Всего новостей: 2525534, выбрано 3 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кузнецов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортАрмия, полициявсе
Кузнецов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 января 2015 > № 1293008 Александр Кузнецов

Трагизм положения России заключался в том, что она была проигравшим победителем (№1-2015)

Кузнецов Александр

Армен Оганесян, главный редактор журнала «Международная жизнь»: В 2014 году мы отдавали дань памяти жертвам Первой мировой войны. Памяти скорбной, особенно если вспомнить, что последовало в России после этой войны. На многих площадках в разных странах, разных городах люди отмечали скорбные даты, героизм участников войны. В нашей стране, которая принимала самое непосредственное участие в событиях тех лет, проходило много мероприятий. И одно из них, немаловажное для понимания истории Первой мировой войны, произошло в стенах Министерства иностранных дел - презентация сборника документов Первой мировой войны, подготовленного Историко-документальным департаментом.

Александр Игоревич, вы, конечно, соприкасаясь с документами того времени, по-новому пережили драматический отрезок истории, во многом трагический для России. Как вы лично относитесь к Первой мировой войне?

Александр Кузнецов, директор Историко-документального департамента МИД России: Думаю, для меня, как и для многих других, это одна из больших трагедий в истории России, которая обернулась для нашей страны фактически потерей того государства, которое формировалось на протяжении тысячи лет. Развитие России шло эволюционным путем. При всех проблемах и сложностях, которые были, наша страна развивалась. А в годы, которые непосредственно предшествовали Первой мировой войне, Россия развивалась особенно ускоренными темпами. Это многих пугало в Европе. Все это оборвалось в результате Первой мировой войны и революции.

Мне кажется, что трагизм положения России заключался в том, что она была проигравшим победителем. Россия внесла огромный вклад в победу Антанты. К сожалению, сейчас в ходе дискуссий, которые проходят во всем мире, эта тема замалчивается. А ведь, по сути, Россия спасла Францию от разгрома, но она спасала и себя, потому что план Германии предполагал быстрый разгром Франции, а затем всеми силами обрушиться на Россию. И этот план был сорван летом 1914 года ценой огромных жертв и поражения армии А.В.Самсонова.

Очень важно, чтобы нынешнее поколение знало эту историю и умело извлекать уроки. Это касается не только нас, а вообще современного поколения политиков, потому что мы видим, что происходит сейчас в мире. Фактически мы сталкиваемся с теми же опасностями, которые существовали и в июле 1914 года, когда были проявления той же заносчивости, чувства собственной исключительности, нежелания считаться с мнениями других государств, стремление к конфронтации, склонность к давлению и силовым методам. Все это было 100 лет назад, и мы видим это сегодня. Будет очень печально, если уроки Первой мировой войны, несмотря на все дискуссии, многочисленные конференции, публикации, останутся невыученными.

А.Оганесян: Обстановка в мире сейчас неспокойная. Некоторые даже ассоциируют нынешнее состояние между Россией и Западом с предвоенными годами. Не могли бы вы, основываясь на вашем знании документов, прокомментировать эти опасения?

А.Кузнецов: Явление Первой мировой войны интересно тем, что в июле 1914 года никто не представлял себе катастрофических последствий и масштабов Первой мировой войны. Мы издали сборник документов МИД России «В годы Первой мировой войны», о котором вы упоминали, включили туда и дневники, и личные свидетельства дипломатов. Не было ощущения, в том числе у дипломатов, что война примет подобные масштабы. Тем более не было даже отдаленного представления о тех долгосрочных последствиях, которые наступят. Факт, который признан всеми: Первая мировая война предопределила судьбу Европы и судьбу всего мира в ХХ веке и подготовила Вторую мировую войну.

А.Оганесян: О Первой мировой войне даже спустя 100 лет говорят очень мало. В чем была цель войны? Какие были лозунги? Чего хотела Германия?

А.Кузнецов: Все не просто. Недаром ученые в течение столетия ломают головы над причинами Первой мировой войны, и по-прежнему существуют разные точки зрения на этот счет. Но, что касается России, мне кажется, что исследования последних лет проводились очень интенсивно и был такой глубокий пересмотр вообще истории дореволюционной России, в том числе и ее внешней политики. Эти исследования со всей очевидностью говорят, что, во-первых, Россия не хотела войны, а во-вторых, русская дипломатия делала все возможное, чтобы ее предотвратить. Другое дело, что Россия была частью международной системы, которая неуклонно, фатальным образом вела к конфликту в Европе. И Россия не могла соскочить с подножки этого паровоза, но и отдать на растерзание Сербию она не могла, потому что оказалось бы, что Россия отказывается от своих исторических интересов, от своей солидарности с православными народами, от обязательств.

Фактически, как писал один из министров иностранных дел, мы перестали бы быть страной Петра Великого и Екатерины II, перестали бы быть великой державой. Это была цена, которую Россия платила за свой высокий международный статус. В этом и состоит трагизм ситуации, но в то же время все утверждения, которые сейчас гуляют по западным историческим исследованиям, о том, что якобы в Санкт-Петербурге существовала какая-то партия войны, что Россия была заинтересована в войне, чтобы захватить Константинополь, не выдерживают никакой критики, не находят подтверждения.

И, кстати, наши документы тоже говорят о том, что это совершенно несостоятельная точка зрения - Россия не хотела войны. Мы публикуем в сборнике очень интересный документ впервые в полном объеме. Он публиковался раньше частично. Это поденная запись МИД, которую вел ближайший помощник министра иностранных дел С.Д.Сазонова. Там все события июля 1914 года описаны весьма подробно. Это очень достоверный документ, он передает не только содержание той политики, которая проводилась, но даже ту атмосферу, в которой принимались решения.

А.Оганесян: Мы много слышали об убитом в Сараеве наследнике австро-венгерского престола Франце Фердинанде, что и стало предлогом начала Первой мировой войны. Однако никто не представляет, что это был за человек. За что его убили?

А.Кузнецов: Он был австрийцем, человеком умеренных взглядов, не принадлежал к кругу агрессивно настроенных деятелей Австро-Венгерской империи. Тогда там очень остро стояла проблема единства страны. Это было многонациональное государство, населенное в том числе и славянскими народами, и в Вене испытывали страх в связи с тем, что империя может взорваться. Существовало два диаметрально противоположных подхода к тому, как спасти империю. Один подход был очень воинственным и агрессивным, а второй - более умеренным. Например, Франц Фердинанд считал, что Австрия нуждается среди прочего в хороших отношениях с Россией, потому что для нее это было какой-то гарантией против сепаратизма славянских народов. Поэтому убийство Фердинанда стало колоссальной провокацией, которая никому была не нужна: ни Сербии, ни другим странам. Она была на руку только тем, кто хотел развязать войну. Кстати, после начала Первой мировой войны в Австро-Венгрии пытались доказать, что сербское правительство было причастно к убийству Франца Фердинанда, но никаких доказательств нет до сих пор.

А.Оганесян: А личность убийцы?

А.Кузнецов: Он был представителем радикального движения, крайне националистического. Это еще один урок, который говорит о том, насколько опасны радикализм, экстремизм. Что касается самого Франца Фердинанда, он был фаталистом. Из информации службы безопасности он знал о том, что на него готовится покушение, тем не менее ничего не изменил в своей программе пребывания в Сараеве.

А.Оганесян: Почему союзниками России были Англия и Франция? Какие общие интересы связывали наши государства к 1914 году?

А.Кузнецов: Это произошло не в 1914 году, а гораздо раньше. Европейская политика XIX века и начала ХХ была очень сложной, переменчивой, поэтому такое явление, когда бывшие противники становятся союзниками и наоборот, происходило сплошь и рядом. Во второй половине XIX века существовал «Союз трех императоров» - Германии, России и Австро-Венгрии. Но к концу века произошло резкое обострение русско-австрийских и русско-германских отношений, и этот союз распался. Было еще подобие некоего договора между Россией и Германией, так называемого договора о перестраховке. Но после отставки Бисмарка новый канцлер генерал Каприви, который был настроен отнюдь не дружественно к России, решил его не продлевать. И перед Россией встала большая проблема - что делать дальше? Ей грозили изоляция и просто вытеснение из Европы, чего и добивалась Германия для того, чтобы остаться один на один с Францией. А Франция была заинтересована в России больше, чем Россия во Франции. Хотя император Александр III не питал особых симпатий к революционной Франции, однако пошел на союз с ней и даже во время визита французских кораблей в Кронштадт в 1891 году слушал «Марсельезу» с непокрытой головой.

У России были сомнения, надо ли идти на этот союз или нет. Современники рассказывают такую любопытную историю. Когда министр иностранных дел Николай Карлович Гирс подписывал секретную конвенцию о военно-политическом союзе вместе с французским послом, он вдруг отложил перо, закрыл глаза, задумался, но потом все-таки подписал. Французский посол спросил его, почему была такая пауза. Он ответил, что молил Бога, чтобы тот отвел его руку, если вопреки очевидности союз с Францией окажется гибельным. Какой-то внутренний голос ему говорил, что этот шаг рискованный. Тем не менее верх взяли геополитические интересы. Не надо забывать, что Франция была тогда главным финансовым кредитором. Поэтому союз с Францией был задолго до Первой мировой войны.

Что касается Англии, то тут вопрос сложнее. Ведь известно, что на протяжении столетия Россия и Англия были соперниками, особенно на Среднем Востоке. Но в 1907 году они сумели заключить соглашение, по которому снимались противоречия в Афганистане, Персии, Тибете. А еще через несколько лет, когда угроза войны уже была вполне реальной, в Санкт-Петербурге пришли к такому мнению, что если Англия присоединится к Русско-французскому союзу, то Германия просто не сможет развязать войну против такой мощной коалиции. Этот расчет опять не оправдался. Из-за, мягко говоря, двойственной политики Англии не удалось заключить союз, и Россия и Англия стали союзниками только во время Первой мировой войны. Антанта стала реальностью уже после начала Первой мировой войны.

А.Оганесян: История Крымской войны и осады Севастополя. Вы правы, что и в истории Европы изменилось многое. Как отмечали некоторые историки, увлекшись Крымской войной, Наполеон III и Лондон проглядели усиление Пруссии и получили то, что получили. Де Голль говорил, что у Франции остались только глаза, чтобы плакать в результате прусско-французских войн.

А.Кузнецов: Можно проследить некую тенденцию на протяжении XIX да и ХХ века - систематическая недооценка западными лидерами позитивной роли России в Европе, что Россия всегда была фактором безопасности, но при условии, что эта безопасность неделима. Почему мы всегда говорим, что в Европе должна быть равная безопасность, а не безопасность одного за счет другого. Это тоже один из уроков в истории международных отношений в Европе.

А.Оганесян: Правда ли, что в Сербии хранится уникальный архив Первой мировой войны, еще никем не изученный?

А.Кузнецов: Не думаю, что в Сербии или любой другой стране хранятся какие-то документы, которые смогут перевернуть наши представления о Первой мировой войне. Уже в течение 100 лет издано столько документов во всех странах, которые принимали участие в войне, что человек просто не в состоянии все это прочитать, не говоря об огромном количестве исторических трудов. Особенно характерно, что дискуссии о Первой мировой войне идут уже не столько о фактах, речь идет об интерпретации, о разных взглядах на причины начала Первой мировой войны. Но мы не видим появления каких-то новых документов, которые позволяли бы взглянуть на события под другим углом.

А.Оганесян: Практически все монархии Европы в начале ХХ века имели родственные связи и, несмотря на это, пошли друг на друга войной. Как вы можете объяснить подобный феномен?

А.Кузнецов: Мы знаем, что Николай II и германский кайзер Вильгельм были кузенами и часто встречались, но при этом они испытывали глубочайшую личную неприязнь. Николай II хорошо знал Вильгельма и его слабые стороны. В целом это была эпоха, когда внешняя политика и дипломатия ассоциировались с личностью императора, короля. Все уходило в прошлое, даже в самодержавной России, где после первой революции и принятия основных законов император был полным хозяином внешней политики. Тем не менее внешняя политика России основывалась не на каких-то личных симпатиях и антипатиях, а на национальных интересах.

А.Оганесян: Взять хотя бы переписку Николая II со своей бабушкой - королевой Викторией по поводу Суэцкого канала. Там был конфликт сразу после того, как королева Виктория дала разрешение на свадьбу молодых Николая II и принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской. Он дал понять бабушке, что мы не дадим Франции возможности тотального контроля над Суэцким каналом.

А.Кузнецов: Таких примеров очень много. Кроме того, во время Первой мировой войны император Николай II был достаточно опытным человеком в государственных делах. Его многому научил печальный опыт Русско-японской войны и последовавшей потом революции. Как мы знаем, он до последнего момента даже сопротивлялся всеобщей мобилизации и вступил в личную переписку с кайзером, чтобы попытаться убедить его не делать такого рокового шага.

А.Оганесян: Во многом история Первой мировой войны оказалась для нас терра инкогнита. Не было времени, чтобы объективно ее исследовать. Сразу к власти пришли большевики, они интерпретировали ее только в одном русле, абсолютно не научном. Конечно, было сделано много ошибок, но никто не отмечает того, о чем писала часто советская историография - о безволии, неспособности, наоборот, говорили о потрясающей работоспособности Николая II в тот период и очень взвешенных решениях, которые он принимал чаще всего коллегиально. Думаю, что это отразилось и в документах, которые вы публикуете. Сколько людей было подключено к работе над этим сборником?

А.Кузнецов: Людей на самом деле было немного, потому что у нас достаточно ограниченный состав Архива внешней политики Российской империи. Но у нас хорошие специалисты. Чтобы издать такой сборник, нужно не только подобрать документы, но и провести их археографическую обработку. Надо расшифровать рукописные тексты, перевести тексты, которые написаны на иностранном языке, снабдить их комментариями, ссылками, иначе это не будет профессиональной работой. Работа заняла не меньше двух лет. Мы ставили перед собой задачу по-новому подойти к истории Первой мировой войны, истории русской дипломатии во время этой войны, мы отбирали то, что относится к профессиональной работе дипломатов - взаимоотношениям с другими государствами. Надо было показать широкую панораму самой дипломатической службы, что это были за люди, как они воспринимали свои задачи, чем они жили. Многие уходили добровольцами на фронт, получали боевые награды, находились в тяжелейших условиях воюющих стран. У нас, например, есть документ, который читается с волнением. Наш посланник в Сербии князь Трубецкой получил предписание из Петрограда: «До конца разделить участь сербского правительства». Что это означало осенью 1914 года, когда сербская армия находилась в тяжелейшем отступлении? Фактически оно означало быть готовым пожертвовать собственной жизнью.

А.Оганесян: Не могли бы вы рассказать о том, как шла работа над выпущенным вами сборником документов, по каким критериям отбирались материалы?

А.Кузнецов: Сборник составлен под новым углом зрения, потому что наша задача состояла в том, чтобы показать человеческое лицо дипломатической службы: не только какие-то исторические события, профессиональную деятельность дипломатов, но и вообще что представляла собой дипломатическая служба старой России. Поэтому мы включили в сборник документы, которые нигде не публиковались. Например, на такую малоизвестную тему, как гуманитарная деятельность дипломатов. Ведь Первая мировая война была крупнейшей гуманитарной катастрофой.

В первые дни войны сразу же возникла проблема, что делать с российскими подданными, находившимися в тех странах, которые объявили России войну. Только на территории Германии было 40 тыс. человек, и надо было им как-то помогать вернуться в Россию. Также возникла проблема с военнопленными, ранеными, которым тоже надо было оказывать поддержку. В российских посольствах за рубежом создавались госпитали. И в Петербурге некоторые дипломаты в частном порядке создавали свои собственные госпитали для приема раненых. Мы хотели показать, что дипломатическая служба была вместе со страной, то есть она полностью разделяла тяготы военного времени. Дипломаты тоже находились в строю. Мне кажется, что это было важно показать не только в тот период, но и в другие периоды, когда наша страна переживала тяжелые времена. Дипломатическая служба всегда выполняла свой патриотический долг.

А.Оганесян: Вы хотели показать лицо дипломатической службы. Там должны были прослеживаться, наверное, судьбы конкретных людей. Эти материалы носят документально-портретный характер?

А.Кузнецов: Да. Кроме всего прочего, из самих документов можно получить представление о разных людях, личностях. Например, мы публикуем очень интересный дневник. Правда, он настолько большой, что в сборник вошла лишь часть его. Был такой дипломат - князь Урусов, который в течение всей Первой мировой войны вел дневник и подробнейшим образом описывал свои впечатления о происходящих событиях, а потом о Февральской революции 1917 года. Мы публикуем самую интересную часть, когда он буквально по часам описывает свои впечатления о событиях в Петрограде.

Начинается дневник с того, как он работает в Токио в качестве секретаря посольства, а потом возвращается в Россию и работает вице-директором Экономического департамента МИД. Кстати, он сыграл своего рода историческую роль, потому что, когда произошла Октябрьская революция, был одним из лидеров, которые отказались от сотрудничества с советской властью, попал в ЧК и объявил забастовку, потом его освободили. Он интересен еще тем, что был одним из первых сильнейших теннисистов России и зачинателем олимпийского движения в России, бессменным членом Олимпийского комитета, чемпионом Петербурга по теннису, он отмечен в Зале теннисной славы России.

А.Оганесян: Что еще уникального, на ваш взгляд, в этом сборнике?

А.Кузнецов: Уникален он тем, что создает некоторое объемное представление о том, что такое дипломатическая служба России, но одновременно в нем содержатся ответы на принципиальные вопросы относительно мотивов и причин вступления России в войну. Что делала российская дипломатия, чтобы предотвратить войну, как она анализировала ситуацию - все это очень интересно. Отношениям с союзниками посвящен целый раздел: документы, соглашения и многое другое. Для нас этот сборник важен тем, что он позволяет почувствовать дух времени. Что особенно важно, посмотреть на события Первой мировой войны глазами не сегодняшнего поколения, которое понаслышке знает, что произошло 100 лет назад, а глазами людей, которые непосредственно переживали события того времени.

А.Оганесян: Сохранились документы, они публиковались в советское время в специальных изданиях Наркомата иностранных дел, о том, как происходил захват царского МИД большевиками. В МИД мало кто пошел на сотрудничество с советской властью. В то время дипломатами становились самые различные люди. Г.В.Чичерин, например, до революции не работал в МИД.

А.Кузнецов: В молодости он был сотрудником архива, очень много сделал для восстановления архивов МИД после революции. Он говорил, что архивные документы - это как боеприпасы для армии, они также необходимы.

А.Оганесян: Пришли товарищи в тужурках, сделали архивы открытыми - нет у нас никакой закрытой дипломатии. В их руки попали и стали известны некоторые документы царской России, в том числе и документы, которые были подписаны во время Первой мировой войны. Как вы относитесь к такому подходу к архивам?

А.Кузнецов: Думаю, что такой лозунг, как «Долой тайную дипломатию, опубликуем тайные договоры», возник неслучайно. Это было не только уделом России. Во всей Европе было движение, которое выступало с требованиями о том, чтобы положить конец тайной дипломатии. Потому что люди, которые пережили трагедию Первой мировой войны, считали, что такая катастрофа произошла из-за того, что какие-то люди за плотно закрытыми дверями вынашивали какие-то агрессивные планы, плели дипломатические интриги и в результате произошло то, что произошло. Однако министр иностранных дел С.Д.Сазонов уже много лет спустя, живя в эмиграции, написал в своих мемуарах, что большевики, в сущности, оказали большую услугу старой русской дипломатии, потому что они показали чистоплотность приемов старой русской дипломатической службы.

А.Оганесян: Говорят, что часть любых государственных архивов закрыта от постороннего ознакомления. Почему?

А.Кузнецов: Дело обстоит как раз наоборот. Мы максимально заинтересованы в широком распространении архивных документов. Во-первых, потому что это способствует распространению исторических знаний, а во-вторых, потому что публикация архивных документов - это самое эффективное средство противостоять разного рода спекуляциям, манипуляциям истории. Мы знаем много примеров, когда идет сознательное искажение истории отношений России с рядом стран. Архивные документы тем и замечательны, что с ними трудно спорить, они говорят сами за себя. Другое дело, конечно, что есть секретные документы. В России существует закон об архивном деле, который четко устанавливает срок секретности в 30 лет, потом они рассекречиваются. Этот процесс достаточно трудоемкий, потому что для рассекречивания нужна экспертиза, а для экспертизы нужны кадры, финансы, которых всегда не хватает. Тем не менее ежегодно мы рассекречиваем тысячи документов. Не так быстро, как нам хотелось бы, но процесс идет.

А.Оганесян: Существует ли какая-то комиссия, которая принимает на этот счет решение?

А.Кузнецов: В нашем департаменте работает группа послов, в основном ветеранов дипломатической службы, которые на постоянной основе просматривают архивные дела и готовят документы к рассекречиванию.

А.Оганесян: Часто ли к вам обращаются нынешние посольства за теми или иными справками? Насколько востребована ваша работа в оперативной деятельности?

А.Кузнецов: Архивные подразделения МИД России такие же оперативные, как и все другие. Обращаются по самым разным вопросам, необходимо подкреплять нашу позицию архивными документами, знать историю вопроса. Это касается не только Центрального аппарата, но и наших посольств, которые постоянно обращаются к нам с просьбами подготовить документы, подтверждающие право собственности, или, например, когда отмечаются какие-то памятные даты в истории двусторонних отношений, даже даты установления дипломатических отношений. Ежегодно мы организовываем в самых разных странах по несколько выставок, посвященных таким датам. Так что у нас идет взаимодействие с посольствами на постоянной основе.

А.Оганесян: Вы занимаетесь большим объемом исторических исследований. Было ли в вашей работе в Историко-документальном департаменте нечто такое, что после знакомства с документами привело бы вас в состояние эмоционального шока?

А.Кузнецов: Эмоциональный шок - это, пожалуй, слишком громко сказано. Есть такие документы, которые без волнения держать в руках невозможно. У нас хранится подлинник Акта о безоговорочной капитуляции Германии, подписанный маршалом Г.К.Жуковым. Представим себе, какие трагедии, какие миллионы жертв, какие подвиги стоят за этим простым листом бумаги.

А.Оганесян: Много ли у вас запросов и обращений от иностранных и отечественных историков?

А.Кузнецов: У нас ежегодно в архивах работают десятки российских и иностранных исследователей. Правда, сейчас идет ремонт здания Архива внешней политики Российской империи, поэтому мы лишены, к сожалению, возможности принимать историков в читальном зале, его у нас просто нет. Надеюсь, через год эта работа возобновится, но Архив внешней политики РФ регулярно принимает в своем читальном зале и отечественных, и иностранных историков.

А.Оганесян: Бывали такие случаи, когда историки находили что-то такое, что удивляло и самих работников архивов?

А.Кузнецов: Это происходит достаточно часто. Архивисты, конечно, очень хорошо знают архивы, но ведь не могут они знать каждый документ. Я сам, проработав в архиве и занимаясь собственными исследованиями, сталкивался с такими случаями, когда вдруг попадаются документы, которые по-новому открывают глаза на те вопросы, над которыми историк работает. Это не обязательно какая-то научная сенсация, что редко бывает, но здесь появляется какой-то охотничий азарт, работать в архиве очень увлекательно.

А.Оганесян: У вас есть свои исследования?

А.Кузнецов: Я занимался историей старой русской дипломатии второй половины XIX - начала ХХ века. Меня интересовал вопрос, как готовили дипломатов в старой России, почему на эту тему никто и никогда не писал. Материалов было очень мало, я писал, основываясь на архивных документах. В старой России не было специальных учебных заведений. Был, конечно, Александровский лицей, овеянный славой А.С.Пушкина, но он не был предназначен для подготовки дипломатов. Примерно десять процентов каждого выпуска брали на работу в МИД, а подготовка шла в основном во время службы. Карьерный рост дипломата в те времена не был стремительным. Нужно было прослужить 25-30 лет, чтобы получить самостоятельный пост, а стать императорским послом - это как получить маршальский жезл. Причем императорские послы получали в два раза больше, чем министры иностранных дел.

А.Оганесян: Изучая переписку послов с императором, какую систему вы увидели? Послы имели право обращаться прямо к императору?

А.Кузнецов: Не совсем так. Вся корреспонденция из посольств приходила в МИД, в канцелярию министра. Это было самое главное подразделение министерства. Кстати, только те чиновники, которые там работали, считались дипломатами. В канцелярии существовала служба, которая готовила для императора так называемый «салат». Это были докладные записки министра, донесения послов и другие дипломатические документы, которые ежедневно доставлялись императору. Он все это прочитывал. Кстати, у нас хранится интересный документ - Николай II написал на донесении посланника на Балканах: «До каких пор наши дипломаты, тем более молодые, будут писать донесения на французском языке? Мой отец еще в 1887 году запретил внутреннюю переписку на французском языке. А этот молодой парень мне пишет на иностранном языке».

А.Оганесян: Есть ли в ваших планах публикации документов 1930-х годов, связанных с отношениями Москвы с Парижем и Лондоном?

А.Кузнецов: Большей частью эти документы опубликованы. Например, у нас есть серия «Документы внешней политики СССР», которая издается уже в течение многих лет. Мы закончили работу над томом, посвященным 1942 году, и начинаем работу над сборником по 1943 году. 1930-е годы освещены достаточно подробно. Документы и научные исследования, основанные на архивных данных, опубликованы. У нас было очень много совместных проектов, когда мы издавали сборники документов по двусторонним отношениям. За последнее десятилетие в 30 изданиях помещены архивные документы по 1930-м годам.

А.Оганесян: Нет ли у вас ощущения, что наше молодое поколение даже представления не имеет о многих периодах истории взаимоотношений России с другими государствами? Могут ли эти пробелы быть исправлены в будущем с учетом новых школьных учебников?

А.Кузнецов: Действительно приходится слышать жалобы на то, что уровень исторических знаний снижается, но я бы не говорил так однозначно, потому что в других странах ситуация еще хуже. Мы постоянно сталкиваемся с примерами вопиющего невежества в отношении, в частности, России, а иногда это просто сознательное искажение истории. Но сейчас видно, что интерес к истории России растет. И государство принимает много усилий по распространению исторических знаний. Возобновлена деятельность Российского исторического общества, воссоздано Российское военно-историческое общество, очень широко отмечаются такие крупные даты, как 200-летие Отечественной войны 1812 года, 100-летие Первой мировой войны, очень широко будет отмечаться 70-летие Победы в Великой Отечественной войне, идет работа над новыми школьными учебниками. Думаю, что мы никогда не будем страной, лишенной исторической памяти. И это имеет принципиальное значение для будущего нашего государства.

А.Оганесян: К 70-летию Победы вы что-то готовите?

А.Кузнецов: Уже проделана большая работа. Сейчас выходит в свет многотомное фундаментальное издание «Великая Отечественная война. 1941-1945», один из томов которого целиком посвящен внешней политике и дипломатии Советского Союза. Он основан на наших документах. В нем будет много фотоматериалов. Это серьезный труд, который отражает современный уровень нашей исторической науки. Что касается Великой Отечественной войны - будут еще мероприятия. Сейчас мы готовим большой проект размещения материалов в Интернете - большой массив исторических документов, посвященных внешней политике СССР в годы войны.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 января 2015 > № 1293008 Александр Кузнецов


Эстония. Россия. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 31 декабря 2013 > № 975028 Александр Кузнецов

Вице-губернатор Ленинградской области Александр Кузнецов: "Наш трансграничный регион - оживленный перекресток международного сотрудничества"

Недавно в Выборге торжественно открыта после реставрации городская библиотека, построенная в прошлом веке по проекту финского архитектора Алвара Аалто. Ее реконструкция стала примером успешного сотрудничества российских и финляндских специалистов, средства были выделены из федерального бюджета России. О трансграничных и приграничных проектах, в которых участвует 47-й регион, корреспондент ИА REGNUM поговорил с вице-губернатором Ленинградской области по внешним связям Александром Кузнецовым.

- Александр Валентинович, в каких программах приграничного сотрудничества участвует Ленинградская область?

- Наш регион участвует в двух таких программах на 2007-2013 годы: "Юго-Восточная Финляндия-Россия" и "Эстония-Латвия-Россия". Готовимся принять участие в аналогичных программах, рассчитанных до 2020 года.

Они стали знаковыми в нашем многолетнем опыте приграничного сотрудничества. Дело в том, что впервые в их финансировании и разработке приняли участие федеральные органы власти - соответственно, программы перешли на качественно иной уровень: появилась возможность осуществления крупномасштабных инфраструктурных проектов, имеющих долгосрочный социально-экономический эффект.

- Какие конкретно проекты реализуются в рамках приграничного сотрудничества?

- Сейчас реализуются 43 проекта с общим бюджетом около 50 миллионов евро. Они направлены на содействие развитию экономики, малого и среднего бизнеса, на повышение энергоэффективности, развитие транспортно-логистического комплекса, системы социальной защиты и здравоохранения, гуманитарных связей.

Четыре проекта - особенно масштабные, их суммарный бюджет составляет около 32 миллионов евро. Две программы реализуются в сотрудничестве с Финляндией, две - с Эстонией. Проект комитета по дорожному хозяйству Ленинградской области - завершение реконструкции моста через реку Сторожевая (автодорога Выборг-Светогорск) и проект комплексной реконструкции пограничного пункта пропуска Светогорск-Иматра с участием администрации Светогорска. С Эстонией мы также осуществляем проект комплексной реконструкции автомобильных и пешеходных пунктов пропуска Ивангород-Нарва и развиваем уникальный ансамбль Ивангородской крепости и Нарвского замка как единого культурно-туристического объекта. Я считаю последний проект своеобразной "визитной карточкой" программы Эстония-Латвия-Россия.

- Расскажите, пожалуйста, поподробнее о проекте реконструкции погранперехода в Ивангороде?

- Это масштабный проект с общим бюджетом 8,2 миллиона евро. Партнерами здесь выступают Федеральное агентство по обустройству государственной границы России и Министерство внутренних дел Эстонии.

Пропускная способность пунктов пересечения границы Ивангород-Нарва не равномерна. И сейчас обе стороны предметно занялись решением этой проблемы. Определенные улучшения станут возможны именно в рамках совместного проекта. Реконструировать будут как пешеходный переход Ивангород-Нарва ("Парусинка"), так и автомобильный - по мосту Дружбы. Проект предполагает строительство здания пункта пропуска с организацией погранично-таможенной инфраструктуры, его обустройство и оснащение.

Реконструкция автомобильного пункта пропуска включает расширение территории, увеличение полос движения для грузового автотранспорта за счет реконструкции режимной зоны пункта пропуска, а также приращение прилегающих площадей. Проект реконструкции уже прошел несколько этапов согласований, и обе стороны приступили к консультациям по организационным моментам.

- А как реализуется проект комплексного развития Иваногородской крепости и Нарвского замка?

- Я напомню, что уже 5 лет назад власти приграничных территорий пришли к пониманию необходимости развивать туризм совместно. Проводился анализ туристической сферы в Ивангороде и Нарве, туристических маршрутов и законодательства о пересечении границ. Исследования учитывали мнение и турфирм, и посетителей - проведена большая подготовительная работа.

Теперь за достаточно короткий период времени - 30 месяцев - этот уникальный средневековый ансамбль должен стать по-настоящему привлекательным для туристов. К совместной работе уже приступили областное государственное учреждение культуры "Музейное агентство" и департамент развития и экономики администрации Нарвы.

По расчетам специалистов, после завершения проекта крепостной ансамбль будут посещать более 170 тысяч человек в год. Это откроет новые возможности для туристических фирм: будут разработаны маршруты, куда войдет посещение обеих крепостей. Для этого возведут общую инфраструктуру. Бюджет проекта - 6,8 миллиона евро. Важно, что средства поступают и от европейских партнеров, и с российской стороны.

Проект включает строительство подъездных путей к Ивангородской крепости и реконструкцию сквера Нарвского замка. Будут оборудованы подъезд и пешеходный проход к крепости (участок длиной 500 метров), спуск на улицу, ведущую к крепости, лестничный подъем к воротам, две стоянки для автотранспорта.

Планируется отреставрировать Малый Пороховой амбар в Ивангородской крепости и каменную кладку стен "Четвероугольной крепости 1492 года". Реставрация начнется в 2014 году, после проведения конкурсных процедур. В Нарве реконструкция коснется бастиона Виктория - самого высокого и мощного бастиона замка. Сейчас, как отмечают эстонские власти, он разрушен, и находиться рядом с ним опасно. После реставрации объект будет восстановлен в аутентичном виде.

Внутри обеих крепостей планируется открыть гостевые центры, экспозиции, сувенирные лавки, информационные пункты. Также будет благоустроена близлежащая территория, построены подходные пути и организовано уличное освещение, установлены скамейки.

- Совместное финансирование проектов является нормой или оговаривается в каждом конкретном случае?

- Софинанирование - одна из основ программ приграничного сотрудничества. Например, общий бюджет программы сотрудничества "Эстония-Латвия-Россия: 2007-2013" составляет около 75 миллионов евро и софинансируется Европейским Союзом (47 млн евро), Российской Федерацией (15,9 млн евро), а также из бюджетов Латвии и Эстонии.

Общий бюджет программы "Восточная Финляндия-Россия" составляет 72,36 миллионов евро. В софинансировании программы участвуют Российская Федерация, ЕС и Финляндия.

- Какие новые международные проекты планируются к реализации в наступающем 2014-м году? 

- В планах - проекты по модернизации и развитию приграничной, транспортной, туристической инфраструктуры, интеграции транспортных систем, снижению нагрузки на окружающую среду, сохранению общего культурного наследия и развитию связей между людьми.

Ленинградская область старается активно использовать все инструменты международного сотрудничества, например, партнерство Северного измерения. Мы заинтересованы и в появлении новых трансграничных инструментов межгосударственного сотрудничества, которые позволяли бы решать общие для макрорегиона задачи - такие, как программа сотрудничества в регионе Балтийского моря.

Эстония. Россия. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 31 декабря 2013 > № 975028 Александр Кузнецов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 31 августа 2013 > № 885372 Александр Кузнецов

«Предвижу повторение Смутного времени…»

Резюме: Служба в МИДе формировала «имперское сознание», однако, придавала ему особую профессиональную окраску. Дипломаты острее сознавали внутреннюю слабость империи, вызванную ее социально-экономическим и культурным отставанием от ведущих мировых держав, а также угрозой революционного взрыва.

Глобальный мир, в котором все страны связаны друг с другом, границы все более проницаемы, а грань между внутренними и внешними процессами стирается, ставит дипломатов в сложное положение. Иностранные дела любого государства больше не стоят особняком, те, кто ими ведает, не может руководствоваться исключительно масштабными геополитическими планами и построениями. Динамика развития каждой страны, логика ее государственного строительства зависит от окружающей среды так же, как и мировая среда находится под воздействием решений, принимаемых крупными и не очень державами. И, конечно, профессионалам в области внешней политики не может быть безразлично, что происходит в собственной стране, вписываются ли ее действия в международный контекст либо идут вразрез с ним.

Впрочем, хотя все это предельно обострилось в современном мире, подобные проблемы вставали перед дипслужбой во все времена. Русской дипломатии со времен министра иностранных дел князя Александра Михайловича Горчакова было присуще понимание взаимосвязи внешней и внутренней политики, и, изучая ее историю, очень интересно обращать внимание на политическое мировоззрение дипломатов и их отношение к процессам внутри страны. В этой связи особенно важны переломные, судьбоносные для дипломатической службы моменты – например, Февральская и Октябрьская революции 1917 года.

«МИД имел дерзость сказать царю»

В императорской России дипломатия, как и в целом государственная служба, формально стояла «вне политики». Министерство иностранных дел не вмешивалось в решение внутриполитических вопросов, если они не имели прямого отношения к внешней политике. Такое положение сохранялось до принятия Основных законов 1906 г., пока объединенного правительства в России не существовало, и каждый министр отвечал непосредственно перед царем.

Сдержанность в политических вопросах была характерна и для личного поведения дипломатических чиновников, как правило, не считавших уместным афишировать свои убеждения, особенно если они расходились с официальным мнением. К тому же их взгляды чаще всего складывались независимо от профессиональной деятельности благодаря происхождению, семейному воспитанию, а также под влиянием политической атмосферы в соответствующих учебных заведениях. Наконец, дипломатическая служба не была однородной массой и, при всей силе корпоративных связей и интересов, состояла из индивидуальностей, выражавших достаточно широкий спектр взглядов и убеждений и различавшихся по уровню интеллектуального и культурного развития. При этом определенная часть дипломатических служащих – и немалая – вообще была равнодушна к общественно-политическим вопросам.

Характерный пример разноголосицы во мнениях сотрудников императорского посольства в Лондоне в разгар революции 1905 г. приводит в своих воспоминаниях Дмитрий Иванович Абрикосов: «За нашими завтраками в посольстве мы вели бесконечные споры о ситуации в России. Советник Сазонов (будущий министр иностранных дел. – Авт.) ратовал за суровые меры… Поклевский был более либеральным; Святополк-Мирский со своим обычным цинизмом утверждал, что все меняется к худшему. Я придерживался среднего курса: устранение агитаторов и реформы для народа. Думаю, что наибольшим либералом среди нас был посол (граф Александр Константинович Бенкендорф. – Авт.), но он был очень осторожен в выражении своего мнения и несколько раз, когда мы заходили слишком далеко в наших спорах, приказывал нам остановиться, иначе он выскажет мнение, которое он как представитель императора не имел права выражать. Этим обычно кончались наши споры, которые, как и большинство споров между русскими, были совершенно бесполезны и никак не могли изменить ход событий».

Этот пример подсказывает необходимость ставить вопрос о выяснении не столько личных политических взглядов того или иного дипломата, сколько общей политической культуры дипломатической службы в целом. Личные взгляды могут служить лишь иллюстрацией тенденций более общего характера.

Современная наука трактует политическую культуру как весьма широкое понятие, включающее совокупность ценностей, взглядов, убеждений, ориентаций, а также наиболее типичных образцов и правил политического поведения, взаимодействия власти, индивида и общества. Применительно к дипломатической службе такой подход позволяет ответить на ключевой вопрос: каким образом профессиональные интересы и корпоративные ценности этой службы воздействовали на ее отношение к внутренним событиям и процессам в России.

Одним из главных факторов, влиявших на формирование политической культуры дипломатии было глубокое понимание зависимости внешнеполитических возможностей страны от ее внутреннего положения. Служба в МИДе формировала «имперское сознание», однако, придавала ему особую профессиональную окраску. Дипломаты лучше, чем другие, понимали уязвимость России перед лицом внешних вызовов. Они острее сознавали внутреннюю слабость империи, вызванную ее социально-экономическим и культурным отставанием от ведущих мировых держав, а также угрозой революционного взрыва. Их беспокоил существовавший в стране глубочайший разрыв между тонким слоем образованной и высококультурной элиты и огромной массой неграмотного населения.

Такое восприятие российской действительности объективно подталкивало дипломатов в ряды сторонников реформирования и модернизации страны. Начало этой традиции было положено еще канцлером Горчаковым, который играл активную политическую роль в эпоху освободительных реформ Александра II. В частности, по его воспоминаниям, он ставил себе в заслугу влияние, оказанное на императора, в вопросе об амнистии всех политических ссыльных и о возвращении из ссылки оставшихся в живых декабристов.

Другая важная особенность политической культуры дипломатии, как замечает историк Виктория Хевролина, вытекала из стоявшей перед ней задачи «создания в глазах народов и правительств других стран имиджа России как просвещенной цивилизованной державы, смягчения того негативного отношения, которое испытывало европейское общественное мнение к самодержавию». Это порой заставляло МИД, при всей его лояльности к существующему строю, занимать позиции, вольно или невольно противоречившие охранительным началам во внутренней политике. Владимир Николаевич Ламздорф описывает в своем дневнике обсуждение в январе 1887 г. в Государственном совете проекта ограничения гласного судопроизводства. Речь шла о намерении Александра III «свести на нет… одну из реформ, прославивших царствование его покойного отца». МИД в лице министра Николая Карловича Гирса и юрисконсульта Федора Федоровича Мартенса доказывал, что с изменением судопроизводства международные договоры России о выдаче преступников утратят обязательный характер. Такая позиция вызвала бурный гнев Александра III, обвинившего МИД в том, что он останавливает важную реформу, чтобы «спросить позволения Европы».

Другой пример дипломатического профессионализма в подходе к внутриполитическим вопросам приводит в своем дневнике Мартенс, описывая доклад Ламздорфа царю 11 января 1905 г. – через день после «кровавого воскресенья». Николай II спросил министра, что он думает о событиях в Петербурге. «Ламздорф имел достаточно мужества, чтобы сказать государю, что, по его мнению, государь должен показаться народу или по меньшей мере принять делегацию от рабочих… Любопытно, что МИД имел дерзость сказать царю, что его правительство лишилось всякого доверия в глазах народа и потому он сам должен обратиться к народу».

Без «западных ценностей»

Немаловажную роль в формировании политической культуры дипломатов играл постепенный переход от понимания своей деятельности как личного служения императору к более современным представлениям о профессиональном и патриотическом долге. В условиях перехода к думской монархии формировался новый тип дипломатического чиновника, который, оставаясь на почве «заветов» и «преданий» эпохи Горчакова и Гирса, во все большей степени был ориентирован на приспособление традиционной имперской внешней политики к задачам внутреннего реформирования и ускоренного социально-экономического развития. Столыпинские реформы были восприняты руководством русской дипломатии как наиболее адекватные внешнеполитическим интересам.

Перед лицом все более явного несоответствия охранительных начал правительственной политики требованиям внутреннего развития страны и ее роли на международной арене принцип личного служения отходил на второй план, уступая место приоритету национальных интересов. Лояльность по отношению к монарху, безусловно, оставалась незыблемой у большинства дипломатов, но приобретала иной смысл, становясь частью более широкой системы патриотических ценностей. Сохранение конституционно-монархической формы правления рассматривалось как важное средство обеспечения международных позиций России, а также ее внутренней целостности и устойчивости. Дипломат Николай Александрович Базили писал: «До тех пор, пока массы остаются невежественными, Россия не может обойтись без сильной власти. Династические узы также необходимы для того, чтобы сохранять единство империи, столь огромной и разнородной, что на ее строительство ушла тысяча лет».

Воспитание подавляющего большинства дипломатов в духе европейской культуры способствовало распространению в их среде либеральных и умеренно-консервативных настроений. Основы этого воспитания закладывались в семье и на студенческой скамье. Базили писал, что он унаследовал либеральные взгляды от отца, также видного дипломата. По свидетельству министра иностранных дел Александра Петровича Извольского, учеба в Александровском лицее (одном из традиционных поставщиков кадров для МИД – Авт.) прививала «либеральное направление», а сам лицей имел репутацию «либерально-дворянского» заведения.

Вместе с тем европейское воспитание и либерализм в политической культуре дипломатов не следует отождествлять с «западничеством» как идеологией или внешнеполитической ориентацией. Официальная доктрина, ставя Россию в один ряд с «цивилизованными» странами, объединенными принадлежностью к европейской культуре, не знала «западных ценностей» в их современном идеологизированном понимании. Примером может служить тот факт, что тесный военно-политический союз с Францией, который был краеугольным камнем внешней политики Российской империи на финальном этапе ее существования, основывался исключительно на общих стратегических интересах, но никак не на общих ценностях. Напротив, республиканский, антиклерикальный государственный строй Франции вызывал отторжение правящей российской элиты.

Наученные длительным историческим опытом соперничества с европейскими державами, в первую очередь с Англией, русские дипломаты ясно видели отличия России от Запада, как с точки зрения культурной и религиозной самобытности, так и внешнеполитических интересов. В отчете МИДа императору за 1897 г. отмечалось, в частности, что восточная политика России проводилась «в полном соответствии с тем обаянием, коим среди народов Востока пользуется Держава Российская как хранительница высших идеалов порядка, права и справедливости – в противность своекорыстным стремлениям просвещенного Запада, с действиями коего неразрывно связаны представления о захватах и насилиях».

В соответствии с таким пониманием строилась и практическая деятельность русских представителей на Востоке. Интересным примером может служить переписка МИДа с миссией в Бангкоке в 1913 году. В связи с предложением передать управление ею на время отпуска посланника французскому представителю в Сиаме глава миссии Георгий Плансон прислал товарищу министра Анатолию Анатольевичу Нератову развернутые возражения, ссылаясь на различия интересов России и Франции в этой стране. Он подчеркивал, что позволение французам «хозяйничать в императорской миссии», где к тому же хранились секретные шифры, «огорчило бы сиамского короля и правительство. Они в душе боятся и ненавидят французов и наоборот, с необыкновенным уважением относятся к отдаленному, но единственному искреннему другу – России».

В начале ХХ века в России складывался новый слой элиты, уже не проникнутый космополитическим духом, столь характерным для предшествующего столетия. Этому способствовали глубокие изменения в социальном составе дипломатической службы. Если в середине XIX века она на четыре пятых состояла из дворян, то в начале следующего – только на две трети. В 1911–1915 гг. из поступивших в МИД 205 человек титулованных дворян было всего 9 (4,4 %). Выходцы из крестьян превосходили их более чем вдвое – 23 чел. (11,2 %). Общее число принятых на службу детей лиц недворянского происхождения (чиновников, мещан, духовенства, крестьян) достигло 40 %. Основной же костяк принятых (52,6 %) составляли представители «служилого» дворянства, т.е. дети петербургских чиновников.

В дипломатической среде формировалось «национальное» сознание, основанное на восприятии своей страны как самостоятельного и самодостаточного фактора мировой политики. Князь Лев Владимирович Урусов записывал в дневнике: «Страх перед реальной мощью России – нелицемерный. И с тех пор, что я болтаюсь за границей, я с первого же дня начал убеждаться, находя тому массу крупных и мелких подтверждений, что нас, Россию, иностранцы боятся. Боятся как неизвестности, как страны огромного протяжения, быстро растущего населения, страны, где культ души мирится с культом водки и кнута, где наклонности к азиатской лени и привычкам неожиданно уступают место Льву Толстому; страны неограниченных возможностей, страны, где будущее – и какое! – царит более властно, чем настоящее. Нас не могут – органически не могут понять – и поэтому нас боятся. Неожиданные смены слабости и силы изучают европейские тонкие умы, привыкшие к бездушным логическим построениям. Мы не подходим ни под одну мерку, говорим на разных языках, нас можно любить в отдельности, но следует бояться в общем».

В целом, однако, крайние националистические настроения не имели почвы в среде служащих МИДа. Интернациональный состав и общий уровень культуры дипломатических кадров создавали в министерстве атмосферу терпимости и взаимного уважения между людьми разных национальностей и вероисповеданий. Кроме того, сама природа дипломатической профессии, требующей способности к критическому анализу и реалистическим, взвешенным оценкам политических явлений, способствовала формированию мировоззрения, органически чуждого проявлениям экстремизма на религиозной или этнической почве. Националистические великорусские тенденции в политике Александра III и Николая II, проявлявшиеся, в частности, в ущемлении национальных прав населения Польши, Финляндии и других национальных окраин, вызывали неприятие и внутренний протест многих дипломатов, особенно остзейцев. Так, один из видных послов того времени барон Роман Романович Розен в своих воспоминаниях весьма резко отзывался об «узком национализме славянофильской школы», характерном для внутренней политики последних двух царствований. Он считал эту политику не только несправедливой, но и пагубной для единства империи, противопоставляя ее временам Александра I, проявлявшего в отношении инородцев «не только дух либерализма и великодушия, но и государственный разум и дальновидную мудрость».

«Конституционный образ мыслей»

Сложный процесс трансформации корпоративного сознания привел к тому, что в период революции 1905–1907 гг. руководство МИДа встало в ряды сторонников конституционного строя. В этот критический для государства момент дипломатическая элита не только имела свое мнение о положении в России, но и стремилась оказывать на него определенное воздействие с учетом внешнеполитических задач. По свидетельству Извольского, после назначения на пост министра иностранных дел он побывал в ряде западноевропейских столиц, где обсуждал с российскими послами «международное положение в связи с внешними и внутренними затруднениями, которые в то время испытывала Россия». Результатом этих бесед было достижение «полного единства во взглядах» между будущим министром и императорскими послами в Париже, Лондоне и Риме, соответственно, Александром Ивановичем Нелидовым, Александром Константиновичем Бенкендорфом и Николаем Валериановичем Муравьевым относительно плана действий, который Извольский намеревался предложить императору. Фактически впервые дипломатическая служба заняла самостоятельную позицию по принципиальному вопросу внутриполитического развития страны. Ее направленность не вызывает сомнений. Речь шла о том, чтобы ради укрепления международного положения страны пойти на уступки «разумным» требованиям «умеренной либеральной партии» с тем, чтобы нейтрализовать влияние экстремистов как слева, так и справа.

Поворот Извольского к активной работе с прессой и Государственной думой потребовал привлечения в МИД новых кадров, способных вести открытый диалог с общественно-политическими кругами. Такую работу активно проводил, в частности, Александр Александрович Гирс, которого новый министр поставил во главе вновь созданного Отдела печати министерства. По существу впервые за всю историю российская дипломатия начала приобретать в обществе реальных единомышленников и союзников в лице умеренных партий, представленных в Государственной думе – октябристов и кадетов.

Извольский стремился привить Николаю II «конституционный образ мыслей», снабжая его соответствующей информацией, почерпнутой как из русской и иностранной печати, так и из дипломатической переписки. В частности, в докладе о переговорах с министром иностранных дел Германии князем Бюловым, он с тактом, присущим опытному дипломату, писал: «Внутренние наши дела, конечно, не могли подлежать совместному формальному обсуждению; но князь Бюлов не пропустил этого случая еще раз самым решительным образом опровергнуть легенду о том, будто император Вильгельм когда-либо стремился воздействовать на эти дела и, притом, в реакционном смысле; сам канцлер, как ученик и почитатель Бисмарка, конечно, не может быть подозреваем в доктринальном либерализме; тем не менее, по его словам, он с каждым годом опыта все более убеждается, что при современных условиях представительный строй является единственною возможною формою государственных организаций. Поэтому он безусловно сочувствует тому среднему политическому направлению, которое с такою последовательностью проводится П.А. Столыпиным и которое характеризуется, с одной стороны, твердостью исполнительной власти, а с другой, постепенным переустройством страны на основе дарованных Вашим Императорским Величеством реформ. “Заметьте, – сказал мне князь Бюлов, – что Император Вильгельм, которому так часто приписываются абсолютистские тенденции, на самом деле всегда самым строгим образом соблюдает существующие в Германии и Пруссии конституционные формы”».

Извольский, по его собственному свидетельству, не раз использовал в разговорах с царем внешнеполитические аргументы для подталкивания Николая II на путь умеренных реформ. «Я как министр иностранных дел обратил внимание императора на впечатление, которое производит наш внутренний кризис на европейские кабинеты и общественное мнение. Я указал, что за границей единодушно осуждается политика кабинета Горемыкина и что никто не ожидает восстановления нормального положения в России помимо призвания к власти новых людей и изменения политики. Это мешает нам предпринимать различные шаги во внешних делах и, как несомненно подтвердит министр финансов, наш финансовый кредит». О многом говорит тот факт, что Извольский оказался единственным из всех министров кабинета Ивана Логгиновича Горемыкина, который втайне от двора вел переговоры с лидерами I Думы с целью достижения компромисса между ними и правительством и выхода из политического кризиса.

Наиболее дальновидные дипломаты понимали, к каким последствиям может привести охранительный курс правительства. Умея анализировать и трезво оценивать обстановку в странах пребывания, дипломаты делали это и в отношении собственной страны, строя соответствующие выводы и прогнозы. Посланник в Пекине Иван Яковлевич Коростовец приводит в своих воспоминаниях беседу с послом в Лондоне графом Бенкендорфом, который, находясь в Петербурге, высказал ему оказавшуюся «пророческой» точку зрения на перспективы внутренней обстановки в России. «Жизнь за границей не мешает мне следить за тем, что творится в России, куда я наезжаю довольно часто и, живя в имении, имею возможность наблюдать настроения, и вот мой вывод: революционная пропаганда снизу, анархия и потворство властей сверху. Все это вместе может расшатать самый крепкий организм. Наш государственный строй держится по инерции и традициям, но достаточно сильного толчка, чтобы начался развал. Я не знаю, какую именно форму примет русский бунт, но, вероятно, весьма неожиданную. Я предвижу повторение Смутного времени начала XVII века, самозванщину, уничтожение собственности или же какие-нибудь крайние социальные опыты».

Линию Извольского продолжил Сергей Дмитриевич Сазонов. Как и его предшественник на посту министра, он нередко участвовал в обсуждении с императором и членами правительства внешних и внутренних вопросов, которые, как он вспоминал впоследствии, «действуя взаимно друг на друга, сплетались так тесно, что разделять их было невозможно». При этом министр активно поддерживал политику продумски настроенных министров, противодействуя вместе с ними распутинщине и другим реакционным влияниям на императора.

Таким образом, нет оснований считать, что дипломатия была аполитичной, хотя в силу особенностей своего положения она должна была действовать исключительно в духе лояльности существующему строю. Разумеется, ни о каких открытых проявлениях оппозиционности говорить не приходится. Пример Георгия Васильевича Чичерина, бывшего служащего МИДа, примкнувшего к революционному движению, – редкое исключение в истории дипломатической службы. Однако объективные условия последнего этапа истории царской дипломатии заставляли ее в поисках наилучших путей обеспечения национальных интересов становиться на сторону либерально-реформистских кругов, стремившихся поставить страну на рельсы мирного, эволюционного и созидательного развития.

Ключевым вопросом была необходимость предотвратить или по крайней мере оттянуть начало мировой войны, которая уже в 1910 г. начинала казаться Извольскому почти неизбежной. Споры среди дипломатов вокруг решения этой задачи велись в основном вокруг двух моделей, в которых также находили отражение определенные взгляды на внутриполитическое развитие России. Консервативно настроенные чиновники считали, что путь к прочному миру лежит через радикальное улучшение российско-германских отношений на основе «монархической солидарности». Другая школа, к которой относилось большинство дипломатов, придерживалась сложившейся внешнеполитической концепции, в основе которой лежал русско-французский союз. Признавая, что решающим условием сохранения мира являются прочные отношения с Германией, представители этого течения вместе с тем отвергали возможность российско-германского согласия на идеологической основе. В частности, Извольский заявлял своим коллегам: «Если некоторые думают, что во время моего министерства будет сколочен новый Священный союз, то они глубоко ошибаются».

«Целость России выше всего»

Самостоятельная гражданская позиция служащих МИДа наиболее рельефно проявилась в ходе революционных событий февраля 1917 г., когда дипломатическая служба лишилась твердого государственного руководства и была вынуждена сделать собственный политический выбор. Итогом было почти единодушное согласие признать Временное правительство. Только один из крупных дипломатов подал в отставку якобы по «монархическим убеждениям» (посол в США Юрий Петрович Бахметев). Остальные поспешили выразить готовность к сотрудничеству с новой властью. Например, посол в Токио Василий Николаевич Крупенский в личном письме начальнику дальневосточного отдела МИДа Григорию Александровичу Козакову, отводя обвинения в нелояльности Временному правительству, писал: «Вы сами знаете, насколько я возмущался тем, что у нас тогда происходило, и как поэтому неосновательно было бы утверждать, что я сочувствовал старому режиму».

Можно допустить, что отчасти такое поведение диктовалось страхом за свою карьеру. Однако главным его мотивом было все же сознание патриотического долга, требовавшего довести войну до победного конца. Сотрудник МИД того времени Георгий Николаевич Михайловский приводит факты, убедительно свидетельствующие о равнодушии чиновников МИДа к судьбе отрекшегося императора и одновременно об их нежелании покидать Россию после февраля 1917 г., несмотря на традиционную привлекательность дипломатических постов за границей. Показательно и то, что наступивший политический хаос не только не расколол, но, напротив, сплотил чиновников МИДа на основе профессиональных и корпоративных ценностей. Подавляющее большинство из них отказалось вступать в политические партии, несмотря на соответствующую пропаганду, развернутую в том числе в стенах министерства.

Во время октябрьского переворота 1917 г. чиновники министерства вплоть до мелких канцелярских служащих с таким же единодушием, как и в феврале, отвергли предложение Льва Троцкого о сотрудничестве с правительством большевиков. Представители МИДа сыграли инициативную роль в организации забастовки служащих столичных учреждений.

Новая власть, конечно, не искала политической поддержки со стороны этого наиболее «старорежимного» в ее глазах государственного ведомства и ожидала от него лишь временного исполнения «технических» функций. В условиях намеченного Владимиром Лениным курса на слом старой государственной машины царская дипломатическая служба была заведомо обречена. Да и сами чиновники министерства, встретившись с Троцким, поняли, что эпохе «старой дипломатии» в России приходит конец.

Тем не менее, решающую роль в поведении МИДа в октябре 1917 г. сыграла его патриотическая позиция по вопросу об отношении к войне. Потерпев неудачу в попытках предотвратить или по крайней мере оттянуть начало мирового столкновения, русская дипломатия твердо верила, что огромные жертвы, понесенные Россией в ходе самой кровопролитной войны в ее истории, могут быть оправданы только в случае полной победы. Чиновники МИД, по свидетельству Михайловского, «допускали, что Россия выйдет из войны ослабленной, особенно в финансовом отношении, но считали, что если Россия останется верным союзником, эта общая победа откроет перед нею настолько блестящие перспективы в международном отношении, что, несомненно, будущая Россия быстро заставит забыть все испытания военного и послевоенного времени». В этих условиях любые попытки достичь сепаратного мира с Германией не могли восприниматься иначе, как «государственная измена».

Неприятие дипломатами большевистской власти было таким образом предопределено задолго до октябрьских событий 1917 года. Можно предположить, что такую же позицию они заняли бы по отношению к любому другому политическому режиму, который взял бы курс на заключение сепаратного мира с Германией. Не случайно после ухода Павла Николаевича Милюкова с поста министра иностранных дел товарищ министра Александр Михайлович Петряев заявил коллегам, что в случае сепаратного мира никто из высших чинов не останется в министерстве.

О решающем влиянии патриотических ценностей на политическую культуру дипломатов говорит и их гражданская позиция в послереволюционный период. Большинство из них, находясь в стане Белого движения, а затем в эмиграции, полагало, что период революционной смуты в стране неминуемо пройдет, а национальные интересы России останутся неизменными. Главный из них состоял в необходимости при любых поворотах внутреннего развития страны сохранить ее единство и целостность, не растерять наследия, созданного за многие века существования «исторической» России. Значительный интерес в этой связи представляет опубликованная переписка членов т.н. Совета послов, которые в межвоенный период 20-х и 30-х гг. активно обменивались мнениями и оценками международной обстановки. Показательно, что при всей враждебности к советской власти они, как правило, продолжали твердо стоять на позициях защиты исторических национальных интересов России.

Так, бывший посланник в Лондоне Евгений Васильевич Саблин писал: «Я принадлежу к числу тех соотечественников, которые полагают, что целость России выше всего, и что как бы ни было страшно за всех тех, которые там, во имя высших интересов Государства Российского, на службе которому я находился по дипломатическому ведомству, следует предпочитать власть Сталина всяким другим экспериментам над нашим отечеством. А с господами сепаратистами надо бороться». С таких же позиций высказывался и бывший посланник в Греции Елим Павлович Демидов: «В сущности недруги России суть именно те государства, которые являются самыми твердыми устоями против коммунизма. На первом месте стоят Германия и Япония, очевидно, преследующие у нас корыстные цели, а в меньшей мере – Италия и Польша. Как можем мы повести борьбу против советской власти совместно с теми, кто добивается земельных приращений за счет России? В подобном освещении не является ли сговор с иностранцами в видах свержения советского строя изменой собственному отечеству?».

Подобный ход мысли убедительно говорит о том, что патриотические ценности и профессиональные интересы в политической культуре дипломатической службы старой России стояли выше сословных и идеологических пристрастий и антипатий. Дипломатия отождествляла себя не с теми или иными политическими партиями и идеологическими течениями, а с Российским государством как таковым, на службе которого она находилась и интересами которого жила. По характеру своей политической культуры дипломатию с известными оговорками можно отнести скорее к социальной группе «образованных специалистов, жителей больших городов», о которой писал известный американский исследователь русской культуры Джеймс Биллингтон, отмечавший ее «цементирующую» роль в развитии либеральных тенденций в Российской империи на последнем этапе ее существования. Вместе с тем дипломатическая служба в силу своей профессиональной специфики и положения в государственном механизме империи олицетворяла историческую преемственность Российского государства. С этой точки зрения опыт формирования политической культуры старой русской дипломатии можно было бы охарактеризовать как своего рода «просвещенный патриотизм», сочетающий безраздельную преданность Отечеству с трезвой оценкой его возможностей и рациональным, реалистическим пониманием его коренных интересов.

Александр Кузнецов – чрезвычайный и полномочный посол, кандидат исторических наук.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 31 августа 2013 > № 885372 Александр Кузнецов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter