Всего новостей: 2525369, выбрано 4 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кынев Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Кынев Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия. ЦФО > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 октября 2016 > № 1940625 Александр Кынев

Опять перенос: зачем в Москве обсуждают новую дату муниципальных выборов

Александр Кынев

руководитель региональных программ Фонда развития информационной политики

Общественность обсуждает очередной информационный вброс – про возможность переноса выборов районных депутатов в Москве с сентября на март 2017 года. Власть идею опровергла, но не сразу, а лишь дождавшись появления публичной реакции (преимущественно негативной). Судя по всему, мы наблюдаем стандартный ход создания информационного вброса для того, чтобы посмотреть реакцию на предложенную идею и оценить последствия. Как минимум можно констатировать, что идея обсуждается. Причем не только в Москве. К примеру, обсуждаются варианты и гипотетических губернаторских выборов в Санкт-Петербурге, остается в разных вариантах и обсуждение темы даты президентских выборов.

Это стало уже российской традицией — под любую избирательную кампанию пытаться перенести выборы. Возникает ощущение, что к этому переносу чиновники стремятся, порой сами толком не понимая, зачем они это делают.

В 2000-е годы «единый избирательный» день родился из идеи в условиях благоприятной для власти социально-экономической конъюнктуры (цены на нефть росли, доходы граждан тоже) совмещением выборов перебить негативные локальные информационные повестки мощной федеральной информационной кампанией, тогда – позитивной. Однако с тех пор ситуация изменилась, а инерция осталась. В результате нередко возникает ситуация, когда «прибыль на копейку, а затраты на рубль».

В 2011 году массово переносили для совмещения с выборами Государственной думы выборы депутатов региональных парламентов, в итоге их тогда совместили в 27 регионах. Результат – в условиях подъема оппозиционных настроений именно регионы совмещенных выборов дали кумулятивный эффект мобилизации протестного электората кандидатами разных уровней и именно эти регионы в основном и показали худший результат при голосовании за «Единую Россию».

В 2016 году на два с половиной месяца раньше, чем предполагалось, назначили выборы Государственной думы. Зачем, так внятно и не объяснили, ведь при драконовских правилах регистрации независимых кандидатов, лишении большинства партий льгот при регистрации кандидатов, манипуляциях с нарезкой округов, откровенном сотрудничестве партий «старой системной» оппозиции с властью и декабрьские выборы были бы уверенно выиграны. Было не три четверти, как сейчас, было бы, допустим, 60% мест — что бы это изменило в условиях «картельного сговора» основных партий? В результате из-за непонятно зачем нужного гипербольшинства провели скандальные выборы с самой низкой со времен перестройки явкой на парламентских выборах, общество восприняло результаты выборов как угнетающие. Возможно, более ранним началом кампании тогдашние кураторы внутренней политики снижали риски того, что их заменят до начала избирательной кампании. Но ведь их все равно в итоге заменили.

Ситуация с возможным переносом московских муниципальных выборов очень похожа. Высказанные публично «аналитические» ее обоснования не выдерживают никакой критики.

Во-первых, что касается даты выборов. Федеральный закон «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан РФ» устанавливает с 2012 года императивную норму, что днем выборов и днем окончания срока, на который избираются органы государственной власти субъектов Федерации и органы МСУ, является второе воскресенье сентября года, в котором истекает период полномочий указанных органов. Исключения – это либо совмещение с федеральными выборами, либо ситуация досрочного прекращения полномочий или всего органа власти, или части депутатов, влекущая за собой неправомочность органа, в котором они состоят. В этом случае досрочные выборы должны быть проведены не позднее чем через шесть месяцев со дня такого досрочного прекращения полномочий. Есть еще один гипотетический вариант – создание новых муниципальных образований, но массовая перекройка границ районов в Москве вряд ли станет популярным решением. Поэтому отсутствие весной 2017 досрочных президентских выборов фактически означает единственный юридический сценарий массовых московских досрочных муниципальных выборов – это самороспуски муниципальных советов. Причем каждый совет придется распускать отдельно или лишать кворума. Такое число роспусков с информационной точки зрения — это будет просто «праздник какой-то», число шуток, фотожаб и прочего можно представить. Укрепит ли это авторитет московской власти? Очень сомнительно. Зато даст оппозиции прекрасный повод позубоскалить.

Во-вторых, как аргумент высказывается то, что досрочная кампания «застигнет оппозицию врасплох». На самом деле, с точки зрения шансов для оппозиции, выборы весной — это настоящий подарок и оппозиция просто должна мечтать, чтобы это произошло. Все 2000-2010-е годы весенние региональные и местные выборы показывали существенно лучшие результаты оппозиции, чем осенние. О причинах можно спорить (весенний авитаминоз, деньги на новогодние праздники потрачены, а новые еще толком не заработаны и т. д.), но закономерность явно прослеживается. И это точно лучше сонного сентября с его низкой проадминистративной явкой, когда избиратели только вернулись с летних отпусков и часто еще не вошли в привычный ритм жизни.

В-третьих, называется аргумент, что «чем меньше депутатов проведет в муниципальные советы оппозиция, тем меньше у нее будет шансов самостоятельно преодолеть муниципальный фильтр». Этого шанса и сейчас без помощи провластных депутатов фактически нет, а реально судьба регистрации кандидатов на выборах главы крупнейшего региона страны решается даже не столько на городском, сколько на федеральном уровне. Если центр захочет, будут подписи у любого кандидата независимо от числа депутатов у его партии в районных собраниях.

Что получается на выходе? Такое ощущение, что в условиях очевидного роста различных проблем и протестных настроений речь не об оппозиционных шествиях, а именно об отношении обычных москвичей к происходящему - власти города просто толком не понимают, что делать. Явные неудачи с реконструкцией центральных улиц и летние потопы; уничтожение малого и среднего бизнеса и безлюдные унылые пространства вокруг почти всех станций метро; бессмысленное и беспощадное уничтожение маршруток, породившее транспортные проблемы во многих удаленных от станций метро районах; платные парковки; оптимизация здравоохранения; все новые скандальные реконструкции и стройки т. д. Одно постепенно дополняет другое, недовольства наслаиваются, и по логике в какой-то момент количество должно перейти в качество.

Видимо, попытка успеть сформировать новую местную власть до этого возможного момента качественного перехода, пока партии и общественные деятели пребывают в психологическом шоке после недавних федеральных выборов, и является главной причиной этих информационных вбросов.

Россия. ЦФО > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 октября 2016 > № 1940625 Александр Кынев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 30 ноября 2015 > № 1676527 Александр Кынев

Александр Кынев

«Обновленная» электоральная политика Кремля и регионы: старое новое и новое старое

Александр Владимирович Кынев (р. 1975) – политолог, доцент департамента политической науки факультета социальных наук НИУ ВШЭ, эксперт Комитета гражданских инициатив.

После бурных событий зимы 2011–2012 годов российская политика, перед этим почти двенадцать лет следовавшая в русле «суверенной демократии» – управляемой конкуренции и ограниченной партийности, которые практиковались на фоне нарастающей унификации правил региональной политической жизни, – вступила в полосу непрерывной турбулентности, характеризующейся постоянной сменой политических трендов. С декабря 2012 года начался непрекращающийся пересмотр правил политической жизни. Фактически каждые несколько месяцев государство затевало какую-то политическую реформу: за умеренной либерализацией и борьбой со «старыми» системными партиями последовала «антипартийная реформа», снижающая роль партий в принципе, а вслед за ней сложился новый альянс федеральной власти и тех же «старых» системных партий, которые совсем недавно, в 2010–2011 годах, позволяли себе фрондировать, нервируя Кремль.

Постоянные колебания, сопровождавшие попытки разрешать сиюминутные политические проблемы, привели к тому, что к началу 2015 года почти все основные элементы политического здания «нулевых» оказались разрушенными. При ближайшем рассмотрении «новые» решения оказываются не чем иным, как модифицированным вариантом той самой системы, с которой центр боролся в начале 2000-х. Если тогда главной задачей федеральных реформ было ослабление региональных элит как таковых, то сейчас, демонтируя сдерживающие самовластие губернаторов институты ради борьбы с более актуальной, по мнению власти, угрозой появления новых политических игроков, она рискует породить все те политические проблемы, с которыми центр уже сталкивался в 1990-е годы. Спустя пятнадцать лет политический круг замкнулся. Несомненно, ситуация в стране сейчас другая, нежели в 1999–2000 годах, и прошлые риски сегодня будут выглядеть иначе. Но это не делает их менее опасными, особенно в условиях нарастающего внешнего давления и угрозы «часа Х»: наступления такого момента, когда в одной временной точке могут вдруг совпасть негативные тенденции, накапливающиеся в самых разных сферах – социальной, экономической, внешнеполитической. Подобное развитие событий может иметь для политической системы России самые роковые последствия.

От чего ушли

При всех зигзагах институциональной политики 2000-х годов она в целом вдохновлялась изначально заданной общей философией. Хотя реформы того периода были обусловлены целым комплексом причин, их объединяла общая заинтересованность федеральной элиты в ослаблении регионов.

Центр стремился снизить политическое влияние губернаторов, которые извлекли максимальную пользу из борьбы между президентом и парламентом в 1990-е годы. Напомним, что к 1998–1999 годам достигшая пика влияния партия губернаторов-«тяжеловесов» («Отечество – вся Россия») претендовала даже на захват федеральных органов власти в ходе предстоящих президентских и парламентских выборов. Кроме того, в демонтаже региональных автократий были заинтересованы эксперты и правозащитники, которые боролись за сохранение единого правового пространства страны. Далее, аналогичными были и устремления крупного федерального бизнеса, перешедшего от этапа приватизации крупных объектов федеральной собственности к региональной экспансии, нередко наталкивавшейся на противодействие губернаторов, которые создавали собственные бизнес-клиентелы. Наконец, среди губернаторских недоброжелателей оказались и руководители федеральных партий: состоявшееся к тому моменту введение обязательных партийных списков при запрете региональных партий резко повышало их влияние и расширяло возможности по привлечению крупных региональных спонсоров.

Эта мощная коалиция различных сил добилась того, что основным содержанием электоральной политики 2000-х стало фактически подчинение региональных политических систем федеральной системе. Ее инструментами были унификация «правил игры» (вплоть до фактической отмены федерализма, обернувшейся тем, что к 2010–2011 годам начали унифицировать даже названия властных органов и число депутатов); все более широкое применение на выборах пропорциональной составляющей (с 2003-го при избрании региональных парламентов в обязательном порядке внедрялась смешанная, мажоритарно-пропорциональная, избирательная система, а с 2007 года некоторые регионы начали использовать полностью пропорциональную систему); жесткий контроль государства над партийной системой. Партийные «вертикали» дополняли все иные выстраивавшиеся в те годы вертикали – исполнительные, силовые, корпоративные. Система спускалась все ниже, постепенно переходя с регионального уровня на местный. Пик принудительной унификации пришелся на президентство Дмитрия Медведева, когда обязательным стало применение партсписков даже на муниципальных выборах в крупных муниципалитетах[1].

Однако эти изначально заданные принципы, вроде бы соблюдавшиеся до 2010–2011 годов, постепенно стали размываться под влиянием двух факторов. Первым из них стало сползание властной системы к практике сугубо тактических решений, когда сиюминутные интересы и борьба за плановые показатели «Единой России» превращались в самоцель. Вторым фактором оказалось неизбежное накопление побочных эффектов, рожденных дисбалансами новой системы. Символическим рубежом стали 2004–2005 годы, когда разумное равновесие между федеральным вмешательством и региональной самоорганизацией, позволявшей субъектам искать оптимальные для себя институциональные модели, было сломано отменой прямых выборов губернаторов и перманентной правкой избирательного законодательства (отмена избирательных блоков – ужесточение закона о политических партиях – отмена графы «против всех» – запрет на выдвижение партией членов других партий). Центр стремился поставить под контроль не только региональные элиты, но и все элементы политической системы страны, что неизбежно стало сказываться на работоспособности системы в целом и вело к постепенному разрушению обратной связи между властью и обществом, а также перерождению (или, точнее, вырождению) тех институтов, которые центр желал контролировать.

Отмена выборности губернаторов и, все чаще, мэров привела к вымыванию из органов власти публичных политиков, которые ранее, с одной стороны, направляли на поддержку системы личные ресурсы, а с другой стороны, совершенствовали коммуникацию между властью и населением, помогая проводить в жизнь не самые популярные решения. Стремление построить ограниченную конкуренцию и управляемую партийность – уменьшая число партий и одновременно номинально увеличивая их роль в политической системе, власть явно пыталась усилить косвенный контроль государственной бюрократии над депутатским корпусом через контроль над партийной бюрократией – в качестве побочного эффекта привело к концентрации протеста вокруг немногих оставшихся партий. Эта концентрация протестных голосов неизбежно породила стратегию «голосуй за любую другую партию». Фактически основной дискурс к 2011 году определялся не межпартийными идеологическими разногласиями, а разделением между, с одной стороны, сторонниками власти и конформистами, а с другой стороны, приверженцами более конкурентной политической системы и более диверсифицированной властной системы. Выборы превращались по сути в референдум об отношении к формальной «партии власти». Обезличивание власти и концентрация протестных голосов внесли существенный вклад в символический проигрыш ею выборов в Государственную Думу в декабре 2011 года, когда, несмотря на колоссальное преимущество в ресурсах и масштабные фальсификации, она все равно получила менее 50% голосов. Конечно, на произошедшее повлияли и иные факторы (от социально-экономических обстоятельств до революции социальных сетей и трендов глобальной нестабильности), однако без накопившихся негативных последствий принятых ранее институционально-политических решений кумулятивного эффекта, приведшего власть к кризису конца 2011-го – начала 2012 года, скорее всего не было бы.

И к чему пришли

После событий декабря 2011 года центр решал единственную тактическую задачу: он хотел уничтожить новые угрозы и по возможности снять системные сбои, что позволило бы добиться возвращения символических электоральных результатов и восстановления тотального политического контроля. Именно для этого губернаторам вернули похожие на выборы процедуры, не предполагавшие тем не менее политической конкуренции: с помощью специально придуманного «муниципального фильтра» к выборам допускались только технические конкуренты, отобранные самими губернаторами. Кремль, вероятно, предполагал, что даже голосования по образцу референдума будет достаточно, чтобы заставить региональных руководителей лучше взаимодействовать с населением. Для борьбы со стратегией «голосуй за любую другую партию» и начавшейся фронды «старых системных», то есть существовавших до 2011 года, партий, поменяли партийное законодательство. Партии теперь регистрировались в большем числе (причем для Кремля было желательно, чтобы они распыляли голоса в конкретных электоральных нишах). Одновременно для возвращения «старых системных» партий к максимально лояльному поведению использовались методы и кнута, и пряника.

Кнутом служили негативные информационные кампании и/или уголовные дела в отношении конкретных депутатов (здесь можно упомянуть эсеров Геннадия Гудкова и Илью Пономарева, коммунистов Владимира Бессонова и Константина Ширшова). В качестве пряника выступало наделение представителей этих партий губернаторскими постами, правда, в основном в тяжелых и депрессивных регионах. Так, представитель ЛДПР Алексей Островский возглавил Смоленскую область, эсер Константин Ильковский получил Забайкальский край, коммунисту Вадиму Потомскому досталась Орловская область, а условный либерал Николай Белых сохранил пост губернатора Кировской области. В ряду крупных регионов пост главы Иркутской области получил бывший соратник Михаила Прохорова по партии «Правое дело» Сергей Ерощенко, который, впрочем, вскоре вступил в «Единую Россию».

Кроме того, было увеличено государственное финансирование политических партий: в декабре 2012 года с 20 до 50 рублей за каждый полученный на парламентских выборах голос ежегодно, а с января 2015-го – до 110 рублей. Иначе говоря, по сравнению с концом 2011 года финансовая поддержка основных партий государством выросла в пять раз. Мотив этой меры понятен: партии не должны быть заинтересованы в поиске частных спонсоров – приоритетным для них должно стать стремление получить и сохранить государственные деньги. Видное место в «партийной» политике государства занимали также косвенная дискредитация «старых системных» партий через навязанные им поддержку или внесение наиболее одиозных законопроектов, рассматриваемых в Государственной Думе. Это, кстати, делалось, невзирая на то, что для принятия любого закона вполне хватало голосов самой «Единой России». Смысл подобной стратегии очевиден: власть стремилась показать протестному электорату, что голосовать не за кого и ходить на выборы бессмысленно, а абсентеизм протестного электората лишь укреплял доминирование сложившейся системы, способной к электоральной мобилизации конформистов и «административно зависимых». Пиковый период ломки «старых системных» партий пришелся на 2012 год: если летом шедшее в Думе обсуждение, например, поправок, ужесточающих законодательство о митингах, еще сопровождалось межфракционной борьбой, то к концу года «закон Димы Яковлева» поддерживался уже всеми парламентскими партиями.

Однако федеральная власть довольно скоро столкнулась с прогнозируемыми побочными эффектами своих решений. Постепенно в 2012–2013 годах благодаря либерализации партийного законодательства наряду с откровенно «фейковыми» творениями политтехнологов на политической сцене стали появляться и реальные новые начинания; в регионах начался переход представителей местных элит, ранее силой загнанных в немногочисленные разрешенные партии, в новые проекты, а влияние всех «старых» партий стало ослабевать. Итогом стала волна зачисток и борьбы с новыми проектами: символической датой можно считать 3 июля 2013 года, когда арестовали намеревавшегося возглавить список «Гражданской платформы» на выборах Ярославской областной думы мэра Ярославля Евгения Урлашова, ранее покинувшего «Единую Россию». Тем не менее «новички» все равно стали добиваться удачи. Наиболее яркими примерами этого процесса стали успех Алексея Навального, получившего на выборах мэра Москвы больше голосов, чем все кандидаты «старых» партий, вместе взятые, а также избрание Евгения Ройзмана мэром Екатеринбурга, четвертого города в стране по числу жителей.

На такое развитие событий власть ответила стремлением принизить значение партий как таковых. Выражением этого, в частности, стало принятие после региональных выборов 8 сентября 2013 года так называемого «закона Клишаса» (закон № 303-ФЗ). Данный акт снизил с 50% до 25% введенную с июля 2003 года обязательную долю депутатов региональных парламентов, избираемых по пропорциональной системе. В отношении Москвы и Санкт-Петербурга перед окончательным принятием этого закона требование об обязательном применении пропорциональной системы было отменено полностью. Также данным законом упразднялось введенное при Дмитрии Медведеве требование минимальной доли депутатов, избираемых по пропорциональной системе, для органов местного самоуправления (ранее закон обязывал избирать по партийным спискам не менее половины депутатов представительных органов городских округов и муниципальных районов с числом депутатом не менее 20-ти). Таким образом тактическое решение, вызванное конъюнктурными обстоятельствами, привело к фактической отмене базовой электоральной реформы 2000-х.

Новый зигзаг государственной электоральной политики значительно сокращал политические перспективы и «старых системных» партий, так как предполагаемая пропорциональной системой возможность получать с их помощью депутатские мандаты была одной из причин, заставлявших представителей региональных элит сотрудничать с ними. Уменьшение минимальной доли депутатов-«списочников» в условиях, когда обычный региональный парламент состоит из 40–50 депутатов, означает, что многие партии оказываются неспособными провести в легислатуру более одного представителя своего списка, а это полностью разрушает всю структуру их избирательных кампаний. Ведь, рассчитывая на 2–3 места по партийному списку, партии обычно реализуют условную схему «партийный лидер + спонсор». Если же место останется только одно, то придется кем-то жертвовать; но без спонсора невозможно провести кампанию, а без мотивированного к избранию лидера у партийного аппарата вообще исчезает стимул к работе – не говоря уже о том, что Россия остается страной харизматической политической культуры, где голосуют в первую очередь за личности.

В уничтожение площадок, где партии могут добиваться успеха, внесла свой вклад и анонсированная в декабре 2013 года новая муниципальная реформа (точнее, контрреформа), главным содержанием которой стало право регионов отменять прямые выборы мэров без согласия самих муниципалитетов, а также отменять выборы районных советов населением, заменяя их делегированием от поселений. (Нечто подобное предложено и крупным городам в виде создания внутригородских районов и отмены собственно общегородских выборов: в 2014 году первый такой эксперимент состоялся в Челябинске, где вместо общегородской думы были избраны семь районных советов внутригородских районов). Введение такой схемы выборов горсоветов и райсоветов означает, что в горсоветах (и в советах муниципальных районов) партии, не имеющие большинства в каком-либо внутригородском районе или поселении, вовсе не будут представлены, довольствуясь лишь «утешительными» мандатами во внутригородских районах или поселениях. Официально эту новацию начали внедрять весной 2014 года[2].

В результате всех этих реформ системные партии оказались под двойным ударом. С одной стороны, власть настолько запугала себя их возможной нежелательной мутацией, что явно переусердствовала в их ослаблении и дискредитации, имевших место в 2012–2013 годах. С другой стороны, теперь отбирать у них голоса начали не только спойлеры, но и реальные новые политические проекты. Проще говоря, системные партии стали терять голоса тех последователей, которые раньше голосовали за них от безысходности – просто потому, что больше не за кого. Создавалось впечатление, что «старые» партии боятся новых партий и политиков больше, чем самой власти, которая хоть и держала их в черном теле и постоянно била по рукам, но при этом была понятна и привычна.

Очевидное ухудшение политических перспектив, усугубляемое предстоящим переходом от полностью пропорциональной к смешанной системе на думских выборах 2016 года, грозило Кремлю новой радикализацией «старых» партий, которым в этих условиях было нечего терять. Возможно, осознание этого факта вкупе с беспредельной лояльностью системных партий в ходе украинского кризиса и ощущение того, что с их ослаблением явно перегнули палку, привело к тому, что вскоре после «закона Клишаса» возник новый альянс власти и «старых» партий. Созданные в Совете Федерации места «президентской квоты» в дальнейшем вполне могут быть использованы для того, чтобы компенсировать лидерам «старых» партий утраченное влияние.

Определенный выигрыш такие партии получили от принятого 5 мая 2014 года нового закона № 95-ФЗ, в очередной раз вносившего поправки в избирательное законодательство. Данный закон вновь обязал кандидатов от большинства партий, выдвигаемых по мажоритарным округам, а также сами эти партии при выдвижении партийных списков собирать подписи избирателей. Льготы при регистрации сохранены только для партий, федеральные списки которых по результатам последних думских выборов получили не менее 3% голосов избирателей; соответственно, в ходе выборов законодательного органа конкретного региона льготу получает партия, набравшая не менее 3% голосов на последних аналогичных выборах. Кроме того, льготы при регистрации на региональных выборах получили партии, списки которых по результатам последних выборов в представительные органы муниципальных образований данного региона были допущены к распределению депутатских мандатов хотя бы в одном случае. Наконец, такое право дано партиям, списки которых на последних выборах в представительные органы местного самоуправления данного региона в сумме получили не менее 0,5% общего числа избирателей, зарегистрированных на территории региона (что является возможностью сугубо гипотетической). На практике данный закон означал, что повсеместно от сбора подписей освобождены только пять политических партий (четыре партии, представленные в Государственной Думе, и партия «Яблоко», получившая на последних думских выборах более 3% голосов). В ходе выборов, назначенных на 14 сентября 2014 года, от сбора подписей освобождались от пяти до восьми партий на регион (при том, что общее число партий, имеющих право участвовать в выборах, формально достигло 69-ти).

Главным же в законе № 95-ФЗ стало увеличение в процессе избрания региональных депутатов – с 0,5% до 3% числа избирателей соответствующего избирательного округа – требуемых для регистрации подписей. До 2012 года на всех выборах существовал законодательный потолок числа требуемых для регистрации подписей: не более 2% числа избирателей соответствующей территории, хотя многие регионы требовали 1%, а некоторые и того меньше. После декабря 2011 года для регистрации независимых кандидатов минимальное число подписей на региональных и местных выборах сократили до 0,5% (все зарегистрированные партии, как уже говорилось, одновременно были освобождены от сбора подписей). Неадекватно завышенный барьер, достигший теперь 3% (причем норма носит императивный характер и не может быть снижена самим регионом), стал самым жестким за всю новейшую историю страны. Фактически регистрация кандидатов от партий, не имеющих льгот, а также самовыдвиженцев при такой системе превращается в регистрацию в режиме ручного и неформального управления. Даже в прежние времена, когда для регистрации нужно было собрать 0,5% подписей, число отказов среди кандидатов было значительным; теперь же оно стало огромным. Так, на выборах сентября 2013 года общий отсев среди самовыдвиженцев на стадии регистрации на региональных выборах составил 49%, а на выборах горсоветов региональных центров – 55%. Сверхжесткие требования к проверке подписей, которые могут быть признаны как недостоверными (фальсифицированными), так и недействительными (настоящими, но не засчитанными по причине технических недостатков), при этом остаются неизменными.

Последствия перечисленных институциональных изменений не замедлили проявиться в кампании 2014 года. Во-первых, существенно снизилось участие в выборах не имеющих льгот новых политических партий в соотношении с общим числом партий, имеющих право в них участвовать. Из 69 партий, имеющих право участвовать в выборах 2014 года, собственные списки в региональные парламенты и горсоветы региональных центров выдвинули только 34. Мажоритарных кандидатов в регионах и региональных центрах (включая выборы губернаторов и мэров) выдвинули только 52 партии. Во-вторых, гораздо более существенным, чем выбывание партийных списков, стало выбывание кандидатов по мажоритарным округам: ко дню выборов из 1799 выдвинутых кандидатов на выборах региональных парламентов в бюллетенях остались 1207, что дает отсев в 32,9% (в 2013 году он составлял 17,9%, а в 2012-м – 11%). При этом среди самовыдвиженцев итоговый отсев составил 62,5% (в 2013 году 58,5%, в 2012-м 40%). Из 592 отсеявшихся кандидатов самовыдвиженцы составили 310. Кроме того, на выборах 2014–2015 годов заметно снизилась ставка власти на спойлеров, работающих против «старых» партий. Причем дело не ограничивается только сокращением выдвижений от КПСС, «Коммунистов России» и им подобных; многим кандидатам, выдвинутым этими партиями и ранее негласно поддерживаемым властями, в итоге отказывают в регистрации.

В 2015 году замедлилось свертывание пропорциональной составляющей на выборах: большинство регионов сохранило равное соотношение мажоритарной и пропорциональной составляющих при избрании собственных законодательных собраний. На выборах городских парламентов 14 сентября 2014 года из 19 региональных центров (не считая Симферополя, ранее не входившего в состав Российской Федерации, и Челябинска, где выборы городской думы населением были отменены как таковые) смешанная система осталась только в 5 городах, а 14 региональных центров в 2014 году полностью отказались от пропорциональной составляющей. В 2015-м в условиях нового альянса «старых системных» партий и федеральной власти процесс дальнейшего сокращения доли депутатов, избираемых по партийным спискам, приостановился. Во всех 23 административных центрах субъектов федерации, где 13 сентября 2015 года состоялись выборы, были применены партийные списки (кроме того, применялись они и на выборах депутатов внутригородских муниципальных образований Махачкалы и Самары). В 22 случаях это была смешанная система и в одном случае (Магас) – полностью пропорциональная. Однако в большинстве случаев соотношение мандатов неравное: по партспискам избирается, как правило, примерно треть или четверть депутатов. На уровне же ниже регионального центра процесс отмены ранее введенных выборов по партспискам продолжается.

Вероятно, фактическая приостановка в 2015 году сокращения на региональном и муниципальном уровнях доли депутатов, избираемых по партийным спискам, обусловлена не только уступками Кремля «старым системным» партиям, но и его стремлением институционально компенсировать чрезмерное усиление губернаторов. Благодаря этому сохраняют некоторые шансы стать депутатами и сами партийные чиновники, представляющие в том числе и «партию власти». И хотя влияние «партийных вертикалей» на регионы в целом ослабевает, «старым системным» партиям в результате все же позволяют сохранить на выборах в субъектах хотя бы минимальное политическое представительство.

Тем не менее новый альянс «старых системных» партий с властью в 2014 году им не помог: негативные тренды 2013-го сохранились. Поскольку значительная часть протестного электората из-за переноса выборов на сентябрь, а также из-за целенаправленной дискредитации «старых» партий на фоне недопущения на выборы новичков-радикалов выборы игнорирует, явка обеспечивается, с одной стороны, конформистами, которые обычно голосуют за власть просто потому, что она власть, а с другой стороны, представителями «ядерных» электоратов иных системных политических партий. Затухание конкуренции теоретически должно было помочь «старым» партиям: некоторые их технологи надеялись, что возвращение стратегии «голосуй за любую другую партию» позволит им получить часть голосов незарегистрированных партийных списков и кандидатов. Однако в итоге за счет низкой явки в 2013–2014 годах выросли электоральные показатели партии власти, а процент остальных преимущественно снижался, так как протестный избиратель либо бойкотировал выборы, либо начинал поддерживать кого-то другого: от малоизвестных партий без антирейтинга до более радикальных списков типа партии ПАРНАС. В сентябре 2015 года на фоне зачисток новых партий несколько выправилась электоральная динамика у «эсеров», но у КПРФ и ЛДПР она продолжала ухудшаться.

Куда движется система

Совокупным результатом всей этой цепочки тактических решений стало то, что федеральный центр во многом вернулся к основным элементам прежней институциональной политики 1990-х годов – в новом формате. Со второй половины 2000-х постоянная смена электоральных правил, которая резко ускорилась после 2011 года, стала неотъемлемой чертой российской электоральной политики: власть постоянно решает текущие конъюнктурные задачи, борясь с побочными следствиями предыдущих своих решений. Она сражается с опасностями, которые довлеют сегодня, часто не осознавая, с какой угрозой столкнется завтра. Поскольку описанные выше решения власти почти всегда носили сиюминутный характер, ни о какой последовательной электоральной политике не могло быть и речи – если, конечно, не утверждать, что бесконечное тактическое лавирование и есть стратегия. Для нормального функционирования политической системы это плохо, но, однако, постоянное лавирование позволяет властям сохранять общий контроль над ситуацией – в этом заключается обеспечиваемое ею конкурентное преимущество для себя самой. По крайне мере так будет до тех пор, пока несколько негативных побочных эффектов из самых разных сфер не совпадут в какой-то временной точке – как это произошло в 2011 году.

В настоящее время нередко можно слышать разговоры о том, что, несмотря на заигрывания со «старыми системными» партиями, с приближением думских выборов 2016 года Кремль попытается еще больше ослабить партии как таковые, перейдя к формированию Государственной Думы не на смешанной, а на полностью мажоритарной основе. Именно при мажоритарной системе в наиболее выгодном положении оказываются кандидаты от власти, располагающие наибольшими финансовыми и организационными ресурсами. Даже на фоне снижающейся поддержки партии власти на всех региональных выборах последних лет кандидаты «Единой России» получали абсолютное большинство мест, распределяемых по мажоритарной линии. В крайних случаях в наиболее сложных для себя регионах у власти есть возможность продвигать своих кандидатов под видом самовыдвиженцев, используя двойные стандарты правоприменения при регистрации.

Заметным побочным эффектом системы образца 2014–2015 годов оказалось чрезмерное усиление губернаторов. На это работают резкое ослабление в их пользу системы местного самоуправления, новый механизм регистрации кандидатов (решения о регистрации неизбежно носят политический характер, причем избирательные комиссии институционально зависимы от губернаторов), а также смешанная (а возможно, и полностью пропорциональная) система на предстоящих думских выборах, укрепляющая роль губернаторов в комплектовании региональных парламентских депутаций. Показательным можно считать тот факт, что в ходе выборов 14 сентября 2014 года были дезавуированы все публичные заявления федеральных чиновников, согласно которым наиболее предпочтительным уровнем поддержки для победившего губернатора стали бы 60% голосов. В 15 регионах из 30, где проходили прямые выборы, победитель набрал более 80% (максимум в 91,4% «завоевал» Николай Меркушкин в Самарской области). Еще в 8 регионах показатели победителей варьировались от 70% до 80% голосов, и только в 7 регионах победители набрали менее 70%, из них только в двух – менее 60% (Республика Алтай и Республика Саха). То есть публично заявленная установка федерального центра была реализована только в 2 регионах из 30. Далее, в 2015 году через провластные СМИ было публично объявлено о том, что губернаторам якобы не рекомендовано лично возглавлять списки на выборах в законодательные собрания. Однако в результате это негласное пожелание выполнил лишь один регион из 11, где в сентябре 2015 избирали региональные парламенты.

При этом на фоне усиления влияния губернаторов качество регионального управления не меняется, поскольку то, что формально именуется «выборами губернаторов», фактически не является конкурентным механизмом. Иными словами, наблюдается усиление института без изменения качества его работы и при отсутствии сдержек и противовесов. Одним из противовесов могло бы стать усиление региональных парламентов и местного самоуправления, которые неизбежно апеллировали бы к федеральному центру как к третейской инстанции. Однако такого укрепления как не было, так и нет – наоборот, региональные парламенты продолжают ослаблять (число депутатов, работающих на постоянной основе, сокращают почти повсеместно), а о разгроме местного самоуправления и фактическом назначении мэров губернаторами говорилось уже многократно. На фоне неизбежного углубления социально-экономического кризиса ничем не сбалансированное усиление губернаторов может привести к очень опасным последствиям. Конечно, нынешняя система заметно отличается от системы 1990-х годов, и губернаторы сейчас более зависят от федерального центра, чем тогда. Вопрос, однако, в том, сможет ли центр сохранить за собой те рычаги контроля, которые имеет сегодня.

Ведь вряд ли в Советском Союзе кто-то мог представить себе, что сугубо формальные и игравшие декоративную роль институты вдруг переродятся и начнут всерьез реализовывать свои полномочия на фоне общего кризиса политической и экономической системы, а присланные из Москвы первые секретари превратятся в настоящих местных хозяев. При этом, между прочим, в Советском Союзе существовали жесткие силовые и ведомственные вертикали, а система контроля над чиновниками была намного более отлаженной, чем сейчас.

К чему приведет сочетание экономических и политических проблем с резким подъемом региональных властей, сегодня сказать невозможно. Во-первых, у центра еще есть время, чтобы привести систему политических институтов в более сбалансированное состояние; во-вторых, в силу различных обстоятельств сам федеральный центр тоже может кардинально измениться. Резкие метаморфозы федерального центра, если они произойдут в ближайшие годы, могут обернуться тем, что часть регионов окажется в роли консервативных апологетов старой системы – подобно тому, как сходную роль в 1990-е годы играли некоторые российские территории. В диапазоне возможного – самые разные сценарии: от запредельной и потому катастрофической децентрализации до появления новой сбалансированной системы, близкой к принципам реального федерализма.

[1] См. мою статью: Кынев А. Региональные реформы Путина при президенте Медведеве: централизация продолжается // Неприкосновенный запас. 2012. № 1(81). С. 25–37.

[2] См. федеральный закон от 27 мая 2014 года № 136-ФЗ «О внесении изменений в статью 26.3 Федерального закона “Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации” и федеральный закон “Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации”».

Опубликовано в журнале: Неприкосновенный запас 2015, 5(103)

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 30 ноября 2015 > № 1676527 Александр Кынев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 мая 2015 > № 1382615 Александр Кынев

Закрытие «Династии»: конец баланса элит?

Александр Кынев

руководитель региональных программ Фонда развития информационной политики

Удар по системным либералам может иметь долгосрочные последствия, вплоть до изменения экономической политики правительства

СМИ и социальные сети полны гневных комментариев по поводу признания «иностранными агентами» финансирующего множество гуманитарных проектов в России фонда Дмитрия Зимина «Династия» и тесно связанного с ним занимающегося просвещением, в том числе политическим, фонда «Либеральная Миссия» Евгения Ясина, неформального лидера либеральной части политической и интеллектуальной элиты страны. Нет смысла пересказывать то множество добрых дел, которые за эти годы сделали и для страны в целом, и для конкретных талантливых ученых и интеллектуалов Дмитрий Зимин и Евгений Ясин, личным примером показывая эталон жизненной карьеры и нравственных принципов для любого руководителя. Скромность и личное достоинство одновременно — вещь для нашей страны уникальная и, видимо, поэтому многим не нравящаяся.

Главное сейчас - понять, как это стало возможно и к чему ведет, кроме потерь для отечественной науки и культуры?

Еще недавно, после первых прогнозов о включении «Династии» в список НКО, «выполняющих функции иностранных агентов», Минюст заявлял, что включать «Династию» в реестр не намерен. Однако прошло совсем немного времени, и позиция ведомства внезапно переменилась. Судя по всему, это не могло произойти добровольно. Очевидно, решение по организациям и персонам такого уровня, как Дмитрий Зимин и Евгений Ясин, с их огромным личным авторитетом и связями, носит ярко выраженный политический характер и могло быть принято только в результате отмашки на самом высоком уровне. О прямом участии в принятии решения руководства спецслужб уже написали «Ведомости».

Много лет властная элита страны строилась на сложных балансах, когда различные группы пресловутых «силовиков» (которых тоже немало и которые также конкурируют друг с другом) уравновешивают условные «системные либералы», тоже не во всем однородные, но в последние годы, в условиях резкого роста влияния «силовиков», вынужденные поддерживать друг друга.

Удар по Зимину и Ясину — это не просто удар по крупнейшим гуманитарным и просветительским организациям, это удар по элитным балансам между «силовиками» и «либералами» как таковым.

Это может иметь как краткосрочные, так и долгосрочные последствия. С точки зрения долгосрочных трендов, если защитить Зимина и Ясина не получится, за ними последуют оставшиеся. Это вопрос уже об экономическом блоке в нынешней власти и принципах экономической политики как таковых. Это неизбежно и удар по позициям высшего должностного лица как медиатора между элитными группами, который в результате становится все более зависим от одной-единственной силовой корпорации. В авторитарных режимах для их лидеров такая зависимость никогда ничем хорошим не кончалась.

Кроме того, те, кто готов уничтожить либералов как часть политической элиты, должны понимать, что сработает принцип сообщающихся сосудов, который лишь усилит либералов несистемных, гораздо более радикальных с точки зрения целей и методов по изменению политической системы. Они разбалансируют систему и увеличивают ее риски.

В качестве самых краткосрочных трендов атака на либералов как таковых может повлиять даже на выборы этого года, обесценивая все разговоры о необходимости «размежевания» на «радикальных» (РПР-ПАРНАС) и «умеренных» (на роль которых претендуют «Гражданская инициатива» Андрея Нечаева и «ЯБЛОКО») либералов. В подобных условиях исчезает сам смысл «умеренности» и ниша для ее существования.

За последнее время сказано много гневных слов по поводу вандализма со стороны неоварваров т. н. «Исламского государства», разрушающих культурное наследие древних цивилизаций. Однако те, кто росчерком пера уничтожает организации, не только спасающие отечественную науку и культуру, но и сдерживающие от еще большей деградации всю систему управления в стране, ничем не лучше. Это такое же новое варварство, немного иначе оформленное.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 мая 2015 > № 1382615 Александр Кынев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 25 мая 2015 > № 1382612 Александр Кынев

Перенос выборов: диагноз системы или способ заработать

Александр Кынев

руководитель региональных программ Фонда развития информационной политики

Расчеты власти на удобную «кампанию» в период летних отпусков могут не оправдаться

В публичное пространство вброшена идея переноса выборов Госдумы с декабря на сентябрь 2016 года. Согласно действующему законодательству, выбирать Думу придется по смешанной избирательной системе (225 депутатов по одномандатным округам и 225 по спискам с 5-процентным заградительным барьером).

Попробуем по пунктам разобрать, зачем и кому это нужно (то есть какую пользу от этого рассчитывает получить власть), о чем это говорит и к чему может привести в реальности.

Зачем?

Здесь все предельно понятно — перенос выборов на сентябрь нельзя объяснить ничем иным, кроме как стремлением создать максимум проблем оппозиции как реальной, так и «системной». По этой же причине ранее региональные выборы с октября перенесли на сентябрь.

Во-первых, голосование в сентябре означает, что основная фаза избирательной кампании, включая сбор подписей и агитацию, приходится на сезон массовых отпусков, когда основной массы избирателей просто нет на месте. Наибольшие проблемы это создает для партий и кандидатов, не имеющих доступа к массовым (а они все подконтрольны власти) медиаресурсам. Учитывая сверхжесткие условия по регистрации кандидатов через сбор подписей (льготы имеют очень немногие партии, и их число могут еще больше сократить), такой перенос делает сбор подписей еще более сложным, точнее — практически невыполнимым без соответствующего политического решения «сверху».

Во-вторых, описанные выше особенности сезона массовых отпусков при инерционном сценарии кампании автоматически работают на снижение явки избирателей. Вне агитационного поля многие избиратели оказываются «электорально демобилизованы», а пойти на выборы просто из принципа, чтобы голосовать за партии и кандидатов, о которых мало что известно, способны немногие. Фактически власть к этому и стремится: чтобы независимый избиратель по возможности о выборах не знал и на них не ходил, а избиратель административно зависимый мобилизуется другим путем (обычно через руководство соответствующих предприятий и подразделений).

Объем зависимого электората примерно стабилен, и чем ниже явка, тем выше его относительная доля в процентах.

Исходя из этой логики «процента любой ценой», технологи власти словно говорят нам: «Еще скажите спасибо, что голосование не в августе».

О чем это говорит?

Несомненно, сам факт переноса выборов — это скандал, кто бы чем это публично ни оправдывал. Это подрывает стабильность политической системы как таковой и доверие к ней. Уверенный в себе и своих силах так не поступает. Тот, кто суетится, всегда демонстрирует слабость.

На фоне бравады госпропаганды про рейтинги и окончание кризиса откровенные политические метания не могут быть ничем иным, кроме как признаком глубочайшей внутренней нервозности. Ощущение становится еще сильнее, если принять во внимание, что решать этот вопрос сейчас просто не время, даже если власть заинтересована во всем перечисленном в первой части.

С точки зрения здравого смысла говорить о досрочных выборах сейчас, когда даже до сентября 2016-го еще больше года, совершенно ни к чему. Никто не знает, какая социально-экономическая обстановка в стране будет по итогам выборов этого года, предстоящей зимой и весной. Слишком много неизвестных. Если тенденции будут для власти благоприятными, то зачем городить скандал и дискредитировать себя на пустом месте?

Откуда берется нервозность?

Возможно, от того, что они сами не верят в свои бравые заявления о состоянии страны и ее экономики. Возможно, от понимания, что время, когда риторика «военно-патриотического подъема» и «имперского возрождения» заслонила собой иную проблематику, кончается, и «партия холодильника» постепенно побеждает «партию телевизора». В условиях глобализации невозможно все время держать массовое сознание в состоянии агрессивного патриотического возбуждения и паранойи по отношению к окружающему миру. Любая истерика рано или поздно кончается. Украинский тупик, политическая и экономическая неизбежность выползания из авантюры в Донбассе способствуют ослаблению патриотической мобилизации вокруг власти. А это значит, что все неудобные для власти вопросы о состоянии экономики, коррупции, ЖКХ, социальной сферы будут возникать все чаще. При этом часть наиболее накрученной госпропагандой публики в условиях сворачивания или как минимум замораживания «новороссийского» проекта вполне может чувствовать себя обманутой и выйти из под контроля.

Власти неуправляемые люди не нужны, и неважно, каких они взглядов.

Возможно, внутренние страхи вызывают стремление перестраховаться. Одновременно происходят несколько событий, напоминающих о вероятности реализации сценария репрессий. Это и закон о «нежелательных» иностранных организациях, который зимой после жесткой критики был фактически «положен под сукно», однако теперь вдруг понадобился и был принят в ускоренном темпе. По этому закону можно практически любую организацию признать незаконной, то есть ее сотрудники и партнеры оказываются уголовниками просто потому, что кто-то кого-то внес в какой-то список. Одновременно с этим происходит ужесточение прессинга по линии наблюдения за выборами: скандал с избиением наблюдателей в Балашихе и последующие заявления чиновников из избиркомов разных уровней, направленные против независимых наблюдателей как таковых. Досрочные выборы только дополняют эту картину.

К чему это может привести?

Решит ли власть за счет данного решения какие-либо проблемы или породит новые?

Очевидно рискованное и, по сути, авантюрное решение на практике лишь усугубит ситуацию.

Во-первых, сам вариант переноса выборов, как уже было отмечено выше, ударяет по авторитету власти и выборов как таковых, ведь они заранее становятся скандальными. Речь как о формальных основаниях (самороспуска Думы просто нет в конституции), так и о неформальной реакции активной части общества на эти решения. Это становится частью истории, из которой строк уже не вычеркнешь. Стоит ли овчинка выделки, если избирательное и партийное законодательство и так фактически гарантируют максимально управляемую думу независимо от даты выборов?

Во-вторых, низкая явка вместе со скандальностью переноса выборов еще не означают успеха. Они выгодны власти, когда оппозиция в анабиозе (как «старые системные» партии на фоне «патриотического единения» вокруг власти ) и никто не проводит собственных кампаний электоральной мобилизации. Но если политическая активность начинает расти (что на фоне последствий кризиса вполне возможно), то мобилизуется не только административный, но и протестный электорат.

Яркие примеры — выборы мэра Москвы и мэра Екатеринбурга в 2013 году.

В-третьих, если причина нервозности — боязнь последствий экономического кризиса и «постукраинского похмелья», то в условиях кризиса доверие к институтам, по логике вещей, надо не снижать, а усиливать. Низкая явка, мутные и непонятные обществу мотивации переноса выборов лишь еще больше снизят авторитет парламента, и так не испытывающего его переизбыток (мягко говоря). Можно, конечно, ценой дальнейшей публичной дискредитации парламентского института и избирательных процедур добиться формирования вместо одного зависимого парламента другого — почти такого же. Однако в условиях кризиса ослабление авторитета власти лишь усиливает риск итогового выхода ситуации из под контроля.

Понимают ли разумные представители власти, насколько сомнительным будет эффект от переноса выборов? Как представляется, понимают. Но похоже, части провластной политтехнологической обслуги, возможно поиздержавшейся, хочется или побыстрее заработать и получить соответствующие бюджеты, или просто оправдать необходимость своего существования, создавая себе очередной фронт работ. Или и того и другого вместе.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 25 мая 2015 > № 1382612 Александр Кынев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter