Всего новостей: 2527512, выбрано 5 за 0.025 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Лукин Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаФинансы, банкивсе
Лукин Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаФинансы, банкивсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395137 Александр Лукин

«Демократизм» против демократии

Александр Лукин

Постбиполярный мир: мирное сосуществование или хаос

А.В. Лукин – доктор исторических наук, руководитель департамента международных отношений НИУ «Высшая школа экономики».

Резюме Россия вряд ли может позволить себе неограниченную конфронтацию. Гораздо более азумный курс – попытаться создать альтернативу Евросоюзу в рамках Большой Европы.

Исследование осуществлено при грантовой поддержке факультета мировой экономики и мировой политики НИУ «Высшая школа экономики» в 2015 году.

На рубеже ХХ и ХХI веков биполярная система, господствовавшая после Второй мировой войны, рухнула в результате саморазрушения одного из полюсов. После краха советского центра силы, вызванного не войной, а давлением и внутренними проблемами, наступил период триумфа Запада.

Соединенные Штаты и их союзники могли взять на вооружение сбалансированный курс, опереться – с лидерских позиций – на улучшение отношений с крупными мировыми игроками. Россию, например, тогда вполне было возможно в значительной степени интегрировать в западную систему. Однако в интеллектуальном пространстве США и Европы верх взяла идеология, которую можно назвать «демократизмом» – своеобразное и однобокое соединение политического либерализма, концепции «фундаментальных прав человека», просвещенческого секуляризма и отдающих колониализмом теорий западного превосходства. В результате Запад попытался силой навязать миру собственную модель, выдавая ее за универсальную, а идеология, родившаяся из победы над тоталитарными системами ХХ века, сама стала приобретать тоталитарные черты.

Тоталитарный крен победителей тоталитаризма

Фундаментальные принципы внешней политики, основанной на идеях «демократизма», просты. Лучший путь присоединить все «варварские» народы и страны к миру «свободы и демократии» – подчинить их политическому влиянию через экономические и политические союзы. Для этого к власти должны прийти силы, ориентирующиеся на Запад, чему необходимо всячески способствовать. Если эти силы не вполне отвечают «демократическим» стандартам – не страшно. Пусть сначала подчинятся экономически и политически, а затем их «дотянут».

После распада СССР Запад избрал путь, основанный не на реализме, а на этой идеологии. Его лидеры почувствовали себя победителями, которым не нужно считаться с интересами других: ведь мир и так скоро упадет к их ногам, так как все народы мечтают слиться с Западом на основе единственно верных всеобщих «универсальных» ценностей. Между тем в большей части мира значительную часть этих ценностей не принимали, не без основания считая их идеологическим прикрытием навязывания Западом миру своей гегемонии. Кроме того, многие постулаты прямо противоречили традиционной культуре и господствующим верованиям других крупных цивилизаций.

Запад переоценил себя в двух смыслах: политическом и культурном. Мир оказался гораздо более сложным, а его ценности – гораздо более разнообразными, чем их представляли себе западные лидеры, опьяненные успехами, но ограниченные собственной идеологией. Но в западных столицах, особенно в Вашингтоне, продолжали вести себя так, как будто «история кончилась»: продавливая свое видение мира и даже внутреннего устройства стран и целых регионов, которые вовсе не желали вестернизироваться. Эта политика привела к хаосу в Ираке, Египте, Сирии, а затем и на Украине.

Некоторые западные наблюдатели задним числом увидели эту тенденцию. Так, известный американский внешнеполитический аналитик Ричард Хаас пишет, что действия США усугубили всемирный беспорядок: «порядок развалился в результате сплава трех тенденций. Сила в мире распределилась между большим количеством игроков. Снизилось уважение к американской экономической и политической модели. А выбор конкретной политики, особенно на Ближнем Востоке, породил сомнения в рассудительности Америки и в том, что угрозы и обещания Соединенных Штатов заслуживают доверия. Чистый итог заключается в том, что, хотя абсолютная сила и мощь США остаются значительными, их влияние уменьшилось».

Если Хаас говорит только о внешнеполитических просчетах, Генри Киссинджер фактически указывает на рост идеологизированности американской политики как на одну из причин неудач. «Прославление универсальных принципов, – пишет он о внешней политике США, – должно быть соединено с признанием реальности истории, культуры и представлений о безопасности народов других регионов планеты», т.к. история «не гарантирует успех даже самым возвышенным убеждениям в отсутствие целостной геополитической стратегии».

В одном из докладов Европейского совета по международным делам (авторы – Иван Крастев и Марк Леонард) утверждается, что уклад жизни ЕС, который европейцы приняли за универсальную модель будущего всего мира, был исключением: «Европейцы хорошо осознавали особый характер своей системы, но были убеждены в ее универсальности… Претензия новой европейской идеи одновременно на исключительность и универсальность сделала невозможным для европейцев принятие альтернативных проектов интеграции на континенте».

Конечно, между Соединенными Штатами и Евросоюзом есть тактические разногласия. США, будучи отдаленной от Европы и самой мощной державой Запада, мало озабочены реальными последствиями своих действий. Вашингтон выступает за более чистое воплощение идеологических целей, не считаясь с европейскими издержками. Кроме того, курс на расширение военных операций по всему миру, раздувание различных угроз позволяет консолидировать доминирование Соединенных Штатов над Европой. В самой Европе есть чисто проамериканские круги, но есть и те, кто хотел бы превратить ее в самостоятельный или хотя бы автономный центр силы. Для этого конфронтация с другими центрами силы в мире не нужна и даже вредна.

Но в целом США и Европу, а также, например, более отдаленные Австралию, Новую Зеландию и в меньшей степени Японию нужно рассматривать как единое сообщество, объединенное прежде всего общей идеологией «демократизма»: стремлением навязать собственную модель всему миру. В обозримом будущем внешнюю политику этого все еще самого мощного центра силы определит противоречие между растущими идеологическими амбициями и снижающимся относительным потенциалом.

Популярность западной модели и западной идеологии была основана прежде всего на том, что, как считали в значительной части незападного мира, особенно после Второй мировой войны, она обеспечивает наивысший уровень благосостояния. Свобода, конечно, привлекательна для части населения небогатых и диктаторских государств, но не за счет благосостояния. Мощный рост китайской экономики в конце ХХ – начале ХХI веков, а также экономический и политический крах многих государств, которым США и Евросоюз пытались навязать собственную модель (Россия 1990-х гг., Ирак, Ливия и др.), заставили усомниться в универсальности западных лозунгов «демократизации», «рыночной экономики» и «свободной торговли».

Подобное ранее случилось с другой тоталитарной идеологией – советской, а вместе с ней и «мягкой силой» СССР после Второй мировой войны, а особенно в 70–80-е гг. ХХ века. Коммунистические идеалы, пользовавшиеся популярностью во всем мире, в том числе в Европе и Америке, особенно в период антифашистской борьбы и деколонизации, поблекли, когда выяснилось, что экономически в третьем мире советская модель не работает, а ведет лишь к созданию коррумпированных диктаторских режимов и застою. Советские военные интервенции в Венгрию (1956), Чехословакию (1968) и Афганистан (1979) заставили усомниться в искренности Москвы относительно создания лучшего мира, породили новое отношение к советской идеологии как к прикрытию геополитических интересов.

В действительности и в СССР, и на современном Западе геополитические цели сложно отделить от идеологических. Все тоталитарные идеологи считают, что навязываемая ими высшая и наиболее прогрессивная политическая модель гарантирует процветание и счастье, а осуществлять ее наиболее эффективно можно с использованием, как говорили в СССР, «братской помощи» «прогрессивных» государств, то есть под их политическим контролем. Поэтому установление контроля над максимальным количеством стран и забота об их счастье путем навязывания единственно верной модели развития в этой конструкции неразделимы.

Пока будет происходить процесс адаптации «демократизма» к новым реалиям (а это займет годы), вряд ли можно рассматривать Запад как источник мира и стабильности. Напротив, его политика останется основным источником мировых конфликтов, которые будут особенно часто возникать на территориях, пограничных с другими, незападными центрами силы, придерживающимися иных ценностных установок.

Только геополитика, ничего личного

В связи с событиями на Украине Россия окончательно отказалась следовать в фарватере Запада и вступила в конфронтацию, начав политический и экономический поворот к незападному миру. Постсоветский консенсус между Западом и Россией был основан на предположении, что обе стороны двигаются к более тесному сотрудничеству, с пониманием относятся к интересам друг друга и идут на взаимоприемлемые компромиссы.

Россия старалась выполнять эти условия. Не отказавшись полностью от идеи национальных интересов, она показывала, что готова ими частично жертвовать ради сотрудничества с «цивилизованным миром». Однако последний, несмотря на обилие ободряющих слов, мыслил категориями собственной победы в холодной войне. Запад включал в сферу своего влияния все больше стран, передвигал военные объекты все ближе к российской границе, в том числе и на территорию ее традиционных союзников. Когда очередь дошла до Украины, Россия взорвалась.

Новая Россия отвергла советскую и любую другую тоталитарную идеологию. Она не пытается навязать свою политическую модель другим. На Украине, как и повсюду вокруг своих границ, Россия ведет борьбу не за установление там модели какого-то идеального общества, а за чисто геополитические цели, связанные с выживанием в условиях хаотического и опасного мира. Она стремится не быть окруженной, не подпасть под политический контроль США и их союзников, сохранить дружественные ей или хотя бы нейтральные режимы у соседей.

Соединенные Штаты и Запад в целом рассматривают конфликт как крайне опасный, хотя и локальный. Москва фактически подрывает глобальный западный проект мирового развития: постепенного подключения всех стран мира к западному проекту на условиях Запада, то есть в качестве «учеников», старательно пытающихся подняться до уровня западных стандартов. Локален же он потому, что Россия – не самый серьезный вызов на этом пути, хотя и наиболее острый в настоящее время. В долгосрочной перспективе формирование многополярного мира в целом вызывает у Запада гораздо большую тревогу. Неясно, как вестернизировать огромный Китай, да и с Индией, Бразилией и многими другими центрами силы не все складывается идеально.

Обаяние модернизации без демократии

В долгосрочном плане возвышающийся Китай представляет собой гораздо больший вызов западной идеологии мирового господства, чем все еще довольно слабая Россия. Китай – вторая экономика и самая густонаселенная страна мира – представляет угрозу не военной мощью, которая пока несравнима с американской и даже с российской. Но КНР удалось сделать то, чего не смог СССР, – построить эффективную экономику, не основанную на политической модели Запада. Более того, Китай настолько взаимосвязан с экономиками Соединенных Штатов и Евросоюза, что в случае осложнений будет крайне сложно принять против Пекина меры, которые были приняты против России. Возможно, в открытой конфронтации объединенному Западу и удастся одолеть Китай, но это очень дорого обойдется мировой экономике.

Сам Пекин активизирует внешнюю политику. Первый этап активизации сводился к стремлению убедить соседей и весь мир в том, что усиление страны не угрожает их интересам. В этом смысл концепции «мирного подъема», выдвинутой в 2003 г. Ху Цзиньтао. Из-за опасений относительно термина «подъем» она затем была заменена теориями «мирного развития» и строительства «гармоничного мира».

При Си Цзиньпине Пекин перешел от защиты к наступлению. Новый лидер выдвинул амбициозные планы создания «Экономического пояса Шелкового пути» и «Морского шелкового пути». Их экономическое содержание пока не вполне ясно, но очевиден политический смысл: Китай выдвигает собственные, альтернативные западным, концепции развития ряда азиатских регионов. Пекин предлагает концепцию соразвития, подкрепленную значительными материальными ресурсами. Он говорит: подключайтесь не к ареалу «демократизма», а к зоне «Шелкового пути». Присоединение ряда союзников США, несмотря на возражения Вашингтона, к предложенному Пекином Азиатскому банку инфраструктурных инвестиций показывает серьезную привлекательность китайских проектов.

Другое свидетельство внешнеполитической активизации – часто раздающиеся в Китае призывы пересмотреть концепцию «таогуан янхуэй» (держаться в тени и стараться ничем не проявлять себя), выдвинутую Дэн Сяопином в начале 90-х гг. ХХ века. Игорь Денисов делает вывод, что «в современном китайском политическом дискурсе четко прослеживается как преемственность внешней политики…, так и стремление придать китайской дипломатии более инициативный характер, что в перспективе должно вывести КНР в число государств, устанавливающих правила игры в соответствии со своими возросшими интересами». И хотя, по его мнению, принцип ограничения стратегического планирования, прежде всего вопросами, затрагивающими «ключевые интересы», не изменился при Си Цзиньпине, сама сфера ключевых интересов постоянно расширяется. Если в годы правления Дэн Сяопина к ним относились лишь проблема Тайваня и контроля над Тибетом и Синьцзяном, то сегодня это уже и защита китайской позиции в территориальных спорах с Японией вокруг островов Дяоюй (Сенкаку), и конфликт в Южно-Китайском море. А некоторые эксперты относят к ключевым интересам и необходимость обеспечить Китаю возможность занять достойное место в мире в целом.

Главным препятствием, по широко распространенному в КНР мнению, являются США. Вашингтон, как считают большинство китайских аналитиков, старается сдерживать Китай, видя в нем основного конкурента. Для этих целей Соединенные Штаты при помощи союзников и дружественных государств пытаются окружить Китай в военном и стратегическом отношении, настраивают против него соседей, раздувая теорию «китайской угрозы». В одной из книг китайского военного аналитика Дай Сюя утверждается, например, что окружение уже удалось почти со всех сторон, за исключением России и Центральной Азии.

Хотя некоторые и предлагают более активные меры по прорыву окружения, например, за счет строительства военно-морских баз за рубежом или привлечения армии к защите зарубежных капиталовложений, официальная позиция пока гораздо мягче. Характерно отношение китайских аналитиков к идее «глобального управления». Считая его нынешнюю теорию и практику западной конструкцией, призванной защищать доминирование США и Европы, в Китае не предлагают подорвать или ликвидировать систему, но выступают за ее реформирование так, чтобы КНР и другие незападные государства получили бы в ней достойное представительство.

В целом Китай не заинтересован ни в конфронтации с кем бы то ни было, ни в революционном изменении мировой системы, однако намерен настойчиво и последовательно содействовать ее эволюции в более выгодную для себя сторону.

КНР, как и Россия, далеко ушла от коммунистического глобального тоталитаризма, не стремится навязывать другим государствам собственную модель развития. При этом экономические интересы страны все больше выходят за пределы собственной территории. И само это стремление, подкрепленное экономическими успехами и серьезными финансовыми ресурсами, ростом популярности китайской модели модернизации без демократии у авторитарных лидеров развивающихся стран, представляет вызов идеологии «демократизма».

Конечно, на Западе многие рассматривают китайский опыт как один из частных случаев теории модернизации. Китай, мол, в принципе идет путем Японии и «азиатских тигров»: за экономической модернизацией должна последовать демократизация, как было в Южной Корее и на Тайване. В Пекине отвечают: КНР нельзя сравнивать с государствами другого калибра; будучи целой цивилизацией, он продолжит развиваться собственным путем, по традиционно китайским схемам. В последнее время в Китае появилось много статей о том, что и для мира в целом традиционные китайские концепции мироустройства гораздо полезнее, чем западные подходы.

Среди западных экспертов между тем снова распространились предсказания скорого краха коммунистического Китая. И хотя эти прогнозы в ближайшей перспективе представляются не более чем стремлением выдать желаемое за действительное, в более отдаленном будущем серьезные проблемы и даже кризис китайской системы власти вполне возможен. Но, как показывает опыт СССР и России, даже гипотетический крах коммунизма и длительный кризис вряд ли приведет к вестернизации такой огромной державы, как Китай, и ее подчинению западным интересам.

Умеренный не-Запад

Индия, Бразилия и ряд других государств постепенно превращаются в мощные центры незападного мира. Дели, как и Пекин, проводит самостоятельную внешнюю политику, стараясь поддерживать конструктивные отношения со всеми основными мировыми игроками. Являясь на протяжении веков мультикультурной и многоконфессиональной страной, она сохраняла общецивилизационное единство, основанное на уважении чужих мнений и традиций. Этот опыт стал основой индийской демократии, и его Индия хотела бы передать миру, желая видеть мировое устройство таким же плюралистическим, как и само индийское общество.

И этот идеал противоречит западной идеологии «демократизма». Совпадая с ним в уважении к демократии, он отрицает идею навязывания «прогрессивных» ценностей и моделей силой и наказания за отход от них. Кроме того, в моральном отношении Индия хотя и идет за Западом, но все еще гораздо более традиционна. Приход к власти в 2014 г. правительства лидера индуистской Бхаратия джаната парти Нарендры Моди еще укрепил чувство индийской миссии в мире и традиционалистские тенденции внутри страны.

Дели старается наладить связи с Пекином, так как этого требует экономическая необходимость. В то же время значительные проблемы в индийско-китайских отношениях сохраняются, в том числе территориальный спор. Но, что более важно, в случае с Китаем и Индией мир является свидетелем зарождения геополитических противоречий между двумя растущими незападными центрами силы, интересы которых сталкиваются, например, в нескольких островных государствах, которые ранее считались сферой влияния Индии, но сегодня стали объектом экономической экспансии Пекина (Мальдивы, Сейшелы, Маврикий, Шри-Ланка).

Бразилия, по данным за 2014 г., была седьмой экономикой мира, ее ВВП превышал показатель таких стран, как Италия или Россия. Два последних президента, Лула да Сильва и Дилма Руссефф, представляют левые силы, и именно в этом – основа нарастающих расхождений с США. Внешняя политика Бразилии во многом противоречит американской: она выступила против операций в Ираке и Ливии, за мирное решение сирийского конфликта, не одобряет санкций в отношении Ирана. Бразилия отказалась поддержать американский проект создания Американской зоны свободной торговли (АЛКА), что явилось одной из главных причин его провала. Соединенные Штаты часто критикуют бразильский протекционизм и якобы демпинг, а также нарушения прав интеллектуальной собственности, в то время как Бразилия обвиняет Вашингтон в приверженности «монетаристской» политике и провоцировании «валютных войн» против развивающихся рынков. По мере укрепления бразильского центра силы и возрастания его влияния в Латинской Америке и мире в целом противоречия с США будут возрастать, хотя экономическая необходимость, как и в случаях с Китаем и Индией, не позволит довести дело до острой конфронтации.

Сосуществовать мирно

Постбиполярный мир на нынешнем этапе можно было бы назвать промежуточным. Глобальное доминирование Запада, сложившееся после холодной войны, заканчивается, а многополярный мир еще не сложился и неизвестно, сложится ли окончательно. Новые центры силы будут пытаться создать вокруг своих границ зоны собственного влияния за счет сокращения влияния Запада, что, естественно, встретит ожесточенное сопротивление последнего (как это уже происходит в случае с Китаем и Россией). Более слабые незападные державы будут пытаться координировать свои действия (в рамках БРИКС, ШОС, АСЕАН).

Однако это не означает создание антизападного альянса. Там, где зоны влияния незападных центров силы столкнутся друг с другом, возможны острые конфликты (как намечающаяся борьба за сферы влияния между Китаем и Индией). Запад (в особенности США) использует это в своих целях. В связи со сложной структурой такого мира окончательное формирование реальной многополярности с несколькими приблизительно равными по влиянию центрами силы не является исторически неизбежным. Заметную роль в этой системе будут играть среднемощные или региональные центры силы, например Вьетнам, Южная Африка, Нигерия и др., имеющие собственные цели и взгляды на региональную политику. Они могут вступать во временные альянсы с более крупными центрами для достижения собственных локальных целей (как, например, Вьетнам, пытающийся использовать Вашингтон в территориальном конфликте с Китаем).

Роль России в переходном мире пока только намечается. Россия пытается стать крупным независимым игроком, позиционируя себя как центр евразийской интеграции. Однако неясно, хватит ли для этого ресурсов. В обстановке экономической зависимости от Запада Россия вряд ли может позволить себе неограниченную конфронтацию. Гораздо более разумный курс – позиционировать Россию и Евразийский союз как часть Большой Европы, но не проекта ЕС, попытаться создать альтернативу Евросоюзу в рамках Большой Европы. Такая цель более реалистична и приемлема для различных слоев российского населения и элит. Она вызовет симпатии тех кругов в Старом Свете, которых не устраивает доминирование США, и позволит продолжить экономическое сотрудничество с Европой. Больше того, Россия должна стать проводником европейских подходов и ценностей в Евразии. Такая теория существовала еще в XIX веке.

Речь, конечно, категорически не может идти о роли России как агента «демократизма». Для Евразии с ее собственными традициями приемлемы лишь самые базовые европейские ценности, обеспечившие общественный прогресс этой части континента на протяжении предшествующих столетий, но не сиюминутные увлечения в области секуляризма и морали, которые Европа пытается навязывать всем окружающим сегодня. Для Азии же, напротив, Евразийский союз мог бы стать «послом» в Европе. Здесь необходимо подчеркивать не только европейскую, но и азиатскую принадлежность России.

В постбиполярном мире сохранятся и даже обострятся глобальные проблемы, которые можно решать только общими усилиями: нехватка ресурсов, перенаселение, загрязнение окружающей среды, нераспространение оружия массового уничтожения и т.п. Смертельную угрозу для человеческой цивилизации в целом представляет терроризм.

Действенный механизм решения таких проблем можно создать, если основные центры силы договорятся о той ограниченной сфере, где их взгляды сходятся, и о том, что по всем другим вопросам они «соглашаются не соглашаться», не доводя дело до острой конфронтации. По сути это будет возрождение «мирного сосуществования» периода биполярности. Ее суть сформулирована еще во времена Никиты Хрущёва: не разделяя ни целей мирового развития, ни идеалов общественного устройства, мы отказываемся от войны друг с другом, пытаемся договориться по тем проблемам, по которым можно договориться. Для рабочих органов этого механизма больше всего подходят уже существующие институты глобального управления, прежде всего ООН с ее Советом Безопасности. Но это не означает неизменность системы, напротив, ее следует постепенно реформировать для достижения более адекватного представительства растущих центров силы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395137 Александр Лукин


Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 28 февраля 2015 > № 1363773 Александр Лукин

Консолидация незападного мира на фоне украинского кризиса: Россия и Китай, ШОС и БРИКС (№2-2015)

Лукин Александр Владимирович

Поворот к Азии и украинский кризис

Влияние украинского кризиса на структуру международных отношений трудно переоценить. Одно из его следствий - ускорение широко обсуждаемого сегодня поворота России к Азии. Этот поворот начался задолго до кризиса. Основными целями России было расширение сотрудничества с государствами АТР - региона, куда перемещается центр мировой политики и экономики, привлечение инвестиций и технологий наиболее развитых государств региона для ускоренного развития собственных азиатских регионов, диверсификация политического и экономического сотрудничества с целью уменьшить зависимость от Запада в рамках концепции многополярного мира. Однако до начала столкновений на Украине ведущие российские политики всегда подчеркивали, что развитие сотрудничества с Азией будет происходить не за счет ослабления связей с США и ЕС, которые оставались основными партнерами, а как дополнение к ним.

События на Украине привели к тому, что Запад сам начал сворачивать сотрудничество с Москвой с целью заставить ее изменить свои позиции. Это привело к тому, что многие в российской элите стали более ясно понимать: интенсификации взаимодействия с государствами Азии нет альтернативы.

Оценки российско-китайского сближения

Частью процесса поворота к Азии стало сегодня дальнейшее сближение Москвы и Пекина. По этому вопросу как в России, так и за рубежом высказываются различные, порой противоположные мнения. Внутри страны сторонники западной ориентации выражают опасения по поводу того, что это сближение угрожает превращением более слабой России в «сателлит» и «сырьевой придаток» мощного и агрессивного Китая1. При этом тот факт, что противоположная ориентация превращает ее в сателлит и сырьевой придаток гораздо более агрессивного Запада трактуется как «вхождение в мировую экономику» и присоединение к «цивилизованному миру». Сторонники противостояния с Западом, напротив, пишут о необходимости и неизбежности создания союза с Китаем, который укрепит позиции России в ее борьбе за независимый курс2. При этом на подход самого Китая должного внимания не обращается, так как это помешало бы построению упрощенной биполярной схемы. Обе эти позиции вызваны скорее идеологическими предпочтениями, чем анализом реальной ситуации.

На самом Западе можно наблюдать во многом сходную картину. Фактически сложилось две позиции. Часть авторов акцентирует внимание на российско-китайских противоречиях, порой преувеличивая их. Обычно к ним относятся те, кто поддерживает нынешний антироссийский курс Вашингтона и Брюсселя и стремится доказать, что он не приведет к созданию опасного антизападного российско-китайского блока3. Есть среди них и две другие группы: видя опасность создания такого блока, одни рекомендуют Западу использовать российско-китайские противоречия для сближения с Китаем против России4, другие - замириться с Россией для совместного противостояния Китаю, который, по их мнению, в перспективе представляет бóльшую опасность5. Другая часть авторов критикует нынешнюю политику Вашингтона за то, что она уже привела к ставшему реальностью российско-китайскому блоку, основанному на близости вúдения геополитической реальности и идеологий правящих режимов и сформировавшемуся «всерьез и надолго»6.

Реальные мотивы сближения

Проблема всех этих предложений заключается в том, что они, как правило, базируются на политических предпочтениях авторов, а не на анализе реальной позиции и мотивов сторон. Прежде всего это касается мотивов сближения Москвы и Пекина. Говоря об этом, необходимо подчеркнуть, что само сближение началось задолго до украинского конфликта и продолжается уже более 30 лет. Его причины гораздо более фундаментальны и заключаются в постепенном понимании близости и даже совпадения коренных взглядов на международную систему и геополитическую ситуацию.

После распада СССР государственная идеология потерпела в России крах. За тот же период она существенно видоизменилась и в Китае. Обе страны перестали ставить перед собой глобальные цели: построение коммунизма во всем мире или хотя бы в Азии. Политика стала более прагматичной и основанной на собственном понимании национальных интересов, и именно близость этого понимания и явилась основой сближения. Поэтому, соглашаясь с мнением Ф.А.Лукьянова и Г.Розмана о том, что нынешнее сближение носит идеологический характер, нужно хорошо понимать, что под идеологией в данном случае имеется в виду не прежняя тоталитарная идеология, целью которой было изменение всего мира по определенному образцу и ради достижения которой можно было пожертвовать некоторыми традиционно понимаемыми национальными интересами (например, оказывать массированную помощь близким режимам в ущерб собственному населению), но, напротив, именно восприятие правящими элитами этих национальных интересов7. За тот же период тоталитарная идеология «демократизма», исповедуемая США и государствами ЕС, развилась и укрепилась до такой степени, что стала практически полностью определять внешнюю политику.

К общим интересам, которые лежат в основе российско-китайского сближения, можно отнести следующие:

1. Общее стремление к уходу от однополярного и переходу к многополярному или многополюсному миру. Это стремление объясняется тем, что в мире, в котором доминируют США и их западные союзники, Россия и Китай не видят возможности обеспечения своих интересов как в области безопасности, так и в сфере экономики. Как крупные страны, имеющие собственные подходы к различным международным проблемам, они могут более свободно реализовывать эти подходы в мире, где есть не один, а несколько лидеров и где единственный центр силы не мог бы диктовать им свои монопольные условия.

2. Стремление сохранить систему международного права, основанную на принципе суверенитета государств, ядром которой является ООН и ее Совет Безопасности. Будучи единственными представителями незападного мира в СБ ООН, и Москва, и Пекин заинтересованы в сохранении ведущей роли этого органа, так как право вето уравнивает их влияние с влиянием Запада, в то время как по всем прочим параметрам они во многом уступают объединенному Западу.

Принцип абсолютности суверенитета государств не позволяет ведущему центру силы навязывать свою волю другим государствам в сфере внутренней политики. Именно поэтому и Россия, и Китай, отличающиеся от западных государств по внутриполитическому устройству и подвергающиеся из-за этого серьезному давлению, с крайней настороженностью относятся к концепциям, подрывающим суверенитет и оправдывающим «гуманитарные интервенции» (например, к концепции «ответственности по защите»).

3. Позиции России и Китая по региональным конфликтам близки или совпадают. Это проявляется в одинаковом голосовании в ООН по корейской ядерной проблеме, ядерной программе Ирана, ситуации в Ливии и Сирии, а также в тесной координации линии по этим и другим региональным конфликтам.

4. Россия и Китай заинтересованы в реформировании международной финансовой системы, увеличении роли незападных государств во Всемирном банке и МВФ, расширении использования региональных валют в международной торговле и т. д.

5. Россия и Китай необходимы друг другу как торгово-экономические партнеры. С 2010 года Китай является первым торговым партнером России. Он наполняет российский рынок не только потребительскими товарами, но и во все большей степени машинами и оборудованием. Доля Китая во внешней торговле России составляет более 10%. Китай также входит в десятку ведущих инвесторов в российскую экономику.

Российская доля в общем внешнеторговом обороте Китая сравнительно мала - всего около 2%. Однако Китай получает из России ряд товаров, которые он не может приобрести у других поставщиков либо не может получить у других стран в достаточных количествах, по приемлемой цене и источники которых он хотел бы максимально диверсифицировать.

6. Бурно растущее сотрудничество между приграничными регионами двух стран играет значительную роль в развитии российских Сибири и Дальнего Востока и Северо-Восточного Китая.

7. Россия и Китай активно сотрудничают в Центральной Азии, прежде всего в рамках Шанхайской организации сотрудничества (ШОС), добиваясь там общих целей: экономического развития этого региона, поддержания политической стабильности и сохранения у власти светских режимов.

8. И в России, и в Китае все больше не приемлют ценностей, которые Запад навязывает всему миру в качестве «универсальных» и «всеобщих». В России наблюдается подъем всех традиционных религиозных конфессий, лидеры которых резко критикуют отход господствующей на Западе секулярно-релятивисткой идеологии от своих христианских корней как ведущий к упадку и возвращению к язычеству.

В Китае, видящем себя лидером развивающегося «Юга», особенно резко критикуют концепцию «универсальных» ценностей как идеологическое прикрытие, с помощью которого Запад пытается сохранить свое господство над бывшими колониальными и полуколониальными государствами. Здесь все большей популярностью пользуется собственная традиционная мораль, основанная на конфуцианских ценностях. И хотя конфуцианство сильно отличается от традиционного христианства, общее отрицание западной идеологии сближает Россию и Китай8.

Эти общие интересы создают базу для последовательного сближения Пекина и Москвы. Влияние ситуации на Украине и санкций Запада необходимо рассматривать в общем контексте данного процесса, имеющего многолетнюю историю.

Ускорение или совпадение?

Существует убеждение, что нынешнее охлаждение в отношениях между Россией и Западом подталкивает Москву к Пекину. На настоящий момент явных практических доказательств этого тезиса не имеется. Например, заключение двух крупнейших соглашений по экспорту российского газа в Китай в 2014 году, переговоры о которых велись долгие годы, могло стать простым совпадением с украинским кризисом. Ведь также долго шли и переговоры об экспорте в Китай российской нефти, и в конце концов найденное решение не было связано ни с какими внешнеполитическими кризисами. В то же время некоторое ускорение переговоров в связи с западными санкциями полностью исключать также нельзя. То же можно сказать и обо всех прочих контрактах и соглашениях, подписанных во время визита Президента В.В.Путина в Пекин в мае, премьера Госсовета КНР Ли Кэцяна в Москву в октябре и посещения В.В.Путиным саммита АТЭС в ноябре 2014 года.

В любом случае газовые контракты имеют огромное значение. Несмотря на то что реальные поставки газа начнутся в Китай через несколько лет, сам факт заключения газовых соглашений показывает Западу, и прежде всего Европе, что у России есть альтернатива. Если государства ЕС, как предлагают некоторые, будут сокращать импорт газа из России, результатом этого станет увеличение расходов на более дорогой газ у других экспортеров для Европы, но не серьезный ущерб российскому бюджету. Кроме того, это значительно отдалит Россию от Европы. Отказ России от строительства газопровода «Южный поток» показывает ее новую уверенность в альтернативных рынках, среди которых китайский занимает ведущее место.

Впрочем, значение газовых контрактов с Китаем не стоит переоценивать. Это лишь небольшая часть общего объема двусторонней торговли и всего комплекса сотрудничества, которое имеет многосторонний и самоценный характер и прямо не обусловлено отношениями Москвы и Пекина с другими государствами.

Охлаждения в отношениях между Россией и Западом пока, скорее, сказывается не на конкретных решениях, но на появлении серьезного отношения к сотрудничеству с Китаем в самых различных кругах российского общества. Необходимость наращивания этого сотрудничества все в большей степени понимается не как декларация, а как насущная практическая необходимость. Это новое понимание касается как государственных чиновников, так и представителей крупного бизнеса.

Показательно, что в марте 2014 года крупный и (по словам самого российского президента9) близкий к В.В.Путину бизнесмен Г.Н.Тимченко, попавший под американские санкции, возглавил Российско-китайский деловой совет - ассоциацию российских предпринимателей, работающих с Китаем. До прихода Г.Тимченко Совет был скорее парадным органом, организованным сверху, и мало занимался практическим сотрудничеством. Однако новое руководство стало проявлять гораздо б?льшую активность. Подключение Г.Тимченко к сотрудничеству с Китаем может значительно стимулировать его энергетическую составляющую: Г.Тимченко является владельцем «Волга-Групп», совладельцем крупнейшего в России независимого производителя газа «Новатэк» (23,5%), крупнейшего в России нефтехимического холдинга «Сибур» (32,5%), строительного холдинга «СТГ» (63%), крупнейшего частного оператора железнодорожного подвижного состава в сегменте железнодорожных перевозок нефти и нефтепродуктов «Трансойл» (80%), группы компаний «Русское море» и других10. По некоторым данным, «Волга-Групп» последнее время активно ищет возможности получения независимой российской экспертизы по различным аспектам китайского бизнеса.

Другим свидетельством поворота бизнеса к Китаю являются просочившиеся в прессу сведения о планах «РусГидро» продать блокирующий пакет акций дальневосточного энергетического холдинга «РАО Энергетические системы Востока» китайской компании «Санься», с которой «РусГидро» создает СП по строительству ГЭС на Дальнем Востоке11. «РусГидро» - крупнейшая российская энергетическая компания, владеющая большинством гидроэлектростанций страны, а входящее в ее структуру ОАО «РАО Энергетические системы Востока» - российский энергетический холдинг, оперирующий во всех регионах Дальневосточного федерального округа.

Ранее китайские инвесторы, в отличие от западных, не допускались до владения российскими топливно-энергетическими компаниями под предлогом возможного подрыва национальной безопасности. Достаточно вспомнить известный случай 2002 года, когда блокирующий пакет акций российско-белорусской компании «Славнефть» был продан консорциуму «Сибнефть» и Тюменской нефтяной компании за 1,86 млрд. долларов, а затем частично перепродан британской «BP». Тогда китайской государственной компании «CNPC», предлагавшей б?льшую цену, было отказано в участии в тендере.

В последнее время произошел взрыв интереса в правительственных кругах к российскому сообществу профессиональных китаеведов. В октябре 2014 года заместитель главного редактора аналитического еженедельника «КоммерсантЪ-Власть» А.Т.Габуев опубликовал две статьи, посвященные системе изучения России в Китае и Китая в России12. Смысл их сводился к тому, что если в Китае изучение России обильно финансируется государством, строится по четкой системе, а экспертиза востребована государством и бизнесом, то в России ситуация обратная. Характерный пример: даже шеститомный труд «Духовная культура Китая», получивший российскую Государственную премию, был опубликован на китайские деньги.

Подобные статьи появлялись и ранее, но проходили незамеченными. Так, еще два года назад тот же А.Габуев писал: «Порочный круг, когда китаисты жалуются на отсутствие денег, а заказчики в лице государства и бизнеса жалуются на нехватку специалистов и идей, длится не первый год. Тем временем молодые российские китаисты, которые вроде бы должны пользоваться таким же спросом, как физики-ядерщики в СССР, не могут найти работу по специальности и меняют профессию либо пополняют ряды отъезжающих. Китаеведческая среда в России уверенными темпами деградирует, а вместе с ней деградирует и система принятия решений. Зато сам Китай активно развивает русистику»13. Но особой реакции эти выводы тогда не вызвали.

В конце же 2014 года в ситуации, когда и власть, и бизнес начали проявлять к Китаю повышенный интерес, новые статьи вызвали бурную дискуссию и, очевидно, были замечены «наверху». Именно А.Габуеву поручили собрать группу экспертов при Министерстве экономического развития для обсуждения возможностей наращивания сотрудничества с Китаем и увеличения финансирования российского китаеведения. Работу по координации сотрудничества с Китаем возглавляет заместитель министра экономического развития С.С.Воскресенский. В правительстве китайское направление, как и азиатское в целом, поручено вице-премьеру И.И.Шувалову, который, как считается, успешно провел саммит АТЭС во Владивостоке в 2012 году.

Немаловажным представляется и подписанное в августе 2014 годамежду Московским государственным университетом им. М.В.Ломоносова и Пекинским политехническим университетом соглашение о создании совместного университета в Шэньчжэне. Основная идея проекта - подготовка в Китае на основе лучших образовательных программ и стандартов МГУ специалистов со знанием китайского и русского языков, которые будут востребованы не только в России и КНР, но и во всем мире. Неслучайно совместный университет будет расположен в особой экономической зоне в Шэньчжэне, что, как предполагают, откроет туда двери российским компаниям. Это первый подобный проект между Россией и Китаем, ранее в Китае действовали только совместные вузы с американскими и европейскими университетами.

Таким образом, противостояние России и Запада создает почву для глубинного поворота России к Китаю, созданию как его физической инфраструктуры, так и культурно-образовательной основы. Но главный поворот осуществляется в сознании российских чиновников и бизнесменов. Они все больше понимают, что перспектив восстановления и тем более расширения сотрудничества с Западом нет. Духовный и ценностный разрыв увеличивается, перспективы разрешения украинского конфликта не просматриваются, доверие к Западу как надежному партнеру подорвано. Всех этих проблем нет при сотрудничестве с Китаем. И хотя существуют другие - необычность китайской культуры и психологии, необходимость рвать налаженные связи с Европой, языковые сложности и т. п., - все эти проблемы представляются гораздо меньшими и легче преодолимыми.

Возможные проблемы

Все вышесказанное не означает, что в России не видят сложностей в сотрудничестве с Китаем. Ни у правительства, ни в экспертном сообществе нет в отношении партнера никаких иллюзий. Никто не считает, что Пекин, вдруг преисполнившись альтруизма, начнет за свой счет спасать Россию, если она окажется в сложном финансовом положении, или развивать сотрудничество в ущерб себе. Напротив, считается совершенно естественным, что Пекин отстаивает собственные интересы, порой жестко.

На переговорах о поставке как нефти, так и газа шел долгий торг относительно условий и цены. В России понимают, что слишком сильная зависимость от Китая как монопольного покупателя может создать для нее проблемы. Такие проблемы возникали, например, в 2003 году с Турцией, которая потребовала снизить цену на поставляемый газ уже после пуска трубопровода «Голубой поток». В случае переключения импортных поставок значительных объемов сельскохозяйственной продукции из-за российских «контрсанкций» из Европы на Китай может увеличиться товарооборот, но возрастет и зависимость России от китайского рынка.

Отдают отчет в Москве и в том, что у Китая - собственные отношения с Западом, сотрудничество с которым ему необходимо для развития экономики. Пекин не будет подрывать их ради российских интересов. Бурно развивающийся и политически отличный Китай представляет определенный вызов для экономически стагнирующей России. В России видят и то, что новая китайская внешнеполитическая активность порой вызвана ростом национализма внутри страны, в том числе в армии.

Все это понимают в Москве, и в принципе при иных обстоятельствах, возможно, она выступала бы за более сдержанную политику. В российском руководстве и элите всегда существовало различие подходов к Китаю и Западу. Все еще сильна группировка, выступающая за сохранение более тесных отношений с США и ЕС. Она состоит из трех подгрупп: постгайдаровский блок в правительстве и близких к нему кругах; коррумпированные чиновники и близкие к ним бизнесмены, имеющие крупные активы и недвижимость в Европе и США; представители бизнес-элиты, имеющие серьезные деловые интересы на Западе (на практике часто представители этих подгрупп пересекаются).

Другая группа выступает за более жесткий курс в отношении Запада и более активное развитие евразийской интеграции и связей с государствами Азии. Президент В.В.Путин маневрирует между двумя крайностями, стараясь не порвать полностью связи с Западом (необходимые для российской экономики), но одновременно развивая интеграцию на постсоветском пространстве и сотрудничество с Азией (особенно с Китаем, но также Южной Кореей, Индией, Ираном, Турцией, государствами АСЕАН). В.В.Путин, вероятно, действительно считает Россию неотъемлемой частью Большой Европы (о чем он неоднократно заявлял), однако частью независимой, неподчиненной евроатлантическому политическому центру, с интересами которой считаются. Для обеспечения этой независимости он прилагает большие усилия для диверсификации внешнеполитических и внешнеэкономических связей страны, в том числе в евразийском и китайском направлениях.

Антироссийский курс Запада серьезно ослабил позиции «прозападной» группы и укрепил их оппонентов. Смягчение этой политики, например путем отмены санкций (что в обозримом будущем крайне маловероятно), в какой-то мере смягчит и политику России, приведет к укреплению «прозападной» группировки и восстановлению части разрушенных связей. Но полного возврата к доукраинскому состоянию все равно не произойдет. Во-первых, увеличивающиеся связи с Китаем и другими государствами Азии имеют необратимый характер, и от выгодных контрактов с китайскими партнерами никто отказываться не будет. Во-вторых, доверие к западным партнерам серьезно подорвано, вряд ли кто-то захочет заключать многомиллионные контракты с компаниями государств, которые в любой момент могут политическими решениями принести вам серьезные убытки. В-третьих, принципиально изменилось общественное мнение: большая часть россиян стала считать США и государства ЕС враждебными и желающими нанести ущерб России.

Общая стратегия России в ближайшие пять-десять лет будет определяться сочетанием вышеперечисленных факторов и соотношением сил различных группировок в руководстве, но в целом значительное укрепление и углубление отношений с Китаем неизбежно. Враждебная политика Запада не оставляет альтернативы. Расширение НАТО на Восток, подход военных структур этой организации к границе в сочетании с поддержкой антироссийских радикалов на Украине, приход к власти которых путем антиконституционного переворота был активно поддержан Западом только потому, что они обещали вывести Украину из сферы российского влияния, - все это представляется Москве реальной и непосредственной угрозой самому существованию России. В условиях политики экономического шантажа, угроз и нескрываемого желания заставить Россию изменить свои позиции по международным вопросам, которые она считает правильными, Москве не остается ничего, кроме как поворачиваться к Азии, прежде всего к Китаю. Больше того, можно сказать, что санкции в этом смысле сыграли весьма позитивную роль, так как стимулировали этот давно назревший процесс, который до сих пор тормозился инертными элитами, привыкшими к западной ориентации.

Вызовы со стороны Китая в сегодняшней ситуации представляются российским элитам гораздо менее серьезными, чем со стороны Запада. Они могут быть компенсированы за счет активного развития как экономического, так и политического сотрудничества с другими государствами Азии, в том числе и соседями Китая, а также путем искреннего обмена мнениями с самой китайской стороной, которая, исходя из духа сотрудничества, часто учитывает российские пожелания и опасения.

В целом в настоящее время восстановление перспективы полномасштабного сотрудничества России с Западом не просматривается, так как взаимное непонимание слишком велико. Видение мира Западом и Россией все больше расходится. В данной ситуации России нужно стремиться к какому-то варианту «мирного сосуществования». Этот советский термин подразумевает следующее: 1. Концептуальные вопросы не обсуждаются, так как это приводит только к углублению разногласий и каждый все равно остается при своем мнении. 2. Обсуждаются только вопросы ухода от вооруженной конфронтации (например, условия прекращения огня на Украине, вопросы мер доверия в военной области, сокращения вооружений и т. п.). Возможно сотрудничество по международным проблемам, которые представляют угрозу как России, так и Западу (например, международный терроризм). 3. Ведутся прагматические переговоры по взаимовыгодному торгово-экономическому сотрудничеству, причем избегаются долгосрочные проекты, которые могут быть использованы для политического давления.

Такая система отношений уже давно (по крайней мере, с конца 70-х годов ХХ в.) существует между Западом и Китаем. В отношении Китая до сих пор действуют некоторые из санкций, принятых Западом в 1989 году. Идеологические дискуссии между сторонами бесполезны - по концептуальным вопросам (вроде, что такое демократия и как ее использовать) делаются только односторонние заявления. Это не мешает широкомасштабному торгово-экономическому сотрудничеству, хотя и в нем немало проблем. Это также не мешает взаимодействию по ряду международных проблем, хотя по некоторым другим существуют серьезные разногласия и часты взаимные обвинения. Альтернативой «мирному сосуществованию» будет новая «холодная война», периодически перерастающая в вооруженные конфликты по границе зоны российских стратегических интересов (вроде украинского), а также в некоторых других регионах мира, где сохраняется российское влияние.

В отношении Китая у России нет альтернативы наращиванию сотрудничества по всем направлениям. Угроза от Запада на сегодняшний момент реальна, а от Китая никакой угрозы не исходит. Возможные вызовы будущего должны учитываться и по возможности смягчаться.

Что касается возможных вызовов и угроз, которые могут быть вызваны ростом китайской мощи и роли национализма в его внешней политике, то здесь можно было бы предложить следующее:

1. Диверсификация азиатской политики. Развитие отношений России с Азией не должно замыкаться на Китае, торгово-экономическое сотрудничество необходимо ускоренно развивать с другими крупными державами региона, в том числе и с теми государствами, в отношениях с которыми у Китая имеются проблемы, - Индией, Японией, Республикой Корея, Вьетнамом, Индонезией, Таиландом, Ираном, Турцией и др.

2. Восстановление традиционных связей. Так как развитие сотрудничества с союзниками США в Азии в настоящее время затруднительно, особый упор необходимо делать на восстановление традиционных связей с бывшими союзниками и геополитическими «друзьями» - Вьетнамом, Индией и Ираном. Возможно и более тесное политическое взаимодействие с КНДР, которая находится под слишком большим влиянием Пекина, хотя в экономическом плане это мало что даст.

3. Необходимо откровенное обсуждение российских опасений с китайским руководством. В частности, следует доносить до него мысль о том, что обострение конфликтов в АТР (например, вокруг спорных территорий Китая с Японией и в Южно-Китайском море) будет невыгодно не только России, которая должна будет выбирать между сторонами, но и самому Китаю, так как приведет к объединению вокруг него всех соседей и созданию условий для вмешательства США и наращиванию их военного присутствия в регионе.

4. В экономическом плане необходим курс на продолжение интеграции экономик двух стран. Такая интеграция создаст взаимную, а не одностороннюю зависимость, при которой обострение отношений будет невыгодно как Китаю, так и России.

ШОС в период российского председательства

Деятельность Шанхайской организации сотрудничества, также активно развивавшаяся и до украинского кризиса, может быть серьезно стимулирована охлаждением в отношениях между Россией и Западом. 2015 год - год российского председательства в Организации, и Москва, безусловно, сделает все, чтобы консолидировать ШОС, выступить с новыми инициативами. Подписанный В.В.Путиным масштабный план мероприятий председательства России в ШОС в 2014-2015 годах предусматривает проведение заседаний, форумов, выставок в различных городах России - Москве, Сочи, Уфе, Ханты-Мансийске. В программу также включена церемония открытия первой очереди транспортно-логистического комплекса (ТЛК) «Южноуральский» (апрель-май 2015 г.), которую посетят около 150 официальных лиц, в том числе первые лица государств. Это один из первых реальных результатов экономического сотрудничества в рамках Организации.

Безусловно, возрастет роль ШОС в области обеспечения безопасности вокруг Афганистана после вывода вооруженных сил из этой страны. Такая проблема вызывает серьезное беспокойство всех государств-членов. Есть данные, что к решению афганских проблем наконец активно подключается Пекин.

Наиболее яркий эффект может произвести одновременное принятие в ШОС Индии и Пакистана, принципиальная договоренность о чем, судя по всему, достигнута, в том числе и с Пекином, ранее сомневавшимся в необходимости подобного шага, прежде всего в отношении Индии. Подключение этих крупных государств значительно укрепит геополитическое влияние ШОС и стимулирует торгово-экономическое сотрудничество между его членами. После приема демократической Индии вряд ли кто-то сможет говорить о ШОС как о «союзе диктаторов», а ее присоединение ознаменует новый шаг в консолидации незападного мира, основные игроки которого, во многом из-за желания избежать доминирования Запада, тяготеют друг к другу, даже несмотря на существующие противоречия между ними.

Россия и БРИКС после украинского кризиса

Распад Советского Союза в начале 90-х годов ХХ века означал принципиальное изменение характера международных отношений, основанного на противостоянии двух основных центров силы. Несмотря на то, что еще в период существования СССР некоторые исследователи отмечали тенденцию к многополярности, заключавшуюся в росте мощи ряда государств - региональных лидеров, внезапное исчезновение этого мощного государства с карты мира привело к возникновению определенного вакуума. Пусть не все, в том числе и в незападном мире, любили СССР, и многие даже его критиковали, однако без него ряд государств, в особенности крупных, почувствовали некоторую угрозу. Она заключалась, во-первых, в общей нестабильности международной ситуации (биполярная система гарантировала определенный порядок), а во-вторых - в возможности ущемления своих интересов единственным оставшимся мощным центром силы, который лишился каких-либо сдержек и противовесов.

Таким образом, когда в США праздновали победу в холодной войне, а Ф.Фукуяма объявлял о конце истории, в Китае, Индии, Бразилии, как и во многих других государствах Азии, Африки и Латинской Америки, смотрели на ситуацию с беспокойством. Прояви США сдержанность, возможно, дальнейшие события сложились бы и несколько по-другому, однако пришедший в Вашингтоне к власти У.Клинтон, а затем еще в большей степени Дж.Буш стали проводить курс на закрепление победы и обеспечение полного американского господства в мире. Европа не смогла или не захотела проводить самостоятельного курса и, как всегда, в целом последовала в русле политики Вашингтона.

Объединенный Запад все в большей степени пытался взять на себя функции международного арбитра, подменить международное право собственными решениями. Это проявлялось в игнорировании Совета Безопасности ООН в случаях, когда там не удавалось получить желаемого результата, предоставлении права НАТО и отдельным его членам вмешиваться в международные конфликты без решения СБ. Конфликты в Ираке, Югославии (в особенности насильственное отделение Косова от Сербии), затем в Ливии, где Запад явно превысил полномочия, предоставленные резолюцией СБ ООН, а потом в Сирии, где он начал уже без всякого международного решения содействовать свержению законного правительства, что привело к дестабилизации всего региона, - все это не могло не вызвать крайней озабоченности в незападном мире.

В такой ситуации недовольные начали наводить мосты между собой. Эта координация первоначально не была направлена против Запада, так как все участники процесса в значительной мере были вписаны в западную систему и дорожили сотрудничеством с ней. Но они стремились нащупать возможность координации позиций по тем параметрам, которые в новом мире доминирования Запада их не устраивали. Именно это стремление привело к созданию или укреплению организаций и групп, в которых государства Запада не участвовали: АСЕАН и различные форматы сотрудничества вокруг нее - ШОС, СЕЛАК и, конечно, БРИКС.

Из них группа БРИКС, формально не являясь организацией, привлекает к себе наибольший интерес. Причин этому несколько. Во-первых, группа объединяет наиболее крупные и влиятельные страны незападного мира. Во-вторых, она является не региональной, а общемировой, претендуя тем самым на представительство всего «Юга» или, более широко, всего незападного мира. В-третьих, она активно вносит собственные инициативы, представляющие альтернативу западному проекту организации мирового экономического и политического порядка.

Интересно, что хотя группа БРИКС (первоначально БРИК) и позаимствовала название, придуманное аналитиком «Голдман Сакс» Джимом О’Нилом, по сути, она складывалась совершенно не так, как он предполагал. В основе объединения лежали не схожесть экономик или этапов развития, а именно геополитические причины. Об этом свидетельствует и история ее возникновения. Группа, в которую вошли крупнейшие незападные государства, как бы представлявшие разные континенты и регионы, где они были естественными лидерами, складывалась поэтапно. Ее истоки можно увидеть в сближении России и Китая, основанном на общности геополитических интересов. Без этого сближения, растянувшегося на два десятилетия, скорее всего, не было бы БРИКС. Затем возник РИК, то есть фактически к процессу российско-китайского сближения подключилась Индия. Из РИК путем присоединения Бразилии возник БРИК. (Хотя формально РИК и осталась отдельной группой, но, по сути, после образования БРИК она бездействует.) И на данный момент последним штрихом стало присоединение Южной Африки и превращение БРИК в БРИКС.

Геополитическое значение БРИКС проявляется в том, что группа представляет международному сообществу собственный взгляд на происходящие в мире процессы. Одна из главных тем БРИКС - реформа мировой экономической системы. Государства БРИКС упорно предлагают увеличить представительство незападных государств в международных финансовых институтах, но встречают ожесточенное сопротивление со стороны традиционных властителей мировых финансов.

Именно разочарование в возможности реформирования Всемирного банка и МВФ на более справедливых основах привело к решениям по созданию собственных Банка развития и Пула валютных резервов стран БРИКС. Эти институты если и не создадут всеобъемлющую альтернативу существующим международным финансовым организациям, то должны способствовать коррекции их прозападного уклона, давать альтернативу государствам незападного мира при выборе источников финансирования развития или в случае серьезного экономического кризиса.

Главный эксперт российского МИД по БРИКС В.Б.Луков считает реформу мировой финансовой системы первой из четырех стратегических интересов группы. К трем другим он относит укрепление центральной роли ООН и Совета Безопасности в международной системе, максимальное использование взаимодополняющего характера наших экономик для ускорения экономического развития, модернизацию социальной сферы и экономической жизни собственных стран14. Как видим, лишь часть из этих целей является чисто экономической.

Значение украинского кризиса для БРИКС, как и для всего мира, трудно переоценить. В общем плане он показал, что Запад и впредь, даже с еще большим упорством, намерен строить однополярную модель мира, затягивая в свою внешнеполитическую орбиту все больше сателлитов, требуя от них подчинения как во внешней политике, так и во внутренней, где навязываются стандарты, называемые на Западе «международными» и даже «общечеловеческими». Во многих государствах незападного мира такой подход понимается как новая волна колониализма, сменившего идеологические лозунги («демократия» вместо «высшей культуры»), но сохранившего методы и цели. В этой обстановке стремление незападного мира к координации, безусловно, будет усиливаться.

Конечно, государства БРИКС во многом отличаются между собой, их разногласия с Западом также имеют разную историческую и политическую основу. Представляющая Латинскую Америку, где сильны левые социалистические тенденции, Бразилия скорее не согласна с Западом, и прежде всего с США, в сфере социальной политики. Для страны, где в названиях почти всех крупных партий присутствует слово «социализм», весь политический спектр США слишком «правый». Кроме того, в Латинской Америке особенно чувствительны к диктату с севера, к рецидивам «доктрины Монро».

В чем-то сходна ситуация в Южной Африке, где коммунисты - часть правящей коалиции, а западную политическую элиту упрекают в пособничестве режиму апартеида. В России и Индии антизападничество все в большей степени приобретает не только геополитическую, но и ценностную основу. В этих государствах, где в последнее время наблюдается религиозное возрождение, многие отвергают не столько политические, сколько моральные ценности, навязываемые Западом. Политическая же система Запада здесь особого отторжения не вызывает, хотя различия в этой области и имеются. Китай в моральном плане, пожалуй, ближе к Западу, но его политическая система противоположна западным стандартам. Таким образом, здесь является не суть противоречий, но само их наличие и острое желание противостоять любому диктату.

Для БРИКС важно, что на этот раз в качестве объекта для конфронтации объединенным «Севером» избран один из членов группы. Это укрепит бриксовскую солидарность, уже выраженную в коллективном протесте против попыток отдельных западных членов «Группы двадцати» не допустить Россию к участию в саммите в Брисбене в ноябре 2014 года. В марте 2014 года министры иностранных дел БРИКС заявили: «Руководство «Группой двадцати» принадлежит в равной степени всем государствам-членам и ни одно из них не может в одностороннем порядке исключить другое государство-член из числа участников саммита»15. Эта консолидированная позиция стала проявлением роли БРИКС как представителя незападного мира в «Группе двадцати», где государства БРИКС постоянно вносят инициативы, альтернативные предложениям коллективного «Севера». Успех этого демарша свидетельствует о том, что Запад теряет позиции в «двадцатке».

Кстати, приостановление Западом деятельности «Группы восьми» как одной из санкций против России еще более кристаллизовало полюсы в «Группе двадцати». Если раньше Россия, входившая как в БРИКС, так и «восьмерку», могла смягчить противоречия, то теперь в рамках «двадцатки» будут действовать два противоположных полюса: чисто «западная» «семерка» и представляющая весь остальной мир БРИКС.

Таким образом, украинский кризис будет способствовать дальнейшей консолидации БРИКС. Он показал, что группа движется в правильном направлении и должна наращивать усилия по координации действий с тем, чтобы представить реальную альтернативу попыткам Запада утвердить однополярную структуру мира. Эта деятельность БРИКС будет во многом способствовать созданию структуры реальной многополярности в мире.

Россия со своей стороны еще в большей степени будет заинтересована в сотрудничестве в формате БРИКС. Эта растущая заинтересованность определяется не только в том, что Москва будет искать поддержки в противостоянии с Западом. Более глубокая причина состоит в том, что полный крах взаимного доверия с Западом, его санкции и попытки использовать экономические рычаги для политического давления, а также ответные меры Москвы в значительной степени стимулировали уже шедший процесс поворота России к незападному миру. В условиях санкций, которые, скорее всего, вряд ли отменят в обозримом будущем, именно государства Азии и Латинской Америки будут постепенно заменять Европу в качестве экспортеров многих товаров, в особенности пищевой и сельскохозяйственной продукции.

На Китай и АТР постепенно переключается российский экспорт углеводородов. Российская политическая элита начинает понимать, что без сотрудничества с азиатскими соседями не удастся решить стратегическую задачу развития Сибири и Дальнего Востока. В целом Европа и США начинают рассматриваться в качестве ненадежных партнеров, готовых в любой момент пожертвовать экономическими связями ради политического давления. Таким образом, не только идеология, но и реальные обстоятельства и экономические интересы заставляют Россию переключить внимание на другие регионы. И интенсификация сотрудничества с политическими и экономическими лидерами этих регионов, какими являются государства БРИКС, становится ключевым направлением внешней политики.

1См., например: Храмчихин А.А. Пекин Москве - партнер, но не друг. Китайский вектор не должен преобладать во внешней политике Кремля // Независимое военное обозрение. 07.11.2014 // http://nvo.ng.ru/realty/2014-05-16/1_china.html

2Мартынюк В. Политический союз России и Китая неизбежен, потому что выгоден обеим странам // http://www.km.ru/world/2014/05/19/vladimir-putin/740321-politicheskii-soyuz-rossii-i-kitaya-neizbezhen-potomu-chto-vy

3Baev Pavel K. Upgrading Russia’s Quasi-Strategic Pseudo-Partnership with China PONARS Eurasia. 29.08.2014 // http://www.ponarseurasia.org/memo/upgrading-russia’s-quasi-strategic-pseudo-partnership-china

4Brattberg Erik and de Lima Bernardo Pires. Confronting Moscow with the Help of Beijing. The West should exploit China-Russia asymmetries to avert an East-West confrontation // The Diplomat. 25.05.2014 // http://thediplomat.com/2014/05/confronting-moscow-with-the-help-of-beijing/

5Charap Samuel, Ratner Ely. China: Neither Ally nor Enemy on Russia // The National Interest. 2014. April 2 // http://nationalinterest.org/commentary/china-neither-ally-nor-enemy-russia-10168

6Rozman Gilbert. Asia for the Asians. Why Chinese-Russian Friendship Is Here To Stay // Foreign Affairs. 2014. October 29 // http://www.foreignaffairs.com/articles/142305/gilbert-rozman/asia-for-the-asians

7Лукьянов Федор. Консерватизм сближает // Газета.ru. 09.11.2014 // http://www.gazeta.ru/comments/column/lukyanov/6244657.shtml

8??? (T.Ames Roger). ????????????? (From Western Individualism to Confucian Ethics) // Renmin Ribao. 07.11.2014. P. 7.

9Прямая линия с Владимиром Путиным. 17.04.2014 // http://www.moskva-putinu.ru/#page/main

10Тимченко возглавил Российско-китайский деловой совет // http://www.forbes.ru/news/256109-timchenko-vozglavil-rossiisko-kitaiskii-delovoi-sovet

11Скорлыгина Наталья, Дзагуто Владимир. Китай вольется в российскую энергосистему. «Sanxia» может купить блокпакет «РАО ЭС Востока» // КоммерсантЪ-Власть. 21.11.2014 // http://www.kommersant.ru/doc/2615293

12Габуев А. Китайские советы. На какой интеллектуальный ресурс опирается Пекин при выработке политики в отношении Москвы. 13.10.2014 // http://www.kommersant.ru/doc/2584423; Габуев А. Государство ушло из китаистики. Что осталось от российской школы китаеведения. 20.10.2014 // http://www.kommersant.ru/doc/2593673

13Габуев А. Китайская неграмота. 22.11.2012 // http://www.kommersant.ru/doc/2073821

14Интервью посла по особым поручениям МИД России В.Б.Лукова «РИА Новости». 14 апреля 2014 г. 17.04.2014 // http://www.mid.ru/brp_4.nsf/newsline/33A1D346558B4C3944257CBD0032BFDD

15Media Statement on the Meeting of the BRICS Foreign/International Relations Ministers held on 24 March 2014 in The Hague, Netherlands // http://www.brics.mid.ru/brics.nsf/WEBmitBric/63AFCD6DA75BDFA544257CA70052CA90

Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 28 февраля 2015 > № 1363773 Александр Лукин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230709 Александр Лукин

Куда ведет прогресс?

Столкновение ценностей в современном мире

А.В. Лукин – доктор исторических наук, проректор Дипломатической академии МИД России, директор Центра исследований Восточной Азии и ШОС МГИМО(У) МИД России

Резюме Для мира будет характерно «столкновение ценностей», причем по одну сторону оказываются сторонники принципа абсолютных ценностей, а по другую – морального и ценностного релятивизма

С эпохи Просвещения в западной цивилизации укоренилось представление о собственном превосходстве в сочетании с теорией линейного прогресса. Согласно ей, именно на Западе (первоначально в Европе, а затем и в США) достигнут наивысший уровень развития, а остальные страны и народы находятся на различных этапах приближения к этому идеалу.

В собственном превосходстве, в принципе, уверена любая цивилизация. Создателями высшего общественного идеала считали себя древние греки, римляне, средневековые китайцы и многие другие. Однако на Западе подобная оценка в течение нескольких веков подкреплялась промышленными успехами и военной силой, благодаря чему именно западная концепция линейного прогресса надолго захватила б?льшую часть мира.

На самом Западе в эпоху Просвещения идея цивилизационного превосходства лишь изменила формы, на смену постулату о преимуществах христианства как принципиально нового учения и Запада как его носителя пришла секулярная теория общественного и экономического прогресса. В этой сфере Запад, как считалось, достиг вершины. Вместо религиозных догматов о морали и предназначении появилось стремление к благоустройству посюстороннего мира как высшей ценности на основе индустриального развития, рыночной экономики и индивидуальной свободы.

Эти представления легли в основу разных политических доктрин ХХ века – от колониализма до марксизма, от нацизма до либерализма. Несмотря на значительные различия, все они сходились в том, что мир будет един, его основу составит наиболее прогрессивная (западная) часть всемирной цивилизации, а остальные постепенно подтянутся до ее стандартов.

Со временем доминирование Запада стало сокращаться. Западные системы вооружения распространились по всему миру, и контролировать «неразвитые» регионы стало сложнее. Деколонизация привела к повсеместному росту самосознания, однако в большинстве вновь образованных государств национальная гордость первоначально выразилась в теориях догоняющего развития, все еще остававшихся в парадигме превосходства Запада. Их суть сводилась к использованию западных экономических достижений для того, чтобы совершить рывок и вступить в современный (то есть западный же) мир. Ориентация части режимов на Советский Союз не имела существенного значения, ведь сам СССР считал себя частью мировой цивилизации, лишь утверждая, что именно он как лидер социалистического содружества ушел вперед в плане общественного развития, а «мир капитализма» от него отстал.

Победа над нацизмом, которая далась западной цивилизации огромным напряжением всех сил и создала могущественного конкурента в виде Советского Союза, привела не к подрыву фундаментальной теории, но к пониманию того, что продвижение в сторону «прогресса» может встречать мощное сопротивление и требует значительных средств и усилий. Проявив достаточно государственной мудрости, лидеры победивших держав, прежде всего Соединенных Штатов, не жалели средств на консолидацию западного мира, пусть даже путем материальных издержек для собственного населения. Этот подход выразился, в частности, в плане Маршалла, который позволил ликвидировать последствия нацизма в Западной Европе и предотвратить проникновение туда сталинского коммунизма.

Борьба с Советами и их лагерем не могла подорвать уверенности Запада в линейной теории прогресса, ведь ее разделяли и коммунисты. Это был лишь спор о том, на основе каких ценностей должно строиться передовое общество. А победа в нем, достигнутая к тому же не в результате войны, а благодаря распаду коммунизма изнутри, привела к эйфории, наиболее отчетливо выразившейся в знаменитой теории «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы. Он провозгласил окончательный успех и всеобщее признание западных ценностей и западного «прогрессивного» общественного устройства.

Подход Запада к новым государствам Восточной Европы и постсоветского пространства, освободившимся от коммунизма, определялся сочетанием этой эйфории и относительной экономической слабостью Запада. Теоретически возможны были два варианта: попытаться всерьез ассимилировать Россию и сделать ее частью западной системы или отрывать от нее как от бывшего центра враждебного мира кусок за куском, полагая, что и сама Россия в исторической перспективе никуда не денется, так как будущее за Западом. Сторонники первого подхода пытались объяснить политикам, что антироссийский курс может привести к росту враждебности Москвы, а наградой будет лишь несколько мелких государств, которые в любом случае станут частью Европы. С такими предупреждениями выступал, в частности, выдающийся теоретик американской внешней политики Джордж Кеннан, некоторые известные сенаторы и журналисты. Однако администрация Билла Клинтона, а затем Джорджа Буша пошли по второму пути: расширение НАТО и уговоры России, что приближение иностранных войск к ее границам не угрожает ее безопасности. В европейских столицах также полагали, что людям всех стран свойственно стремиться в западные союзы и объединения, верить в ценности, которые они распространяют, и, если какие-то правители пытаются помешать этому естественному движению, то рано или поздно они будут сметены волной народного протеста. К тому же на серьезное привлечение России в западную сферу потребовалось бы слишком много денег, а платить не хотелось.

Сегодня трудно сказать, мог ли иной подход привести к более позитивным, с точки зрения Запада, результатам российского транзита. Курс Клинтона–Буша значительно укрепил в Москве силы, считающие, что Россия должна стать не частью западных союзов, но независимым полюсом, центром евразийской интеграции в рамках полицентричного мира. Стал ли этот вклад решающим – уже не важно. Однако за российскими амбициями стоит не только воля отдельных личностей, но и фундаментальные различия в видении мировой ситуации.

Развитие международной обстановки в начале ХХI века показывает утопичность веры в то, что безусловное принятие западных ценностей и основанных на них политических и социальных режимов естественно для населения всего мира, независимо от культуры и исторического опыта.

Ценностные основы незападной интеграции

Западная цивилизация с позднеримского периода развивалась на христианских основах, но последние несколько веков от них постепенно отходила. Секуляризация в сочетании с либеральной идеологией привела к господству релятивистской морали, на которой до сих пор не было основано ни одно общество. Сообщества и цивилизации, несмотря на их разнообразие, всегда были сходны в одном – религиозные системы, создававшие их идейную базу, исходили из абсолютности некоторых ценностей. В разных цивилизациях они были различны, то есть эти системы порой (хотя и не во всем) отличались в трактовке того, что именно хорошо, а что плохо. Но везде и всегда человек знал, что есть нечто, что хорошо само по себе, а что плохо само по себе. Обычно критерии добра и зла формулировались в священных текстах, мифах, освященной религией традиции, передавались из поколения в поколение в рамках «священного предания».

Современная западная цивилизация противопоставила принципу абсолютных ценностей принцип релятивизма. Остатки абсолютной морали еще встречаются кое-где на Западе. Например, по традиции в американских судах коллегия присяжных, определяя вменяемость подсудимого, устанавливает, способен ли он «отличать добро от зла». Но что именно есть добро, а что зло в условиях господства релятивистской морали, если все ранее признаваемые критерии отметены как «отсталые» и «консервативные»? О том, что отрицание абсолютного критерия уничтожает и саму мораль, говорили многие мыслители, от отцов церкви до Блеза Паскаля и Федора Достоевского. Она формулируется в известной фразе: «Если Бога нет, то все дозволено». Одно из последствий описала Ханна Арендт, наблюдавшая за судом над нацистским военным преступником Адольфом Эйхманом: «Эйхман сказал: он признает, что то, в чем он участвовал, было, возможно, крупнейшим преступлением в истории, но он настаивал, что, если бы он этого не делал, его совесть беспокоила бы его в то время. Его совесть и мораль работали в прямо противоположном направлении. Эта противоположность как раз и означает моральный коллапс, произошедший в Европе».

Что конкретно понимается под ценностным релятивизмом? Приведем специфический, но показательный пример. В конце 2012 г. в Германии запретили сексуальные отношения с животными, которые были легальными с 1969 года. В поясняющей части официального документа («Проект третьего закона о поправках к Закону о защите животных» от 29.08.2012) приводится следующая мотивировка: «Сексуальные действия, осуществляемые человеком с животными, обычно наносят вред животному, по крайней мере в смысле, предусмотренном германским законом о защите животных, так как животные принуждаются к неестественному поведению». Получается, что для современного немецкого общества объяснение о том, что зоофилию следует запретить, так как она противоестественна или аморальна для человека, неубедительно. В рамках современной западной идеологии, основанной на концепции «прав человека», индивид может делать все что угодно, если его действия не затрагивают права другого. Моральных ограничений нет, есть только правовые. Причем права постепенно распространяются и на животных. Другими словами, если бы животным вред не наносился, секс с ними был бы вполне приемлем.

Это лишь частный случай общей тенденции оценивать действия и даже строить общие теории вне абсолютного критерия, который дан свыше, то есть определять человеческую справедливость и благо через человеческое, а не сверхчеловеческое. На этом принципе основаны все основные западные этические теории. Два крупнейших западных теоретика морали ХХ века Роберт Нозик и Джон Ролз, несмотря на все их разногласия (один выводит справедливость исключительно из индивидуальной свободы, другой – из некоей общечеловеческой справедливости), сходятся в главном: у морали нет трансцендентного, а есть лишь социальное основание.

Конечно, можно сказать, что секулярно-либеральная идеология – тоже своеобразная вера, и в этом смысле, по сути, основана на некоторых абсолютных ценностях. Ведь в действительности многие ее постулаты принимаются без доказательств и не выдерживают логического анализа. Например, фактически предметом веры стало положение о необходимости защиты всего объема «прав человека», как он понимается в настоящее время западной элитой. Аргументы о том, что на самом Западе содержание «прав человека» постоянно меняется, а концепция «неотъемлемых прав» еще относительно недавно подвергалась критике (например, основатель теории утилитаризма Иеремия Бентам называл естественные права «обычной чепухой», а естественные и неотъемлемые права – «риторической чепухой» или «чепухой на ходулях»), отвергаются как морально несостоятельные.

Эти и подобные аргументы находятся вне парадигмы господствующей западной идеологии, которую, подчеркивая ее политическую направленность, стоит назвать «демократизмом»: верой в «демократию» как она понимается современной западной элитой. Как и всякая идеология, она допускает дискуссии только в своих рамках, выход же за них карается полным непониманием, насмешками, а иногда и административными мерами, поддерживаемыми государством. Например, в западном университете сегодня можно свободно дискутировать о том, как сделать демократию более эффективной, но нельзя поставить вопрос о том, нужна ли она вообще. Известны случаи увольнения за ношение христианского креста на рабочем месте (такое было в Великобритании) или изгнания священников, не одобряющих гомосексуальные отношения (в Скандинавии).

Коренное отличие от идейных систем, основанных на вере, заключается в источнике догматики: это не высший непознаваемый авторитет, а некое аморфное, но вполне земное сообщество «прогрессивных сил», состоящее из политиков, журналистов, профессоров и т.д., навязывающее взгляды прочему «недостаточно развитому» населению. О механизмах этого навязывания писали многие внесистемные мыслители Запада от Карла Маркса до Ноама Хомского. Часто навязывание принимает очевидный характер (например, в вопросах смертной казни, за которую выступает б?льшая часть населения большинства стран мира, иммиграции, условий членства в ЕС, когда в некоторых странах Европы референдумы проводятся повторно, чтобы добиться «правильного» результата). В посюстороннем источнике догматики, по сути, и состоит различие между любой идеологией и религиозным подходом к миру. Но если источник не абсолютен, то и идеологемы могут меняться по мере «прогресса» общества. Религиозная же истина, открытая людям высшим существом, не подлежит обсуждению. Поэтому, например, любая традиционная церковь противится призывам либерального сообщества «меняться в ответ на вызовы времени». С религиозной точки зрения, не истину следует приспосабливать к социуму, а люди должны менять себя, приближаясь к абсолютному идеалу.

Между тем б?льшая часть населения планеты, которая, с «прогрессивной» западной точки зрения, все еще находится в плену отсталых верований, считает, что многие вещи хороши или плохи сами по себе. Западный мир, привлекающий их своим достатком и свободой, отталкивает многими явлениями, которые с точки зрения большинства моральных систем мира неприемлемы: уничтожение ролевых границ между мужчиной и женщиной, экстракорпоральное оплодотворение и суррогатное материнство, эвтаназия, гомосексуальные браки, разрешение легких наркотиков и многое другое.

Кроме того, сама фундаментальная концепция доминирующей на Западе идеологии (безусловный приоритет прав человека), сформировавшаяся в результате секуляризации теории западного христианства о «естественных правах», чужда большинству других культурных традиций. Их представители отказываются делать индивидуальные права целью общественного развития, ставить их выше достатка, общественной стабильности, гармонии и т.п. Сначала развитие, ведущее к достатку, а уж затем – индивидуальные права, говорят в Поднебесной. Во многом поэтому китайская модель развития все более популярна в сравнительно бедных странах Африки, Азии и Латинской Америки, где расширение индивидуальных прав, тем более прав различных экзотических меньшинств, отнюдь не считается приоритетом. Даже в таких вестернизированных и демократических государствах Азии, как Индия и Япония, к идеологии «демократизма» относятся с подозрением, и, не вступая в прямую конфронтацию, проводят курс на сохранение собственных ценностей.

На постсоветском пространстве, в отличие от Западной Европы, заметно религиозное возрождение, растет влияние основных конфессий. Несмотря на значительные различия, все они отвергают вышеупомянутые явления не как неподходящие людям с какой-то прагматической точки зрения, но как «греховные», то есть неприемлемые сами по себе, несанкционированные или прямо запрещенные свыше. Постсоветское большинство недовольно, что его взгляды на жизнь Запад считает отсталыми и реакционными. В этом их поддерживают религиозные деятели, пользующиеся все большим авторитетом. Ведь на прогресс можно смотреть по-разному. Если считать расширение политической свободы, освобождение от моральных уз, сковывающих личное развитие, приобретение все большего материального достатка смыслом существования человека и человечества, то западное общество идет вперед. Но ведь для верующего главным событием в жизни человечества было явление Бога, принесшего истину, жизнь земная скоротечна и страдания в ней готовят к жизни вечной, а материальные блага лишь затрудняют эту подготовку. И отход от этой истины – это регресс, возвращение к языческим временам и порядкам, с которыми христианство боролось на протяжении веков. С этой точки зрения Запад отнюдь не впереди всей планеты, а вернулся к доисторическим временам.

Конфликт ценностей

Новые центры силы образуются в самых различных регионах – в России, Китае, Индии, Бразилии и т.п. Религиозное возрождение происходит не только на постсоветском пространстве, но и в мусульманском мире и в Африке (как среди мусульман, так и среди христиан). И повсюду, несмотря на различия, интеграция чаще всего основывается на ценностях, отличных от тех, которые проповедуются современным Западом. В Китае говорят о коллективизме конфуцианства, в Индии растет роль индуизма, в Африке традиционные христиане решительно отвергают сомнительные моральные новшества, с которыми соглашаются европейские матери-церкви, в мусульманском мире вообще считают современный Запад центром греха и разврата. Даже умеренные мусульманские деятели не принимают западную цивилизацию в целом, но пытаются создать что-то свое с использованием ее достижений.

Интересны в этом плане высказывания известного теоретика исламского гражданского общества, бывшего вице-премьера, а ныне – лидера оппозиции Малайзии Анвара Ибрагима, который открыто отвергает принцип относительности морали: «Гражданское общество, к которому мы стремимся, основано на моральных принципах… Азиатское представление о гражданском обществе отходит в одном фундаментальном отношении… от социальной философии Просвещения… в том, что религия и гражданское общество несовместимы по своей природе… Религия всегда была источником большой силы азиатского общества и продолжит быть бастионом, защищающим от морального и социального упадка».

Запад теряет моральное лидерство, его силовое доминирование пока сохраняется, хотя и существенно ослабло, а материальная притягательность уменьшается с возникновением других эффективных экономических моделей, в частности китайской. Идея о том, что народам всех стран свойственно желать вестернизации и что она неизбежно произойдет, стоит только сбросить сдерживающий ее авторитарный режим, многократно показала свою порочность. Последний пример – революции в арабских странах, которые привели к власти более антизападные силы, чем свергнутые правительства. Оказалось, что Европа окружена не враждебными правителями, мешающими вестернизации, но чуждыми этой вестернизации народами.

В каком-то смысле современную ситуацию можно сравнить с миром периода эллинизма. С одной стороны, западная цивилизация (как в ту пору греческая) распространилась практически на весь мир: язык политики, экономики, культуры повсюду во многом вестернизирован (тогда – эллинизирован). С другой стороны, короткий период полного политического доминирования Запада после конца холодной войны (сравнимый с периодом единого государства Александра Македонского) на наших глазах сменяется многополярным миром, в котором образуются новые центры силы, только укрепившиеся на основе заимствования достижений доминировавшей до тех пор цивилизации, и готовые бросить вызов ранее непререкаемому гегемону.

Какой конкретно из центров силы окажется успешным, а какой все же будет поглощен Западом – пока неясно. В 1998 г. в примечательной статье «Могут ли азиаты думать?» европейски образованный сингапурский интеллектуал Кишоре Махбубани писал: «Только время покажет, смогут ли азиатские общества войти в современный мир как общества азиатские, а не копии западных». Сегодня этот вопрос стоит перед всеми потенциальными центрами силы, в том числе и евразийским. Ответ на него во многом зависит от того, смогут ли они предложить не менее привлекательные и эффективные, чем западная, но отличные от нее системы ценностей и модели развития.

В любом случае доминирующая на современном Западе идеология секулярного либерализма будет встречать все большее сопротивление и неприятие. Ведь хотя она представляет и наиболее мощную часть мира, но отнюдь не большинство крупных цивилизаций и лишь небольшую часть мирового населения. Однако очевидно, что западный центр силы – пока самый мощный, будет стимулировать объединение менее влиятельных центров для создания ему противовеса. Мы уже наблюдаем этот процесс в довольно успешной деятельности группы БРИКС, состоящей из самых разных государств, но в целом претендующей на выражение интересов незападного мира.

Конечно, кроме культурных факторов на реальную политику действует целый ряд других – геополитических, экономических, исторических. И все же, несмотря на их роль, представляется, что основным водоразделом мира будущего будет именно ценностный. Для будущего мира окажется характерно «столкновение ценностей», причем по одну сторону будут сторонники принципа абсолютных ценностей, а по другую – морального и ценностного релятивизма.

И в этом плане не так важно, кто живет в каком государстве и к какой цивилизации принадлежит. Внутри западного мира достаточно приверженцев абсолютных ценностей. Это, например, довольно мощная католическая церковь, которая не только выступает против моральных нововведений, но в последнее время устами Папы Франциска критикует экономический и социальный эгоизм западной модели общества потребления. В этом смысле Русской православной церкви, например, будет легче найти общий язык с римскими католиками, чем с собственными либералами.

Небезынтересно, что и американские крайние консерваторы в последнее время благосклонно пишут о попытках Владимира Путина отвергать некоторые крайности западной идеологии и видят в нем чуть ли не союзника. Небезызвестный Патрик Бьюкенан отмечал: «Если решающая битва во второй половине ХХ века была вертикальной, Восток против Запада, то битва ХХI века может стать горизонтальной, в которой консерваторы и традиционалисты всех стран сомкнут ряды против воинствующего секуляризма мультикультурной и транснациональной элиты».

Ни в России, ни в Китае, ни в Казахстане, ни где бы то ни было еще поборники абсолютных ценностей не хотели бы считать себя традиционалистами и консерваторами, препятствующими общественному развитию. Выступая с посланием Федеральному собранию в декабре 2013 г., Владимир Путин, ссылаясь на философа Николая Бердяева, заметил, что «смысл консерватизма не в том, что он препятствует движению вперед и вверх, а в том, что он препятствует движению назад и вниз, к хаотической тьме, возврату к первобытному состоянию».

Деление на консерваторов и либералов – чисто западное и подразумевает, пусть и подспудное, признание того, что именно Запад идет по дороге прогресса. Поэтому объединение против «воинствующего секуляризма», скорее всего, произойдет не на платформе американских консерваторов, но на основе общего понимания отдельных фундаментальных (хотя и далеко не всех) ценностей и некоторого общего подхода к миру.

Пока модели, альтернативные западным, выдвигают в основном авторитарные лидеры и системы, в которых не используются основные достижения западной цивилизации: высокий уровень политической свободы, обеспечиваемой системой разделения властей, верховенством права и т.п. Это в значительной мере лишает такие модели привлекательности. Даже не признавая политические свободы высшей целью человечества, негуманно и даже лицемерно было бы считать их и вовсе ненужными и отрицать их необходимость в качестве благоприятного условия для достижения иных, более высоких целей. Такое отрицание часто является оправданием для вечного и неэффективного правления диктаторов всех мастей и репрессий с их стороны. Поэтому идеальная незападная модель должна сочетать высокий уровень свободы с системой абсолютных ценностей. Будет ли кем-то предложена такая модель или борьба продолжится между двумя традиционными оппонентами: ценностный релятивизм плюс свобода против ценностного абсолютизма в сочетании с авторитаризмом, покажет будущее.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230709 Александр Лукин


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 июля 2014 > № 1221004 Александр Лукин

Идея «экономического пояса Шелкового пути» и евразийская интеграция

Лукин Александр Владимирович

16 сентября 2013 года, выступая в Назарбаев университете в Астане, Председатель КНР Си Цзиньпин высказал идею создания «экономического пояса Шелкового пути» как новой формы углубления сотрудничества Китая, государств Центральной Азии и России. Различные аспекты этой идеи начали бурно обсуждаться в Китае и других странах. Для понимания того, какие элементы этой концепции являются новыми и какова ее роль в соперничестве идей и проектов, связанных с Центральной Азией, необходимо сделать краткий экскурс в историю.

Идея воссоздания Великого шелкового пути, а точнее, использования этого красивого названия в политических целях не нова. Само название было предложено немецким географом и путешественником Фердинандом фон Рихтгофеном в 1877 году. «Шелковым путем» или «Шелковыми путями» (немецкий исследователь употреблял оба термина) Рихтгофен назвал совокупность издревле существовавших сухопутных торговых путей из Китая в Европу через Центральную Азию. Небезынтересно, что тот же Рихтгофен в многотомном труде о своих путешествиях по Китаю дал и географически точное определение самой Центральной Азии (хотя сам термин существовал и ранее). «Он называет Центральной Азией бессточные пространства внутренней части материка, «связную континентальную область древних бессточных водных бассейнов», и считает границами этого пространства на юге - южный край Тибета, на севере - Алтай, на западе - Памирский водораздел, а на востоке - Хинганский хребет, равно как водораздел между исполинскими китайскими реками и бессточным тибетским пространством»1.

После присоединения Центральной Азии к России, в политическом и экономическом плане этот регион рассматривался не отдельно, а как часть Российской империи, а затем СССР. После распада СССР интерес к нему различных стран мира, естественно, возрос. Можно сказать, началась геополитическая конкуренция за Центральную Азию, и в этой конкурентной борьбе бренд Шелкового пути стал использоваться самыми разными силами. В это же время сформировалось несколько подходов к Центральной Азии: российский, европейский, китайский и собственно центральноазиатский.

Россия воспринимает Центральную Азию как культурно близкий регион, и для этого есть определенные основания. Государства Центральной Азии более столетия входили в состав России/СССР, в советское время здесь сформировались светские элиты, психология и мировоззрение которых весьма близки российской элите, их представители учились с россиянами в одних вузах и говорят на одном языке. Опыт жизни в составе России и СССР не воспринимается центральноазиатскими элитами однозначно негативно, обычно они признают значительную роль центральной власти того времени в развитии этого региона. Конечно, за десятилетия самостоятельности в новых государствах Центральной Азии сформировались собственные приоритеты, но близость и взаимопонимание еще велики.

Россия и Центральная Азия: основы

евразийской интеграции

Концепция Шелкового пути воспринимается в России с интересом и без возражений, но не выдвигается ею в качестве официальной. Россия предпочитает использовать термин «евразийская интеграция» и хотела бы сохранить свое традиционное влияние в Центральной Азии за счет равноправного сотрудничества и добровольного восстановления политических и экономических связей на взаимовыгодной основе, для чего есть все основания.

Политическая система большинства центральноазиатских государств гораздо ближе российской, чем какой-либо другой (зачастую в Центральной Азии просто копируют различные российские институты и элементы законодательства). Восстановление же десятилетиями налаживаемых экономических и культурных связей между Россией и Центральной Азией полностью отвечает интересам развития обеих сторон. Некоторое разочарование в политическом и экономическом потенциале России, наблюдавшееся в Центральной Азии в 90-х годах ХХ века, уходит по мере укрепления экономического потенциала и политического влияния Москвы. После событий в Грузии в 2008 году и на Украине в 2014 году Россию начинают рассматривать в регионе как реальный центр геополитического влияния, способный жестко отстаивать свои интересы, в том числе и за пределами собственных границ. Это вызывает как некоторые опасения, так и уважение.

Все эти изменения и тенденции выразились в процессе евразийской интеграции. Идея сохранения или воссоздания какой-либо формы объединения бывших республик СССР всегда существовала в правящих кругах многих из них. Из 15 бывших советских республик лишь некоторые (как республики Прибалтики) воспользовались распадом СССР, чтобы навсегда оставить все постсоветские объединения и присоединиться к западным экономическим и политическим союзам. В других странах, образовавших СНГ, не было единого мнения относительно роли этой организации. В одних, например в Казахстане, власти активно стремились к созданию новых форм интеграции. В других, например на Украине, в Грузии, Туркмении, - правящая элита, скорее, считала СНГ механизмом «цивилизованного развода», в рамках которого можно было решить практические вопросы разделения собственности и полномочий ранее единой страны.

Но и в большинстве таких стран часть истеблишмента и значительные части населения все же желали продолжения тесных отношений с Россией и между собой. Причины этому были разные. В Грузии и Молдове, например, национальные и языковые меньшинства опасались роста национализма большинства и считали более тесный союз во главе с Россией средством обеспечения своих прав. В других, таких как Украина и Белоруссия, значительная часть населения была настолько связана с Россией экономическими, психологическими, культурными и даже родственными связями, что не представляла себе резкого отделения от нее.

Экономические проблемы постсоветских государств, и прежде всего России, долгое время не позволяли им заняться реальной интеграцией. Даже несмотря на то, что в 2000 году к власти в России пришел В.В.Путин, назвавший распад СССР «крупнейшей геополитической катастрофой века»2, реальные шаги были сделаны лишь к концу первого десятилетия нового века, когда Россия достаточно укрепилась экономически и политически.

В 2010 году три из пяти членов созданного еще в 2001 году, но малоэффективного Евразийского экономического сообщества - Белоруссия, Казахстан и Россия - создали Таможенный союз, предусматривающий единую таможенную территорию, на которой во взаимной торговле товарами не применяются таможенные пошлины и ограничения экономического характера за исключением специальных защитных, антидемпинговых и компенсационных мер. Страны - участники Таможенного союза стали применять единые таможенные тарифы и другие меры регулирования при торговле с третьими странами. С введением в действие 17 базовых соглашений между тремя странами было объявлено о формировании Единого экономического пространства (ЕЭП). 29 мая 2014 года в столице Казахстана Астане был подписан договор о создании ЕАЭС, который должен вступить в силу 1 января 2015 года. На саммите в Астане о намерении присоединиться к ЕАЭС уже в 2014 году заявили президенты Армении С.Саргсян и Киргизии - А.Атамбаев.

Кроме экономических аспектов интеграции укрепляется взаимодействие постсоветских государств и в сфере безопасности. Здесь основную роль играет военно-политический союз, созданный в рамках ОДКБ, в который на сегодня входят практически те же страны: Армения, Белоруссия, Казахстан, Киргизия, Россия и Таджикистан. Важность ОДКБ для многих стран СНГ основана на том, что, несмотря на заверения и обещания других государств и организаций, они понимают, что в случае реальной угрозы со стороны террористов или религиозных экстремистов только Россия и ее союзники способны прийти на помощь.

Кроме экономической интеграции есть планы и по образованию политического объединения - Евразийского союза. Хотя конкретных сроков его создания пока нет, сама идея выхода постсоветской интеграции на новый уровень ставит вопрос о ее более глубоких ценностных основах. Если Европа объединяется в ЕС и через Совет Европы декларирует европейские ценности - демократию, права человека, рыночную экономику и т. п., то в чем будет особенность, ниша Евразийского союза, чем, кроме чисто экономических интересов, он будет привлекать к себе новых членов? Это особенно важно, так как, согласно словам российского Президента В.В.Путина, «Евразийский союз - это открытый проект. Мы приветствуем присоединение к нему других партнеров, и прежде всего стран Содружества. При этом не собираемся кого-либо торопить или подталкивать. Это должно быть суверенное решение государства, продиктованное собственными долгосрочными национальными интересами»3.

С одной стороны, как отметил В.В.Путин, «Евразийский союз будет строиться на универсальных интеграционных принципах как неотъемлемая часть Большой Европы, объединенной едиными ценностями свободы, демократии и рыночных законов»4. С другой - необходима и некая специфика, которая сделала бы подключение к евразийской интеграции более предпочтительным, чем прямая ориентация на ЕС.

Многие в Центральной Азии и некоторые в России пытаются найти идейные основания для нынешней евразийской интеграции в старой концепции евразийства. Эта идея возникла за пределами СССР среди эмигрантов из советской России в 20-30-х годах ХХ века. Как и славянофилы до них, евразийцы (Н.С.Трубецкой, П.Н.Савицкий, Г.В.Флоровский и др.) говорили об особом характере русской цивилизации, ее непохожести на европейскую. Однако если славянофилы подчеркивали славянское единство, его исключительность и противопоставляли европейскому индивидуализму коллективизм русской крестьянской общины, то евразийцы провозглашали близость русских не к западным славянам, а к степным тюркоязычным народам Центральной Азии (они называли их туранскими).

Сегодня эта довольно сомнительная теория популярна не только среди сторонников азиатского вектора развития России, но и в Казахстане, Киргизии и других государствах Центральной Азии, где живут потомки так называемых «туранцев». По мнению евразийцев, туранской цивилизации свойственны особые, отличные от европейских политические и экономические формы. По сути, они говорили об авторитаризме в политике (чем если и не оправдывали, то, по крайней мере, объясняли победу большевистской диктатуры в России) и сочетании частной собственности с активной ролью государства в экономике (в отличии от всеобщего огосударствления большевиков и необузданного рынка Запада). Многие из них осуждали чрезмерное господство на Западе рыночных принципов в ущерб государству, а также подчеркивали позитивную роль традиционных религий: православия, ислама и буддизма.

Несмотря на то что эти старые идеи евразийства представляются несколько искусственными, сам план создания Евразийского союза, основанного не только на экономических интересах, но и на определенных ценностях и культурных принципах, отличных от западных, не так уж невероятен. Культура и ценности многих постсоветских государств действительно серьезно отличаются от западных. Если на Западе все более доминирующие позиции занимает либеральный секуляризм с его отрицанием абсолютных ценностей во всех традиционных религиях, почитаемых как данные свыше, то на постсоветском пространстве идет процесс религиозного возрождения и увеличивается влияние всех основных религиозных конфессий: православия, ислама, иудаизма, буддизма. Несмотря на значительные различия, все они отвергают многие реалии современного западного общества - упадок традиционной семьи, триумф радикального феминизма, легитимизацию сексуальных отклонений, гомосексуальные браки, легализацию легких наркотиков, эвтаназию и прочее - не как явления, не подходящие людям с какой-то прагматической точки зрения, а как «греховные», то есть неприемлемые сами по себе, несанкционированные или прямо запрещенные свыше.

Эти настроения и способствуют росту популярности лидеров, выступающих за постсоветскую интеграцию. Они говорят людям: мы с вами не ретрограды и консерваторы, мы просто по-другому смотрим на мир и должны построить свое объединение, куда войдут те, кто согласен с нами. В этом - ценностная основа успеха проекта по созданию независимого центра силы на евразийском пространстве, который уже состоит из России, Белоруссии и Казахстана и к которому могут присоединиться Армения и Киргизия. Экономика здесь также важна, но все же

вторична. Политика Запада, стимулирующая внутренние конфликты в этих странах, пока лишь благоприятствует консолидации этого центра.

Подход к Центральной Азии Европы и США

У политиков государств ЕС нет прямых геополитических интересов в Центральной Азии. Здесь идеи Шелкового пути воспринимают в основном как возможность способствовать экономическому развитию этого региона, что будет помогать его стабилизации. В результате это уменьшит политические риски и создаст возможности для углубления экономического сотрудничества со странами региона. В связи с этим ЕС активно финансирует различные экономические и образовательные программы в ЦА и взаимодействует в этой сфере с ООН и другими международными институтами. Географически в ЕС рассматривают возможности выхода в Центральную Азию через Турцию и Кавказ в основном с экономическими целями, хотя и некоторый политический элемент (переориентация Центральной Азии на Европу через прозападные государства Кавказа и члена НАТО Турцию) тоже присутствует.

Отдельный элемент деятельности ЕС и государств Западной Европы в регионе - способствование развитию гражданского общества и демократии. Хотя многое в этих программах и не соответствует местным традициям, они носят, скорее, идеологический характер, то есть основаны на западных представлениях об идеальном обществе и путях его построения, но не являются (как в случае с США) прикрытием геополитических целей. Та их часть, которая направлена на создание светской элиты, повышение уровня образования населения, формирование среднего класса, вполне конструктивна и составляет альтернативу влиянию радикального ислама.

Совершенно иной характер имеет в регионе деятельность США, где после террористических атак 2001 года и дестабилизации обстановки в Афганистане особое внимание стали уделять именно ему. Для победы в Афганистане США нужно было содействие государств Центральной Азии и Пакистана, и именно поэтому в этих странах начали продвигать идеи их экономической привязки к Афганистану, а через него к Южной и Юго-Восточной Азии - регионам, со странами которых США поддерживают тесные связи.

Как официальные, так и экспертные оценки и планы Вашингтона, по сути, направлены на сокращение влияния в Центральной Азии России и Китая путем переориентации центральноазиатских государств на Южную и Юго-Восточную Азию. Различные американские теоретические концепции фактически преследуют эти геополитические цели.

Американская идея «Нового шелкового пути» неразрывно связана с концепцией «Большой Центральной Азии». Обе теории связаны с именем главы Института Центральной Азии и Кавказа при Университете Дж.Хопкинса в Вашингтоне Ф.Старра. В статье во влиятельном американском журнале «Форин афферс» за июль-август 2005 года Ф.Старр высказался за «создание Партнерства по сотрудничеству и развитию Большой Центральной Азии (ПБЦА), регионального форума по планированию, координации и осуществлению целой серии программ США»5. По сути, Ф.Старр призывал установить через Афганистан тесные связи государств Центральной Азии с Индией и Пакистаном, что диверсифицировало бы их международное сотрудничество и ослабило бы (хотя об этом не говорилось открыто) одностороннюю ориентацию на Москву и Пекин.

О влиянии этих идей на официальный Вашингтон говорит то, что в октябре 2005 года К.Райс реорганизовала южноазиатский отдел Госдепартамента, передав ему вопросы пяти центральноазиатских государств. В апреле 2006 года на слушаниях по американской политике в Центральной Азии в подкомитете по Среднему Востоку и Центральной Азии Комитета по международным делам Палаты представителей Конгресса США помощник госсекретаря по Южной и Центральной Азии (то есть руководитель недавно реорганизованного отдела) Р.Баучер, явно опираясь на идеи Ф.Старра, пошел гораздо дальше, доведя их до откровенного идеологического прикрытия продвижения американского влияния в регионе. В подготовленном письменном докладе он ясно дал понять, что не считает Россию и Китай ведущими игроками в новом американском плане по установлению тесной связи между Центральной и Южной Азией через Афганистан6.

Идея «Большой Центральной Азии» вызвала неоднозначную реакцию в самих центральноазиатских государствах, где мнения разделились, и резко отрицательную реакцию в Пекине7. Реализация этого проекта столкнулась с серьезными трудностями, так как во многом была основана на перспективе быстрой стабилизации ситуации в Афганистане и готовилась сразу после того, как Президент Дж.Буш-младший объявил в июне 2004 года о победе там над терроризмом. По мере же осложнения ситуации в Афганистане и новой интенсификации военных действий о многих экономических программах, тем более в области транспорта и логистики, пришлось забыть.

Именно на этом фоне была выдвинута другая концепция - «Новый шелковый путь». В статье, написанной Ф.Старром совместно с А.Качинсом, авторы прямо обращаются к критикам, считающим проблемы безопасности и неразвитости инфраструктуры препятствиями на пути превращения Афганистана в логистический центр Азии. Они вновь провозглашают необходимость для Афганистана стать «круговой развязкой на Новом шелковом пути от Индии до Юго-Восточной Азии, с шоссе и железными дорогами, ведущими на север, юг, восток и запад». «Некоторые из этих путей уже строятся», - отмечают американские авторы8. Идея «Большой Центральной Азии» здесь несколько смягчена: роль Китая и России не исключается, но основным все равно признается направление на Южную и Юго-Восточную Азию.

Таким образом, американский проект «Нового шелкового пути» имеет менее амбициозные цели, чем «Большая Центральная Азия». Он более узко направлен на стабилизацию ситуации и закрепление американского влияния в Афганистане после ухода оттуда войск международной коалиции.

Элементы концепции «Нового шелкового пути» осуществляются администрацией Б.Обамы. В то же время российский исследователь И.А.Сафранчук обращает внимание на критику Ф.Старра американской политики и на различия между его подходом и курсом властей. «Можно сказать, - пишет И.А.Сафранчук, - что администрация Б.Обамы реализует концепцию «Нового шелкового пути» в усеченном виде. Так, создана «Северная распределительная сеть»: транспортная инфраструктура в северном (через Узбекистан и Казахстан, а также через Таджикистан) и северо-западном (через Туркменистан) направлениях. Дружественные администрации Б.Обамы эксперты представляют это как шаги в направлении реализации концепции «Нового шелкового пути». В то же время для самого Ф.Старра такое понимание неприемлемо. Его сверхзадача - развернуть Центральную Азию в сторону Южной Азии, а не просто дать Афганистану транспортные пути на север»9.

В целом большинство экспертов считает идеи Ф.Старра нереализуемыми в связи со сложной обстановкой в Афганистане. Однако стремление Вашингтона ограничить влияние в регионе России и Китая не стоит преуменьшать.

Подход государств Центральной Азии

Подход государств Центральной Азии к различным проектам, касающимся их собственной судьбы, весьма прагматичен. Конечно, он различен от страны к стране, но в целом можно сказать, что в государствах Центральной Азии готовы поддержать проект любой стороны, если он выразится в финансовом содействии, инвестициях и не будет подрывать основы государственного строя и безопасность. Именно поэтому здесь не особо поощряют различные программы содействия развитию гражданского общества (в особенности это касается Узбекистана, Казахстана и Таджикистана, не говоря уже о Туркмении). В то же время поддерживают различные проекты, направленные на развитие экономики, в особенности если они связаны с программами помощи и содействия развитию по линии ООН и других международных организаций.

Именно с этой точки зрения здесь рассматриваются различные программы развития государств Шелкового пути. К ним можно отнести осуществлявшуюся ПРООН с первого десятилетия ХХI века региональную программу «Шелковый путь: усиление потенциала в целях регионального сотрудничества и развития», в которой участвуют Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Узбекистан и Китай, а также совместный проект ЮНВТО/ЮНЕСКО «Стратегия развития туризма с использованием коридорного подхода к наследию Шелкового пути».

Интерес Пекина к Центральной Азии имеет в основном не экономический, а стратегический характер, но не в плане установления контроля, а в смысле устранения исходящих отсюда угроз нестабильности и терроризма для самого Китая. Ведущий китайский эксперт Ли Фэнлинь отмечал: «Интересы Китая заключаются в следующем: создание благоприятных условий для развития страны, предоставление для северо-западного региона Китая мирной, безопасной и стратегической внешней среды, в том числе в борьбе против «трех зол», обеспечение открытости региона, создание и поддержание отношений вечной дружбы и добрососедства со странами - членами ШОС, развертывание сотрудничества во всех областях - в политике, экономике, безопасности, гуманитарной области - продвижение региональной интеграции, минимизирование негативного влияния от процессов глобализации, достижение гармоничного развития и общего процветания членов ШОС в целом, повышение международного влияния Китая, чтобы вместе со странами - членами ШОС внести достойный вклад в создание нового мирового политического и экономического порядка»10. Большая часть этих вопросов имеет отношение к безопасности, а не к экономике.

В объемном труде «Дипломатия Китая в Центральной Азии» Чжао Хуашэн выстраивает иерархическую систему интересов Пекина в этом регионе: на первое место он выдвигает борьбу с терроризмом и обеспечение энергетических интересов, на второе - экономику и ШОС, на третье - геополитические интересы и безопасность границ11.

Важнейшим средством обеспечения своих интересов в регионе в Китае рассматривают ШОС. Чжао Хуашэн поясняет: «Большое внимание Китая к ШОС очевидно, она является важнейшей опорой китайской дипломатии в ЦА и имеет для Китая существенное значение. Но в ШОС как составной части китайских интересов в ЦА есть некоторый субъективный элемент, ее функция должна быть инструментальной, по сути, обслуживающей по отношению к интересам безопасности, обеспеченности энергоресурсами и другим. Поэтому, хотя экономические интересы и ШОС относятся к важнейшим стратегическим интересам Китая в ЦА, на шкале китайских стратегических интересов они находятся ниже по сравнению с борьбой с «Восточным Туркестаном» и энергоресурсами, занимают вторую ступень в системе китайских интересов в ЦА»12.

По мнению большинства китайских экспертов, Пекин согласен учитывать традиционные российские интересы в этом регионе. Отвечая на российские опасения относительно усиливающейся роли Китая в Центральной Азии, Ли Фэнлинь прямо заявляет: «У Китая нет намерения стать лидером ни на региональном, ни на глобальном уровне. Китай с пониманием относится к стремлению России сохранить свое традиционное влияние в Центральной Азии»13.

По мнению Чжао Хуашэна, стратегические интересы России и Китая в Центральной Азии близки или совпадают по следующим вопросам: поддержание безопасности существующих границ, борьба с терроризмом, поддержание региональной стабильности, геополитическое взаимодействие (направленное, прежде всего, на ограничение военного присутствия в регионе США и НАТО, противодействие американскому курсу на «демократические реформы», ведущему к «цветным революциям»)»14. Другой эксперт, Цю Хуафэй, также тесно связывает китайскую политику в Центральной Азии с расширением сотрудничества с Россией. По его мнению, отношения Пекина с Центральной Азией «направлены на легитимацию китайской позиции по основным международным вопросам, укрепление отношений с Россией и призваны служить противовесом власти и влиянию США»15.

Концепция Си Цзиньпина «Экономический пояс Шелкового пути»

В Астане, представляя свою концепцию, китайский лидер сформулировал программу действий из пяти пунктов: 1) усиление координации государств региона в политической области; 2) интенсификация строительства единой дорожной сети; 3) развитие торговли путем ликвидации торговых барьеров, снижения издержек торговли и инвестиций, повышения скорости и качества экономических операций в регионе; 4) увеличение валютных потоков за счет перехода на расчеты в национальных валютах; 5) усиление роли народной дипломатии, расширение прямых связей между народами стран региона.

Отдельные элементы этой программы можно найти и в других рассмотренных выше проектах. В то же время в китайском подходе выделяются следующие моменты.

Во-первых, углубление сотрудничества предлагается осуществлять за счет внутренних ресурсов государств региона, а также Китая и России. Во-вторых, в отличие от американских проектов, речь идет о сотрудничестве государств Центральной Азии прежде всего с Китаем и Россией, а уже потом с другими государствами (говорится, например, о наблюдателях ШОС, в число которых входят Индия, Пакистан и Иран). Афганистан вообще не упомянут индивидуально в речи Си Цзиньпина, видимо, считается, что это отдельная проблема. В-третьих, в отличие от подхода ЕС, Си Цзиньпин в первом же пункте говорит о политической составляющей: отмечает необходимость политического взаимодействия как основы экономического сотрудничества. В-четвертых, важнейшим фактором углубления сотрудничества в регионе китайский лидер называет взаимодействие функционирующих здесь международных организаций: ШОС и ЕврАзЭС16. Это означает, что Китай не рассматривает евразийскую интеграцию, активно продвигаемую Россией, Казахстаном и Белоруссией, как противоречащую китайским интересам или составляющую конкуренцию ШОС, а, напротив, считает ее полезной.

Россия также позитивно оценивает китайскую инициативу. Об этом говорится в совместном заявлении, принятом во время визита Президента В.В.Путина в Пекин в мае 2014 года: «Россия считает важной инициативу Китая по формированию «Экономического пояса Шелкового пути» и высоко оценивает готовность Китайской Стороны учитывать российские интересы в ходе ее разработки и реализации». В документе далее выражается готовность России и Китая продолжить «поиск путей возможного сопряжения проекта «Экономического пояса Шелкового пути» и создаваемого Евразийского экономического союза. В этих целях они намерены и дальше углублять сотрудничество между компетентными ведомствами двух стран, в том числе для осуществления совместных проектов по развитию транспортного сообщения и инфраструктуры в регионе»17.

Известный российский дипломат, первый российский национальный координатор по ШОС В.Я.Воробьев в связи с этим задает ряд вопросов: «Имеется ли в виду ориентировать начатую в ШОС подготовку среднесрочной стратегии развития на оказание всемерной поддержки китайскому проекту, иными словами, на практике вести дело к его инкорпорированию в стратегию ШОС? Или, может быть, наоборот - воплощение китайской идеи пойдет через действующие структуры ШОС? Наконец, не сведется ли роль китайской инициативы к тому, чтобы дополнительно стимулировать оживление экономической составляющей Организации, в чем действительно есть потребность?»18

Отвечая на эти вопросы, можно отметить следующее. Практически все государства, которые, с точки зрения Китая, должны быть подключены к проекту «Экономического пояса Шелкового пути», входят и в ШОС. ШОС занимается всеми вопросами, поднятыми Си Цзиньпином, однако не все из них решает достаточно эффективно. Особенно слабо продвигается в ШОС многостороннее экономическое сотрудничество.

В совместной декларации 2014 года вновь отмечено, что «Россия и Китай считают приоритетной задачей дальнейшее развитие регионального экономического сотрудничества, улучшение инвестиционного климата государств - членов ШОС и укрепление связей между деловыми кругами»19. В связи с этим представляется, что программа создания «экономического пояса Шелкового пути» могла бы стать катализатором многостороннего экономического сотрудничества государств ШОС и проводиться под эгидой этой организации, но при координации со схожими программами других международных институтов, таких как ПРООН и ЮНЕСКО. Это позволило бы сконцентрировать наибольшее количество средств и ресурсов, а также стимулировать экономическое развитие государств Центральной Азии без политического вмешательства внерегиональных сил.

В то же время на пути осуществления программы «экономического пояса Шелкового пути» стоят два больших препятствия. Первое - безопасность внутри Китая, прежде всего в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, где ситуация в последнее время постоянно ухудшается. Второе - противоречие между стремлением Китая активно сотрудничать с соседями и проявляющейся тенденцией занимать более жесткую позицию по территориальным спорам с некоторыми из них, что вызывает серьезные опасения в соседних государствах. Если Пекин будет и дальше продвигать идею экономического пояса, ему придется всерьез задуматься о переосмыслении подходов к этим двум проблемам.

1Сиверс В. Развитие взглядов на понятия «Центральная Азия», «Средняя Азия», «Горная Азия» и «Внутренняя Азия» в классической немецкой и русской географии. 1904 // http://geo.1september.ru/article.php?ID=200303007

2Путин В.В. Послание Федеральному Собранию Российской Федерации. 25 апреля 2005 // http://archive.kremlin.ru/appears/2005/04/25/1223_type63372type63374type82634_87049.shtml

3Путин В.В. Новый интеграционный проект для Евразии - будущее, которое рождается сегодня // Известия. 03.10.2012 // http://izvestia.ru/news/502761#ixzz33MwGpaMY http://izvestia.ru/news/502761#ixzz33MuUlrbY

4Там же.

5Starr, Frederick S. A Partnership for Central Asia // Foreign Affairs. 2005. July/August // http://www.cfr.org/publication/8937/partnership_for_central_asia.html

6US Policy in Central Asia: Balancing Priorities (Part II). Hearing before the Sub-Committee on the Middle East Central Asia of the Committee on International Relations. House of Representatives. Washington, 2006. 26 April. P. 7-9, 49-50 // http://commdocs.house.gov/committees/intlrel/hfa27230.000/hfa27230_0f.htm

7People’s Daily On-line. US Scheming for «Great Central Asia» Strategy. August 4, 2006 // http://english.people.com.cn/200608/03/eng20060803_289512.html (подробнее см. статью «Шанхайская организация сотрудничества и российские интересы в Центральной Азии и Афганистане» в данном сборнике).

8 Starr S.Frederick and Kuchins Andrew C. The Key to Success in Afghanistan: A Modern Silk Road. Central Asia-Caucasus Institute Silk Road Studies Program, 2010. P. 27 // http://www.silkroadstudies.org/new/docs/silkroadpapers/1005Afghan.pdf

9Сафранчук И.А. Концепция «Новый шелковый путь» и политика США в «Большой Центральной Азии» // Международная жизнь. 2013. №7.

10Семинар «Россия и Китай в новой международной среде» (ШОС). 22 марта 2009 // http://www.rodon.org/polit-091009104944

11??? (Чжао Хуашэн): «???????» (Дипломатия Китая в Центральной Азии). ?????2008??. ?85?.

12Там же.

13Cеминар «Россия и Китай в новой международной среде»…

14???: «???????». ?308-310?.

15Qiu Huafei. International System and China’s Asia-Pacific Strategy. // Contemporary International Relations. 2010. Jan./Feb. Vol. 20. No.1. P.66.

16Укреплять дружбу народов, вместе открыть светлое будущее. Выступление Председателя КНР Си Цзиньпина в Назарбаев университете. 16.09.2013 // http://kz.china-embassy.org/rus/zhgx/t1077192.htm

17Совместное заявление Российской Федерации и Китайской Народной Республики о новом этапе отношений всеобъемлющего партнерства и стратегического взаимодействия. 20 мая 2014 // http://www.kremlin.ru/ref_notes/1642

18Воробьев В.Я. О китайской идее построения «экономического пространства Великого Шелкового пути // Россия в глобальной политике. 2014. №3. Май-июнь.

19Совместное заявление Российской Федерации и Китайской Народной Республики о новом этапе отношений всеобъемлющего партнерства и стратегического взаимодействия…

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 июля 2014 > № 1221004 Александр Лукин


Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 1 мая 2013 > № 886281 Александр Лукин

Нация и воинственный дух

Активизация внешней политики Китая в АТР

А.В. Лукин – д. и. н., проректор Дипакадемии МИД России, директор Центра исследований Восточной Азии и Шанхайской организации сотрудничества Института международных исследований МГИМО (У) МИД России.

Резюме: Россия как дружественное Китаю государство должна использовать свое влияние, чтобы националистические тенденции не стали основой китайской внешней политики.

Внешняя политика Китая стала в последнее время более активной на целом ряде направлений, в особенности по отношению к соседям. Это может иметь далеко идущие последствия, и прежде всего для ситуации в АТР. Россия как крупнейший сосед КНР и дружественное государство не может не замечать этих изменений и должна анализировать их возможное развитие.

Китай и Япония: спор вокруг островов

Формальной причиной обострения спора, который тянется несколько десятилетий, стала инициатива Токио о передаче островов Сенкаку (Дяоюйдао) из частной собственности в государственную юрисдикцию. Но существуют и более фундаментальные обстоятельства.

Экономическая и политическая мощь Китая растет, что способствует углублению сотрудничества с основными партнерами, в том числе и с Японией. Объем торговли между двумя странами в прошлом году достиг 345 млрд долларов (в четыре с лишним раза больше, чем, например, российско-японский товарооборот). Торговля с Японией составила 8,5% общего внешнеторгового оборота Китая (второе место после США, не считая Гонконга). Япония – крупнейший инвестор в китайскую экономику, для нее Пекин – ведущий торговый партнер. Казалось бы, двум странам необходимо решительно избегать любых конфликтов. Ведь противостояние нанесет непоправимый ущерб обоим государствам, каждое из которых испытывает экономические сложности. Но прагматические соображения не всегда оказываются определяющими.

По мере укрепления позиций Китай, естественно, становится более активным во внешней политике. В стране звучат голоса, призывающие правительство действовать более напористо в отношении исторических «обидчиков», и прежде всего Японии. Предлагается по примеру Соединенных Штатов использовать армию за рубежом для защиты экономических и политических интересов. Под общественным давлением Пекин расширяет сферу интересов: если раньше речь шла в основном о Тайване, то теперь это и Дяоюйдао, и острова в Южно-Китайском море, и Тибет (где всякие переговоры с далай-ламой, ведшиеся с 80-х гг. прошлого века, в 2010 г. прерваны), и Синьцзян, и вопросы обеспечения ресурсами.

Япония, находящаяся, в отличие от Китая, в геополитическом отступлении, крайне болезненно воспринимает какие-либо уступки. Политик, заговоривший о возможности уступок по территориальным спорам (а они у Японии не только с Китаем, но и с другими соседями: Россией, Кореей, Тайванем), подвергается атакам националистической общественности.

В нынешней ситуации разрастание конфликта вряд ли возможно. Обе страны слишком заинтересованы друг в друге. Но и разрешение конфликта маловероятно. Претензии Пекина к Японии касаются не только территорий, но также интерпретации истории, отказа Токио признать зверства времен Второй мировой войны. Конфронтация и далее будет продолжаться, то затухая, то разгораясь вновь. Если мощь КНР будет нарастать, Пекин может становиться все менее сговорчивым. Если же экономика Китая столкнется с серьезными трудностями, то пекинским руководителям придется заняться более насущными проблемами.

Территориальные споры в Южно-Китайском море

В 2012 г. в связи со спорами о принадлежности нескольких групп островов – Парасельских островов и архипелага Спратли – ситуация в бассейне Южно-Китайского моря (ЮКМ) обострилась, причем немалую роль сыграл более активный подход Пекина. Обострения вокруг спорных территорий, доходившие до вооруженных конфликтов, случались и ранее. Однако в последнее время они все чаще рассматриваются в контексте усиления геополитической мощи Китая. Некоторые государства АСЕАН, опасающиеся могучего соседа, приступили к выработке общей позиции. Ситуацией стремится воспользоваться и Вашингтон, представляя себя как возможного посредника и пытаясь служить противовесом растущему влиянию Пекина.

В июне 2011 г., во время очередной вспышки противостояния вокруг островов, Манила получила от Соединенных Штатов гарантии защиты от Китая и начала вырабатывать с Вьетнамом единую позицию в противодействии «китайской угрозе». Тем не менее в июле 2012 г. «островной вопрос» стал главной проблемой в АСЕАН. Тогда министры иностранных дел на встрече в Пномпене из-за различия точек зрения по островам впервые за 45 лет существования организации не смогли принять заключительного коммюнике. Ответственность возложили на Камбоджу, которая имеет наиболее тесные отношения с КНР. Как представитель страны-председателя камбоджийский премьер Хун Сен заявил, явно повторяя китайскую позицию, о том, что в АСЕАН существует консенсус относительно отказа от интернационализации территориального спора в Южно-Китайском море. Однако президент Филиппин Бенигно Акино (который, кстати, за месяц до этого переименовал Южно-Китайское море в Западно-Филиппинское) уточнил, что его страна намерена оставить за собой свободу рук в вопросах суверенитета.

Борьба в АСЕАН продолжится, сторонников будут искать как Пекин, так и Вашингтон. Рост политической и экономической мощи Китая, с одной стороны, содействует укреплению его позиций, но с другой – стимулирует опасения соседей. Попытки просто «купить» союзников за помощь вряд ли сработают. В отличие от Пекина, Вашингтон играет на реальных страхах соседей Китая, и такая политика может принести больше дивидендов.

Острова в ЮКМ являются камнем преткновения и в отношениях между Пекином и Ханоем. Вьетнам беспокоит усиление бывшего социалистического друга. А поскольку основной геополитический конкурент КНР – Соединенные Штаты, Вьетнаму приходится искать взаимопонимание с бывшим смертельным врагом. США, которые также стремятся найти противовес влиянию Китая в регионе, не менее заинтересованы во взаимодействии с Вьетнамом. В этом плане крайне интересна активизация дискуссии вокруг вьетнамской военно-морской базы Камрань. До 1972 г. американцы использовали ее в войне с вьетнамскими коммунистами. После поражения Южного Вьетнама в 1975 г. база перешла под контроль северовьетнамских войск, а затем была сдана Советскому Союзу на безвозмездной основе. После распада СССР Камрань практически не использовалась и с 1 января 2002 г. в целях экономии была досрочно закрыта и передана Вьетнаму. С 2003 г. начались переговоры о возможности использования Камрани американскими кораблями. В июне 2012 г. заинтересованность в базе подтвердил посетивший ее министр обороны США Леон Панетта, первый шеф Пентагона, побывавший в социалистическом Вьетнаме.

В Пекине планы американо-вьетнамского военного сотрудничества восприняли как очередной шаг по созданию американской системы сдерживания Китая и покушение на его территориальную целостность. Ведь, хотя Соединенные Штаты официально и не поддерживают территориальные претензии Вьетнама, обе страны выступают за возможность международного посредничества, в то время как Китай решительно возражает. Вот почему КНР с большим вниманием отнеслась к планам возвращения в Камрань российского флота. Этот вопрос обсуждался, в частности, в ноябре 2012 г. во время визита во Вьетнам премьера Дмитрия Медведева.

С одной стороны, Пекин с ревностью следит за налаживанием отношений Москвы и Ханоя. Особенно недовольны здесь сотрудничеством российских и вьетнамских компаний по освоению природных богатств шельфа, хотя Москва твердо обещала не вести деятельности на спорных территориях. С другой стороны, пребывание в Камрани ВМФ дружественной России предпочтительнее, чем рассматриваемых как соперника США. Об этом свидетельствует статья в газете «Хуаньцю шибао», издающейся ЦК КПК, с характерным названием «То, что Россия возвращается в Камрань, совсем не обязательно плохое дело». Ее автор считает, что российское военное присутствие в регионе усложнит ситуацию, но может дать Китаю больше пространства для маневра.

Китай и Индия: территориальный вопрос

В отношениях Китая с Индией парадоксальная ситуация: рост экономического сотрудничества не ведет к накоплению политического доверия. В Дели сохраняются серьезные опасения относительно намерений соседа. На любой научной конференции в Индии, где заходит речь о Китае, к нему сразу предъявляется набор часто довольно необоснованных претензий: поддержка Пакистана, стремление стать региональным гегемоном, помощь маоистам в Непале, желание контролировать стратегические отрасли индийской экономики, подавление протестов в Тибете, искусственное создание дисбаланса во внешней торговле (индийский дефицит составляет 40 млрд долл.) и многое другое.

Со своей стороны Пекин недоволен тем, что Дели поощряет деятельность далай-ламы, развивает ядерные вооружения, претендует на роль мощной морской державы. Но в Китае к Индии относятся не так эмоционально, скорее пренебрежительно, удивляясь ее недостаточной экономической развитости и необоснованным внешнеполитическим амбициям.

Слышно эхо старых территориальных споров, причем и здесь Китай все более напорист. Так, в 2008 г. Пекин установил особый визовый режим для жителей спорных территорий (штаты Джамму и Кашмир и Аруначал-Прадеш): визы выдаются на отдельном листе, так как индийский паспорт считается нелегитимным. Индийские власти, крайне недовольные установленной практикой, снимают с самолетов своих граждан, если им выдана такая виза. Официальным же лицам этих территорий визы не выдаются вовсе, что ведет к серьезным дипломатическим конфликтам. Так, военное сотрудничество, едва начавшись, заморожено в 2010 г., после того как главе делегации индийских военных отказали в визе, поскольку он служил в Джамму и Кашмире. Возобновившись в следующем году, военные связи вновь прервались в январе 2012 г., так как въезд в Китай был закрыт члену индийской военной делегации из Аруначал-Прадеш.

На новых электронных паспортах КНР в качестве водяного знака изображается карта страны, где все спорные территории с Индией, а также с государствами АСЕАН обозначены как китайские. В ответ на печатях индийских пограничников появилась карта Индии, где те же земли отмечены как индийские. В целом дефицит доверия между двумя азиатскими гигантами – фактор, способный серьезно дестабилизировать ситуацию в Азии.

Китай и Мьянма: проблемы сотрудничества

В поисках ресурсов крупные китайские государственные компании все чаще нацеливаются на другие страны, выстраивая особые отношения с сырьевыми государствами Африки и Азии, где правят антизападные диктаторские режимы. С ними легче иметь дело: они нуждаются в инвестициях, которые трудно получить на Западе, а реакция собственного населения не имеет значения. Китай выстроил тесные отношения с богатыми нефтью и газом авторитарными режимами в Африке (Ангола и Судан), в Центральной Азии и на Ближнем Востоке, по той же схеме до недавнего времени развивалось сотрудничество с Мьянмой (бывшей Бирмой).

Установив самые тесные связи с бирманской военной хунтой, Пекин занялся активным инвестированием в разработку полезных ископаемых, а также в инфраструктуру, необходимую для их доставки в Китай, а заодно и в военную промышленность, развитие которой способствовало бы сохранению диктатуры у власти. Однако в 2011 г. ситуация изменилась. Под давлением санкций и общественного движения внутри страны военная хунта пошла на либерализацию режима. Одним из результатов мьянманских «гласности» и «перестройки» стал рост традиционных антикитайских настроений, которые ведущим себя по-новому властям уже не так легко было сдерживать. Этим не преминули воспользоваться на Западе. В ноябре 2012 г. Мьянму посетил президент США Барак Обама, еще до визита объявивший о значительном смягчении санкций как знаке поддержки позитивных изменений.

Первым сигналом стало заявление президента У Тхейн Сейна. В сентябре 2011 г. он сообщил, что решил отложить планировавшееся с 2006 г. строительство Мьисоунской ГЭС на севере страны до конца срока своих полномочий. Это крупнейший из проектов строительства семи гидростанций, планировавшихся Китайской энергетической инвестиционной корпорацией (CPI), он предусматривал инвестиции в размере 3,6 млрд долл. и, по утверждениям китайской печати, создавал 50 тыс. рабочих мест. Пекин рассматривал его как важнейшую часть ряда начинаний общим объемом 17 млрд долл., которые включали трубопроводы для транспортировки нефти и газа с южного побережья Мьянмы в китайскую провинцию Юньнань. Кроме того, трубопроводы позволили бы Китаю меньше зависеть от поставок энергоресурсов через небезопасный Малаккский пролив. Однако в Мьянме при обсуждении строительства ГЭС заговорили о риске землетрясений, экологических проблемах, нежелательности переселения людей, а также о том, что большая часть электричества будет уходить в Китай. В результате президент У Тхейн Сейн заявил, что должен «уважать волю народа».

Следующей проблемой стало крупнейшее месторождение медной руды Летпадаум. В середине 2010 г. китайская компания China North Industries Corp. (NORINCO) заключила соглашение о его приобретении с правительством Бирмы. Однако местные жители и предприниматели обвинили китайцев, а заодно и собственные власти в загрязнении рек, уничтожении плодородных полей и буддийских святынь. Китай попытался спасти проекты, надавив на мьянманское руководство. С точки зрения КНР, какие-то святыни мало значат по сравнению с киловаттами энергии, которая принесет счастье модернизации. Но если сегодня уже и власти Мьянмы обеспокоились волей народа, не пора ли вспомнить о ней и в Пекине?

Проблема Меконга

Конфликты, связанные с реками, протекающими по территории нескольких государств, случаются часто. Например, с этим связана постоянная напряженность в Центральной Азии. Вопрос об использовании водных ресурсов Меконга известен меньше, между тем он грозит перерасти в нешуточный конфликт между Китаем и рядом государств Юго-Восточной Азии. Китай, уже имеющий на Меконге (в Китае река называется Ланьцан) две работающие ГЭС, объявил в начале сентября 2012 г. о начале работы третьей – Ночжаду в провинции Юньнань. Для ее строительства построена самая высокая в Азии плотина в 261,5 м и резервуар объемом 21 млн 749 тыс. куб. м на высоте 812 м над уровнем моря. Планируется, что, кроме электроэнергии, система Ночжаду будет способствовать контролю над наводнениями и навигацией. По плану девять генераторов ГЭС мощностью 650 мегаватт каждый будут вырабатывать до 5850 мегаватт электроэнергии. Строительство ведет китайская государственная корпорация «Хуанэн».

В Китае такие грандиозные проекты не редкость. Они часто сопровождаются переселением десятков тысяч человек, уничтожением исторических поселений, изменениями тысячелетних исторических пейзажей и стока рек. Китайское правительство считает, что все окупают экономические выгоды: дешевая электроэнергия, а также новые возможности по предотвращению наводнений и регулированию стока. Недовольство же местных жителей и критика защитников окружающей среды быстро подавляются. Но ситуация с Меконгом принципиально иная. Здесь протестуют не собственные граждане, с которыми разговор короткий, а соседние государства. Они боятся, что эта и другие китайские ГЭС на Меконге вызовут быстрые изменения в уровне воды в четырех государствах нижнего течения. А между тем от Меконга зависит благосостояние около 60 млн человек. Опасения уже высказываются на высшем уровне. Во Вьетнаме говорят, что, как показывают некоторые исследования, дельта Меконга, дающая пропитание 18 млн человек, впервые за многотысячелетнюю историю начинает уменьшаться. В Китае утверждают, что строительство ГЭС не имеет к этому отношения, так как только около 16% стока Меконга идет из Китая. Напряженность накладывается на другие претензии соседей. В результате многие из них начинают видеть выгоду в наращивании военного присутствия в регионе США как некоторого баланса активности КНР. Характерно, что в упомянутой речи вьетнамский президент также говорил о сотрудничестве государств нижнего течения Меконга с Соединенными Штатами и Японией.

Раскол элит или смена настроений общества?

Нынешнюю активизацию внешнеполитического курса Пекина многие связывают с возрастающим влиянием военных и силовиков в политическом руководстве. Народно-освободительная армия Китая (НОАК) всегда была плоть от плоти китайского народа, то есть Коммунистической партии Китая (КПК). Точнее, фактически это была одна организация – со времен гражданской войны большинство политических лидеров были и военачальниками. Естественно, что и противоречий между армией и партийным руководством быть не могло, военные всегда были главной опорой власти, в том числе в деле подавления внутренних беспорядков.

По мере развития государственности армия стала превращаться в профессиональный институт, хотя и контролируемый политическим руководством, но имеющий собственные интересы. И сегодня некоторые наблюдатели отмечают признаки разногласий военных с политиками. Обострение конфликта с Японией вокруг островов, похоже, усилило этот тренд. Так, генерал-майор Ло Юань, заместитель начальника отдела международных военных исследований Китайской академии военных наук, член Народного политического консультативного совета, предлагает начать партизанскую морскую войну против Японии, используя сотни рыбацких судов, а сами спорные острова, которые сейчас контролируются Токио, превратить в китайский военно-морской полигон. Он также призывает отказаться от послевоенных договоров с Японией и захватить спорные острова силой. «У нации без воинственного духа нет будущего», – заявил он в конце октября 2012 г. на конференции в Шэньчжэне.

Модернизация вооруженных сил с самого начала была важнейшей составляющей политики реформ. Сегодня это самая многочисленная армия мира (около 2 млн 250 тыс. человек), военный бюджет КНР – второй в мире (более 100 млрд долларов). Китайские военные, почувствовав новую силу, естественно, желают ее где-то применить (в этом они не отличаются от военных во всем мире), и, кажется, международных миротворческих операций, в которых НОАК в последнее время активно участвует, им мало. Они призывают ответить на прошлые обиды, критикуют политические власти за неэффективность и коррупцию, а те, видимо, не желая вступать в конфликт с армией, отвечают вяло, ссылаясь на то, что Китай – свободная страна, и каждый волен высказывать любое мнение (во что, естественно, мало кто верит).

Подобные настроения военных являются обычными в развивающихся государствах. Они привлекательны для населения, зачастую разочарованного неразберихой, которая ассоциируется с политиками, и также выступает за «порядок». Не будучи вовремя поставлены под контроль, генералы способны и на решительные действия против руководства, якобы неспособного защитить «национальные интересы». Но КНР – не среднестатистическая страна. Приход к власти националистов в военных мундирах будет катастрофой и для мира, и для самого Китая. Против него объединятся все соседи, да и не только. Об экономических реформах, которые напрямую зависят от отношений Пекина с внешним миром, можно будет забыть. Впрочем, надо полагать, что новое руководство страны понимает проблему и продолжит политику реформ Дэн Сяопина, а также его линию на твердый политический контроль над военными.

Другой причиной внешнеполитической активности считается рост влияния общественного мнения. В 80-е гг. прошлого века оно в основном ориентировалось на западные ценности, хотя порой и своеобразно понятые. Подавление антиправительственных выступлений конца 1980-х гг. в сочетании с успехами экономического развития привело к усилению авторитарно-националистических тенденций. Поначалу многие китайцы поверили официальной пропаганде о том, что особая, китайская демократия (читай, авторитарный режим) в большей степени способствует экономическому развитию и повышению благосостояния людей, чем вызывающие «беспорядок» западные идеи. Затем часть общества пошла даже дальше правительства: возникли идеи «нового авторитаризма» и особых, конфуцианских ценностей китайского народа.

Эта тенденция привела к обвинениям властей в «мягкости» и неадекватной защите национальных интересов. Открыто критиковать руководство в Китае затруднительно, но можно пропагандировать идеи, не вполне совпадающие с официальной риторикой. Китайские лидеры публично провозглашают верность курсу Дэн Сяопина на скромность и обеспечение мирных условий внутреннего развития, но авторы многих публикаций призывают армию (по примеру Америки) активно защищать экономические интересы за рубежом, подключиться к обеспечению страны необходимыми ресурсами, проявлять большую активность в Мировом океане, прорывая кольцо, в которое якобы берут КНР Соединенные Штаты. Дело дошло до призывов передать Китаю права распределения мировых ресурсов на том основании, что китайцы продемонстрировали большую успешность в развитии, чем другие народы, и им присуще исконное чувство справедливости.

Раньше на эту тенденцию указывали в основном иностранные наблюдатели, но недавно практически о том же говорил один из ведущих китайских экспертов-международников, директор Института международных отношений Пекинского университета Ван Цзисы. В интервью японской газете «Асахи» он отметил, что политика властей в нынешнем Китае идет вразрез с общественным мнением. Руководство настроено «очень благоразумно и трезво», заявляя, что Китай все еще является развивающейся страной, которой далеко до американской мощи и даже до второй позиции в мире. Но, «согласно одному из популярных взглядов, Китай уже превзошел Японию как номер два и не должен бояться бросать вызов Америке… Китай должен вести себя в мире, беря пример с США, быть готовым использовать военное и экономическое оружие, чтобы заставить другие страны принять законные китайские требования. Сторонники этой точки зрения утверждают, что Пекин “слишком мягок” в отношениях с Соединенными Штатами, Японией или Филиппинами. Они с ностальгией вспоминают эру Мао, когда Китай, как они считают, не боялся бросать вызов окружающему миру». Хотя подобные мнения не отражают официальной позиции, они начинают влиять на внешнюю политику, заставляя руководство расширительно трактовать национальные интересы КНР.

* * *

Активизация внешнеполитического курса Китая, который успешно развивается уже более 30 лет, – явление закономерное. Однако возможности можно применить как на благо всеобщему миру и безопасности, внося больший вклад в усилия по поддержанию стабильности в АТР, так и во вред. Россия как дружественное Китаю государство должна использовать свое влияние, чтобы националистические тенденции не стали основой китайской внешней политики. Москва заинтересована в тесном, взаимовыгодном сотрудничестве с Китаем и другими государствами Азии. Это необходимо для решения задач ее собственного развития, и прежде всего подъема Сибири и Дальнего Востока страны. Недопустима ситуация, когда России придется выбирать между теми или иными экономическими и политическими партнерами, она хотела бы поддерживать конструктивные отношения со всеми. Поэтому в ее интересах мирное решение проблем региона путем взаимных компромиссов. Любые конфликты в АТР, а тем более втягивание в них, ей не нужны. Поэтому курс Москвы должен быть направлен не на поддержку отдельных сторон, а на создание эффективной системы безопасности для всех.

Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 1 мая 2013 > № 886281 Александр Лукин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter