции. Впрочем, реально существовало только два совместных института: ирано-венесуэльский банк (основан в 2009 г.) и ирано-египетский банк развития. Другой мерой, используемой Тегераном для сокращения зависимости от западной банковской системы, был переход при расчетах с торговыми партнерами на их национальные валюты. В частности, иранские банки вели расчеты в южнокорейских вонах, турецких лирах, китайских юанях, японских иенах, индийских рупиях и эмиратских дирхамах. Иранские власти также обсуждали перспективы использования рублей при заключении сделок с российскими компаниями.

Кроме того, власти ИРИ стали активно поощрять зарубежную экспансию частных иранских банков, которые не попали под действие санкций. Именно через них и их иностранные филиалы предполагалось проводить необходимые для иранцев международные финансовые транзакции. При этом, как и в случае с обычными негосударственными компаниями, слово «частный» должно применяться к иранским финансовым институтам с оговорками. Зачастую негосударственные иранские банки, работающие за границей и особенно в странах третьего мира, оказывались на поверку ширмой, прикрывавшей деятельность государственных финансовых учреждений. Например, в октябре 2010 г. американские эксперты выявили, что целью открытия некоторых частных иранских банков в Ираке было в первую очередь обслуживание международных финансовых транзакций компаний из ИРИ. Более того, один из этих финансовых институтов оказался связан с попавшим под действие санкций банком «Мелли».

Особый интерес для иранцев представляло открытие банковских филиалов в государствах с нестабильной ситуацией и/или непрозрачной экономикой (например, Малайзии, Ираке и Афганистане). С одной стороны, отсутствие политической и административной транспарентности в этих странах, а также закрытость их финансовых систем для стороннего контроля, создает массу лазеек для проведения серых и нелегальных операций. С другой стороны, национальные банки указанных государств, равно как и действующие на их территории филиалы финансовых институтов из третьих стран, могут использоваться в качестве элементов системы переводов, открывающей в конечном счете иранцам доступ к европейским и даже американским банкам.

Не стоит забывать, что число стран, готовых взаимодействовать с финансовыми институтами ИРИ, не ограничивается уже названными Афганистаном, Ираком, Малайзией. К ним целесообразно добавить Сирию, Эквадор, Венесуэлу, Китай, государства Центральной Азии. Переводя деньги из одной страны в другую, можно сделать так, что определить их истинное происхождение будет невозможно.

Наиболее простую схему, позволяющую избежать банковских санкций, привел знаменитый американский эксперт по финансовым преступлениям Кеннет Риджок. По его словам, иранские средства могут быть переведены «в готовый к сотрудничеству банк Юго-Восточной Азии, оттуда – в национальный банк одной из центральноазиатских стран. Финальным аккордом должен стать перевод денег на счет работающего в этой стране филиала американского или европейского банка». Из него деньги могут беспрепятственно поступить в финансовую систему ЕС или США.

В ряде случаев Иран избегал использования международной банковской системы как таковой, оплачивая сделки наличностью (в буквальном смысле, иранские бизнесмены могли возить с собой мешки с риалами и иностранной валютой), переходя на бартер (как в случае с Индией, которая частично расплачивалась за иранскую нефть продовольствием) или же используя инструмент исламского банковского дела – хавалу (неофициальную сеть денежных переводов, основанную на доверии).

Крупные суммы за поставленную нефть могли и вовсе не перечисляться в Иран. Так, в конце ноября 2012 г. заместитель премьер-министра и по совместительству министр финансов Турции Али Бабакан признал, что Анкара переводила до 44% средств, предназначенных для оплаты импорта иранской нефти, и 18% средств, предназначенных для оплаты импорта иранского газа, на счета в турецких банках, открытые в турецких лирах, на имена граждан ИРИ. Похожая схема существовала в Китае и Южной Корее. Аккумулируемые в банках суммы использовались для оплаты иранского импорта из этих государств. Впрочем, было у данных средств и другое применение.

Представители ИРИ обналичивали средства с указанных счетов в самой Турции и покупали золотые слитки, которые ввозились в Иран. В частности, на покупку драгметаллов шли деньги, получаемые в Турции НИНК и Национальной иранской газовой компанией (НИГК). Схожие схемы Тегеран пытался реализовывать в Южной Корее, КНР и Индии. В этих странах иранцы покупали и драгоценные камни. Дальнейшая судьба импортируемого в ИРИ золота различна. Часть его, судя по всему, пополняла и без того значительные государственные резервы драгметаллов. Другая – реализуется в арабских государствах Персидского залива (в первую очередь ОАЭ и Омана) для пополнения долларовых запасов ИРИ. Еще одна часть золота сама по себе использовалась как валюта для оплаты импорта.

По данным турецкой статистики, только в первые девять месяцев 2012 г. в Иран экспортировано из Турции золотого лома и золотых слитков на 10,7 млрд долларов. Для сравнения, за схожий период 2011 г. этот показатель составил лишь 1,5 млрд долларов. В это же время общий объем импорта золота Ираном вырос с 54 млн долларов в январе-октябре 2011 г. до 6,4 млрд долларов в январе-октябре 2012 года. Экспорт золота в Иран породил в Турции целую индустрию по переплавке золотого лома в слитки. Причем сырье поступало уже из-за пределов Турции – с официального и черного рынков Греции, Португалии и Кипра.

* * *

Итак, чему же нас учит иранский опыт существования в условиях санкций? Прежде всего тому, что недооценивать серьезность этого инструмента нельзя. Он вполне способен нанести значительный ущерб. Так, 11 января 2015 г. секретарь Совета по определению целесообразности принимаемых решений (СОЦПР) ИРИ Мохсен Резаи заявил, что за 2012–2015 гг. потери Ирана от наложенных на него санкций составили 100 млрд долларов. За этот период Тегеран не смог добыть и поставить на внешние рынки более 1 млрд баррелей нефти.

Вместе с тем санкции далеко не идеальное оружие, и их эффективность зависит от слишком большого числа факторов. Именно эти факторы позволили ИРИ в течение долгого времени выживать в условиях санкционного бремени и по возможности нивелировать его негативный эффект.

Во-первых, санкции требуют времени, чтобы в полной мере оказать давление на оппонента. США понадобилось три года (с 2010 г.), чтобы усадить Тегеран за стол переговоров, и еще два года, чтобы заставить его принять требования, которые так и не решают в полной мере судьбу ИЯП.

Во-вторых, санкции требуют постоянного контроля их реализации и доработки. Страна, применяющая санкции, должна не только обладать решительностью их ввести, но и целеустремленностью довести дело до конца. При этом не следует ожидать, что власти государства, против которого будут применены санкции, станут бездействовать. Так, благодаря мерам, принятым руководством ИРИ, санкции 2010–2012 гг. потребовали существенной доработки уже к середине 2013 г., когда Соединенные Штаты расширили сферу их применения на нефтехимический сектор, автомобилестроение, а также использование иранского риала за пределами ИРИ. Главной задачей новых шагов было остановить процесс диверсификации иранской экономики, которая могла компенсировать потери от экспорта нефти за счет увеличения поступлений от других источников дохода.

В-третьих, эффективность санкций существенно зависит от готовности основных торговых партнеров находящейся под санкциями страны продолжать с ней взаимодействие и от количества «черных рыцарей», намеренных извлечь прибыль из ситуации. Наконец, многое определяется способностью государства противостоять санкционным мерам. Эта способность, в свою очередь, зависит от диверсифицированности экономики, ее эффективности, финансовых ресурсов, а также способности руководства страны своевременно применять на практике необходимые меры. Вместе с тем нужно понимать, что как нет идеальных санкций, так не существует и методик их полной нейтрализации. Опыт Ирана показал, что речь идет лишь о смягчении негативного эффекта санкционного давления.

Иран > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616180 Николай Кожанов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter