Всего новостей: 2500162, выбрано 3 за 0.021 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Архангельский Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Архангельский Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2017 > № 2317425 Андрей Архангельский

Пост-«Матильда»: новый консерватизм или старая манипуляция?

Андрей Архангельский

Это хороший противовес тем же «либералам». Кремлю выгоднее не противостоять им напрямую, а быть арбитром между ними и консерваторами. Отсюда вытекает и идейное обоснование четвертого срока – примирение враждующих сторон. Видите, одна «Матильда» до чего довела страну, расколола. Нельзя вас оставлять одних. Людей нужно успокоить, с этим мы и идем к людям. Это и есть наша задача – удерживать хрупкий мир

На прошлой неделе, после отказа многих кинотеатров показывать «Матильду» и новых актов насилия, скандал с фильмом Алексея Учителя перешел в качественно новую фазу, скажем так, пост-«Матильды». У Хантингтона в «Столкновении цивилизаций» есть интересный пассаж: говоря о религиозном ренессансе после конца идеологического противостояния в 1990-х, автор указывает, что этот ренессанс не «та же самая религия». То есть неправильно рассматривать это как «возвращение к традициям», это не возвращение, а, напротив, преломление. Религия, пережитая и переоткрытая по-новому, по-своему. Не я меняюсь, а я вижу это «иначе».

Самая большая ошибка поэтому – рассматривать проявления религиозного фанатизма или экстремизма в рамках традиционных религий. Они, эти религии, сами, так сказать, в шоке – они не знают, как себя вести с этим новым явлением. Нет даже языка для описания этой проекции.

Это важно для понимания глубинных причин человеческого бунта в XXI веке – в самом, казалось бы, комфортабельном мире, – они также описаны у Хантингтона. Все дело в кризисе идентичности – конец идеологий не только освободил человека политически, но и экзистенциально, лишив его заодно, как выяснилось, оснований бытия. В этой ситуации человек судорожно цепляется за то, что всегда под рукой, – за расу, национальность, территорию, наконец, религию. Но это всегда уже новая проекция: «того же самого», которое становится «не тем же самым».

Например, традиционное понятие «национализм» – это всего лишь старое слово для нового явления, которое точнее было бы называть «пред- или пранационализмом». Поиск новой веры, новых оснований – лишь знаки масштабного экзистенциального кризиса после 1990-х годов.

Лоялистские радиостанции типа «Комсомольской правды» или «Говорит Москва», в отличие от официоза, иногда дают слово представителям «царебожия», тем самым, которые являются инициаторами процесса против «Матильды». Они весьма откровенны – сообщают нам, что пугающая движуха последних недель доказывает сохранившуюся еще в народе «пассионарность», и употребляют выражение «что-то настоящее» – в том смысле, что наконец появилась сверхценность, ради которой и стоит жить.

То, что этим настоящим стал, в свою очередь, довольно искусственный концепт – вера в то, что царь своей мученической смертью искупил прежние грехи России, – не имеет значения. Как и то, что поводом стал фильм «Матильда», а не, допустим, какой-то мультфильм про князя или идентификационный номер, цифровой код, – это лишь игра случая.

Кризис идентичности порожден в том числе и постмодернистской разомкнутостью личного пространства. Модернизм предполагал интеллектуальную оппозицию всему внешнему, то есть кухня или келья как спасение от мира; внутреннее как спасение от внешнего мира (подробнее см.: Тишунина Н. В. Современные глобализационные процессы). Ситуация постмодернизма принципиально иная: она буквально выгоняет из кельи и кухни наружу, как бы принуждая к выходу в мир. Человек, лишенный опоры, вынужден еще и куда-то при этом идти – на редкость некомфортное сочетание.

Но почему этот поиск себя, настоящего сегодня превращается в насилие над другими, откуда берется парадоксальное понимание насилия как спасения?

Ничего своего

Справиться с этим кризисом идентичности пока невозможно, это не только российская проблема, рецептов нет ни у кого в мире. Но есть компромиссный вариант. Это возможность создания собственного малого мира, малого выхода в мир – утверждение себя через разные социальные практики, от обустройства клумбы перед домом до участия в политике. Это создает пусть и иллюзорную, но все же возможность обрести себя рыночным путем, выставляя свой мир на общий аукцион идей существования.

В любом европейском городе нас поражает многовариативность обустройства придомового пространства: клумбы, кадки, вазы с цветами, побогаче, победнее, не важно – каждая неповторима, видно, что это сделано руками людей, живущих тут. Это и есть метафора выставления себя на публичный аукцион, ведь клумба повернута к обществу, к миру, и одновременно попытка обретения малой идентичности.

В России в крупных городах вместо этого предусмотрено типовое оформление – согласно стандарту и ГОСТу. Российское социальное пространство устроено таким образом, что тут нет почти ничего своего: понятие «частная собственность» ограничилось для большинства квартирой, дачей и машиной. Но понятие «собственость» предполагает и символическое значение: хочется владеть, например, чужим вниманием. Чтобы его добиться, нужно что-то предложить другим. Но такого символического рынка идей в России так и не появилось – государство не впустило человека в публичную сферу. Это суть государственного эгоизма в России – власть не хочет делиться даже иллюзией власти. Не понимая, что сегодня как никогда именно участие в публичном поле, то есть в политике, стало самым универсальным способом обретения себя, обретения идентичности.

В России нет возможности выставлять свой малый мир на торги. Ах так, говорит человек, не признаете мой малый мир, тогда получайте большой, теперь вы все будете жить по моему плану. И выкатывает из кельи или кухни, как в «Сноу-шоу» Славы Полунина, огромный ком – плод длительных размышлений – со словами «либо вы принимаете его, либо он вас раздавит».

Было бы наивно думать, что всего этого в Кремле не знают. Напротив, там делают все возможное, чтобы предупредить ваши желания. Множество людей буквально занимаются тем, чтобы придумать вам судьбу – как в компьютерной игре, чтобы она была хорошо детализирована, с максимальным эффектом присутствия. Для вас предусмотрен разнообразный ассортимент, то есть это уже не два типа существования, как в позднем СССР (комсомол или рок-н-ролл), а двадцать два.

Кремль использует национализм с самого начала как инструмент, впрочем, как и либерализм; но до сих пор считалось, что вариантов хватит на любой вкус. Вариант «за веру, царя и Отечество» также был предусмотрен как пространство для подгруппы «религиозный консерватизм» – об этом подробно написал Александр Баунов.

Но идентичность не формируется сверху, коллективно, не совершается с помощью только разрешенных каналов – вот в чем главный парадокс. Люди не могут обрести себя новых под тотальным контролем. А возможность сделать что-то самому в легальном поле исключена. Тем самым власть как бы вынуждает искать себя вне легального поля, то есть через те каналы, которые до сих пор по каким-то причинам не приватизированы государством.

Самые низовые, непрезентабльные, архаичные практики, граничащие с нарушением табу. Пространство мистического, ритуального, катакомбного, пространство карго-культа и карт Таро. Но именно неподконтрольное действие и рассматривается его участниками как единственное «настоящее», и в этом объяснение пассионарности анти-«Матильды», а также запредельной архаичности их сознания – с точки зрения XXI века.

Там, где самостоятельное действие становится дефицитом, оно превращается в сверхценность. Чем оно архаичнее, тем более «настоящее». Вина тут целиком на власти, которая опять закупорила сферу публичного, и теперь поиск себя означает «делать что-то вне или поперек государства». Так, пространство архаики парадоксально понимается в качестве свободы и настоящего: как свобода быть хуже других, свобода не считаться с общечеловеческими ценностями, свобода как насилие.

Точно так же поступали государственые пропагандисты, которые в 2014 году довели общество до истерики, они понимали агрессию сверх разрешенной государством как «свободу» – свободу быть хуже и бесчеловечнее. Как необъяснима была самоубийственная логика милитаристов (ведь «превратить Америку в ядерный пепел» означало автоматически самим превратиться в то же самое), так же необъяснима и логика яростного сопротивления какому-то фильму о романе царя. Но все эти порывы означают в первую очередь одно: сигнал о болезни общественного организма.

Политическое измерение

Политическое закрыто, заперто от всех; ключ у Кремля. Но любой запрет только политизирует ситуацию – в этом еще один парадокс нового времени. «Матильда» еще недавно проходила по ведомству общественного раздражения; ситуация пост-«Матильды» вводит ее уже в качестве политического фактора. Пост-«Матильда» политически многогранна.

Понятие «консерватизм» настолько же привычно для России, насколько и невербализованно. Оно как бы растворено в воздухе, оно есть – и его нет. Все ссылаются на «консервативные ценности», которые никем и никогда не формулируются. Это поразительный эффект: в стране, где на каждом шагу повторяют про консерватизм, до сих пор нет консервативной партии, хотя все партии используют консерватизм как постулат, модус и каркас.

Парадокс: либерализм во враждебном окружении как раз сумел сформулировать свои основные принципы, артикулировать их – они выражаются простым словом «свобода»; недавно это было впервые политически капитализировано – с помощью муниципальных выборов в Москве. С консерватизмом дело обстоит иначе: он вроде бы везде – и нигде. Есть какие-то частные попытки его сформулировать, но они тонут в яростном разоблачении чужого, либералов и демократии. Консерватизм весь состоит из «не»: мы не Европа, не Америка, не Азия. А кто? Нет ответа. В теоретическом плане российский консерватизм оказался слаб, он ничто, он целиком состоит из отрицания чужого, а не из утверждения своего.

Это в известном смысле образовало лакуну на предвыборном поле перед 2018 годом. И скандал с «Матильдой», вышедший на федеральный уровень, очень подходит именно для того, чтобы легализовать партию консерваторов, ввести ее наконец в легальное политическое поле. Вообще овеществить идею консерватизма, внушить себе и остальным, что консервативное большинство существует и его окончательная идентификация, а точнее, архаизация состоялась благодаря «Матильде».

Первая такая попытка была в 2014 году, но мы помним, как недолго продержался в умах концепт «русский мир». Мир анти-«Матильды» продержится, думается, еще меньше. Но сейчас это очень выгодный конструкт: с одной стороны, он будет держать под контролем этих самых консерваторов; с другой – можно будет опять говорить от лица консерватизма, вводя новые запреты. Подземный бунт можно легко перевести в организованный – вот уже и киносети прислушиваются к голосу консерваторов, – а затем приватизировать его.

Наконец, это хороший противовес тем же «либералам»; Кремлю выгоднее не противостоять им напрямую, а быть арбитром между консерваторами и либералами. Заодно это и хороший таран против самих либералов, если что. Отсюда вытекает и идейное обоснование четвертого срока – примирение враждующих сторон. Видите, одна «Матильда» до чего довела страну, расколола. Нельзя вас оставлять одних. Людей нужно успокоить, с этим мы и идем к людям. Это и есть наша задача – удерживать хрупкий мир.

Наконец, история с «Матильдой» совершенно заслонила «подведение итогов революции 1917-го». Кремль весь год всячески избегал этической оценки революции, прикрываясь формулой «решайте для себя сами, триумф это или поражение». «Матильда» вообще затмила тему революции, отшвырнула ее подальше. Какие там итоги, когда фильм вот-вот выйдет в прокат? В общем-то овчинка стоит выделки, а то еще придется произнести что-то принципиальное, дать оценку террору, Гражданской войне, не говоря уже о прощении и покаянии. «Матильда» тут очень кстати, она уводит от обсуждения сущностных вещей. Будоражит новыми вызовами.

Таким образом, случай с «Матильдой» является выплеском снизу, вызванным искусственной закупоркой сверху. Что тут подлинно, а что следствие манипуляции, невозможно разобрать. В имитационной модели все конфликты так и выглядят – и будут в дальнейшем: они просачиваются через случайные прорехи со свистом обреченного, с уханьем и гиганьем «спасибо, что живой». Это в большей степени всегда заявление о собственном существовании, чем что-то еще; и выглядят они всегда как бунт плоти или кипение разума. И, как и в 2014 году, новая политическая реальность – это всплеск животных инстинктов внутри наглухо застегнутого общества. Этот скандал и невыгоден, и выгоден власти одновременно, сейчас она пытается капитализировать его полезную часть и нивелировать негативную. Именно этим и объясняется двойственность реакции власти: с одной стороны, осуждение проявлений экстремизма, а с другой – попытка сделать вид, что это «не страшно».

Однако отныне мы живем в пространстве пост-«Матильды», где каждое слово и каждый жест способны поколебать устои. И это история не про фильм или секту, а о том, что общество слишком хрупкое и не имеет никаких внутренних скреп – чем громче о них кричат, тем с большим треском они вываливаются из обшивки.

Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2017 > № 2317425 Андрей Архангельский


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 июня 2017 > № 2194094 Андрей Архангельский

Челюсти и зазор. Почему политизация в России неизбежна

Андрей Архангельский

В 2014 году обывателя призвали творить историю – то есть стать ее субъектом; но нельзя быть субъектом на внешнеполитическом контуре и при этом оставаться пассивным объектом по отношению к внутренним делам. Субъект жаждет цельности; он переносит навыки субъектности на внутриполитическую повестку

Жители Украины любят говорить, что действия России в 2014 году способствовали формированию украинской идентичности больше, чем украинские институты за 25 лет независимости. То же самое теперь по отношению к собственной власти могут сказать и в самой России.

Массовая пропаганда предсказуема в тактическом смысле (агрессивность, всплеск иррационального, невротизация общества), но стратегически ее результат предсказать невозможно. Кто мог подумать, что спустя три года на массовые митинги против коррупции выйдут в том числе и те, чья жизнь целиком прошла при Путине, поколение, как считалось, лоялистов посткрымского консенсуса? Навальный с его расследованиями – да; но важнее, что перейден какой-то психологический рубеж: политика в массовом российском сознании стала нормой – вот самый неожиданный итог 2014-го, который аукнулся в 2017-м. А политическим словам научил, как ни парадоксально, «телевизор Киселева».

Именно пропагандистские фигуры и клише в медиа помогали формировать массовую политическую речь в России. Точнее, пропаганда – и это один из ее непредсказуемых эффектов – сделала размышление о политике частью повседневной жизни в России. Ребенок также поначалу копирует и повторяет бездумно то, что слышит вокруг, а затем начинает понимать смысл слов. Массовый россиянин – политический ребенок. Но под воздействием пропаганды он выучил политическую речь. И заодно познакомился со сложностью мироустройства. Пропаганда вынуждена знакомить массового зрителя с деталями американской, украинской, французской политической системы; акцент на противодействующих группировках, различных группах влияния неожиданно открыл перед российским обывателем всю сложность настоящей политической жизни.

Так, пропаганда пробуждает у россиянина политические инстинкты. Накал страстей усиливает спонтанную политизацию. Повторяя пропагандистские клише, даже полностью разделяя их, обыватель ощущает себя игроком на геополитической сцене. Пропаганда именно на этом и строилась – на знаменитом замятинском «мы»: внушить, что теперь каждый является не просто свидетелем, но и творцом истории: «мы покажем Штатам, мы показали Европе, мы доказали…». В 2014 году обывателя призвали творить историю – то есть стать ее субъектом; но нельзя быть субъектом на внешнеполитическом контуре и при этом оставаться пассивным объектом по отношению к внутренним делам. Субъект жаждет цельности, он переносит навыки субъектности на внутриполитическую повестку.

Промывание мозгов имело еще один побочный эффект: риторические пропагандистские концепты теперь используются обществом как модели для подражания и присвоения. Личные декларации, которые существовали до этого на зачаточном уровне, как бы досоциальном, – «при коммунистах было лучше» или «при царе Горохе было лучше», – теперь концептуализировались, переведены на универсальный политический язык. Это дисциплинирует, нормирует архаические, хаотические потоки сознания. Переводя свое говорение на универсальный политический язык (пусть даже и с приставкой псевдо-), российская «лингвистическая сирота» («Запад нас не понимает») уже не чувствует себя одинокой. В результате всех этих процессов у обывателя происходит акт первичной политической самоидентификации.

Это можно назвать актом принятия «решения о себе». Советский человек в принципе не мог принять политическое решение о себе, такая самоидентификация для него была невозможна, он был возможен только как «часть целого», «единица – ноль», как было сказано. Сегодня – выясняется вдруг – стать субъектом проще всего через политику. Толчком может стать что угодно. Это сегодня происходит и благодаря, и вопреки: обретение политической самости, субъектности может произойти через отторжение чужого, навязанного языка (конфликт между школьниками и учителями), через осознание себя собственниками (реакция жителей московских квартир) или в качестве реакции на «большие события», как в 2014 году.

Сокрытие политического

Власть не рассчитывала на этот эффект; ее идеал – равнодушие и индифферентность населения. Но «сплочение нации» в 2014 году было невозможно без активизации политического инстинкта, а активировав этот инстинкт, его трудно забрать назад.

Это на самом деле была серьезная уступка, по меркам администрации Путина. Ведь история путинского периода – это попытка скрыть от людей политику. Во-первых, на уровне подмены понятий: в России «политику» заменили на слово «власть», как замечает Глеб Павловский. «Политика – это борьба за власть», – так, вставая на позицию псевдообъективизма, говорит любой кремлевский политолог. Но это тоже уловка: оппозиция в России скорее борется не за власть, а за политику, за само право на инакомыслие.

Концепция патриотизма (ты «за наших», что бы они ни натворили) также была призвана скрыть от людей то, что поддержка власти есть не инстинкт, не движение души, а описывается в рамках обычного политического поведения (лоялизм). И даже понятие «геополитика», внедряемое особенно активно после 2014 года, преследовало ту же цель: лишить людей политической субъектности. «Мы – заложники географического положения, поэтому мы лишены выбора; это судьба, и от нее не деться, и значит, ей просто нужно подчиниться…». Ролан Барт замечал во время алжирской войны: когда газеты пишут «этого хочет судьба», это означает «так хочет французское правительство».

Наконец, самым грандиозным способом скрыть политику стало заговаривание советским. Но опыление ностальгией по СССР имело еще один непредсказуемый эффект: эта пропаганда породила «новых советских». Их следует отличать от пассивно ностальгирующих по СССР, активные – назовем их «реаниматоры» – это те, кто требует сегодня отмены капитализма, возвращения СССР и смены экономической модели. И власть теперь вынуждена их корректировать (во время акции «Бессмертный полк» в Альметьевске полиция отобрала у участников плакат с надписью «Мой дед воевал за СССР»).

Выпестованные телевизором и властью, «советские 2.0» из лоялистов превращаются, по сути, в консервативную оппозицию. «Советское» теперь также стало частью политической самоидентификации. Это противоречит сути термина, ведь настоящее советское – это отсутствие собственных взглядов. Нынешнее советское – это уже бирка, знак, отсылающий всего лишь, но и к политической позиции.

Тоталитарная система не предполагает наличия оппонентов. Несогласие при таком режиме автоматически располагает тебя за пределами легитимности, делает тебя врагом. Российская пропаганда вынуждена формально соблюдать демократические принципы. Это существенная разница – и это создает интересный зазор. Можно сказать, зазор между челюстями Левиафана. Нынешняя пропаганда, пусть и формально, апеллирует к свободному человеку. Поэтому вынуждена делать вид, что обладает стойкой системой аргументации и доказательств.

Речь не о том, насколько они (не)убедительны и т.д. Парадокс из парадоксов: сама необходимость убеждать уже превращает тоталитарный винтик в субъекта. В результате то, что было рассчитано на тотализацию сознания, дало обратный эффект – укрепило обывателя в статусе политического субъекта. Ведь к нему обращаются как к личности, обладающей правами, выбором, свободой воли, – невольно растет самоуважение. Субъект расправил плечи.

Затем лоялистская эйфория спала, а политическая субъектность осталась. Таким образом, Кремль на самом деле окончательно рассоветил человека, превратив его в субъекта.

Тотальности больше нет. Ни по одному пункту общественной повестки больше нет «согласия» – даже по поводу того, как отмечать 9 Мая. На фоне якобы растущего единомыслия «тотальность» больше не является нормой. И скрыть это уже невозможно.

Откуда берется эта логика «вопреки», почему Кремль всегда только усиливает то, с чем борется? Просто начинает работать то самое правило зазора, трещины – нестыковка между сегодняшними реальными практиками в России, авторитарными инструментами и формально демократическим устройством общества в соответствии с Основным законом. Этот зазор и есть подлинный источник политического в сегодняшней России. «Власти могут сколько угодно говорить, что он уголовник и поэтому не может участвовать в выборах, но быть политиком ему [Навальному] не запретишь. Это расходилось бы с идентичностью режима», – пишет Григорий Голосов.

Именно то, что Навального не позвали на митинг против реновации 14 мая, как раз и превращает его в политическую фигуру. А если бы пустили? Результат был бы примерно тот же. Сам факт его присутствия делает митинг политическим. Но ведь и без него митинг получился политическим. Любая попытка сделать что-то «вне политики» только убеждает общество в том, что без политики ничего невозможно. Политика становится всем.

Что такое реновация – на общественном уровне, помимо ее экономических аспектов? Это просто желание поступить с людьми как с объектами, с теми же винтиками (переместить туда-сюда пару миллионов людей); а люди, протестуя, превращаются в субъектов. Московской власти удалось за две недели политизировать московского обывателя, бюджетника, самого консервативного из всех.

Недавний обыск в Гоголь-центре неожиданно вызывает сопротивление даже у умеренных лоялистов – Миронова, Хаматовой, Бондарчука. Политизация – это осознание людьми своих интересов. Культурная элита ощущает происходящее сегодня как личную угрозу для каждого. Возникает солидарность на основе защиты групповых, цеховых и личных интересов.

Это интересный диалектический опыт – попытаться сегодня найти общее между либералами и консерваторами в России. Единственное общее – их обоюдная политичность. Поразительно – что бы сегодня ни делала власть, она, по сути, политизирует людей. У нас часто употребляют слово «цугцванг», здесь его можно трактовать как «неизбежность политического».

Свойство гибрида?

Что мы вообще знаем о политической природе нынешнего режима? По сути, ничего. Мы не знаем его законов, закономерностей – да и откуда? Страна слишком большая, сравнения с переходными режимами или трансформациями в Латинской Америке или даже Африке не могут быть релевантными. Россия, как всегда, творит собственную историю. И мы опять являемся примером глобального исторического эксперимента – трансформации тоталитарного проекта (все апелляции к «неизменной тысячелетней России» – это также попытки скрыть историческую динамику).

Официальные демократические институты превращены в формальность, но политика существует, как уже было сказано, в зазорах и трещинах. Деполитизация очередной щели тут же порождает всплеск политической активности в другом месте. Мы можем выдвинуть гипотезу: конечная цель гибридного (Екатерина Шульман) организма – подсознательное, употребим фрейдистский термин – обретение политического. То, что табуируется и изгоняется, подсознательно является самым страстным желанием гибрида, и это такой кружной способ истории по изживанию тоталитарной травмы? Возможно, политизация на самом деле заложена в самой природе нынешней системы – чего она может и не осознавать или всячески этому сопротивляться. Но, по сути, тогда она борется с собственной природой. Поэтому нам и кажется, что главным источником политизации в России является сама власть.

Политизацию в России усиливает еще и очередная политизация Европы, Америки – или, как у нас принято говорить, Запада, – чему отчасти мы сами стали виной. Давно уже банальность, что границы между правыми и левыми политическими программами в Европе размыты, лет десять, как «все заимствуют у всех»; но тут вмешались мы. Из-за нашего заигрывания с правыми политическое противостояние в Европе трансформировалось в этическое. Активизация правых популистов и их поддержка Кремлем – явная и неявная – как бы вернула политику в Европе на базовый, ценностный уровень, заставила вспомнить об основах.

Таким образом, мы сами перевели европейский политический конфликт в универсальный – между архаикой и модерном. Почти все европейские выборы теперь – это буквально голосование «за добро или зло», за будущее или прошлое. Политика морализовалась, этический выбор совпадает с политическим. Политика тем самым очеловечивается, так же, кстати, как и за счет соцсетей. Политические решения принимаются в твиттере. Политика становится человеческим делом – как никогда, вероятно, еще в истории.

У нас этого не понимают, не хотят «отдавать политику людям» даже на символическом уровне, на уровне слов. Или уже хотят?

Торговать политической субъектностью

Мы превратились в конспирологов – больших, чем даже Кремль. Олег Кашин, Константин Гаазе, Глеб Павловский высказывают парадоксальную мысль: политизация происходит оттого, что власти это сейчас именно и нужно. Бенефициаром политизации является сама власть. Почему бы и нет, рассмотрим эту версию.

Главная задача Кремля на ближайший 2018 год, как можно предположить, – продление полномочий действующего президента России еще на шесть лет, причем с соблюдением всех норм и максимальной легитимностью. И все делается именно в расчете на реализацию этой задачи. Никаких идей или проектов по сплочению нации, как в 2014 году, власть предложить не в силах. Не говоря уже о финансовых обещаниях.

Что власть будет продавать в качестве символической интриги, бонуса на выборах? Одним из вариантов может стать та самая политизация. Избирателю будет предложена в качестве бонуса его политическая субъектность. Теперь вы голосуете не в качестве винтиков, а в качестве полноценных субъектов истории – в ситуации геополитического противостояния с Западом.

Политизация в обмен на референдум о доверии. Власть использует, как в дзюдо, силу противника. Повысить явку невозможно без политизации? Избирателю продают его политическую субъектность. Ставка будет сделана не на пассивность, а на активность – конечно, контролируемую. Но мы уже убедились, что, когда речь заходит о ценностях, – а политика и есть ценность, – они быстро выходят из-под контроля.

Власть всегда недооценивает связь между политикой и чувством. На самом деле политика обнажает в людях что-то сверхценностное, и это уже не так просто вернуть назад. Это напоминает 1986 год – ведь и советская власть при Горбачеве, не имея других ресурсов, можно сказать, предложила людям политизацию в качестве единственного ресурса.

Можно говорить, что клиентелизм по-прежнему страхует систему лучше любых официальных механизмов и реальных предпосылок для политической активности в регионах нет. Но это, так сказать, внешний контур. То, что происходит в массовом сознании, никакая социология уловить не может. Мы можем предположить, что происходит массовая политическая субъективация, постсоветский человек осознает себя игроком и даже держателем политических акций.

Меняет ли это что-то существенное? Да. Это меняет абсолютно все. Советского «человека массы» уже нет, он распался на миллионы субъектов по интересам – теперь наконец и политическим, что бы он ни подразумевал под этим словом. Власть сделала это сама, вопреки своему желанию, а может быть, в силу самой ее нынешней природы. Мы имеем дело с политическими субъектами – а это уже совсем другая страна, совсем другие люди. Политизация России неизбежна. И именно это и будет иметь принципиальное, определяющее значение в ближайшем историческом будущем.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 июня 2017 > № 2194094 Андрей Архангельский


Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 апреля 2016 > № 1732264 Андрей Архангельский

Кружковое безумие. Коллективный портрет пропагандиста

Андрей Архангельский

Пропаганда − не нападение, а защита, прежде всего самих себя, − от мира. Это результат накопившихся нерешенных этических и мировоззренческих проблем посттоталитарного сознания. Своими фобиями и страхами всероссийский кружок пропагандистов теперь делится с нами – в своих бесконечных передачах и шоу. Фактически мы имеем дело с непрерывным откровением − на десятке кушеток одновременно, каждый день

Пропаганда в российских медиа, какой мы ее знаем, окончательно оформилась к марту−апрелю 2014 года. Спустя два года можно утверждать: она не изменила окружающий мир − на что, в первую очередь, ее усилия и были направлены. Для условного «Запада», существующего в условиях культуры плюрализма, даже радикальная риторика остается лишь «одной из точек зрения» − не более того. В самой России в условиях монополизации массовых СМИ, телевидения и радио пропаганда привела к побочному эффекту – невротизации населения.

Есть распространенное представление, что пропагандисты «все это делают за деньги», потому что «им так сказали». Это далеко не так. Без их искреннего участия эффекта пропаганды попросту бы не случилось. Они являются драйверами эмоций, постоянно повышая градус. Структура пропаганды напоминает усеченный конус, на вершине которого располагаются адепты, смыслоносители: это на самом деле небольшой отряд теле- и радиоведущих, а также постоянных экспертов (40−50 человек), которые мигрируют с канала на канал. Они и транслируют, и формируют своеобразную систему ценностей – точнее сказать, антиценностей (поскольку пропаганда не столько утверждает собственные ценности, сколько отвергает «чуждые»). Это представители гуманитарной сферы (историки, философы, деятели искусства), а также политологи, возглавляющие институты, центры и фонды, в названии которых присутствуют слова «геополитика», «изучение» и «анализ».

Всех этих людей роднит общее негодование по отношению к существующему мироустройству. В некоторых случаях можно говорить даже о ненависти к миру. «Мы столько лет уже находимся в состоянии ядерного противостояния… Скажите, это оружие будет когда-нибудь применено?» − буднично интересуется ведущий на радио РСН у эксперта. В самой конструкции вопроса читается скрытое желание; психолог назвал бы его жаждой самоуничтожения, которая пересиливает даже чувство самосохранения.

Язык с активными вкраплениями жаргона («нагнули», «продавили», «мы их сделали», «пусть утрутся»), архаичные представления о мире, отторжение модерна – такое ощущение, что последние 20 лет эти люди провели в летаргическом сне, их не коснулись глобальные изменения в мире. Их поведение и язык − результат длительного существования в замкнутой, гомогенной среде, итог «кружкового сознания» (термин еще ХIХ века, означающий слабую интегрированность микросообщества в мир). До 2014 года они находились в интеллектуальном вакууме − в состоянии достоевского «подполья» или, скажем, «курилки». Замкнутая среда порождает утопический консенсус, поощряет и удерживает самые безумные картины мира. Демократия 1990-х, справедливости ради скажем, не предоставила им каналов коммуникации и возможностей адаптации. Добавим тотальное обеднение советской интеллектуальной прослойки в те же 1990-е; потеря зарплат, соцпакета очень быстро превратила в их глазах демократию в виновницу всех бед (хотя в 1980-х многие из них ее приветствовали). Даже повидав мир, в том числе западный мир (а почти все они стажировались, отдыхали или даже подолгу жили на Западе), ценностно они его не приняли, отторгают. Показательна особенная ненависть этого кружка к понятию «толерантность»: вероятно, именно она, точнее ее отсутствие, в свое время и стала препятствием для полного встраивания в «мир».

Советская идеология, сформировавшая их сознание (большинству экспертов телекружка больше 45 лет), опиралась на марксистско-ленинскую философию. К 1980-м годам она представляла собой космогонию – с раем и адом, с темной и светлой сторонами, соответствующим пониманием добра и зла, правды и лжи. Но самое важное – это была непротиворечивая, продуманная, герметичная картина мира: в ней не было швов. Любой факт или событие в мире занимали предназначенный им квадратик, соотносились с целым, с единой концепцией. Вспомним: даже история Древней Греции или Рима в советских школьных учебниках трактовалась с позиций классовой борьбы. Идеология опиралась на интернационализм (который, как идея, несравнимо шире национализма). Еще одним преимуществом советской идеологии было наличие картины будущего: любое тогдашнее «сегодня» проецировалось на коммунистическое завтра. Система была продумана и в языковом плане, она не допускала отсебятины. Для обозначения врагов существовали стойкие фразеологические конструкции, всем памятные «израильская военщина» или «агрессивный блок НАТО». Это был предел, рубеж, за который политический комментатор не мог выходить. Слова «фашисты» или «хунта» в отношении врагов также употреблялись, но в строго определенных, почти терминологически выверенных случаях – например, в отношении пиночетовского переворота или Венгерского восстания 1956 года, не так эмоционально, как сейчас.

Нынешняя идеология, как бы она ни называлась и ни формулировалась, не имеет и сотой доли той же стройной продуманности: не говоря уже о философской базе и образе будущего. Генеральные установки задаются только контурно, общо и касаются сиюминутной темы. Смысловые пустоты пропагандисты вынуждены заполнять самостоятельно – в этом главное отличие нынешней пропаганды от советской (мысль, высказанная однажды Марией Липман). Каждый пропагандист сегодня пытается воссоздать космогонию вручную, собирая из обломков разрозненных и противоречащих друг другу мифов собственную конструкцию. Рамки госзадания заполняются по собственному вкусу: это смесь из советских и имперских мифов, конспирологии и теорий заговоров, крайне левых идей с крайне правыми. Это результат «бессистемного чтения», образованщины: легче всего представить это сознание, если вспомнить книжные развалы 1990-х, где соседствовали Камасутра, желтый роман и нечто под названием «Тайное оружие Америки. Кто развалил СССР».

Противоречивость собственных конструкций снимается за счет языка – вот из-за чего в том числе этот язык так агрессивен. Отсутствие продуманной картины мира заставляет делать упор на слова, эмоции, а не на смысл. Поэтому сегодняшняя пропаганда, в отличие от советской, прежде всего − лингвистический феномен. Это в первую очередь языковой карнавал, бахвальство и торжество. Hate speech служит единственным средством заполнения идейных пустот. Для журналистов прогосударственных СМИ языковая агрессия является компенсацией цензурных ограничений.

Наказать Запад, спасти Запад

Адепты пропаганды относятся к одному психологическому типу – авторитарному, «силовому». Однако их нынешний милитаризм в большей степени «эмоциональный», он не первопричина, а следствие. Это также реакция на утрату простой, герметичной картины мира. Утратив абсолют (советскую идеологию), они инстинктивно ухватились за архаику – и обнаружили в качестве такой ценности, абсолюта, «прочного» — войну. «Хорошего – только война», как писал поэт Лев Лосев. Их язык маскируется «памятью о подвиге», но на самом деле они всего лишь хватаются за «войну вообще», в качестве психологической опоры. Их милитаризм – это голое бахвальство, похваление «массой тела»: «мы можем вас раздавить», «можем повторить». Ради чего, во имя какой идеи?.. Ответа нет. Это кощеева игла пропаганды: у ее адептов никакой идеологии на самом деле нет вообще – кроме желания «упростить мир», вернуть «как было раньше» и заодно «показать всем, чтобы знали».

В случае с 20−30 летними адептами пропаганды, чье взросление пришлось на 1990-е годы, работает, как ни странно, тот же механизм компенсации: отсутствие уверенности в сегодняшнем дне заставляет искать опору в прошлом. Незнание советской реальности делает ее в их глазах еще более привлекательной: они живут в пространстве «небесного СССР», который они видели только в красивой упаковке сериалов и фильмов.

Все это вместе − травматическая реакция на превосходство «Запада» после распада восточного блока и появления Евросоюза. А также неспособность найти смысл в «мирной жизни» и капитализме. Нежелание признать этот факт порождает сложную систему самооправдания. Попытаемся реконструировать ее. [Коллективный пропагандист, обращаясь к коллективному «Западу»]: «Вы кое-чего добились, в техническом плане, мы это признаем. Но весь этот ваш мир жизнеспособен только до первой встречи с реальной опасностью (характерно, что «опасность» является в их представлении «нормой жизни»). И тогда увидите, что мы лучше приспособлены для выживания в жестоком мире. И вы еще сами попросите помощи − и тогда мы, конечно, спасем мир еще раз».

В основе этой конструкции, как мы видим, лежит вовсе не желание «наказать Запад», а, напротив, желание его «спасти», продемонстрировав и свою нужность миру, и одновременно «неудачу Запада». Тут есть своеобразный идеализм, желание показать себя с лучшей стороны, а не с худшей. Но, как и бывает с идеальными конструкциями, они не совпадают с действительностью. «Запад» и «мир» вовсе не желают жить в ситуации опасности (даже с учетом реальных угроз), они не желают «выживать», «сосредотачиваться», «мобилизовываться» и быть «спасенными». Это и вызывает раздражение: тем самым они не дают «нам» продемонстрировать наши лучшие качества. Отсюда искусственное нагнетание этой опасности, отсюда постоянный разговор о войне: чтобы эту тревожную ситуацию материализовать – и чтобы потом от нее же и «спасти».

Тем самым пропаганда загнала себя в интеллектуальную ловушку: идея величия России оказалась напрямую зависящей от «краха Запада». Для подтверждения этого краха и шире – краха демократии – приходится постоянно искать доказательства. Теракты, беженцы или просто снегопад в штате Вирджиния объявляются «началом краха западной цивилизации». Демократия объявляется детским заблуждением, временным помешательством человечества – поскольку она тоже «мешает» своей «слабостью» продемонстрировать миру нашу взрослость, мужество и стойкость.

Это итог разочарования, прежде всего в самих себе и обществе, которое не смогло воспользоваться преимуществами свободы в 1990-х. Оно вылилось в отрицание субъектности, индивидуальной политической воли, неверие в самостоятельность человеческих поступков в принципе. Собственная неудача породила неверие в чью бы то ни было субъектность.

Культ истории и новый культ Сталина

Не имея веских оснований в современности, их ищут в прошлом. Наряду с войной такой же ценностью (а по сути − судорожной попыткой прислониться к чему-то прочному) стала «история». Длительность и неизменность истории превратилась в самодостаточный аргумент: «мы старше, мы больше − поэтому мы всегда правы». Нежелание меняться также объявлено самоценным. Инерция, косность, неповоротливость общества объявляются преимуществом, а не недостатком.

В 1990-х мифы советские и имперские существовали в противофазе. Миф о России дореволюционной противопоставлялся Советской России (как в фильме Говорухина «Россия, которую мы потеряли»). Затем произошел их симбиоз. Вообще соединить «красное» и «белое» чрезвычайно сложно. Однако диалектическое решение было найдено – за счет исключения этики в качестве критерия оценки политического режима. Когда высшей ценностью объявляется не человек, а государство, все жертвы в конечном итоге оправданны.

Новый культ Сталина возник не случайно (упоминание его имени и отчества в речи пропагандистов служит сегодня своеобразным кодом для опознавания свой/чужой), вовсе не по прихоти его адептов вроде Проханова, а по вполне рациональным причинам. Именно он − наиболее подходящая фигура для диалектического соединения красной идеи и белой. Согласно этой новой конструкции, «Ленин развалил империю», а Сталин ее восстановил – в виде красной империи. Сталин является сегодня точкой соединения царского проекта и советского. «Служение государству» признается единственной этикой – а все остальные этики вторичны. Вот слова Патриарха (6 ноября 2015 года, выступление на открытии выставки-форума «Православная Русь»): «Успехи того или иного государственного руководителя, который стоял у истоков возрождения и модернизации страны, нельзя подвергать сомнению, даже если этот руководитель отличился злодействами». Злодейство и экономические успехи, таким образом, ставятся на одну чашу весов. «Иначе мы бы не победили, иначе невозможна была бы индустриализация, без жертв было нельзя, в политике не бывает морали, тогда везде расстреливали» − так сегодня в самом простом изложении оправдывают репрессии.

Монолог брошенного супруга

Главный пропагандистский тезис о «вечном противостоянии» Запада и России опирается на консерватизм ХIХ века в духе историка Данилевского и советскую модель «противостояния двух систем»: отсюда появился синтезированный тезис «Запад всегда хотел нас уничтожить, мы всегда воевали с Западом». Сейчас в это трудно поверить, но в антизападничестве говорит скорее ревность, чем ненависть. Реконструируем опять этот внутренний монолог пропагандиста. [Обращаясь к условной Европе]: «Мы думали, что ты нас любишь, – мы покупали твои машины и дома, мы тратили деньги; а ты все равно не оценила, бросила, предала». Обида и желание унизить, сарказм и злорадство – это все напоминает речь брошенного супруга, стилистику новорусских разводов 1990−2000-х, попытки отомстить супруге с помощью административных рычагов. Теперь в роли этой «супруги» весь Запад.

За 20 лет достоевского подполья эти люди кружка упустили важную составляющую нового мира: культуру диалога, сотрудничества, коммуникации как важнейшего фактора модерна. Коммуникация − это не говорить, как пишет Хабермас, а «ждать другого». Диалоги пропагандистов на ток-шоу лишь притворяются диалогами: эта речь выглядит архаично прежде всего потому, что ее авторы не собираются «разговаривать», даже друг с другом: они хотят наказывать, карать с помощью слов. Они считают диалог позорным делом, слабостью, презирают саму попытку искать общий язык. Там сегодня торжествует «культ двора», который пропагандисты в себе искусственно пестуют – чтобы соответствовать общей моде. «Мы таких бобочек, помню, во дворе гоняли» − так высказывается политолог Сатановский о нынешних руководителях экономического блока, которых принято считать «пятой колонной» во власти. Архаическое сознание не допускает мысли о приятии другого. Злорадство и сарказм по отношению к другому есть результат неудавшейся попытки вступить в диалог с другим. Впрочем, и на противоположном поле, в тех суженных рамках, которые от него остались, умение открываться не всегда видно, но это отдельная тема.

Пропаганда выглядит такой пугающе архаичной, отрицающей ценности не только послевоенного мира, но и всей эпохи Возрождения из-за того, что каждый ее участник наполняет ее собственными, еще более архаичными представлениями о мире. На самом деле это не нападение, а защита, прежде всего самих себя, − от мира. Это результат накопившихся нерешенных этических и мировоззренческих проблем посттоталитарного сознания. Своими фобиями и страхами они теперь делятся с нами – в своих бесконечных передачах и шоу. Фактически мы имеем дело с непрерывным откровением − на десятке кушеток одновременно, каждый день, по 24 часа в сутки. Пропагандисты рассказывают нам не о других – Америке и Западе, − а о себе, знакомя нас с собственными «подвалами».

Их речь − это подсознательная попытка вытеснить собственных демонов в первую очередь. Наша невротизация – последствие прежде всего их собственной невротизации. И с этой точки зрения, не мы, а они главным образом – как это ни парадоксально звучит сегодня − жертвы пропаганды.

Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 апреля 2016 > № 1732264 Андрей Архангельский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter