Всего новостей: 2525369, выбрано 14 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Малашенко Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Малашенко Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 25 июля 2017 > № 2337109 Алексей Малашенко

О вреде традиции и пользе привычки

Малашенко Алексей Всеволодович — российский востоковед, исламовед, политолог. Доктор исторических наук, профессор. Один из ведущих специалистов по проблемам ислама.

С чего начинаются традиции и ценности? С того же, с чего начинается наша жизнь, — с привычки.

Привычки определяются физиологией, семьей, климатом, пространством — большим или малым, условиями жизни, этнической принадлежностью, домом, улицей, страной, обществом, государством. Вера в Бога тоже привычка. Бог ведет себя как человек, и у Него тоже есть привычки.

Прийти на выборы и проголосовать за «Единую Россию» или в носу поковырять — все едино. Не нравится сравнение — заменим на «зубы почистить». Впрочем, чистка зубов — осмысленная гигиена. Физиологические привычки оправданны и нужны. Они идут от естества, от стремления к чистоте — как у кошек и собак. Политические привычки — благоприобретенные. Например, опускание в урну бюллетеня — навязанный, кое-где бессмысленный и унылый ритуал.

Точная этимология русского слова «привычка», как говорится в интернете, неизвестна. Как всякий поработавший в Академии наук, я отношусь к интернету снисходительно, но насчет привычки он прав. Перелистав несколько филологических публикаций, легко убедиться, что в русском языке со словом «привычка» дело обстоит действительно непонятно. Приставка «при» означает приближение к «образу жизни» (vita), что звучит не слишком убедительно, но все-таки понятно. То есть если мы привыкаем, то приближаемся к определенному образу жизни, создаем его. Еще привычка трактуется как бессознательное действие.

Она и навык, необходимый для проживания, выживания в быту, в обществе, в политике. Еще привычка — это подражание. «Подражание, — писал Аристотель, — присуще людям с детства, и они тем отличаются от прочих животных <…> продукты подражания всем доставляют удовольствие»1. Депутаты в Думе привыкли, обрели навык приспособления и прекрасно выживают, заодно подражая тем, от кого зависят. Наша народная пословица твердит: «повторенье — мать ученья». Но ведь повторение, когда оно гипертрофируется, становится долдонством.

Привычка — обидное слово. Особенно для русского человека, которого веками приучали к послушанию царю, вождю, какими бы те ни были. Привычка требует покорности. Привычка к царю, а не сам царь властвует над нами. Отсюда — привычка к свободе «кухонного» самовыражения, которая при Сталине была опасной. Когда привычка к царю, к тоталитарности, стала рассыпаться, мы чуть было не привыкли к демократии, в частности голосовать по собственному желанию и разумению.

У нас нет привычки к праву, к правовому государству. Потому что в России у человека не было прав или они носили формальный характер. Нет у нашего человека привычки быть гражданином. Зато есть обращение «гражданин начальник», которое отрезает человека от общества, унижает его. Гражданин по определению не может быть начальником. Или может, но только в тюрьме. «Aux armes, citoyens!» (к оружию, граждане!) — поют во французском гимне. «Гражданин начальничек», — припеваем мы.

Мы не привыкли быть обществом. Эта привычка с нами вяжется плохо. Мы привыкли быть толпой; у временного, случайного людского конгломерата привычек нет: толпа сбежалась, покричала, покрушила, поубивала — и разбежалась. Русский бунт, «бессмысленный и беспощадный», нельзя списать на привычку. Напротив, бунт свидетельствует об отсутствии привычки к систематическому, осознанному общественному действию.

Нас приучали и приучили к тому, что мы великая держава. Приучать начали еще при Петре, после Полтавской битвы 1709 года. И кто начал? Они, иностранцы, шведы. Что писал Пушкин о Петре? «…И за учителей своих заздравный кубок подымает». До 1917 года Россия не была эксклюзивной державой, но членом «концерта европейских держав», Евросоюза — по-современному, и не более того. Александр III, будучи в раздражении, — его ждали какие-то послы — осерчал: «Европа может подождать, пока русский царь рыбу ловит». Европа ждала не всегда.

Впоследствии к величию нас окончательно приучили — коммунистическое мессианство, победа в Великой Отечественной, ядерное оружие, космос, а также то, что мы, во всяком случае статистически, занимали второе место в мире по чугуну и стали.

Мы не хотим от этого отвыкать. Дефиниция, данная Бараком Обамой России — «региональная держава», — прозвучала оскорблением. Я сочувствую Путину. Всю жизнь прожить в сверхдержаве, чтобы в итоге согласиться с ее «невеличием», не под силу ни президенту, ни обществу. Это все равно, как пересесть из «мерседеса» в «жигули».

Привычка вторая натура. Почему не первая? Натура — нечто устойчивое, «метафора» идентичности. Хотите изменить свою натуру? Тогда учтите, что это — как операция, или как имплантация в ваше тело чего-то нового, иного, пусть полезного, но все-таки чужого. Это все равно как привыкать к протезу. Устойчивая, из века в век, совокупность самовоспроизводящихся привычек — традиция. Привычка звучит несколько легкомысленно. Традиция — величественно.

Складывается цепочка: привычка — традиция — ценность. Ценности — считает экономист Александр Аузан — формируются по принципу дополнительности, дефицитности, редкости… «Ценно то, что редко»2. Выходит, что ценности — не традиция, а исключение из нее, что ценности ценнее традиции. Аузан пишет о национальных (в каком-то смысле об этнокультурных) ценностях. А что если замахнуться на религиозные?.. Религиозные ценности тоже могут противостоять стереотипам, только уже религиозным. Хотя «обыкновенный верующий» их зачастую отождествляет. На самом деле оказывается, что одной из ценностей христианства является свобода личности, а отнюдь не подчинение установленным кем-то, будь то церковью или государством, поведенческим нормативам.

В романо-германских языках у слова привычка (habit, habitude) есть близкие, почти схожие по смыслу слова, среди которых попадаются такие как «рутина», «зависимость» и… «традиция». В европейском сознании понятие «традиция» воспринимается нейтрально. В нем не чувствуется ничего заведомо негативного или позитивного, хотя позитивного все-таки больше. В арабо-исламском менталитете к понятию традиция (таклид) отношение более сложное. С одной стороны, традицию надо уважать, но в то же время в исламской богословско-юридической интерпретации таклид трактуется скорее негативно и считается слепым подражанием авторитетам прошлого, что ведет к искажению истинного ислама и препятствует самостоятельному мышлению. Самым ярким и страстным сторонником таклида был знаменитый богослов и факих (правовед) Ибн Таймийя (1263—1328), влияние которого на теологию, право и политику сильно и сегодня. На этого средневекового авторитета беспрестанно ссылаются нынешние исламские фундаменталисты.

Таклиду противостоит иджтихад — право на самостоятельное решение религиозно-правовых вопросов, что можно в каком-то смысле считать исламским свободомыслием, свидетельством того, что ислам отнюдь не консервативная, не косная религия. Однако в XI веке возобладали сторонники мукаллиды (последовали таклида), и произошло закрытие врат иджтихада, что многие мусульмане называют трагедией. Возврат к нему начался только XIX веке, когда были предприняты первые попытки модернизации ислама, со скрипом продолжающейся и сегодня.

Традиция, как и привычка, удобна. С ней спокойно. Не нужно думать ни о реформах, ни о кризисах. Дескать, все само обойдется, раньше-то обходилось. Самые опасные советники власти — традиционалисты. Конфуций говорил: «Ученый, думающий о спокойствии и удобствах, не заслуживает этого имени»3.

Традиция и привычка ограничивают нашу свободу, нашу активность. Сошлемся на Никколо Макиавелли (1469—1527), пусть кому-то это покажется неуместным: «…если город или страна привыкли (курсив мой. — А.М.) состоять под властью государя, а его род истреблен, то жители города не так-то легко возьмутся за оружие, ибо, с одной стороны, привыкнув повиноваться, а с другой, не имея старого государя, они не сумеют ни договориться об избрании нового, ни жить свободно»4.

Двойная опасность традиции — постоянная устремленность в прошлое, подавление индивидуальности. Основные охранители традиций — социум, община, государство и его институты, традиционным нормативам которых человек вынужден подчиняться. Шаг в сторону — побег. Или измена.

Движение вперед — будь то в политике, в искусстве, в науке, в технологии — есть отказ от традиции, протест против нее. Удар по традиции наносили астроном Коперник, физиолог Иван Павлов, фотоаппарат, электричество, Эйнштейн, Мустафа Кемаль Ататюрк. Горбачёв, между прочим, тоже ее подрывал. Традиционалисты и модернисты (реформаторы) по большому счету непримиримы. Борцы за традицию всегда сильнее тех, кто хочет от нее отказаться. За их спиной — вековые стены, сложенные из нерушимых, сакрализованных привычек. И вновь Макиавелли: «Когда приверженцы старого видят возможность действовать, они нападают с ожесточением, тогда как сторонники нового обороняются вяло, почему, опираясь на них, подвергаешь себя опасности»5. Почему они такие слабаки, сказать не берусь, но к России это имеет самое прямое отношение.

Этот конфликт сегодня до крайности обострился. Ретрадиционализация — этнокультурная, религиозная — на уровне отдельных стран и целых регионов жестко оппонирует глобализации. Если недавно казалось, что глобализация, при всех ее издержках, «обречена» на победу, то ныне победитель в схватке, во всяком случае при жизни нынешнего поколения, далеко не очевиден. Кстати сказать, Дональд Трамп, которого российская пропаганда назначила главным «нападающим» антиглобалистской команды, не столь уж оригинален. В каком-то смысле он, при всей своей американской специфике, даже типичен. Он — индикатор антиглобалистской тенденции.

Мы несем ответственность за наши традиции, в том числе вредные. Оправдываемся тем, что не мы их придумали, мы просто их унаследовали. Некоторые — от святой веры, значит, от самого Господа Бога. Как тут их нарушить? «Бремя прошлого лишает нас сил и возможности сделать новый выбор»6 — суждение американского философа Джеймса Холлиса сколь банально, столь и печально, но оно точно, и ему нечего противопоставить.

Однако все не так страшно. Выше мы рассуждали об устойчивости традиции, которая складывается из привычек. Кто-то может сказать, что традиция есть одна большая привычка. Но если взглянуть на историю, обнаруживается, что наши привычки обгоняют наши традиции, подтачивают, деформируют и разрушают их. Это как в семье, где привычки детей отличаются от привычек родителей, что невзначай расшатывает незыблемые и дорогие материнскому сердцу семейные устои. Если бы не переменчивость привычек, человечество не научилось бы жарить мясо, не сменило бы привычно-традиционное многобожие на монотеизм и не изобрело бы бензиновый двигатель и демократию.

Возникает и беспрестанно возобновляется конфликт между привычкой и традицией, который длится веками, но верх в котором в конце концов одержит привычка, постоянно конструирующая новую, отличную от прежней традицию. Эта дисгармония, этот экзистенциальный конфликт происходит и в каждом из нас, и в обществе. Даже в религии. Церковь (как и мечеть) не может до бесконечности сдерживать, игнорировать новые привычки, даже если от них для нее исходит угроза.

Отказ от старых привычек ускоряется в крайних ситуациях — во время революций и прочих катаклизмов. Деформируются и рушатся установившиеся, нарождаются новые традиции. Любопытно, например, как изменятся наши привычки, и бытовые, и политические, если наступит глобальное потепление или похолодание, что по своим последствиям одно и то же. А если нагрянет астероид, наступит обещанный всеми монотеизмами апокалипсис? Впрочем, пусть об этом размышляют режиссеры фильмов-катастроф…

И все же. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» А что затем? Затем нередко наступает реверсивное движение, как говорят политологи, «откат», ретрадиционализация, хотя до полной реанимации традиции дело не доходит. Возьмем хотя бы нашу страну. Разрушили до основания тот мир, а «наш, новый», который построили, оказался чем-то похож на прежний — и бесправие, коллективизация вместо крепостного права, и вместо веры в Бога — вера в светлое будущее, и, конечно, обожание царя, пусть и с партбилетом. «Великий Октябрь» был тем же бунтом, «бессмысленным и беспощадным», сродни пугачевскому восстанию, которое в случае его успеха вряд ли кардинально изменило бы общество: на смену одному царю пришел бы другой. Емельян Иванович ведь именовал себя царем Петром Фёдоровичем. Я это так, в скобках.

Сейчас, как всегда, происходят два процесса — формируются новые привычки, и параллельно этому сохраняется тяга сберечь старые привычки и традиции.

Одна из них, причем, наверное, самая стойкая и длительная — общечеловеческая привычка делить мир на «они и мы». Мир всегда был поделен на своих и чужих. Так рассуждали все — от египтян (древних) и ассирийцев, от греков с их Александром Македонским, римлян, гуннов, кочевнических орд, христиан, мусульман, колонизаторов, борцов за свободу — и до российских патриотов и демократов. Свои-чужие — базисный принцип, стержень всех идеологий и каждой в отдельности, вечный тренд человеческого сознания и мышления. Отрешиться от него не в состоянии никто, даже самый отъявленный либерал, которому обязательно необходим отъявленный реакционер. Нам нужен чужой, без которого нельзя позитивно воспринимать себя любимого. Мы понимаем, что мы от них, как они от нас, никуда не денемся.

Доходчиво и весело это показано в фильме «Ширли-мырли». Помните? Когда только что враждовавшие между собой братья — русский уголовник, еврей-музыкант и цыганский барон (все в исполнения актера Гаркалина) — вдруг осознали свою общность, им немедленно понадобился антипод, и они тотчас нашли его, признав, что не любят чужаков-негров.

Далее все просто: или мы их — или они нас. Конечно, мы все за мирное сосуществование, недавно появился еще и этот, как его, мультикультурализм. Но одолеть чужого, доказать ему свое превосходство все же хочется. Если это не получается на поле битвы, то надо показать себя в состязании традиций, бери шире — цивилизаций. Наша культура, дескать, всегда была и есть богаче вашей, наша религия совершеннее. На нас возложена главная миссия. Разве не так?

Все мы правы, каждый по-своему. И «эллины», и «иудеи». Все мы несем невыносимое, но сладкое бремя собственной исключительности. Мы к нему привыкли, это стало нашей общей традицией. Мы привыкли воспринимать друг друга таким образом, сотворив из этого обоюдную традицию. Не надо искать здесь чьего-то злого умысла.

В свою очередь, и Европа воспринимает Россию с точки зрения «они — мы», привыкает к тому, что она, пусть и христианская, неазиатская, но все же чужая. Наше взаимовосприятие зеркально. Не кто-нибудь, а Карл Маркс в работе «Секретная дипломатия» писал: «Изумленная Европа в начале царствования Ивана (Ивана III, 1440—1505. — А.М.) даже не подозревавшая о Московии, затиснутой между Литвой и татарами, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на ее восточных границах». Европа тогда тоже ощутила нечто чужое, к чему с того самого XV века и по сей день ей приходится привыкать и что вошло в ее традицию.

На Руси деление на «мы — они» началось в 988 году с принятием православия и продолжилось с приходом Орды. Иными словами, в первый раз мы, Киевская Русь, формировалась в контексте обособления от Европы, во второй — от Востока. Между прочим, на этой средневековой геокультурной обособленности и одновременно промежуточности и паразитирует евразийство, что изначальное, искреннее, что нынешнее, с приставкой «нео», жуликоватое и насквозь политизированное.

Своеобразным символическим рубежом мышления «мы — они» в России можно считать появление и укоренение в XVII веке применительно к иностранцу слова «немец», то есть «немой», человек, который не говорит по-нашему. Будь наши предки последовательнее, они бы назвали чужаков «глухо-немцами», то есть такими людьми, которые не только не говорят по-нашему, но нас еще и не слышат, а значит, не понимают нашу душу.

Но вот незадача: общество отторгало «немцев», но в тоже время и училось у них, лечилось у них, вовсю пользовалось их изобретениями, носило их одежду, танцевало их танцы. Следовать их привычкам входило в привычку. Мы их не любили, но мы им и завидовали, и хотели подражать. Это, заметьте, началось до петровских времен.

Столетия спустя общество, уже советское общество, поголовно переодевалось в «немецкие», иностранно-американские джинсы, слушало Битлов и рвалось хоть краешком глаза поглядеть на их закордонную жизнь. На московском молодежном фестивале 1957 года мы, хотя бы одни москвичи, после долгой паузы их впервые увидели и почувствовали, что они тоже нормальные и в чем-то похожи на нас, как и мы на них. Мне об этом рассказывал отец, который на фестивале работал, и теща, сшившая по случаю фестиваля новую юбку.

После 1917 года привычка к «мы и они» превратилась в самодостаточную государственную идеологию. В нео- (или квази) империи, в Советском Союзе, ощущение нашего отличия от них развилось в наше безудержное и неопровержимое превосходство над ними. Оно удвоилось, даже утроилось. Воспринимая самих себя как носителей всего самого передового, мы были уверены в окончательной победе над ними. Поначалу таковой виделась мировая революция, затем построение коммунизма. Казалось, что триумфа ждать остается не так долго.

А ждать лучших времен мы умеем. Такое ожидание вошло в привычку и обернулось традицией, которой мы по глупости гордимся. Это, можете не сомневаться, очень вредная традиция. Отучились долго ждать мы только на одно историческое мгновение — в 1990-е. Всего захотелось сразу — и конституции, и севрюжины с хреном. Быстро родятся только кошки и… олигархи. Пытаясь похерить одну крайность, мы впали в другую. О девяностых написаны горы литературы и макулатуры. Но эти годы доказали только одно: быстрых перемен в нашей стране не бывает. Если и случаются, то за ними приходит тяжелый, мучительный откат. И сегодня официальная идеология, что телевизионная, что церковная, в который раз приучает нас к терпеливости. Как пели члены жилтоварищества в фильме «Собачье сердце» «за ними (суровыми годами. — А.М.) другие приходят, они будут тоже трудны». В самом деле, «Христос терпел…» Но он все-таки знал во имя чего. Во имя чего терпит Россия? Не во имя же Башара Асада?

Бороться за лучшее будущее мы научились. «И вся-то наша жизнь есть борьба». А как работать на будущее, не знали и знаем. В 1918 году В.И.Ленин в программном для советских времен труде «Очередные задачи советской власти» написал, что «русский человек плохой работник». Стал ли он, то бишь стали ли мы работать лучше? Судя по производительности нашего труда — нет. Если исходить из того, сколько продукции производит за час ихний труженик, то наш работяга окажется на 42-м месте. В Штатах его коллега производит продукции на $ 67,32, в Германии — на $ 57,36, во Франции — на $ 59,247, а наш — на $ 19,70. Ленинский вывод о качестве русского труда бессмертен, чего не скажешь о его учении.

Плохо работать — наша привычка, превратившаяся за столетия в традицию. Объяснить, почему так случилось, могут люди, которые в этом разбираются намного лучше. Я же лишь замечу, что ведется эта привычка от того, что: мы работали а) на помещика, б) на государство, в) но не на себя. Очевидно, от этой привычки пошли и пословица «работать на дядю», и советский анекдот «мы делаем вид, что работаем, а они (государство, начальники) — что нам платят». И еще: если государство нам так мало платит, то мы имеем полное право у него воровать. Воровство вошло в привычку и далее — в традицию. Отучить от воровства не смог никто — ни Бог, ни царь и ни герой.

Мы навсегда усвоили, что работаем хуже них. Доказать обратное были не способны даже советские пропагандисты. Однако в душе мы были уверены, что, коль захотим, то равных нам не будет. Отсюда сказка Николая Семёновича Лескова про Левшу, который подковал блоху. Но, между прочим, тот же Левша кричал перед Крымской войной (1853—1856), что у них ружья нарезные, а у нас (традиционно) гладкоствольные. Сказочный русский умелец предупреждал, что мы от них опять отстаем. Нынешние наши «левши» (хакеры не в счет — они востребованы) склонны перебираться к ним. Не только из-за денег. У них лучше работается, больше шансов реализовать свой «левшизм», талант.

После конца советской эпохи дихотомия «мы — они» стала отступать, трансформируясь в честное, но и обидное: у нас с ними есть немало общего, вот только на их фоне мы смотримся как second hand, несмотря на Газпром и атомную бомбу. Нам до них далеко.

К счастью ли, к несчастью — кто как считает — признание этого обстоятельства длилось не слишком долго.

С начала XXI столетия восхищение самобытностью вернулось к нам даже в большем, чем прежде, объеме. Мы противостоим им, но уже не как творцы самой совершенной модели устройства государства и общества, но как обладатели «самых истинных» ценностей. Произошел возврат к культурному, шире — цивилизационному, превосходству, откат к тютчевскому «умом Россию не понять, аршином общим (курсив мой. — А.М.) не измерить, у нас особенная стать…»

Возродить привычку мыслить и чувствовать, что мы лучше их, и уж тем более сможем без них обойтись, проще простого. Она любезна и комфортна массовому сознанию: доказывать ничего не надо, нужно «только верить». Там, где вера, там и привычка, и традиция.

Знаете, чем это все может кончиться? Привычкой к замкнутости, к тому, что мы живем и будем жить во враждебном окружении, а в итоге привыкнем к «глобальному одиночеству». Это опасная привычка. Традиции из этого, слава богу, не должно получиться. Во всяком случае, хочется надеяться. Нам без них, конечно, хорошо, но как-то некомфортно в бытовом плане без их ширпотреба, автомобилей и кино. Да и интернет не позволит.

Возврат к «непониманию России умом» усилиями пропаганды продолжается, зато уходит в небытие привычка к Союзу Советских Социалистических Республик, а вслед за ней — и к постсоветскому пространству, к которому так и хочется добавить «так называемое».

Скажу то, с чем многие не согласятся. Одной из причин распада СССР было отсутствие советского человека. Он так и не народился, остался в эмбриональном состоянии. Сам я в свое время писал, что такой человек должен был вот-вот появиться, почти появился. И все же: мы «привыкали» друг к другу, но до конца так и не привыкли. Не выросло из привычки к советскому «большой» советской традиции. Русская есть, узбекская есть, казахская, армянская… Новый год — тоже традиция, но все они не советские. Назовите мне хоть одну советскую традицию, именно традицию, а не привычку.

Даже в сплоченной привилегиями тогдашней политической элите ощущались местные, этнонациональные различия. Зато в столичной Москве советского человека к концу столетия стали воспринимать как объективную реальность. Впрочем, такой же данностью считалась и вечность КПСС. И Кремлю, уже постсоветскому, потребовалось время, чтобы отвыкнуть от того, что бывший первый секретарь местной компартии стал президентом совершенно независимого государства. Второй российский президент Путин также уразумел это не сразу после своей инаугурации. Однако отдадим ему должное, он научился работать с коллегами именно как с президентами. Да и новоиспеченные президенты ему в этом помогли, каждый демонстрируя собственную суверенность. Так или иначе, российский лидер четко осознает, что он глава только одного государства, а не вождь мифического постсоветского пространства (хотя, помнится, некий общественный деятель лет десять тому назад нарек его «евразийским императором»).

Привычка к восприятию узбеков, грузин, казахов, позже украинцев, а в перспективе еще и белорусов — в общем, обитателей бывшего СССР — как граждан иностранных государств сформировалась достаточно быстро, за одно десятилетие. Не вдаваясь в детали, назовем только четыре причины. Первая — возрастная: поколение тридцатилетних уже не ведает, не чувствует, что такое СССР, и знает о нем из национальных учебников, которые чудовищны по своей (не)объективности, а то и просто невежеству.

Вторая состоит в том, что на Кавказе и в Центральной Азии Россия не сумела — ума не хватило или денег — сохранить свое культурное влияние, поддержать хотя бы «русскоязычность». В Ферганской долине молодежь по-русски говорить почти не умеет. Что станет с русским языком на Украине, судить не берусь. Но от него, увы, отвыкают — где быстрее, где медленнее — везде. Пройдет лет тридцать — сорок, и нашему президенту придется привыкать общаться со своими vis-а-vis через переводчиков.

Третья причина — экономическая. Россия не способна сохранить свое материальное, финансово-экономическое лидерство. У нее нет для этого ни технологий, ни денег. К тому же у соседей появились альтернативы — Европа, Америка, Китай, мусульманские страны. Так что жить исключительно под российским зонтиком перестало быть прерогативой их политики. Про Грузию и Украину — молчок.

Причина четвертая: «единое пространство» сотрясается войнами. Кто виноват — думайте сами. Но поглядите на карту: между отдельными частями нашей бывшей советской родины сложились враждебные отношения. Недавно в каком-то шоу я видел министра иностранных дел Донецкой народной республики! Откуда он взялся? Кто его сделал? Вот в Казахстане сейчас сидят и думают: что, если у нас в Усть-Каменогорске появится свой МИД? В Астане к нему никогда не привыкнут. Кстати, кое-кому на заметку: в Пекине тоже не привыкнут.

Привычка, тем более советско-имперская полноценная традиция, в России не сложилась. Судите сами: после Британской империи за «постбританское», а после французской — за «постфранцузское» пространство сражаться не приходилось. Оно в обоих случаях осталось само по себе, как нечто само собой разумеющееся. Бывшие метрополии там ругают, но все-таки к ним тяготеют.

Превратить постсоветское пространство в евразийское и приучить к нему — дело безнадежное. Конечно, на вербально-идеологическом уровне это может показаться достижимым. Но такое пространство не существует как цивилизация. Точно так же нет и не может быть традиции жить по-евразийски. Найдите хоть одну евразийскую привычку (любви к пельменям, бузам и мантам недостаточно). Дайте мне почитать евразийскую литературу, послушать евразийскую музыку. Покажите мне евразийский автомобиль, самолет, ботинки, наконец. Есть евроокна, привычка к Европе, но нет окон евразийских. И вряд ли вы захотите установить такие окна в своем жилище — их качество сомнительно.

Теперь личное. Когда я приезжаю в бывшие советские республики, то по-прежнему приезжаю к своим. От этой привычки я не избавлюсь никогда. В городе Фрунзе (простите, Бишкеке), в Алма-Ате (простите, в Алматы), в Ленинабаде (простите, Ходженте) я пью водку с друзьями. Это больше, чем привычка, это — моя личная традиция.

В 1992 году мы — таджики, узбеки, украинцы, киргизы, москвичи — после очередной конференции сидели в гостинице в Чимкенте (он тогда еще не назвался Шимкентом) вокруг низкого гостиничного столика и пели Высоцкого, и про то, что «наш адрес Советский Союз», пели про нашу молодость и чувствовали, что прощаемся, нет, не друг с другом, а с нашими, скажем так, политическими привычками, если угодно, с образом мышления. Мы начинали понимать, что теперь живем в разных государствах. Чудилось что-то новое, но тягостное. Года четыре тому назад в Кабуле я встретился с таджикским послом в Афганистане Шарафом Имомовым, с которым мы в 1980 году в Рузском районе Московской области грузили на тракторный прицеп мешки с минеральными удобрениями. Мы почувствовали себя родственниками. В моем, нашем кругу привычка к взаимному притяжению осталась традицией. Традицией, которая после нас оборвется.

Не любил я советскую власть, но все-таки на затянувшихся похоронах СССР иногда могу и всплакнуть.

Превосходство российских ценностей над иными сопровождается милитаризацией сознания. Всухую проигрывая им экономическое соревнование, мы остаемся достойным соперником (противником) в военной сфере. Об этом обстоятельстве обывателю напоминают каждый день. Главным и по сути единственным национальным праздником было назначено 9 мая. Семидесятилетней давности победа навеки стала основным символом нашей успешности и превосходства. Раньше такого не было. До 1965 года 9 мая было рабочим днем. Война была негромкой, интимной памятью. Власть ее даже «гасила», возможно, не желая лишний раз напоминать о «разоблаченном» Верховном главнокомандующем Сталине, а возможно, из-за боязни амбиций военного истэблишмента. Великая Отечественная осторожно отодвигалась в историю. Ей коммунистические бюрократы даже аббревиатуру придумали — «ВОВ». Был другой единственный и неповторимый нацпраздник — 7 ноября, день Великой Октябрьской социалистической революции, день создания нового Советского государства. Бабушка рассказывала, как его поначалу и не праздновали вовсе, но потом привыкли и пекли по этому случаю пирожки. На 7 ноября приглашали гостей. Мне всегда казалось, что я, родившийся аккурат посредине прошлого века, от 7 ноября не отвыкну никогда. Отвык. В 1993 году в Киргизии, куда приехал на конференцию, я про этот праздник забыл и вспомнил, что он прошел, только на следующее утро. Так значит, не традиция, а привычка? Пасху-то нигде не забудешь — что в туркменских Марах, что в Алжире, что в городе Вашингтоне.

Праздновать победу приучают так, словно с нее и началось государство. Войну удерживают в нашей жизни, делают ее частью современности. (Как «запасной вариант», в нацпраздник одно время пытались превратить победу над поляками в начале XVII века. О том, что тогда случилось на самом деле, историки судачат до сей поры.) Для внедрения войны в идеологический оборот и, что особенно важно, в психологию ни сил, ни средств не жалеют. Здесь и военные парады, и несчетное количество военных фильмов, насквозь фальшивых (с немыслимыми ошибками), а заодно — «про Афганистан» и «про Чечню».

Могу поспорить, что вот-вот пойдут фильмы «про Сирию». Вопрос в том, что рано или поздно эта тематика обесценится, поднадоест, как надоела непрекращающаяся ни зимой, ни летом тусовка звезд. Милитаристский дух можно сделать привычкой, но временной. В традицию его не обратить. Если, конечно, не материализовать его в настоящую, большую войну. К реальности такой войны приучить нелегко.

И здесь интересно взглянуть, как, например, трансформировалось восприятие ядерной угрозы. Угроза эта изначально представлялась реальной, подпитываясь формированием блоковой системы, корейской войной 1950—1953 годов, конфликтами в Восточной Германии в 1953-м, в Польше и Венгрии — в 1956-м. Она стала частью людского страха. Человек привык бояться атомной бомбы, но в то же время уже не мыслил без нее своего существования. Переломным моментом стал Карибский кризис 1962 года, когда две державы подошли (или казалось, что подошли) к порогу прямого военного столкновения. Этого, однако, не произошло. А затем ядерное оружие стало восприниматься не как угроза мировой войны, но как гарантия против нее. В 1963 году на полигоне в Кубинке советский вождь Хрущёв сказал: «Война может быть только ядерной, однако ядерная война невозможна»8. Привычка к ядерному оружию становилась антимилитаристской, вносила успокоение в человеческие души. Известный анекдот: «Что делать в случае ядерной войны? — Завернуться в простыню и ползти на кладбище» — был антивоенным, ибо подчеркивал ее нереальность.

В доядерную эпоху с уверенностью в том, что мировой войны не избежать, люди жили столетиями — от одной войны до другой. Каждую тогдашнюю европейскую войну или хотя бы противостояние с Османской империей возле Вены в 1683-м можно считать мировой. Может, оттого Толстой так просто и понятно назвал свою Книгу — «Война и мир». И то, и другое в равной степени было естественным и неизбежным.

Сформировавшаяся во втором десятилетии нашего века милитаристская тенденция в российской идеологии «идет против течения». Разговоры о третьей мировой, чаще всего ведущиеся политиками второго и третьего ранга и некоторыми залих-вастскими экспертами, впечатляют не самую грамотную часть граждан, а у более продвинутых вызывают не страх, а раздражение.

Впрочем, надо признать, что и некоторые серьезные политики, например, бывший министр иностранных дел РФ Игорь Иванов, возможность большой войны полностью не исключают. Допускает ее и известнейший специалист по проблемам разоружения Алексей Арбатов, который приводит жуткую цифру — один миллиард человек, которые погибнут в случае ядерной войны между Индией и Пакистаном9. Но даже этот кошмар еще не третья мировая, и, думается, угроза такого локального ядерного столкновения — лишний повод для взаимодействия остальных держав ради предотвращения большой войны.

Приучить к мысли о вероятности войны непросто, тем более что всякий раз срабатывает все тот же механизм самозащиты — ну, какой псих дерзнет ее развязать? Конечно, можно возразить, что в США, по неким опросам 2016 года, 64 процента американцев, а в Великобритании 61 процент населения в вероятность «большой войны» якобы верят. «Открыто говорят о возможности такой войны 52 процента россиян»10 (особенно когда хорошенько поддадут. — А.М). Но что это за война — кого и с кем — неясно. Да, в странах Балтии, в Польше многие продолжают бояться, но не третьей мировой, а России. После Грузии 2008 года, после Крыма, Донбасса этот страх понятен. Но, повторяю, речь все же не о страхе перед всеобщей войной.

Привычка не бояться всеобщей войны прочнее, чем мы думаем. Эта «небоязнь» выросла в традицию.

А вот российскому правящему классу выгодно пугать население войной, в которую он сам не верит, которой не хочет и боится. Это понятно, поскольку верхушка от нее ничего не выиграет, а только проиграет, ибо лишится накопленных и хранимых на территории противника богатств, включая бизнес собственных детей. Во что превратит эта война Россию, не говорит ни один телеведущий — мы же все равно победим!

Да, психологическая готовность к большой войне ушла в прошлое. Зато, как компенсация, осталась, даже окрепла привычка постоянного ожидания малых войн, этаких «междусобойчиков», которые, хотя в одну глобальную и не сольются, все равно ведут к исчисляемым сотнями тысяч человеческим жертвам.

С недавнего времени появляется привычка к терроризму. Раньше тоже были террористы — то народовольцы и социалисты-революционеры в России, то ирландские католики, то «красные бригады», то палестинские борцы с Израилем, то курды… Но к ним относились как к «кровавым шалунам», а то и просто как к ненормальным. После 11 сентября, а в России еще до того, во времена чеченской войны, стало ясно — шутки кончились. Терроризм из цепочки «инцидентов» превратился в глобальный феномен.

Поначалу, что в Европе, что у нас, казалось: этот новый терроризм — отклонение от нормы, он пройдет, как болезнь. А болезнь не прошла, и не проходит. Более того, она усугубляется и не излечивается даже с помощью хирургического вмешательства, в том числе военно-космическими операциями.

Люди с удивлением обнаруживают, что убить могут, причем где и за что угодно: за карикатуру на знаменитого религиозного деятеля, за нелюбовь к платку на женской головке, за то, что ходишь в свой, а не иной храм, наконец, просто за то, что ты не из той привычки и традиции, к которой принадлежит твой убийца. На Ближнем Востоке к этому привыкли давно, но чтобы вот так, в Париже, Мадриде, Лондоне, Москве… Попасть под «террористический» грузовик в Ницце или Берлине, взорваться в европейском метро или в самолете…

Терроризм стал трендом мировой политики, одной из ее «традиций». Мы перестаем ему удивляться. Кто-то скажет, что я драматизирую. Пусть так, но и я, в свою очередь, имею право возразить, что упрекать за такую драматизацию станет прежде всего тот, кто, незаметно для самого себя, сам привык к терроризму и подсознательно не воспринимает его как нечто из ряда вон выходящее. И… «если однажды вы поймете их (террористов. — А.М.) философию, ни один из их поступков даже не удивит вас»11. Разве не так?

Плохо то, что к терроризму, к систематическому совершению терактов, привыкают сами террористы — и те, которые уже сотворили свое черное дело, и те, кто к нему еще только готовится. Получается, что у нас с террористами появилась общая привычка.

Страх перед ним в чем-то схож с угрозой ядерной войны. Но есть и существенная разница: те, кто раньше пугали и сейчас пугают ядерной войной, что на Западе, что в России (раньше — в СССР), сами в нее не верят. А террористы — как раз наоборот. В отличие от Хрущёва с Кеннеди или Путина с Трампом они в нее верят. Использовать «бомбу» они готовы, лишь бы ее достать. А если на самом деле достанут?.. Они иррациональны, они несут ответственность только перед «высшей небесной силой». У нас разная традиция мировосприятия. Они готовятся к смерти профессионально, они к ней приучены.

Заключение

«Привычка свыше нам дана», — уверял Пушкин. С этим можно согласиться. А вот дальше, что «замена счастию она», — сомнительно. Строфу можно было бы закончить и так: «Она полезна и вредна». О значении «привычек души и привычек ума» рассуждали многие, например, в середине позапрошлого века об этом в книге «Демократия в Америке» задумался почти ровесник Пушкина, небезызвестный «политолог» Алексис де Токвилль (1805—1859).

Из привычек складывается образ жизни, однако тот же образ жизни одни привычки утверждает, другие, напротив, отвергает. Скорость изменения привычек, что в быту, что в политике, нарастает по ходу всей человеческой истории. Сейчас это стало особенно заметно. В чем-то это даже опасно. Пропала привычка писать письма, исчезла привычка к двуполярному миру. Может, скоро придется отвыкать от электронной почты и пересылать депеши непосредственно от мозга к мозгу, а мир, вопреки нынешним сумбурным разглагольствованиям, вообще станет этаким «бесполярным» — кто его знает?

Похоже, мы не поспеваем за собственными привычками. Успеют ли при такой смене привычек появляться традиции? За последние два десятилетия они, если и появляются, то выглядят зыбкими и какими-то искусственными.

Человечество, конечно, меняется. Но даже в нашем сверхскоростном времени от главной своей привычки — делить мир на нас и их — оно отказываться не намерено. Привычка эта перетекает из одного тысячелетия в другое. Она стала самой прочной традицией. Избавить людей от нее не могут даже невероятно расширившиеся контакты — между людьми, между цивилизациями. Более того, именно эти контакты, в том числе через интернет, нередко способствует взаимной подозрительности и отторжению.

Отсюда непреходящее значение Диалога, необходимость которого признают все, но честно участвовать в нем с тем, чтобы понять другого, а не только слышать самого себя, никто не готов. До такого Диалога мы (и они) все еще не доросли. Привычка — действительно вторая натура.

Когда же мы наконец-то сообразим, что в первую очередь мы не христиане, не мусульмане, не китайцы с русскими и не американцы, а прежде всего — люди с одной головой и четырьмя конечностями? Неужели только тогда, когда встретим свалившихся на нас с небес двухголовых и десятиногих? И как мы к ним, да и они к нам, будем привыкать?

_____________

1 Аристотель. Поэтика. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1967. C. 48.

2 Аузан А. Национальные ценности и модернизация. М.: ОГИ. Полит.ру, 2010. С. 17.

3 Сянь Вэнь. Конфуций. Афоризмы и изречения. М.: Дом славянской книги, 2010. Глава 14. С. 211.

4 Макиавелли Н. Государь. М.: Планета. 1990. С. 16.

5 Там же. С. 18.

6 Холлис Дж. Душевные омуты. М.: Когито-Центр, 2006. С. 32.

7 https:\\en.wikipedia.org\wiki\List_of_countries_by_GDP_(PPP)_per_our_worked

8 Таубман У. Хрущёв. Серия «ЖЗЛ», М.: 2008. С. 867.

9 Млечин Л. Позвольте превратить вас в пепел. «Новая газета», 11.01.2017.

10 Кащеев Н. Вероятность войны. «Ведомости», 24.01.2017.

11 Mark A.Gabriel, ph.d. Islam and Terrorism. Published by Front Line. A Strange Company 600 Rinechard Road. Lake Mary, Florida 32746. www.charismahouse.com

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2017, 7

Алексей МАЛАШЕНКО

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 25 июля 2017 > № 2337109 Алексей Малашенко


Россия. США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067903 Алексей Малашенко

Трения или столкновение?

Запад и Восток: как говорить и о чем договариваться

Алексей Малашенко – доктор исторических наук, профессор, член научного совета Московского Центра Карнеги, председатель программы «Религия, общество и безопасность».

Резюме Диалог – вечный процесс, начавшийся тысячелетия назад. С его помощью невозможно прийти к окончательному решению глобальных проблем, добиться установления «мира во всем мире». Но он обязательное условие для сосуществования цивилизаций, культур, народов и стран, Запада и востоков.

Однажды Джозеф Редьярд Киплинг написал: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд». Цитируется обычно первая часть, «Страшный Господень суд» не упоминается, а он имеет немаловажное значение. Почему – скажем ниже.

В советском кинохите 1970-х гг. «Белое солнце пустыни» свое понимание Запада и Востока предложил юный боец Красной армии Петруха: «Восток – дело тонкое». Киплинговский и петрухин подход преобладают в общественном сознании, что в Европе, что в Америке, что в нашем отечестве. В свою очередь на Востоке, где английского писателя и русского красноармейца мало кто знает, также уверены, что их Востоку незачем «сходиться» с Западом. Их Восток – тоньше и лучше.

Вроде все ясно. Но остаются вопросы. Первый – что такое Запад, второй – что такое Восток? Насколько внутренне гомогенны эти феномены?

Единый Запад, многообразный Восток

С Западом более или менее понятно, он един – географически, религиозно и культурно. Безусловно, внутри он разнообразен. Европа от Америки отделена Атлантическим океаном. Есть американский и европейский менталитеты. Есть «большая» (Западная) и «малая» (Восточная) Европы. Есть католические Италия, Испания и Португалия, есть протестантские Германия и Скандинавия, есть православные Сербия, Болгария и Греция… Но при всей широчайшей многоцветной парадигме вечно существует цивилизационное ядро. Ныне оно выглядит рыхло, и некоторые политики и эксперты даже сомневаются в его будущем. Но пока оно сохраняется и вряд ли исчезнет при жизни нынешних поколений.

Общность Запада зиждется на его успешности по сравнению с остальным миром – экономической, политической и военно-политической. Запад «переиграл» Восток, выйдя победителем в соревновании с ним. Западная модель и в американской, и в европейской ее версии оказалась эффективнее и жизнеспособнее восточной. Более эффективной показала себя политическая культура, веками обеспечивавшая развитие Запада, хотя она и имела разного рода «издержки» от инквизиции до фашизма. Наконец, Запад объединен одной религией, пусть и поделенной на несколько конфессий, – христианством. Одним словом, произнося «Запад», мы подразумеваем конкретный субъект с очерченными цивилизационными границами.

А что такое Восток? Изначально к Востоку относилось все то, что географически располагалось в восточном направлении от Запада. Там же восходило Солнце, путь которого по небосводу завершался на западе. Восток, все его ареалы – от дальневосточного до исламского – изначально воспринимался как антитеза Западу, так сказать по-«ориенталистски».

Такой подход неоднократно подвергался критике и был разгромлен выдающимся философом Эдвардом Саидом. И все же ориентализм феноменально живуч. Доказательство тому – существование профессии «востоковед», а «западоведов» не существует. Автор этих строк учился в Институте восточных языков. Эти языки – разные миры. Китайские иероглифы, арабская вязь, бирманские буквы, хинди в отличие от схожего для всех европейских стран алфавита отрицают целостность Востока, который только в лингвистическом контексте есть сложная совокупность культурных сегментов.

Дивергентность восточных культур и религий свидетельствует, что Запад имеет дело не с Востоком, но с востоками, которые разнятся между собой не меньше, если не больше, чем каждый из них с Западом. Только один пример: Китай и Индия с точки зрения религии с Западом несопоставимы. А вот мусульманский мир с его монотеизмом, следованием аврамической традиции далек от двух других востоков – индуистского буддийского и конфуцианского, и стоит ближе к христианскому Западу.

Но вот парадокс, именно из-за онтологического и, если угодно, экзистенциального их сходства отношения между Западом и мусульманским востоком оказываются наиболее напряженными, как между родными братьями, разошедшимися во взглядах и оспаривающими общее монотеистическое наследство. Исламское богословие, как и в Средние века, считает христианство несовершенным, даже неполноценным монотеизмом, так и не преодолевшим рудименты язычества. Главным проявлением этого исламские теологи называют Троицу и «очеловечение» Бога. Примечательно, что сегодня Запад обвиняется мусульманами не столько в искажении монотеизма, но вообще в забвении религии.

В общем получается, что самое простое и понятное для западного человека определение Востока – «Не-Запад», с чем, пожалуй, скрепя сердце согласятся многие политики.

И вот еще что: в нынешней обстановке Восток географически ассоциируется также с Югом, который наиболее конфликтогенен и где формируются вызовы остальному миру. Несколько лет назад мы с коллегой Дмитрием Трениным написали книгу, посвященную Северному Кавказу. Книгу озаглавили «Время Юга». В англоязычной версии она получила название «Russia’s Restless Frontiers. The Chechnya Factor in Post-Soviet Russia». Возможно, для зарубежного читателя второе, англоязычное название понятнее, но первое, русскоязычное, все же глубже и более адекватно отображает ситуацию: «время Юга» для России есть «время мусульманского востока». Для России (для Советского Союза) это время наступило давно и тянется по сей день – достаточно посмотреть российскую политику на Ближнем Востоке и вообще в мусульманском мире.

Вечная самоидентификация России

Коль речь зашла о России, то нельзя не сказать несколько слов о ее месте в полифонии Запад–Восток (востоки). Это место четко не детерминировано и вряд ли может быть определено однозначно. Россия является частью Запада, но его восточной частью. Это проистекает из ее религии, культуры, языка (у кириллицы и латиницы одни и те же буквы, пусть и прописанные разной графикой).

С другой стороны, Россия может считаться одним из востоков. Этому способствует ее географическое положение, ее тысячекилометровое восточное пограничье, некоторая схожесть традиций и, наконец, ее полиэтничность. Традиции большинства проживающих в России этнических меньшинств отличаются от славянского большинства. Более того, во времена Российской империи и СССР принадлежность нашей страны к Востоку не оспаривалась хотя бы в силу того, что значительные ее территории оставались чисто мусульманскими. К тому же Россия, как и Запад, колонизировала восток. Более того, она присоединяла его к себе. Российская империя и Советский Союз были своего рода «западо-восточным» государством.

Можно долго рассуждать, на сколько процентов Россия является частью Запада, – ведущиеся ныне рьяные споры на эту тему бесконечны. Здесь уместно отметить, что большинство российских граждан соотносят себя с Западом, точнее с Европой, а отнюдь не с востоками. Кстати, в недавнее время в разговоре нередко доводилось услышать и такое – «мы (русские) – как американцы, мы с ними очень похожи». И уж совсем неожиданное мнение автор этих строк недавно услышал в Чечне от одного образованного молодого человека: «Мы, чеченцы, – сказал он, – все больше становимся европейцами». Волей-неволей здесь вспоминаются сразу и «Восток – дело тонкое», и знаменитая строфа из поэта позапрошлого века Федора Тютчева «Умом Россию не понять…» (Чечню – тоже).

Не хочется повторять банальности и в очередной раз спекулировать на тему о специфике России, о том, что она представляет собой некую отдельную «цивилизацию» (уместнее говорить о «субцивилизации», хотя кому-то это может показаться обидным). Однако факт остается фактом – Россия занимает особое место между Западом и востоками, что описывается расхожей теорией и одновременно идеологемой возрожденного в 1990-е гг. (нео)евразийства. Его появление было во многом конъюнктурным и обусловленным политическими обстоятельствами.

Одно время в России также было популярно сравнивать ее с мостом, в частности, между Западом и мусульманским востоком. В 2005 г. Россия в качестве наблюдателя вступила в Организацию Исламская конференция (с 2011 г. – Организация Исламского сотрудничества), рассчитывая, что тем самым поспособствует большему взаимопониманию между мусульманским миром и Западом и укрепит свой авторитет как мировой державы. Концепт «моста» напоминает неоевразийство, ибо зиждется на культурной (цивилизационной) промежуточности. Вопрос, однако, в том, насколько промежуточное положение способствует развитию общества, обеспечивает его благополучие. Как долго можно и нужно (нужно ли?) занимать «евразийское место», сказать сложно.

Российское «раздвоение» – между Европой и Азией – нашло отражение в русской классической литературе. Антон Чехов, Максим Горький, Иван Бунин признавали схожесть своей родины с Востоком, но в то же время считали, что присущая ей «азиатчина» крайне негативно влияет на общество и сдерживает развитие страны, которая должна ориентироваться на Запад. Бунин писал, что «азиатчина и пыль засасывает Русь», а Чехов однажды заметил, что «самолюбие и самомнение у нас европейские, а развитие и поступки азиатские».

То, что Россия занимает промежуточное положение, создает проблемы для общения с ней Запада, где так и не могут определить, является ли она «своей», сегментом, пусть и специфическим, европейской традиции или она нечто качественно иное, чуждое этой традиции. Иными словами, с кем Запад разговаривает – со своим «родственником» или с кем-то далеким и совершенно ему чуждым. Этой отстраненности Запада от России способствуют развивающиеся в российском обществе и поощряемые правящим классом антизападнические настроения.

Как частный, но важный пример отметим проблемы гражданского общества, демократии, прав человека. Запад настаивает на следовании принятым им образцам в первую очередь в России, поскольку сопоставляет ее с самим собой. В то же время ущемления прав человека на любом другом востоке (в Китае, в арабском мире, в Центральной Азии) воспринимаются им спокойно и «с пониманием».

С Востоком у России подобного рода проблем куда меньше. Для Востока Россия – чужак, и ее принимают такой, какая она есть, со всеми ее плюсами и минусами и не высказывают к ней претензий. Впрочем, и на Западе Россия все чаще воспринимается такой, как она есть, а не такой, какой бы ее хотелось видеть. Возможно, это в какой-то степени может облегчить общение с ней.

Высечь искру

Теперь собственно о диалоге. Классический или привычный двусторонний диалог на глобальном уровне девальвирован. Он устарел (хотя сам этот термин мы будет иногда по привычке использовать в нашем материале). Само это понятие логично заключить в кавычки. Требуется максимально широкая коммуникативность, многостороннее общение, систематические контакты между носителями нескольких традиций, культур, религий.

Общение, как правило, сдерживается политическими обстоятельствами, поскольку субъектами диалога чаще всего являются государства, точнее правящие элиты, которые исходят не из отвлеченных понятий «Запад» и «Восток», но руководствуются в первую очередь национальными интересами своих стран, правильнее сказать, собственным пониманием этих интересов. Здесь присутствует «национальный эгоизм», имманентно присущий как Западу, так и востокам.

Для прагматиков-политиков апелляция к традиции, культуре, «цивилизационной идентичности» инструментальна. Однако вместе с тем игнорировать их приверженность к идентичности нельзя, хотя бы потому что она составляет ландшафт, на котором разворачиваются все социально-политические перипетии. В этом контексте немцы, французы, скандинавы, американцы при всех различиях между собой остаются «командой Запада», также как монархи и президенты Ближнего и Среднего Востока остаются «мусульманской командой», лидер Компартии Китая – носителем своей традиции. Данное обстоятельство не следует ни гипертрофировать, ни игнорировать, но исходить из гармонии единства и различий в упомянутых выше «командах».

Экономические и политические связи формируются изначально на двусторонней основе. Каждое государство выстраивает свои отношения с конкретным партнером, таким же государством. Но не учитывать цивилизационную принадлежность своего vis-à-vis оно не может. Более того, иногда мы наблюдаем попытки легитимировать отношения с цивилизационным ареалом. Так, Барак Обама в известной речи 2009 г. в Каирском университете говорил об отношениях между США и мусульманским миром, существует понятие «российско-мусульманские отношения».

Проще и «человечнее» складывается общение между Западом и востоками на встречах представителей гражданского общества, культуры, науки. Конечно, и здесь не обходится без политического и идеологического флера, однако преобладает взаимный искренний интерес, желание понять друг друга. Это объясняется «безответственностью» участников, свободных от принятия политических решений. Однако именно «безответственность», неформальность и есть основа для продуктивного диалога. По выражению директора Эрмитажа Михаила Пиотровского, «культура – лекарство от взаимной вражды».

Сейчас много говорится о значении межрелигиозного общения. В этом вопросе существуют немалые сложности, которые носители конфессии зачастую отказываются публично признавать. Разумеется, на всех встречах религиозных деятелей красной нитью проходит мысль об их общем стремлении к миру. Однако большинство подобного рода мероприятий носит скорее формальный характер, и возможность откровенного разговора часто сводится к минимуму. Я бы не стал в этом никого обвинять. В каждой религии изначально заложена незыблемая убежденность в собственной правоте, в обладании конечной истиной, не говоря уже о том, что многие локальные верования (хотя бы язычество) монотеизмом вообще отрицаются. Религии, в отличие от искусства, литературы, развернуты на состязательность. Религии все более политизируются, предлагая собственные, наилучшие по их логике, рецепты, модели общества, государства, даже бизнеса. Все это безусловно девальвирует их взаимное общение.

Мы живем в постсекулярную эпоху.

Востребованность в общении (в диалогах) приобретает особую важность в условиях возросшей на рубеже XX–XXI веков общей конфликтности, в том числе носящей в ряде случаев религиозную окраску. Человечество всегда существовало и развивалось в условиях общения Запада и Востока, зачастую жесткого, конфликтного. Но американец Самуэль Хантингтон, которого не критикует только самый ленивый, предложил термин «столкновение цивилизаций» (clash of civilizations). Этот «клэш» порожден историей. Он суть объективная закономерность, он неизбежен. Цивилизации, в нашем случае Запад и востоки, сталкивались и будут сталкиваться. По этому поводу их носителям, нам с вами, не надо стыдиться, оправдываться и, погружаясь в конспирологию, искать виновников – хоть на Западе, хоть на востоках.

Попробуем внести в хантингтоновское определение некоторую стилистическую коррекцию. Заменим «столкновение» на «трение», которое порой действительно может «высекать искры». Однако трение цивилизаций, как следствие их вечного взаимодействия, «отменить» никто не может. Это трение даже полезно (из физики известно, что без трения нет движения).

Запад и востоки сражаются друг с другом с античных времен. Войны между ними, увы, являются одним из основных трендов мировой политики. Зато, как ни цинично это звучит, одним из результатов походов Александра Македонского было взаимообогащение культур, что можно сказать и о нашествиях кочевников, и о вторжении мусульман в Европу, и даже о колониальных завоеваниях.

Постепенно взаимодействие Запада и востоков становилось однонаправленным. Побеждая соперников в научно-техническом, экономическом, военном состязании, Запад повел диалог с позиции собственного превосходства. Де-факто это превратилось в диалог победителя и побежденного, который, заметим, отнюдь не считает себя таковым. Запад начинает предлагать (навязывать) свои ценности как осознанно (политики), так и неосознанно (ученые, деятели культуры). Кто-то на востоках их принимает, но кто-то и отвергает. Глобализация, которая также пришла с Запада, рассматривается на востоках как форма экспансии, и их обитатели оставляют за собой право ее сдерживать и даже отвергать.

Межцивилизационное общение всегда приводило к размежеванию и расколам внутри самих востоков. Россия не исключение – ее разделение на «западников» и «традиционалистов» (условно назовем так их оппонентов) обнаружилось еще в XVI столетии и нарастало с каждым веком. Однако мировая практика показывает, что большинство в обществе придерживается традиционалистских взглядов. Убежденные традиционалисты терпеть не могут поучений, даже тех, которые идут им на пользу. Они брезгливо морщатся, сталкиваясь с вторгающимися извне новациями, если, конечно, последние не носят сугубо утилитарного характера.

Парадокс в том, что однажды, в 1917 г., Россия приняла инновационную западную модель в марксистском варианте и попыталась адаптировать ее под себя. Получилась утопия – марксизм-ленинизм. Синтез своего и чужого оказался несостоятельным и завершился распадом государства.

Возможно ли сегодня крайнее, милитаризованное, проще – военное противостояние Запада и его оппонентов? На всякий случай выведем за скобки пресловутую «третью мировую», на которую с недавних пор намекают некоторые западные и российские пропагандисты и политики. Наш ответ – «почти невозможно». Но тогда откуда это «почти», сводящееся всего-то к сотым долям процента?

Во-первых, мир в принципе непредсказуем. Невозможно наверняка предвидеть ни очередной астероид, ни Всемирный потоп, ни каким станет климат хоть на Северном, хоть на Южном полюсах. Во-вторых, изменение климата окажет огромное, если не решающее, влияние на перераспределение ресурсов – земли и воды, на движение народов, развитие цивилизаций и регионов, следовательно, на диалог Запада с востоками. Отсюда вероятность обострения борьбы за пространство. В-третьих, на мусульманском востоке заявило о себе радикальное религиозно-политическое направление – исламизм. Сам по себе этот феномен не следует считать чем-то исключительным. В основе его лежит стремление к реализации собственной исламской альтернативы, «перестройки» государства и общества на основе исламской традиции. Однако в исламизме сложилось экстремистское крыло, представители которого хотят решить свою задачу в максимально короткие сроки и любой ценой. Экстремисты пользуются определенным пониманием у части мировой мусульманской уммы. Дополнительное уважение вызывает их готовность к самопожертвованию ради достижения своих целей. Готовые принять смерть во имя своих идеалов шахиды являют собой реальную угрозу. Они убивают священников, случайных прохожих, взрывают самолеты, берут заложников в школах и в театрах. Террористы не бандиты. Будь они уголовниками, борьба с терроризмом была бы не столь сложной, длительной. По признанию многих специалистов, она далека от завершения. Что будет, если завтра эти люди доберутся до химического, а послезавтра – до ядерного оружия? А это уже что-то вроде киплинговского «Страшного Господнего суда» после схождения Запада и Востока.

Выводы

Сегодня как никогда востребован диалог, триалог и прочие формы общения. Однако любые встречи, как бы они ни именовались, продуктивны лишь в том случае, когда каждый их участник действительно стремится выслушать и понять собеседника. Если же главная цель состоит в стремлении доказать собственную правоту и исключительность, что часто случается, то разговор ведет лишь к усилению противостояния. Диалог неизбежно обретает политическую окраску.

Диалог – вечный процесс, начавшийся тысячелетия тому назад. Да, с его помощью невозможно прийти к окончательному решению глобальных проблем, добиться установления «мира во всем мире». Но он – обязательное условие для сосуществования цивилизаций, культур, народов и стран, Запада и востоков. Его конкретные достижения оказываются далеко не всегда очевидными, видимыми. Главный успех – в самом факте общения, его бесконечности, альтернативы которому нет и быть не может. Невозможно отчитаться перед спонсорами, которые имеются у каждой встречи, конференции, круглого стола, доложить о некоем абсолютном позитивном результате. Остается надеяться на их разум, желание на самом деле способствовать поддержанию нормальных отношений между Западом и востоками, между людьми, наконец.

В диалоге должны, не побоюсь сказать, обязаны участвовать все – гражданское общество, духовенство, политики и пр.

На обложке изданной Атлантическим советом и Институтом мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова брошюры “Global System on the Brink: Pathways toward a New Normal” изображен Атлант, держащий на своих плечах земной шар. Тело Атланта разрывают глубокие трещины. Атлант – это мы, человечество. Избавиться от этих ран-трещин мы можем только сами, своими силами.

Россия. США. Евросоюз. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067903 Алексей Малашенко


Россия. Евросоюз. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 октября 2016 > № 1934816 Алексей Малашенко

Мы все — моджахеды

Алексей Малашенко

Ислам сегодня «на слуху» больше, чем остальные религии. И на виду тоже. Чаще всего он упоминается в связи с конфликтами, войнами, ну и, конечно, в связи с терроризмом. Появилось даже такое словосочетание — «исламский терроризм», на что мусульмане всерьез обижаются. Сами они говорят, что ислам — религия мира, уверяя, что радикализм и экстремизм — это некие отклонения.

Из-за таких полярных интерпретаций может возникнуть ощущение, что речь идет о двух исламах, один из которых — «хороший», а другой — «плохой». Правильнее сказать, что ислам — сложный феномен, он един в своем многообразии — этнокультурном, региональном, собственно религиозном и философском. Наконец, надо признать, что в исламе, в мусульманском мире сложилось два направления, между которыми существует диалектическое противоречие, что совершенно нормально.

В первом направлении преобладает акцент на религиозной, цивилизационной самобытности. Здесь обозначено стремление мусульман убедить самих себя, окружающий мир, что именно в исламе — ключ к решению всех человеческих проблем, что именно исламская доктрина предлагает оптимальное устройство государства и общества, идеальные нормативы общественного и личного поведения.

Откуда такая уверенность? От того, что ислам — последний и самый последовательный (так оно и есть на самом деле) монотеизм, квинтэссенция всех религиозных учений. К тому же ислам с момента своего возникновения в VII в. н. э. был обмирщенной религией, обращенной на решение социальных и (внимание!) политических проблем.

Приверженцы первого направления, а среди них немало радикально настроенных политиков, духовных авторитетов, полагают главной целью возврат на путь «истинного ислама», отторжение всех чуждых ему внешних заимствований. А заодно и ведут борьбу с теми, кто эти «инновации» навязывает.

Второе направление отражает взгляды тех сил мусульманского общества, которые, не отказываясь от самобытности ислама как религии и цивилизации, признают, что мусульманам необходимо более тесное взаимодействие с остальным миром. Они призывают учитывать опыт иных цивилизаций, стран, народов, выступают за межцивилизационный диалог.

Это направление начало формироваться в XIX веке, когда некоторые политики и религиозные деятели Ближнего и Среднего Востока стали осознавать, что мусульманский мир, который проигрывал экономическую, политическую и военную конкуренцию Европе, остро нуждался в глубоких реформах. Самыми известными сторонниками перемен в мусульманском мире были египтяне Джемаль ад-Дин аль-Афгани (1839–1897) и Мухаммад Абдо (1849–1905), ставшие основателями исламского реформаторства.

В Российской империи о «новых подходах» впервые заговорил уроженец Крыма Исмаил-бей Гаспринский (1851–1914), ставший основоположником российского исламского джадидизма (в буквальном переводе на русский — обновления).

Оставаясь верными исламской доктрине, реформаторы размышляли о новых толкованиях исламских постулатов, которые отражали бы происходящие в мире перемены.

Исламское реформаторство иногда именуют модернизацией ислама. Хотя эти понятия не тождественны, и в том и в другом заложена мысль о необходимости переосмысления накопленного собственного цивилизационного опыта и, более того, об аккуратном, осторожном синтезе своего и чужого. Под словом «чужое» подразумевается социальный и политический опыт еврохристианского мира, в том числе нормы гражданского общества, демократии, прав человека.

Реформаторская тенденция присутствует во всех религиях. Реформа религии, даже при условии, что она сопровождается немалыми издержками, в конечном счете способствует развитию общества, его позитивной эволюции. Это доказано историей.

И в исламской умме интерес к «осовремениванию» религии присутствует. Это обстоятельство нельзя преувеличивать, но также нельзя исходить из того, что все мусульманское сообщество состоит из консерваторов, «фанатов» религиозной идентичности, тем более религиозных фанатиков. Безусловно, сегодня активнее себя ведут поборники фундаментализма, которых также именуют исламистами, ваххабитами, салафитами и еще Аллах ведает как.

Реформаторы или «модернизаторы» не столь заметны. О них пишут меньше. Этим людям сегодня приходится нелегко. Оппоненты обвиняют их в искажении ислама, в измене ему, в подражании Западу, кое-кому из них даже угрожают. Реформаторов не так уж много. Для примера упомяну лишь несколько имен: египтянин Ахмад Сабхи Мансур, алжирец Мухаммад Аркун (1928–2010), суданец Абдуллах Ахмед Наим, написавший знаменитую книгу «На пути к исламской реформации», франкоязычный уроженец Египта Тарик Рамадан, который журналом «Тайм» был внесен в сотню выдающихся новаторов века. Назову и россиянина, татарского ученого Рафаэля Хакима, автора удивительной книги «Где наша Мекка?».

Эти люди — ученые, богословы — предлагают свой проект эволюции, развития мусульманского мира, предлагают свое видение современного ислама.

Полуторамиллиардный мусульманский мир переживает непростые времена. Однако, вопреки усилившимся в нем радикальным настроениям, большинству правоверных чужда агрессивность. Выход из критических ситуаций видится им в достижении стабильности. Им не нужен воинственный джихад, на который их толкают экстремисты. Для простого мусульманина джихад есть созидательный труд, освященный исламом, труд во имя его собственного благополучия. Здесь правоверные не отличаются от приверженцев других религий. В этом контексте все мы по большому счету моджахеды.

Россия. Евросоюз. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 октября 2016 > № 1934816 Алексей Малашенко


Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 сентября 2016 > № 1902699 Алексей Малашенко

Как поведет себя новый президент Узбекистана

Алексей Малашенко

Крутых перемен ожидать не следует, но какие-то попытки коррекции каримовского курса неизбежны, прежде всего в виде частичных экономических реформ. Узбекистан может расширить свои связи с Западом, поскольку страна нуждается в финансовой поддержке и новых технологиях. Поэтому не исключена легкая либерализации режима, чтобы продемонстрировать западным партнерам большее уважение к демократии

Как и предсказывало большинство экспертов, транзит власти в Узбекистане прошел быстро и безболезненно. В этом нет ничего удивительного. Во-первых, все группы и кланы, составляющие правящий класс, заинтересованы в сохранении созданной Исламом Каримовым системы, которая обеспечивает порядок в стране, а следовательно, их собственное благополучие. Во-вторых, первый президент убедил остальное общество, что именно стабильность является главным достижением его правления, тогда как ее отсутствие неизбежно приведет к усилению деструктивных сил, кризису, а возможно, и к развалу страны. Для большей убедительности он ссылался на негативные примеры: на гражданскую войну в Таджикистане в 1990-х и на «арабскую весну», закончившуюся победой исламистов. Так что перемен в Узбекистане боятся, но совсем без них обойтись все равно не получится.

Режим коррекции

Уход Ислама Каримова, родившегося в 1938 году, почти завершает эпоху действующих политиков, которые успели в детстве глотнуть сталинской атмосферы. В руководстве Узбекистана из этого поколения остался только глава Службы национальной безопасности Рустем Иноятов. На остальном постсоветском пространстве общее число «сталинистов» вряд ли превышает количество пальцев на одной руке. О том, насколько важны для политика его детские ощущения, наверняка сказать не берусь. Но именно эти люди составляли основу того, что принято называть «постсоветским поколением» лидеров.

Ставший вторым (пока еще врио) президентом Узбекистана, бывший премьер Шавкат Мирзиёев родился в 1957 году – это уже совсем другое поколение. В разгар перестройки ему исполнилось только тридцать, и как политик он формировался уже в независимом государстве. Кстати, новый премьер Казахстана Бакытжан Сагинтаев родился еще позже, в 1963-м. Можно сказать, что затянувшееся прощание с «чистым постсоветизмом», а заодно и с постсоветским пространством стремительно подходит к концу.

Кто он, врио главы Узбекистана, который официально будет избран 4 декабря нынешнего года (в его победе никто не сомневается)? Шавкат Мирзиёев окончил Ташкентский институт ирригации и мелиорации. Его политическая карьера началась в начале 1990-х: он был депутатом, с 1996 года – хокимом Джизакской, а с 2001-го – Самаркандской области. С 2003 года он бессменный премьер-министр.

Мирзиёев – выходец из самаркандского клана. Это деталь не самая главная, но полностью игнорировать ее не следует. И два слова о его характере: по своему напору он напоминает Ислама Каримова. Говорят, что он даже пожестче: ходят жутковатые легенды о том, как он наказывал провинившихся чиновников. На Востоке характер президента игнорировать нельзя, тем более что его человеческие качества в немалой степени определяют государственную политику.

Одна из причин того, что преемником стал именно Мирзиёев, – это его безупречная лояльность Каримову. Другая – его близость к Рустаму Иноятову, который годами копил компромат на всех узбекских политиков и считается серым кардиналом. Доводилось слышать, что Иноятова побаивался и сам Ислам Абдулганиевич.

Главная забота нового президента – экономика. Узбекистан переживает кризис, решить который паллиативными мерами невозможно. Начиная с 2010 года темпы роста ВВП постоянно снижаются. Снижается и уровень жизни. Прежний руководитель хоть и вспоминал время от времени об экономических трудностях, но упор все же делал на достижениях. «Знающие люди» говорили, что Ислама Каримова сознательно дезинформировало его окружение. Рассказывали историю, что однажды перед посещением Каримовым ташкентского базара «Чорсу» чиновники велели торговцам занизить цифры на ценниках.

Узбекистан нуждается в реформах. Мирзиёев назвал шесть приоритетных задач, среди них сохранение темпов экономического роста с опорой на собственные силы. С одной стороны, необходимы решительные меры по развитию экономики. Но очевидно и другое: отдача от реформ последует не сразу, к тому же любые перемены будут неизбежно сопровождаться издержками, а значит, и ростом напряженности в обществе. Мирзиёеву предстоит рисковать: оставлять все как есть невозможно, проводить перемены – чревато неприятными неожиданностями.

Но приступить, хотя и очень осторожно, к реформам придется. И здесь важно еще одно обстоятельство. Если реформы окажутся успешными, то президент Узбекистана постарается приписать их именно себе. Его можно понять. Точно так же поступил бы любой политический персонаж в Центрально-Азиатском регионе. Если они провалятся, то ответственность будет возложена на прочих «нерадивых руководителей», чиновников.

Развороты и замены

Если с реформами возникнут проблемы, то под угрозой может оказаться консолидация элиты Узбекистана. Внутри ее усилятся противоречия, которые сегодня выглядят не столь очевидными. Некоторые эксперты отмечают, что сложности уже могут возникнуть, например, у вице-премьера Рустама Азимова, который в прежнем правительстве якобы играл роль «надзирателя» Ислама Каримова, что раздражало и пугало членов кабинета. Неслучайно сразу после смерти Каримова прошел слух о задержании Азимова, но этот слух был быстро опровергнут.

Интересно и то, насколько устойчивым окажется влияние на ситуацию Иноятова. С одной стороны, политический ландшафт Узбекистана немыслим без его присутствия. Более того, высказывается мнение, что страной будет управлять тандем, состоящий из президента и главы СНБ, которому Мирзиёев и обязан своим приходом к власти. С другой – многие боятся Иноятова, имеющего досье на весь узбекистанский истеблишмент, поэтому не исключены попытки ослабить его влияние, а при случае вообще избавиться от всемогущего силовика, патриарха узбекской политики.

Зато Мирзиёеву повезло с тем, что в отличие от многих других постсоветских государств в Узбекистане нет «большой семьи». Родные Каримова значительной роли в политике не играли. Имевшая некоторые амбиции старшая дочь Гульнара была полностью выключена из игры во многом благодаря Рустаму Иноятову, отношения с которым у нее сложились. И тут я бы не стал искать сложный политический подтекст в том, что младшая дочь Каримова, Лола, и ее муж дали денег на строительство в Ташкенте мечети «Ислом ота», названной так в честь Ислама Каримова (мечеть построят на месте старой, сгоревшей в прошлом году). Этот одобренный новым президентом поступок – дань памяти Исламу Абдулганиевичу. Одновременно это и своеобразное свидетельство преемственности власти.

Нигде ни один преемник диктатора не способен достичь авторитета своего предшественника. Мирзиёев «отцом нации» никогда не станет. Играть роль посредника между группами интересов и кланами ему намного сложнее, чем Каримову, и прочность системы будет зависеть в большей мере от консенсуса между различными сегментами элиты. Однако практика показывает, что поначалу осторожный преемник впоследствии может оказаться склонным к диктаторским замашкам – взять хотя бы опыт соседнего Туркменистана, где Гурбангулы Бердымухамедов подражает своему харизматичному предшественнику Сапармурату Ниязову.

Проблемой для Узбекистана остается исламистская угроза, как внутренняя, так и внешняя. В борьбе с ней новый президент продолжит линию Каримова. Возможно, он будет действовать даже еще жестче. Однако реальную угрозу исламисты могут представлять только в случае ухудшения общего положения дел в стране, нарастания протеста, который, как и везде в мусульманском мире, может проявиться в религиозной форме. Только тогда могут активизироваться и вернуться на политическое поле две крупнейшие исламистские группировки, которые сумел ослабить первый президент, – «Хизб ут-Тахрир аль-Исламий» и Исламское движение Узбекистана.

Что касается зарубежных исламистов, прежде всего запрещенного в РФ «Исламского государства», то его влияние также зависит от обстановки в стране, от готовности разочаровавшихся во власти мусульман обратиться к идее переустройства государства и общества в соответствии с идеологией радикального ислама.

Во внешней политике Узбекистана многовекторность, безусловно, сохранится как основа доминирующего стратегического курса. Основными векторами останутся Китай, США и Россия. Правда, в Москве осторожно поговаривают, что значение российского вектора возрастет, но даже если вдруг это и произойдет, то нет оснований рассчитывать, что Узбекистан станет тяготеть к российским интеграционным проектам, прежде всего к Евразийскому экономическому союзу.

Зато можно предположить, что Ташкент расширит свои связи на Западе, прежде всего с Вашингтоном, поскольку Узбекистан нуждается в финансовой поддержке и новых технологиях, а Россия их в широких масштабах предоставить не в состоянии. Поэтому не исключена легкая либерализации режима, чтобы продемонстрировать западным партнерам большее уважение к демократическим ценностям, правам человека.

Делать окончательные выводы о том, что ждет Узбекистан при новом президенте, рановато. Крутых перемен ожидать в любом случае не следует, но какие-то попытки коррекции каримовского курса неизбежны. Это касается прежде всего частичных экономических реформ. В политике возможные изменения будут носить косметический характер. Главной целью правящего класса, как и прежде, остается самосохранение. Вероятность конфликта в верхах хоть и существует, но скорее дело ограничится несколькими перестановками или возможным задержанием нескольких персон, слишком опасных для нового президента и общей стабильности.

Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 сентября 2016 > № 1902699 Алексей Малашенко


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 сентября 2016 > № 1881358 Алексей Малашенко

Что происходит в мусульманской общине России

Алексей Малашенко

Cобытия на Ближнем Востоке, участие России в сирийском конфликте оставляют большинство российских мусульман скорее равнодушными и не подвигают их на большую, тем более протестную активность. Даже сотни вернувшихся с Ближнего Востока боевиков, воевавших на стороне ИГИЛ (запрещено в РФ), ведут себя пассивно

Как можно охарактеризовать ситуацию в мусульманском сообществе России? Если отвечать коротко: эта ситуация относительно спокойна и стабильна. Как выглядит эта стабильность? Вот несколько эпизодов.

Пассивность и лояльность

Семнадцатого августа 2016 года в Санкт-Петербурге в многоэтажном доме силовики провели контртеррористическую операцию, в ходе которой было уничтожено несколько боевиков, среди них полевой командир, уроженец Кабардино-Балкарии Залим Шебзухов. Чем занимались эти люди в Северной столице, точно сказать трудно. Некоторые эксперты сомневаются в том, что они готовили теракты (кстати сказать, в Санкт-Петербурге ничего подобного пока не случалось) и допускают, что единственной целью Шебзухова было бегство из России в Финляндию.

В этот же день в Подмосковье на Щелковском шоссе двое вооруженных топорами чеченцев напали на милицейских пост. Один из нападавших убит, другой задержан. В СМИ тотчас появились сообщения о принадлежности преступников к запрещенному в России «Исламскому государству», которое якобы и взяло на себя ответственность за действия нападавших. Чуть позже выяснилось, что речь идет об уголовном преступлении с целью завладения оружием милиционеров. Никакой политики, никакой религии.

В августе вынесены приговоры мусульманам, принимавшим участие в боевых действиях на стороне ИГИЛ. Завершено расследование по делу о подготовке терактов в Кабардино-Балкарии; по сведениям правоохранителей, боевики готовили захват административных учреждений в столице республики Нальчике.

Председатель Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин, самая заметная фигура среди мусульманских религиозных деятелей, по приглашению главы турецкого Управления по делам религии Мехмета Гермеза посетил Турцию. До него туда приезжал первый заместитель главы Духовного управления мусульман РФ, имам-мухтасиб Санкт-Петербурга Дамир Мухетдинов, который в ходе визита назвал российскую делегацию «спецназом», имея в виду ее роль в деле улучшения российско-турецких отношений. Это свидетельство лояльности духовенства Кремлю имеет дополнительную ценность в связи с недовольством российских мусульман разразившимся осенью прошлого года конфликтом между Москвой и Анкарой.

Примерно в то же время в центре внимания неожиданно оказался другой исламский авторитет – глава Координационного центра мусульман Северного Кавказа, муфтий Карачаево-Черкесии Исмаил Бердыев, высказавшийся в пользу женского обрезания, которое, по его мнению, призвано «успокоить женскую прыть». Слова Бердыева вызвали раздражение в обществе, в том числе среди мусульман. В Госдуму был внесен проект о введении в Уголовный кодекс статьи о наказании за эту калечащую здоровье операцию.

Здесь приведены, пожалуй, наиболее заметные за последнее время факты из жизни уммы России. Они разнообразны, в каком-то смысле противоречивы, зато отражают будни мусульманского сообщества.

Как и большинство российского общества, российские мусульмане чаще политически пассивны и лояльны власти. Очевидно, этот их настрой еще раз подтвердится на сентябрьских выборах в Госдуму, где они не рискнут выступать со своим особым мнением. Одно время появлялись намеки на некоторую интригу на Северном Кавказе – из-за возможного участия в выборах представителей мусульманского духовенства, однако этого не произойдет, а конкурировать (если российские выборы вообще можно считать конкурентными), как и везде, будут кандидаты от все тех же парламентских партий.

Сближение направлений

Одной из вечных тенденций для российского мусульманства остается его размежевание на традиционалистов, исповедующих местный (кавказский, татарский) ислам, и салафитов (ваххабитов), ратующих за чистоту религии и отвергающих местные этнические традиции, которые они считают наследием язычества. Оба ислама политизированы, хотя традиционалисты этого и не признают.

Интересно, что взгляды традиционалистов и салафитов, при всех их различиях, нередко оказываются схожими. Тот же Бердыев, рассуждая о женском обрезании, выступал с позиций традиционного ислама, доказывая, что этот средневековый обряд типичен для некоторых кавказских народов, например аварцев, и в то же время муфтия обвинили в салафизме.

В последнее время соперничество между традиционалистами и салафитами не приводит к жестким столкновениям, убийствам соперников. (В первой половине нынешнего десятилетия погибли десятки священнослужителей. В 2012 году жертвами салафитов пали авторитетнейший дагестанский шейх Саид-афанди Чиркейский и крупнейший татарский богослов Валиулла Якупов). Диалог между двумя направлениями в исламе хотя и пунктирно, но продолжается. Этот диалог бесконечен, он никогда не приведет к полному единодушию, хотя некоторая взаимная терпимость все же наблюдается. На Северном Кавказе, в Дагестане, Ингушетии диалог поддерживается светской властью. Считается, что он был инициирован ставшим у власти в Ингушетии в 2008 году Юнус-беком Евкуровым.

Салафизм ассоциируется с исламскими радикалами, заявившими о себе на рубеже 1980–1990-х годов. Религиозный радикализм, включая его крайние проявления – экстремизм и терроризм, с тех пор никуда не исчез, однако активность его сторонников ослабевает. Свидетельство тому – постоянное снижение числа вооруженных инцидентов на Северном Кавказе со 141 в 2014 году до 86 в 2015-м. В остальных регионах России, включая мусульманское Поволжье, в 2014–2015 годах терактов вообще не отмечалось.

Среди главных причин такого поворота можно назвать следующие. Первая – утрата радикалами перспективы добиться широкой поддержки мусульманского населения. Вторая – переориентация значительной части исламистов, прежде всего северокавказских, на ИГИЛ. Переезд (хиджра) туда, по разным данным, от двух до пяти тысяч наиболее активных джихадистов ослабил внутрироссийский исламизм. В качестве третьей причины стоит назвать работу спецслужб.

Влияние ИГИЛ

В этой связи нельзя не сказать о внешнем факторе – об ИГИЛ, влияние которого на Россию постоянно поминают политики и СМИ, и, по нашему мнению, преувеличивают. Конечно, это влияние есть. Однако сейчас оно слабее, чем было непосредственно после провозглашения в 2014 году ИГ-халифата. Тогда сам факт появления и стремительного укрепления позиций так называемого истинно «Исламского государства» действительно имел сильный демонстрационный эффект. Но спустя полтора года интерес к ИГИЛ, увлеченность им снижается. Мусульмане, даже радикально настроенные, не верят в его окончательную победу. Не вызывают симпатий и жестокие теракты в разных концах планеты, за которые ИГИЛ берет на себя ответственность.

В целом события на Ближнем Востоке, участие России в сирийском конфликте оставляют большинство российских мусульман скорее равнодушными и не подвигают их на большую, тем более протестную активность.

Показательно также и то, что сотни вернувшихся с Ближнего Востока боевиков, воевавших на стороне ИГИЛ, ведут себя пассивно. Нет признаков формирования новых организационных структур регионального масштаба. Последняя такая организация, «Имарат Кавказ», фактически самораспустилась.

Относительно спокойно ведут себя и мусульманские мигранты, поведение которых в России заметно отличается от поведения мигрантов в Европе. В Москве невозможно представить себе скандал, подобный тому, что случился в 2016 году на вокзале в Кельне, когда мигранты нападали на местных женщин. Инциденты с участием мигрантов происходят сравнительно редко, да и связаны они не столько с приезжими из Центральной Азии и Азербайджана, сколько с выходцами с Северного Кавказа (внутренними мигрантами).

Мусульманская миграция стала легитимной частью российской уммы, и в целом, хотя и с немалыми трудностями, вписывается в российское общество. Это признает и российская власть. К тому же число мигрантов-мусульман стабилизировалось, а за последний год даже уменьшилось и колеблется в районе трех с половиной миллионов человек.

Возможность срыва

Этот текст может вызвать удивление своим благодушием. Однако задача автора заключается всего лишь в описании нынешней ситуации, ее, так сказать, фотографировании. Вопрос в том, насколько эта сиюминутная стабильность долговечна. Из недавнего опыта известно, что ситуация в мусульманском сообществе России развивается по синусоиде: нынешнему покою предшествовал взрыв радикальной активности в 2010–2012 годах, а ранее Россию сотрясали джихады и многочисленные теракты, унесшие тысячи жизней.

Конфликтогенность присутствует в рамках тех же отмеченных выше тенденций. Для ее всплеска порой достаточно какого-то на первый взгляд маловажного вопроса, просто случая, отдельного эпизода. Таким могут стать и нехватка в некоторых городах мечетей и скопление молящихся во время религиозных праздников, или неоправданно жесткое поведение силовиков, или немотивированный запрет религиозной литературы и прочее. Наконец, им может быть теракт, совершенный фанатиком-одиночкой или психически неуравновешенным человеком.

Все это легко провоцирует напряженность в отдельно взятом городе, регионе, вызывает и без того заметные ксенофобские настроения и так или иначе сказывается на общей ситуации в стране. Случаи и эпизоды провоцируют рост недовольства этноконфессиональных социумов, что в такой стране, как Россия, особенно опасно. Весы оказываются разбалансированными.

В такого рода ситуациях государство должно уметь играть на опережение, во что бы то ни стало избегать подобных казусов, но если они все же происходят, предпринимать максимум усилий для снижения их негативных последствий. В противном случае всем нам придется разводить руками, как такое вообще могло случиться. Мы уже всему этому удивлялись, и не один раз.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 сентября 2016 > № 1881358 Алексей Малашенко


Азербайджан. Армения. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 июля 2016 > № 1822406 Алексей Малашенко

От Москвы в Ереване ждали более проармянской позиции, и армяне обиделись

Алексей Малашенко, Юрий Югов

Как отмечают наблюдатели, Россия резко усилила свою дипломатическую активность в конфликте вокруг Нагорного Карабаха после саммита трех президентов в Санкт-Петербурге, состоявшемся в конце июня. Российская печать утверждает, что благодаря этому переговорный процесс быстро продвигается вперед и публикует утечки о том, какие пункты могут лечь в основу мирного соглашения. Впрочем, эксперты пока сомневаются в скором достижении компромисса. Председатель программы «Религия, общество и безопасность» в московском центре Карнеги, доктор исторических наук, профессор политологии Алексей Малашенко в интервью порталу «Москва – Баку» предположил, что российская дипломатия просто пытается наверстать то, что она упустила в дни «четырехдневной войны» в Карабахе.

- Как известно, 27 июня в Петербурге провели беседу втроем президенты России, Азербайджана и Армении Владимир Путин, Ильхам Алиев и Серж Саргсян. 4 июля глава МИД России Сергей Лавров совершил вояж в Ереван, а уже 11-12 июля его ждут в Баку. Некоторые политики и эксперты полагают, что в Петербурге были заключены какие-то предварительные договоренности и Лавров теперь готовит в роли посредника уже конкретное, официальное соглашение. Алексей Всеволодович, вы верите в то, что мирный процесс продвигается?

- Думаю, что договоренности вряд ли были заключены, а было решено, что процесс просто продолжится. Наверняка, после апрельского конфликта каким-то образом обе стороны понимают, что все-таки надо этот вопрос урегулировать, потому что большая война невозможна. Но не думаю, что этот процесс может быстро привести к каким-то договоренностям, но сама по себе интенсификация дипломатических усилий свидетельствует о том, что Россия компенсируется за свой провал в ходе апрельского конфликта, когда в общем-то она показала свою слабость. Это во-первых. Во-вторых, это свидетельствует о том, что обе стороны все же заинтересованы в переговорах.

А к чему они могут привести? Ну, мы все прекрасно знаем условия, которые выдвигают обе стороны. Пока что они несовместимы. Передача азербайджанских земель, расположенных за пределами Нагорного Карабаха, как говорят армяне, абсолютно невозможна без надежной гарантии, что они не явятся плацдармом для следующей войны. Разговоры о референдуме в Карабахе – это очень модная тема, но Баку и Ереван имеют практически противоположные представления о том, как референдум должен проходить. Пока я не предвижу компромиссов. Компромисс заключается в самих бесконечных разговорах.

Когда-нибудь, думаю, армянская сторона пойдет на уступки, допустим по этим азербайджанским районам. Но, во-первых, необходимо время, а во-вторых, они потребуют не 100-, а даже 200-процентные гарантии безопасности. К тому же после апрельской войны взаимная неприязнь усилилась. Естественно, это накладывает отпечаток на позицию элит и в Ереване, и в Баку. Но то, что Лавров сейчас делает, - это совершенно правильно.

- А почему вы считаете, что Москва проявила свою слабость в апреле?

- Она упустила момент начала конфликта, проще говоря, прозевала. Во-вторых, в те дни Турция твердо поддержала Азербайджан. Так что турки показали, что они – самостоятельный фактор в этой ситуации, как бы назло России. Изначально Москва даже не знала, как себя вести. Понятно, что в войне участвовала сама Армения, а не Карабах. То есть для самой Армении возникла угроза, а Армения, между прочим, входит в ОДКБ. А ОДКБ, кроме одного заявления ее генсека Николая Бордюжи, ничего не сделала. Это лишний раз показало, что ОДКБ – это какая-то виртуальная контора, а поскольку в ней главную роль играет Россия, то, в общем, это был удар по ее престижу.

Последнее: в Ереване, конечно, ожидали большего. Ожидали от Москвы более проармянской позиции, пусть даже и неофициально заявленной, но тем не менее. Кроме того, армяне обиделись за то, что из Еревана был перенесен в другую столицу саммит СНГ на уровне премьер-министров, который по совпадению был намечен как раз на начало апреля. Это продемонстрировало, что с отношением к Армении не все в порядке. В ответ, естественно, в Ереване оживились те «ребята», которые призывают больше ориентироваться на Евросоюз. Для Москвы это тоже означает мало хорошего. Вот почему встреча в верхах в Петербурге и поездки Лаврова – это «отыгрывание» того, что было потеряно.

– Но теперь Турция и Россия начали мириться. Может ли это повлиять на расклад сил вокруг Карабаха? Вот российские дипломатические источники, на которые ссылаются «Известия», утверждают, что Лавров предложил в Ереване новую «дорожную карту» по Карабаху и этот план предусматривает, что Армения возвращает занятые азербайджанские районы, а взамен не только Азербайджан, но и Турция открывают для нее границы, размораживают экономические связи. Если это правда, то появление такого пункта - это прямое следствие потепления в отношениях Москвы и Анкары?

- Действительно, пик противостояния России и Турции пройден. Безусловно, нормализация отношений отразится и на Карабахе, но только опосредованно. Пока трудно судить. Вокруг Карабаха ходит такое количество кривотолков!

- Вы предположили, что в конце концов армянская сторона пойдет на уступки. А что станет стимулом для этого? Новое падение и так уже упавшей экономики?

- Во-первых, это может быть просто общая усталость от конфликта. Во-вторых, внешний нажим, причем комплексный - и России, и Запада и так далее. Но до этого тоже пройдет определенное время. А что касается экономики, то ситуация там уже давно очень тяжелая, к ней постепенно привыкли. Поступает помощь из Америки, из Франции. Как это ни парадоксально, экономические доводы – не на первом месте. Ну, привыкли люди к этим трудностям.

Кроме того, продолжаются бурные внутриполитические процессы в Армении, что-то у них случится. Возможно, сыграет роль такая очень непростая проблема, как эмиграция. Как-то раньше об этом вслух не говорили, но, по моей информации, после апреля многие там задумались, не пора ли уезжать. Хотя до сих пор шел как раз обратный поток.

Так что очень трудно тут делать предсказания. Я считаю, что это конфликт типа ближневосточного. Конфликт затянется на поколения.

- Конфликт уже длится четверть века. И все же, активность в последнее время дает надежды на движение в сторону разрешения этого конфликта. В среду Путин звонил своему американскому коллеге и Барак Обама, как сообщила пресс-служба Кремля, высоко оценил роль Москвы в урегулировании нагорно-карабахского конфликта. В конце недели лидеров Азербайджана и Армении пригласили в Варшаву на саммит НАТО, на полях которого Карабах также обсуждался. Запад сейчас заинтересован в разрешении этого конфликта или ему на самом деле все равно?

- Если выстраивать иерархию нынешних проблем Запада, то Карабах будет стоять в конце. Западу он интересен только в плане самоактивности России и в плане активности Турции. Карабахский конфликт для Запада на сегодня - это не пуп земли. Есть вещи куда более важные для него. В Армении это понимают и очень из-за этого расстраиваются.

Азербайджан. Армения. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 июля 2016 > № 1822406 Алексей Малашенко


Сирия. Афганистан. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 июня 2016 > № 1803042 Алексей Малашенко

Война в Сирии глазами российских мусульман

Алексей Малашенко

Операция в Сирии — не первое вмешательство Москвы в вооруженные конфликты в мусульманском мире. С 1956 года, когда разразился Суэцкий кризис, СССР активно действовал на Ближнем Востоке, оказывая военно-политическую, военно-техническую и — негласно — прямую военную помощь Египту и Сирии в их войнах и противостоянии с Израилем. В 1979 году началась 10-летняя советская интервенция в Афганистан, в 1992 году российские войска были задействованы в гражданской войне в Таджикистане. В 1994 году началась война в Чечне, продолжавшаяся до начала 2000-х.

Ни участие СССР в боевых действиях на Ближнем Востоке, ни афганская война практически не повлияли на самосознание советских мусульман, составлявших примерно пятую часть населения страны. Понятие «мусульманский мир» было для них скорее абстрактным. (Показательно, что в те времена в СССР существовало понятие «зарубежный ислам», которым пользовались, чтобы отделить «своих» мусульман от остальных.) Проявлений исламской солидарности в СССР отмечено не было. Более того, по некоторым наблюдениям, афганские муджахеды вызывали у жителей советской Средней Азии раздражение, и их сопротивление не ассоциировалось в сознании узбеков или таджиков с защитой ислама.

Исламский фактор, да и то не в полной мере, проявился лишь во время чеченских войн. Именно тогда в российском мусульманском сообществе заговорили о том, что Москва борется не просто с региональным сепаратизмом, но сражается с мусульманами, поставившими себе целью установление «исламского порядка», создание «исламского государства», образ которого в то время не был внятно артикулирован. Впервые обнаружилась и исламская солидарность — чеченцам симпатизировали и мусульманские народы Северного Кавказа, и даже татары, несколько десятков которых воевали на стороне сепаратистов. Татарская элита в лице тогдашнего президента Республики Татарстан Минтимера Шаймиева очень осторожно пыталась играть посредническую роль между Москвой и Грозным.

В 1990-е, в атмосфере общей радикализации и политизации ислама, у российских мусульман появилось ощущение общей религиозно-культурной идентичности внутри страны и одновременно с ним — представление, что все они являются частью мировой мусульманской уммы, мусульманского мира, который тогда почти целиком был на стороне чеченского сопротивления. Российские мусульмане начинали воспринимать внутреннюю и внешнюю политику Москвы сквозь призму своей новообретенной исламской идентичности.

Что думают мусульмане

Похожим образом на самосознание российских мусульман сегодня влияет российская военная операция в Сирии. Несмотря на то что массовая пропаганда называет объектом российских бомбардировок исключительно Исламское государство-халифат , многие российские мусульмане считают, что задача Москвы — разгром сирийской оппозиции и поддержка Башара Асада, а стратегическая цель России — утверждение своего присутствия на Ближнем Востоке.

По словам лояльного Кремлю духовенства, российские мусульмане поддерживают официальный курс Москвы и даже считают, что операция в Сирии «улучшит отношение исламского сообщества к государственной власти». В Дагестане, например, политику РФ одобряют 52% населения1. В то же время многие мусульмане, ссылаясь на отсутствие интереса к внешней политике («там, наверху, виднее») и на слабое знание религиозной проблематики, уклоняются от прямого ответа на поставленный вопрос. В заявлении Совета алимов (богословов) Дагестана сказано, что «действия России в Сирии направлены… на восстановление мира и стабилизацию обстановки в регионе» 2. Их поддержали наиболее влиятельные духовные лица России — председатель Совета муфтиев Равиль Гайнутдин, глава Центрального духовного управления мусульман Талгат Татджутдин, глава Координационного центра мусульман Северного Кавказа Исмаил Бердиев, муфтий Татарстана Камиль Самигуллин. Именно эти муфтии контролируют основную часть российских мечетей и общин. Большинство остальных российских муфтиев также разделяют официальную позицию правительства по Сирии, хотя и предпочитают хранить молчание и публично не высказываться по поводу военной операции.

Согласна ли с муфтиями российская умма? На авторитетном сайте «Голос ислама» утверждается, что российские муфтии говорят «не от имени всех мусульман, а от имени тех, кто находится у них в духовном подчинении, и, как правило, это очень узкий круг имамов и общественных деятелей…»3 Председатель Духовного управления мусульман азиатской части России Нафигулла Аширов считает, что часть мусульман «озабочена действиями России в Сирии» 4. Действительно, многие имамы, не высказываясь публично, считают российские бомбардировки ошибкой и даже преступлением, поскольку они приводят к жертвам среди мирного населения. Мусульманские радикалы идут гораздо дальше. Имам мечети Тауба в Набережных Челнах Салман Булгарский говорит, что мусульмане России, «стиснув зубы, делают дуа (молитву. — Араб.) за мусульман в Сирии»5. Не все доверяют официальной пропаганде, люди получают альтернативную информацию, в том числе на зарубежных сайтах, а также из аккаунтов ИГ-халифата и оппозиционной «Хизб ут-Тахрир». С другой стороны, существует мнение, что «российские мусульмане не знают, как относится арабский мир к российскому вмешательству в Сирии…»6

Поначалу помощь Москвы режиму Башара Асада не вызывала заметного протеста у российских мусульман. В 2013 году было всего две демонстрации в поддержку сирийской оппозиции — они прошли в Махачкале и собрали по несколько сотен человек каждая. Организаторы демонстраций обвиняли власти РФ в том, что в Сирии Россия «воюет против ислама». В том же году о своей солидарности с сирийской оппозицией заявил известный радикализмом Татарский общественный центр (ТОЦ). Председатель отделения ТОЦ в Набережных Челнах, где традиционно сильны исламисты, Рафис Кашапов сообщил, что центр поддерживает волонтеров, направляющихся воевать против войск Асада в Сирию. По словам Кашапова, в пригороде Дамаска на стенах появились надписи «Сегодня Сирия, завтра Россия! Чеченцы, татары, поднимайтесь»7. Однако это были эпизодические проявления несогласия.

Точных данных о том, сколько российских мусульман негативно относится к действиям РФ в Сирии, не существует. Оценочные же данные, которые приводят журналисты, эксперты, представители мусульманского духовенства и сотрудники спецслужб, сильно разнятся. Обращает на себя внимание тот факт, что наибольший процент называют силовики — они полагают, что против российской политики в Сирии выступает чуть ли не каждый третий мусульманин. В неофициальных беседах автору доводилось слышать мнение, что «все они (мусульмане. — А.М.) за свой халифат, даже татары».

Те, кто не поддерживает военную кампанию, считают, что Россия в Сирии воюет против ислама. Несмотря на аргументы официального духовенства, что действия сирийской оппозиции и ИГ-халифата противоречат нормам ислама, что ИГ, по выражению лидера Чечни Рамзана Кадырова, это «государство иблиса (дьявола)», часть мусульман уверена, что Россия действительно выступает как враг ислама, а заодно и пособник Запада. Ведь она воюет с мусульманами в мусульманской стране. Отношение этой части мусульман к российской военной кампании могло бы ухудшиться еще больше, если бы было принято решение о проведении наземной операции.

Кто едет воевать в Сирию

Оценить количество российских мусульман, направившихся воевать на Ближний Восток, довольно непросто. Очевидно, однако, что этот поток в 2016 году несколько сократился. В мае 2015-го директор Федеральной службы безопасности Александр Бортников привел цифру в 1700 человек8. По данным российских силовых структур, в рядах ИГ-халифата — 5000 «добровольцев» из России9. В начале 2015 года только чеченцев из России насчитывалось 150 человек, всего же их, включая приехавших из Европы, было от 1500 до 200010. Российский ученый Ахмед Ярлыкапов говорит о 3000. К концу 2014 года в Сирии в составе ИГ-халифата сражалось от 85 до 150 выходцев из Кабардино-Балкарии. В 2015 году из Дагестана, по словам его главы Рамазана Абдулатипова, в Сирию уехало 643 муджахеда11. По данным же Министерства внутренних дел республики, на Ближнем Востоке воюют 900 дагестанских боевиков. Однако, по информации из неофициальных источников, их на самом деле более 2000. На Ближний Восток отправились не только мусульмане Кавказа. По информации ФСБ, в составе ИГ-халифата 200 выходцев с Поволжья12. Несколько десятков человек ушли на сирийскую войну из Москвы, Санкт-Петербурга, Тюмени, Новосибирска, Астрахани. Из Крыма на джихад, по сведениям крымского муфтия Руслана Саитвалиева, уехали 500 человек (эта цифра, вероятно, завышена)13. Верховный муфтий Сирии однажды заявил, что на стороне сирийской оппозиции в 2012–2013 годах (т.е. до возникновения ИГ-халифата) сражались 2000 мусульман из России14.

Сколько их погибло, неизвестно. Самую удивительную цифру привело в марте 2016 года Министерство обороны РФ, когда после частичного вывода из Сирии воздушно-космических сил докладывало об успехах проведенной операции. По представленным данным, было уничтожено 2000 боевиков — выходцев из России15. Кто и как определял гражданство убитых, непонятно. Но если эта цифра верна, то получается, что российские ВКС уничтожили половину, а то и большинство воевавших за ИГ-халифат российских граждан.

Идея помощи единомышленникам на Ближнем Востоке распространилась по всей мусульманской России и стала феноменом общефедерального масштаба. Можно сказать, что Россию и, шире, Евразию пересекает «исламистский путь». Участвующие в сирийской войне чеченские боевики считают, что продолжают воевать за независимость Чеченской Республики Ичкерия. В войсках ИГ-халифата — а следовательно, и в сирийской оппозиции — есть чеченские подразделения, символично называющие себя «бригадами» Хаттаба, Шамиля Басаева, Джохара Дудаева (численность бойцов этих «бригад» вряд ли превышает размер одной роты).

Среди возвращающихся в Россию, по-видимому, складывается неформальное «братство» мусульман — ветеранов войны на Ближнем Востоке.

Необходимо учитывать, что в сирийском конфликте Россия оказалась союзником шиитов: Ирана, ливанской «Хезбуллы», а также Башара Асада, принадлежащего к причисляемой к шиизму алавитской секте. Подавляющая же часть российских мусульман — сунниты. По мере развития событий, особенно когда шиито-суннитскому аспекту конфликта стали уделять большое внимание в странах Персидского залива, российские мусульмане столкнулись с тем, что их страна де-факто поддерживает шиитов против суннитов. И это вызывает дополнительное раздражение.

Поэтому все больше переправляющихся на Ближний Восток мусульман едут не просто сражаться за ислам, но и бороться против «шиитской агрессии». В первую очередь речь идет о выходцах из Дагестана, где нюансы, различия внутри ислама воспринимаются наиболее остро. Примерно треть дагестанцев убеждены, что Россия участвует в шиито-суннитском конфликте.

Российские тюрки и конфликт с Турцией

Негативно повлиял на восприятие российскими мусульманами войны в Сирии и эпизод со сбитым Турцией 24 ноября 2015 года фронтовым бомбардировщиком Су-24. Последовавшее вслед за ним стремительное обрушение российско-турецких отношений вызвало остро отрицательную реакцию среди татар. И дело не только в экономической составляющей этих отношений (до конфликта ежегодный объем турецких инвестиций в Татарстан составлял $2 млрд, а двусторонний товарооборот в 2013 году — $659,4 млн), но и в том, что татары видят себя частью тюркского мира. Татарстанские политики не комментировали российско-турецкий скандал, де-факто соблюдая «нейтралитет». Показательно, что в то время как в Москве у посольства Турции прошла бурная демонстрация протеста, в Казани местная полиция сдерживала страсти манифестантов. В Татарстане было болезненно воспринято и требование закрыть турецкие культурные центры. Подобные эмоции сохраняются в памяти надолго. Все это может повлиять на политические преференции мусульман, в том числе на их отношение персонально к Путину, который считается главным проводником антитурецкого курса.

Чего следует опасаться

Кремль вынужден внимательно следить за тем, как реагируют российские мусульмане на участие России в сирийской войне. Публично эта озабоченность не выражается, зато известно, что службы безопасности работают более тщательно, чем прежде. Возросла угроза террористических актов, при этом признается, что спецслужбы не готовы эффективно противостоять терроризму. Генеральный прокурор РФ Юрий Чайка отмечает «неудовлетворительность качества оперативной работы». По его мнению, «следователи не выясняют источники поступления бандформированиям оружия, боеприпасов и взрывчатки, а также каналы их финансирования»16.

Война в Сирии уже привела к подрыву в октябре 2015 года российского авиалайнера над Синайским полуостровом. Пока это единственный пример крупного теракта против России. Нет гарантии, что что-то подобное не случится на ее собственной территории. Сотрудники спецслужб в качестве возможных целей террористических атак называют не только Северный Кавказ и Татарстан, но и Москву. В запущенном в интернете видеоролике, где ИГ-халифат угрожал России пролить «моря крови», были фотографии московских достопримечательностей и казанской соборной мечети Кул-Шариф. Это прямой намек на то, что именно здесь могут произойти террористической атаки. Уже вскоре после начала операции российских ВКС в Сирии полиция задержала группу из 12 человек, которая, по словам правоохранительных органов, планировала взрыв в московском метро. В составе этой группы были как уроженцы Северного Кавказа, так и выходцы из Сирии. В декабре 2015 года произошел теракт в дагестанском городе Дербент, ответственность взял на себя ИГ-халифат. Власти сочли, что теракт совершили местные боевики. В феврале 2016 года в Екатеринбурге была задержана группа из семи человек, готовившая, по данным спецслужб, теракты в нескольких городах России, в том числе в Москве. В мае была задержана еще одна группа боевиков, которая планировала теракты к 9 Мая, празднику Победы в Великой Отечественной войне.

Выводы

Участвовать в войне в мусульманском мире, имея за спиной 20 млн соотечественников-мусульман, рискованно. Особенно когда контролировать их настроения становится все сложнее, если вообще возможно.

Российское военное присутствие в Сирии привело к определенной радикализации российского мусульманского сообщества. Она проходит на фоне «освоения» исламом новых территорий — Урала, Сибири, Дальнего Востока — благодаря росту миграции из Центральной Азии и продвижению мусульман вглубь России с Северного Кавказа. Внешний и внутренний миграционные потоки становятся каналами для проникновения и закрепления в российском мусульманском сообществе критического восприятия действий власти, в том числе с недавних пор — ее внешней политики на Ближнем Востоке.

Все это облегчает деятельность радикальных и экстремистских групп, в том числе связанных с ИГ-халифатом, причем отношения российской уммы с теми, кто сражается на Ближнем Востоке, становятся все более прочными.

Многие в российской умме задаются вопросом: какие интересы на самом деле преследовало руководство страны, ввязываясь во внутренний сирийский конфликт? И не слишком ли часто Россия воюет против мусульман? Таким образом постепенно формируется негативное видение российско-мусульманских отношений — Афганистан, Чечня, участие в сирийской войне и последний, неожиданный и непонятный для мусульман-тюрок конфликт с Турций. Это видение усугубляется еще и тем, что ни в одном столкновении с мусульманами Россия не одержала полноценную победу. Совершенно неочевидна ее победа и в Сирии, а также в войне против ИГ-халифата.

По мере вовлечения России в конфликт на Ближнем Востоке российские мусульмане все более остро будут ощущать собственную значимость и в самой стране, и в ее внешней политике. Они будут добиваться большего уважения в конфессиональной сфере — требовать строительства новых мечетей, предоставления возможности следовать исламскому образу жизни.

Рост претензий мусульман и радикализация их настроений могут вызвать ответную реакцию в обществе, привести к обострению этноконфессиональных отношений, усилению исламофобии, националистических тенденций среди славянского населения, которые и без того становятся все заметнее.

Власти предстоит не только усилить контроль за ситуацией в российском мусульманском сообществе, но и самой к этой ситуации приспособиться. Политика в отношении и ислама, и мусульман может стать более гибкой, а баланс между «кнутом и пряником» измениться в пользу последнего. Уже есть подтверждающие это свидетельства. Так, началу операции российских ВКС в Сирии предшествовало торжественное открытие в Москве Соборной мечети, на котором присутствовал президент Владимир Путин. Рамзан Кадыров уже не только называет уехавших на Ближний Восток и вернувшихся оттуда мусульман «шайтанами», но признает их «заблудшими душами», которые, совершив ошибки, готовы стать на путь исправления. Аналогичные настроения в январе 2016 года обнаружились в Государственной думе — некоторые депутаты заговорили о том, что раскаявшиеся и «отрекшиеся от „Исламского государства“» могут быть амнистированы17. В мае 2016 года российское телевидение уделило много эфирного времени трансляции военного парада в Грозном в честь Дня Победы.

Последствия сирийской кампании могут оказать негативное влияние на президентские выборы 2018 года. Военное участие России в сирийском конфликте понижает в глазах многих мусульман авторитет Путина как главного творца внешней политики на Ближнем Востоке. Уход Башара Асада они воспримут как поражение российской внешней политики на «исламском направлении». Напротив, если Асад останется у власти, это неизбежно приведет к продолжению войны, которая станет бесконечной и оттого совсем непопулярной в глазах мусульман. И уж совсем неприемлемым для суннитов будет сценарий, по которому на западе Сирии сформируется «алавитское» (шиитское) государство во главе с кланом Асадов.

Таким образом, любое развитие событий в Сирии может означать поражение России и персонально Путина в глазах российских мусульман, а также понижение его реального рейтинга.

Примечания

1 Российские мусульмане поддерживают операции в Сирии. — Newsland. — 2015. — 17 декабря // https://newsland.com/user/4297848534/content/rossiiskie-musulmane-podderzhivaiut-operatsiiu-v-sirii/4896183.

2 Заявление Совета алимов Дагестана по конфликту в Сирии. — Islam News. — 2015. — 17 октября // http://www.islamnwes.ru/news-477726.html.

3 Российские мусульмане о бомбардировках в Сирии. — Голос ислама. — 2015. — 5 октября // http://golosislama.com/news.php?id=27929.

4 Российские мусульмане о бомбардировках в Сирии. — Голос ислама. — 2015. — 5 октября // http://golosislama.com/news.php?id=27929.

5 Мусульмане России — отношение к интервенции в Сирии // http://ayyamru.worldpress.com/2015/10/20%ed10%/ebc/%ad1%83%%ed1%81%ed1%83%ed0.

6 Хлякина Д. Когда режим ослабнет, тогда все и припомнится. — The New Times. — 2016. — 1 февраля.

7 В Татарстане национал-сепаратисты объявили о поддержке боевиков-исламистов в Сирии. — Regnum. — 2013. — 13 июня // http://regnum.ru/news/polit/1670767.html.

8 Бойко А. Среди «мусульман, убивающих мусульман» в Сирии и Ираке, могут воевать 1700 россиян. — Комсомольская правда. — http://www.kp.ru/dayli/26344/3227246/.

9 Сокирянская Е. Абу Мясо. — Новая газета. — 2016. — 11 мая.

10 ИГИЛ движется на Кавказ. —Eurasianews. http://eurasianews.net/religiya/igil-dvizhetsya-na-kavkaz.

11 «Мы не выходили из кризиса, и он в какой-то степени работает на нас». Интервью Рамазана Абдулатипова. — Ведомости. — 2015. — 24 декабря.

12 Бизнес Online. Деловая электронная газета Татарстана // www.business-gazeta.ru/article/134872.

13 Амелина Я. Крым: «При хорошем контроле нет никаких рисков» // Амелина Я., Арешев А. «Исламское государство»: сущность и противостояние. Аналитический доклад. — Владикавказ: Кавказский геополитический клуб, 2015. — С. 86.

14 Мусульмане Поволжья в рядах «Талибана» и ИГИЛ: масштаб проблемы, механизм вербовки, последствия. — Агентство политических новостей. — 2015. — 8 октября // http://www.apn.ru/publications/print34174.html.

15 Сафронов И., Горяшко С., Ефимова М. Иногда они улетают. — Коммерсантъ-Власть. — 2016. — 21 марта.

16 Сухаренко А. «Золотой» антитеррор. — Независимая газета. — 2016. — 3 февраля.

17 Трофимова Е. Отрекшимся от «Исламского государства» обещают амнистию. — Независимая газета. — 2016. — 13 января.

Сирия. Афганистан. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 июня 2016 > № 1803042 Алексей Малашенко


США. Евросоюз > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 июня 2016 > № 1789614 Алексей Малашенко

Запад для ислама — "дар аль-харб", территория войны

Алексей Малашенко, Ирина Тумакова

Омар Матин – 29-летний американец, родился в Нью-Йорке в семье этнических афганцев. В США получил образование, работал охранником, платил налоги. В ночь на 12 июня он пришёл на гей-вечеринку в ночной клуб Puls в Орландо (Флорида) с винтовкой и пистолетом, взял в заложники посетителей, убил 50 человек и 53 ранил. Его самого во время штурма уничтожил спецназ.

Через несколько часов ответственность за бойню поспешило взять на себя "Исламское государство" (в России признано террористической группировкой и запрещено). Кандидат в президенты США Дональд Трамп, известный своей антиисламской риторикой, повторил тезис о том, что мусульман нельзя пускать в Америку. Считается, что трагедия в Орландо добавит ему очков в президентской гонке.

NBC сообщает, что перед стрельбой Матин сам звонил в службу 911 и кричал о своей верности "Исламскому государству". Отец стрелка уверяет, что сын был "хорошим мальчиком", что его поступок никак не связан с его мирной религией, просто "мальчик" однажды увидел целующихся геев – и "был взбешён", но в семье не подозревали, какой "камень он носит в сердце". Однако бывший коллега назвал Матина "расистом – воинственным и "токсичным".

По информации BBC, Матин был известен ФБР с 2013 года. Его дважды допрашивали после "резких замечаний в адрес коллеги". Замечания были не просто "резкими": Матин хвастался, что связан с исламскими террористами. Однако реальных подтверждений связи ФБР, видимо, не нашло. Во всяком случае, Матин продолжал работать в крупной охранной компании, где имел дело с оружием. Впрочем, винтовка и пистолет, из которых он убивал людей, не были служебными, он их незаконно приобрёл незадолго до стрельбы.

Напомним, что в ноябре прошлого года в Париже во время терактов погибли 130 человек и 350 были ранены. В марте этого года террористы взорвали себя в аэропорту и в метро в Брюсселе, погибли 34 человека, ранены – больше сотни. Почти все предполагаемые организаторы и участники атак – молодые люди 20-30 лет, граждане Франции и Бельгии.

Есть ли связь между их происхождением и взглядами – или у террористов действительно не бывает вероисповедания? "Фонтанка" спросила об этом востоковеда, доктора исторических наук, профессора политологии, руководителя программы "Религия, общество и безопасность" Московского центра Карнеги Алексея Малашенко.

– Алексей Всеволодович, вот семьи с Востока приехали на Запад и получили пособия, их дети уже имеют западное образование, казалось бы – все интегрировались. Почему возникает такая проблема, почему они радикализируются? Или здесь нет связи?

– Это совершенно понятная ситуация. Можно интегрироваться, можно адаптироваться – если исходить из национальной идентичности, этнокультурной. Но вот что касается адаптации ислама – этого пока не получается. Есть масса примеров, когда люди даже в третьем поколении переходят на радикальные позиции. И с пониманием относятся к "Исламскому государству", к созданию халифата. Несмотря на то, что это даже не дети, а уже внуки тех, кто приехал в страну. Есть и те, кто в 70 лет переходит на такие позиции.

– Так почему это происходит с ними? В чём проблема?

– В том, что ислам не адаптируется. Невозможно мусульманина, с его менталитетом, с его психологией превратить в нечто абсолютно удобоваримое для европейской культуры. Когда-то считалось, что это возможно. Но выяснилось – это не так. Мусульманская религиозная идентичность практически не ломается.

– Так речь ведь не идёт о том, чтобы "ломать", им никто не мешает оставаться мусульманами…

– Мусульмане, живущие не на своей территории, не на "мусульманской" территории, привязаны к тем регионам, откуда они приехали, – это раз. Два – они привязаны к тем событиям, которые происходят в мусульманском мире, в данном случае – на Ближнем Востоке. И эти связи тоже определяют их поведение. Они разделяют идеи и ценности, которые продуцируются, в частности, на Ближнем Востоке. Это было и это будет. И думать, что вот сейчас начнётся какая-то ассимиляция… Ну, не получается. И вряд ли получится.

– Запад давно перешёл на понятие "интеграция", а не "ассимиляция", то есть они прекрасно могут оставаться вполне уважаемыми мусульманами, соблюдать традиции и так далее.

– Да, это так.

– Так почему "идентичность" принимает форму терроризма?

– Запад в принципе воспринимается с точки зрения ислама как "дар аль-харб" – территория войны. По исламскому концепту мир делится на три части: "дар аль-ислам" – территория, где есть ислам, "дар аль-харб" – территория войны, есть ещё "дар ас-сульх" – территория договора. И Запад сегодня в мусульманском мире воспринимается как нечто агрессивное. Как то, что пытается подавить ислам. То, что сейчас происходит на Ближнем Востоке, мусульмане иногда интерпретируют как войну против ислама, а не против террористов. Не все, конечно, в исламском мире тоже разные подходы. Но люди, которые устраивают теракты, интерпретируют именно так. А теракты – это, как они считают, наказание за давление на ислам. Так что удивляться нечему.

– Как же нечему? Если Запад этим людям так противен – гомосексуалы и всё такое, если он им враждебен, зачем они продолжают там жить?

– Конечно, на Западе жить лучше. Но это не главное. По мусульманской идеологии ислам – это конечная религия, в итоге весь мир должен стать мусульманским. Поэтому, помимо того, что на Западе лучше жить и есть возможность заработать, мусульмане рассматривают свой приезд ещё как некую форму, если угодно, продвижения ислама. Экспансии ислама. Сначала они приезжают за деньгами, за работой. Потом они ощущают себя большими мусульманами, чем те, кто остался на Ближнем Востоке. А потом они чувствуют, что сами они на Западе – "люди второго сорта". А ислам, как я уже сказал, для них – самый последний монотеизм, самая лучшая и самая совершенная из религий. А сами они, где бы они ни жили, продолжают чувствовать себя частью исламского мира. Вот тут и возникает конфликт: люди хотят жить так же хорошо, как на Западе, при этом ощущают себя частью ислама – "обиженного".

– Министр образования в Швеции, мэр столицы в Великобритании – мусульмане. То есть мы видим, что никто ислам не "обижает", ничто не мешает мусульманам на Западе получать образование и делать карьеру.

– А тенденций есть две. Одна – в том, чтобы каким-то образом наладить диалог. Кстати, тот же Садик Хан, мэр Лондона, приносил клятву на Коране. Вы можете себе представить, что мусульманин-мигрант становится мэром Москвы или губернатором Санкт-Петербурга – и клятву даёт на Коране?

– Как-то не очень.

– А вот на Западе такое возможно. И это – одна тенденция. Но сегодня куда более яркая и раздражающая – другая тенденция: вот эти самые исламисты, которые не хотят принимать западные традиции, западную культуру, а хотят наказывать тех, кто, с их точки зрения, давит на ислам.

– Не хотят принимать – или не могут? Может быть, радикализируются мусульмане, лишённые тех возможностей, что есть у других? От этого у них возникает что-то вроде комплекса неполноценности – и тогда…

– Правильно, правильно! Только это – одно и то же: "не хотят" и "не могут". Я ведь как раз сказал, откуда берётся этот комплекс неполноценности: ислам – самый последний и лучший в мире монотеизм, а по всем остальным параметрам, экономическим, политическим и культурным, мусульмане проигрывают. Ведь не они делают компьютеры и самолёты? Не они. И в этом проблема. Начинается поиск "исламской альтернативы": давайте жить по-исламски.

– Такое ощущение, что в последнее время проявления такого "комплекса" стало как-то больше. Это потому, что мусульман на Западе стало больше, потому, что ИГИЛ появилось, или потому, что молодая религия развивается?

– Эта тенденция возникла ещё в 1970 годы. И тогда про неё говорили, что пройдёт, как детская корь. Когда в Иране произошла исламская революция – исламская, не какая-нибудь! – все говорили: ну, это так, исключение, один-два года – и образумятся. А они существуют до сих пор. Когда появилась "Аль-Каида", говорили: ну, это террористы, их можно забить. То же самое говорили, когда появились талибы. В этом году, 29 июня, мы можем отметить вторую годовщину "Исламского государства". Когда оно появилось, тоже говорили: это так, это пройдёт, это случайно.

– А на самом деле – это что?

– С одной стороны – поиск вариантов, версий построения государства и общества на исламской основе. С другой – тот самый "комплекс неполноценности", о котором мы уже говорили.

– Когда "ислам – лучшее, что можно придумать", но айфоны почему-то придумал ужасный Запад?

– Да-да. Вот не получается построить "исламское государство". Не получается достойно конкурировать с европейцами и американцами. Поэтому давайте-ка им отомстим. Войдите в их логику – и вы всё поймёте.

– Вот вы сказали, что в 1970 годы считали, что эта "корь" пройдёт…

– Так это не "корь"! Исламизм, желание этих людей жить по исламским нормативам, по шариату – это вечно. Это было, есть и будет.

– Как сделать так, чтобы это их желание не влияло на безопасность тех, кто у себя дома, в стране, построенной не мусульманами, так жить не хочет?

– Вот этого я не знаю, это не ко мне вопрос.

– Как же – не к вам? Кого ещё об этом спрашивать, как не востоковеда?

– Это – вопрос к Путину, к Обаме, ко всей публике, которая кричит, что эти исламисты – бандиты.

– А кто они, если людей убивают?

– Это совсем не бандиты. Это более тяжёлая, более сложная ситуация. И с ними, так или иначе, приходится договариваться. Кстати, тот же ХАМАС – они же катаются в Москву? Катаются. И прекрасно ведут переговоры. "Брат-мусульманин" в Египте, Мохаммед Мурси, когда стал президентом, с каким президентом общался первым? С Путиным.

– Это правильно – вести переговоры с теми, кого в мире считают террористами?

– Это неизбежно. А если "бандиты" – ну, вызовите участкового. Военно-космическую операцию против бандитов не проводят.

– Кандидат в президенты США Дональд Трамп давно выдвигает идею вообще не пускать в страну мусульман. Наверное, эта бойня в Орландо принесёт ему очков?

– Это эмоции. Америка – страна иммигрантов. Другое дело, что сейчас, конечно, обострится исламский вопрос. И проблема исламской иммиграции может возникнуть. Но закрыть это полностью – это противоречит американскому духу, американскому либерализму. Хотя вот этот афганец, расстрелявший людей, думаю, помог Трампу набрать какое-то количество процентов голосов. Потому что к ноябрю это не забудется. Этого не забудут даже терпимые и толерантные американцы.

– Клинтон, наверное, тоже захочет использовать это в своей кампании?

– Хиллари? Её всегда можно обвинить в том, что она не находила ответа на эти вопросы, будучи госсекретарём. И как она сделает это, если станет президентом? У неё очень непростое положение. Наверное, президентом она станет. Хотя – кто знает?

- Как эта трагедия вообще повлияет на президентскую кампанию в США?

– Думаю, теперь, как никогда прежде, будет силён крен во внешнюю политику. Конечно, внутренняя всё равно будет доминировать, американцев больше всего волнуют их собственные проблемы. Но теперь внешняя политика оказалась их проблемой. Когда вот так вот двинули по геям, да не кто-нибудь, а мусульманин, уже нет такой "китайской стены" между внешними проблемами и внутренними.

– Ну, по геям мог "двинуть" кто угодно, не обязательно мусульманин. Для избирательной кампании что важнее: что по геям – или что мусульманин?

– И то, и другое. Посмотрим, как они будут реагировать.

США. Евросоюз > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 июня 2016 > № 1789614 Алексей Малашенко


Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 марта 2016 > № 1673755 Алексей Малашенко

Уйдет ли Рамзан Кадыров?

Алексей Малашенко

Путин оказывается в щекотливом положении. Он, скорее всего, попросит или прикажет Кадырову остаться на своем посту. Но тем самым действительно признает, что не может без него обойтись, то есть косвенно продемонстрирует свою слабость. А этого Путин очень не любит

Главный ответ на этот вопрос короток и прост: не уйдет, потому что сам не хочет и уйти ему не дадут.

Напомним, о чем конкретно идет речь. В апреле официально истекает срок полномочий главы Чечни Рамзана Кадырова. На посту главы республики он пребывает с 2007 года. Сначала он служил президентом, но затем, когда этот титул применительно к входящим в Российскую Федерацию республикам стал раздражать Кремль, было принято решение его более не использовать. Первым от президентства отказался сам Кадыров, ставший с 2011 года скромно именоваться «главой Чеченской Республики». (Сегодня среди российских регионов президент остался только в Татарстане – Рустам Минниханов.)

При этом Чечня остается эксклюзивным субъектом РФ, а ее хозяин эксклюзивным региональным политиком, непосредственно подчиняющимся только президенту России. В произнесенном им однажды, а затем не раз повторенном «я – пехотинец президента» содержится глубокий политический смысл: в наше время неутихающих войн и конфликтов невозможно лучше сказать о лояльности, о преданности главе государства.

Но вдруг в самый канун своего переназначения, в котором никто не сомневался, Кадыров заговорил, что он готов уйти, потому что считает свою миссию выполненной, что в Чечне есть кому его заменить, а сам же он готов быть «чернорабочим». Более того, Рамзан призвал свой народ, чеченцев, не устраивать манифестаций, требуя, чтобы он остался. Возможно, он заведомо был уверен, что они начнутся.

Хотя до сегодняшнего дня никто не сомневался, что место главы Чечни Кадыров будет занимать вечно, иначе говоря, пока Путин президентствует в России. Уместно вспомнить, что сам Рамзан как-то раз «обмолвился», что он (Путин) должен быть ее (России) пожизненным президентом.

Что случилось? Откуда у Рамзана такая рефлексия? Первое, что приходит в голову, что все это театр. Кадыров хочет, чтобы его попросили остаться. Точнее, попросил остаться сам Путин. Ведь тогда станет еще более очевидной его значимость как политика. Станет ясно то, что без него Кремлю и лично президенту не обойтись. В каком-то смысле «пехотинец» подставляет своего «командующего», поскольку в сложившейся ситуации обращение начальника с просьбой к подчиненному может быть воспринято как слабость первого, даже его зависимость от второго.

Путин оказывается в щекотливом положении. Он, скорее всего, попросит или прикажет Кадырову остаться на своем посту. Но тем самым действительно признает, что не может без него обойтись, то есть косвенно продемонстрирует свою слабость. А этого Путин очень не любит.

Тем более это не придется по вкусу силовикам, которые давно мечтают найти управу на главу Чечни и особенно на его приближенных.

Если Кадыров останется, то его позиция станет абсолютно несокрушимой. У него будут полностью развязаны руки, а его люди смогут безнаказанно швырять торты не только в оппозиционеров.

Помимо всего прочего, разговоры Кадырова о его возможной отставке в самой Чечне могут послужить проверкой кое-кого из его команды, политического клана на верность и личную преданность вождю. Вдруг кто-нибудь сочтет его маневр за слабость и отойдет в сторону, станет искать нового патрона. Примерно так действуют некоторые постсоветские президенты, когда создают утечку информации о своей болезни, возможном уходе, а затем с любопытством наблюдают, кто и как поведет себя в этой нештатной ситуации.

Пофантазируем еще немного. Предположим, что произойдет рокировка: Кадыров выбирает себе преемника, сам оставаясь при этом всемогущим, хотя и неформальным лидером республики. То есть поступит так, как поступил сам Путин, временно усадив в 2008 году в свое кресло Дмитрия Медведева.

Такой ход событий, внешне безобидный, может оказаться для Рамзана чреватым некоторыми неприятностями. Политика дело опасное, и кто поручится, что его преемник, став формальным главой Чечни, вдруг не возомнит себя ее истинным правителем, а Кадыров тогда ему будет только мешать? Противостояние между ними может привести к непредсказуемым последствиям, особенно если учесть, что на стороне Кадырова остается выпестованная им личная гвардия. Недавно ее показывали по одному из федеральных каналов, и это выглядело весьма впечатляюще. Напряженность же в Чечне, грозящая оказать негативное влияние на соседние республики, Москве не нужна.

Представим другой вариант. Путин «устал» от Кадырова, от его эксцентричных поступков и заявлений, раздражен тем, что Рамзан начинает его шантажировать, вымогая просьбу о повторном назначении. Наконец, президент почувствовал некоторое неудобство перед коллегами-силовиками, вынужденными терпеть выходки подчиненных своего «пехотинца». Удивительно вовремя подвернулся и доклад Ильи Яшина о положении в Чечне, в котором обстоятельно показано, что образ правления Кадырова и сам правитель далеки от идеала и даже дискредитируют федеральную власть. И тогда президент сказал: «незаменимых у нас нет». А заодно тем самым припугнул и некоторых других регионалов, слегка позабывших, что они живут и работают в условиях пусть и проржавевшей, но пока еще существующей вертикали власти.

В этом случае Кадыров должен получить то, что называется «золотым парашютом», но не в плане материальной компенсации, а скорее новое назначение, уже на федеральном уровне. Например, его сделают вице-премьером, курирующим вопрос, скажем, «диалога цивилизаций» или чего-нибудь в этом роде.

И, наконец, самое последнее и самое невероятное. Рамзан своим чутьем вдруг уловил в российской политической атмосфере нечто такое, что заставило его отойти в сторону от власти. Он решил покинуть корабль, который получил слишком много пробоин и начинает погружаться на дно.

Но, повторяю, все это больше фантазии. Суровая же реальность такова, что кем Рамзан Кадыров был, тем он и останется.

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 марта 2016 > № 1673755 Алексей Малашенко


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 февраля 2016 > № 1658522 Алексей Малашенко

Что скажут мусульмане?

Алексей Малашенко

Системный экономический кризис настойчиво продолжает дестабилизировать обстановку в стране. Вопрос — где и когда нарыв лопнет. Относительно времени и места строятся разные предположения. Этапным моментом может оказаться и 2018-й — год президентских выборов. Независимо от того, сохранит ли Владимир Путин свой пост или у России появится новый президент, уже сейчас можно предположить, какие проблемы при этом возникнут в «национальных субъектах» РФ — на Северном Кавказе, в Поволжье, а также в регионах со смешанным этноконфессиональным населением.

Исламский фактор

Речь в первую очередь идет о мусульманах — гражданах России — их примерно 16 млн чел. В семи субъектах Федерации мусульман большинство: в Ингушетии — 98%, Чечне — 96%, Дагестане — 94%, Кабардино-Балкарии — 70%, Карачаево-Черкесии — 63%, Башкортостане — 54,5%, Татарстане — 54%.

(Еще в девяти субъектах их более 10 %: в Адыгее — 21%, Астраханской области — 26%, Северной Осетии — 21%, в Оренбургской области — 16,7%, в Ханты-Мансийском автономном округе — 15%, Ульяновской области — 13%, в Челябинской — 12%, в Тюменской — 10,5%, в Республике Калмыкия — 10%.)

В случае обострения ситуации в политическом поведении меньшинств усиливается этноконфессиональный акцент. В некоторых из перечисленных регионов нечто подобное уже имело место, хотя в условиях «строго» авторитаризма не всегда было заметно на поверхности, да и в официальной статистике результатов выборов не находило правдивого отражения.

Население «мусульманских республик» связывает свои требования в социально-экономической сфере с апелляцией к этнокультурной и религиозной традициям. Все большее раздражение вызывает преследование исламского инакомыслия. В наибольшей степени это характерно для Северного Кавказа, но схожие настроения заметны и в Поволжье — в Татарстане, Башкортостане. Шаги, направленные на укрепление «вертикали власти», частью общества, например интеллигенцией, рассматриваются в том числе как гонения на идентичность, стремление к нивелированию, созданию некоего российского варианта «советского человека».

Проблемы идентичности

В многонациональной России присутствуют три вектора идентичности — гражданская (российская), этническая и конфессиональная. Иерархия принадлежности к ним различна: индивид может в первую очередь ощущать себя мусульманином, затем татарином (чеченцем, даргинцем и т.д.) и только потом гражданином России. В этом нет ничего необычного, тем более опасного. Проблема возникает, когда эти векторы оказываются разнонаправленными и, например, религиозная идентичность вступает в конфликт с идентичностью гражданской. Попросту говоря, индивиду комфортнее и престижнее осознавать себя мусульманином, чем россиянином. (Кстати, такой диссонанс порой возникает не только среди мусульман. Православная идентичность не всегда тождественна российской, причем последняя по сравнению с первой может представляться для русского человека вторичной.)

Ярким и нежданным примером «диссонанса идентичностей» стало «огорчение» Татарстана по поводу краха российско-турецких отношений. Помимо негативных экономических последствий — до конфликта, начавшегося после того, как турки 24 ноября сбили российский Су-24, ежегодный объем турецких инвестиций в Татарстан составлял $1,5–2 млрд, а двусторонний товарооборот в 2013 году — $659,4 млн — безусловно, сказалась принадлежность татар к тюркскому миру. В ноябре 2015 года на татарстанском сайте Kazanreporter появился материал, в котором говорилось, что Татарстан и Турция «неразлучны, как ноготь и палец». Татарстанские политики не комментировали обострение между Москвой и Анкарой, соблюдая своего рода «нейтралитет». В то время как в Москве у посольства Турции явно с благословения властей прошла бурная демонстрация протеста, в Казани местная полиция всячески сдерживала страсти манифестантов.

Антитурецкий курс, в частности закрытие турецких культурных центров, был болезненно воспринят и в других тюркоязычных республиках — Туве, Якутии, Башкортостане, где коренное неславянское население, особенно интеллигенция, восприняли его как унижение их этнокультурной самобытности. Татары, другие тюркские этносы остро ощутили свою тюркскую идентичность, оскорбленную политикой Москвы. Подобные чувства сохраняются в памяти надолго. И это вполне может сказаться на политических симпатиях, в том числе персонально к Путину, который и является главным проводником антитурецкого курса.

По стопам Кадырова

В регионах все более распространяются настроения в пользу большей самостоятельности при принятии тех или иных политических решений. Да, знаменитый ельцинский лозунг «берите суверенитета, сколько проглотите» сегодня неактуален. Зато в условиях финансового дефицита он, похоже, может сэволюционировать в нечто иное, а именно в негласное обращение федеральной власти к регионам: «лопайте, что дают (из федерального бюджета), а уж дальше решайте свои проблемы, как хотите». В республиках хорошо понимают: «тучные годы» прошли, наступило «несытое время». И чем больше местные элиты это осознают, тем большей самостоятельности они начнут добиваться. Получил же гиперсамостоятельность Кадыров, который проводит в своей Чечне даже что-то вроде собственной внешней политики.

«Фактор Чечни», а точнее, «фактор Кадырова» накладывает отпечаток на общее видение ситуации в стране. Региональные элиты понимают причины неформально эксклюзивного статуса Чечни, полученного ею в качестве компенсации за две войны, а также особые отношения между ее главой Рамзаном Кадыровым и Владимиром Путиным. Однако в психологическом плане вопрос «почему ему можно, а нам нельзя» витает в воздухе. Незаменимость Кадырова интерпретируется еще и как страх перед ним Путина, чего последний, возможно, даже не осознает. Сегодня Кадыров может гарантировать кандидату в президенты 100 и более процентов голосов, но в некоей гипотетически экстраординарной ситуации он может подобной «квоты» и не дать.

Время от времени идущие в фейсбуке разговоры о возможном президентстве Рамзана Кадырова вызывают улыбку. Однако его политическая позиция созвучна думам значительной части российского общества, в том числе лиц славянской национальности, — не исключено, что в качестве кандидата на пост президента он может собрать голосов не меньше, а то и больше, чем сам Жириновский.

Где самостоятельность — там больше, так сказать, «этницизма» и ислама, в котором, между прочим, наличествует концепт идеального общественного устройства, идеального государства социальной справедливости, т.е. всего того, чего сейчас так не хватает в России.

Реакция на социально-экономическую напряженность в республиках хоть и в разной степени, но принимает и будет принимать религиозную форму. Ислам, особенно при нынешнем уровне его политизации, остается религией протеста. Что такое облеченный в религию протест, хорошо известно. И если последние два года ситуация в мусульманской России была относительно спокойна, то основные причины для дестабилизации сохраняются. На Северном Кавказе продолжают действовать множество больших и малых радикальных и экстремистских группировок. СМИ сообщают об уничтожении то одной, то другой из них, однако на смену погибшим боевикам приходят новые. Из Сирии возвращаются бывшие игиловцы*. Пока что их активность мало заметна, но потенциал велик, и в случае ухудшения общего положения они могут сыграть весьма заметную роль. Отсюда недалеко и до всплеска терроризма, который, как уже не раз случалось, может выйти за пределы северокавказского региона. В канун Сочинской Олимпиады этой угрозы удалось избежать. Однако можно предположить, что в настоящее время экстремисты начнут «готовиться» к президентским выборам.

Мигранты как угроза

На все это накладываются проблемы миграции из Центральной Азии, Азербайджана, а также внутреннего миграционного процесса с Северного Кавказа. Численность мусульманских мигрантов из ближнего зарубежья (термин постепенно устаревающий) колеблется в пределах от 4 до 5 млн человек. Когда политики, в том числе президент, говорят о количестве мусульман в России, то называют цифру 20 млн человек, то есть включают в нее выходцев из Центральной Азии и азербайджанцев. И это правильно, поскольку приезжие мусульмане стали частью российского общества. Мигранты вторгаются в экономическую жизнь, оказывают возрастающее давление на социальные сферы — медицину, образование; они, наконец, требуют создания условий для отправления религиозного культа. Все это вызывает раздражение у коренного населения. Негативная реакция усиливается демонстрационным эффектом — событиями в Европе, где волна беженцев с Ближнего Востока и из Северной Африки привела к небывалому всплеску межэтнической и политической напряженности, вызвала рост консервативных, националистических настроений в обществе.

Подобный сценарий для России, несмотря на нынешнее относительное благополучие, вполне вероятен. Тем более что среди мигрантов, а в большинстве это молодые мужчины, есть немало радикально настроенных мусульман, которые активно взаимодействуют со своими российскими единомышленниками. Такое сочетание создает горючую смесь. Мигранты в России ратуют за соблюдение исламских традиций, в том числе в еде, в одежде, их отношение к женщинам в чем-то схоже с отношением к слабому полу у мигрантов в Европе.

Среди этой публики есть сторонники Исламского государства-халифата*, а также и те, кто обрел, сражаясь на Ближнем Востоке, опыт джихада. Именно эта часть мусульман наиболее критично относится к внешней политике России на Ближнем Востоке. Мигранты-мусульмане становятся фактором формирования «великого исламистского пути», который начинается на Ближнем Востоке, пересекает Россию, некоторые близкие к ней государства и достигает Дальнего Востока.

В преддверии президентских выборов проблема мусульманской миграции скорее всего обострится. Уже сейчас обыватель все чаще задается вопросом: а будет ли способна российская власть предотвратить эксцессы наподобие тех, с которыми уже столкнулась Европа?

Отложенные вопросы

Некоторые эксперты предрекают России скорый и неизбежный распад по этноконфессиональному принципу. Думается, реального повода для крайнего алармизма пока нет. Однако игнорировать рост этноконфессиональных вызовов в сочетании с регионализмом было бы легкомысленно.

Может статься, что в канун выборов 2018 года президенту придется отчитываться не только за успехи во внешней политике — их может оказаться уже недостаточно. Тем более что на смену им могут прийти неудачи. Кто, например, поручится, что в Сирии наследник Башара Асада, сказав России спасибо , тут же не захочет с ней попрощаться? Подобный поворот будет выглядеть как поражение Москвы в мусульманском мире. С президента могут спросить за бедность, за рост цен, за все ту же коррупцию, за непреходящую межэтническую конфликтность, за непрофессионализм политики в области государственно-исламских отношений. Можно не сомневаться: свою особую обиду выскажут и «национальные субъекты».

* ИГИЛ ( «Исламское государство», ИГ, ДАИШ) — группировка, запрещенная на территории РФ как террористическая.

The New Times

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 февраля 2016 > № 1658522 Алексей Малашенко


Сирия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 2 ноября 2015 > № 1538743 Алексей Малашенко

Москва выводит на сирийскую арену прозападную оппозицию

Россия указала на 28 сирийских оппозиционеров, при участии которых, по ее мнению, можно проводить переговоры

Россия предложила для переговоров по Сирии представителей прозападной оппозиции. Имена 38 сирийских оппозиционеров, предложенных Москвой, опубликовал «Коммерсантъ». Большинство из них — это бывшие и сегодняшние лидеры прозападной Национальной коалиции оппозиционных и революционных сил.

США, Евросоюз и монархии Персидского залива считают коалицию полномочным представителем сирийской оппозиции. Цель организации — свержение президента Сирии Башара Асада. В августе некоторые представители коалиции посетили Москву, но к сближению позиций противников Асада с российской точкой зрения это не привело — так сообщалось. Ведущий Business FM Игорь Ломакин побеседовал на этот счет с политологом-востоковедом, членом научного совета Московского центра Карнеги Алексеем Малашенко.

У Москвы меняется позиция — если действительно информация газеты «Коммерсантъ» верна?

Алексей Малашенко: Верна на 100%, поскольку сливали ее из МИД. Ничего неожиданного в этом нет, Москва уже больше года работает с самой разной оппозицией, я бы сказал такой квазиоппозицией, которая всегда была за то, чтобы вести диалог с Башаром и от него зависела, и эти люди ездили в Москву почти как к себе на работу. Вместе с ними порой приезжала и реальная оппозиция, что временно ни к чему не приводило, а вот сейчас, видимо, у Москвы появилась идея, согласно которой, во-первых, они достаточно повоевали против радикалов исламских. Вообще не говорю про «Исламское государство» (эта организация запрещена в РФ — Business FM), а вот про радикальных сирийских оппозиционеров. Они одержали победу, они укрепили Башара, и вот теперь настало время для реальных переговоров, и это не жест доброй воли, это весьма разумный дипломатический расчет.

В общем, мы нашли так называемую умеренную оппозицию?

Алексей Малашенко: Мы нашли целый мешок оппозиции, корзину целую. Это и демократическая трибуна, и демократический союз, это и христиане, и курды, и умеренные «братья-мусульмане». Там даже есть некая правозащитница, которая занимается астрофизикой где-то в Лондоне.

А с ними можно дело-то иметь?

Алексей Малашенко: Не важно, можно иметь дело или нельзя. Самое главное, что мы на это согласились. Вот мы открыты, мы выполнили свою военную миссию, а теперь мы готовы говорить вместе со всеми, и это имеет принципиальное значение. Теперь, как мяч на вашей стороне, давайте играть. Тем более, что вы же сами, я имею в виду американцев в первую очередь, в общем, уже не против немедленной и полной отставки Башара. На этой почве можно найти какой-то общий язык, и более того, трудно пока это утверждать наверняка, но вот с этой идеей не то, чтобы согласна, но, в общем, готова согласиться, естественно, Турция, ей тоже дали оппозицию, с которой можно говорить. И посмотрим, что будет делать Саудовская Аравия, потому что сейчас им тоже нужно как-то на это реагировать. Но я считаю, то, что сделал Кремль, это ход заранее подготовленный, достаточно изящный, уверенный, и Россия одновременно сохраняет и активность в сирийских делах, и уже не ее приглашают, а она приглашает продолжать дальнейший переговорный процесс.

Список сирийских оппозиционеров уже передали на переговорах в Вене представителям США, Турции и Саудовской Аравии. Он будет дорабатываться, возможно, туда войдут представители Свободной сирийской армии. Как отмечает «Коммерсантъ», другие участники переговоров также представят свои списки оппозиционеров для переговоров. Саудовская Аравия свой список, например, также подготовила, и он «во многом совпадает с российским».

Сирия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 2 ноября 2015 > № 1538743 Алексей Малашенко


Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 10 марта 2015 > № 1458925 Алексей Малашенко

Алексей МАЛАШЕНКО

Заметки по национальному и иным вопросам

Алексей Всеволодович Малашенко — востоковед, исламовед, политолог, профессор Московского государственного института международных отношений (МГИМО). Сопредседатель программы «Межнациональные отношения в России и СНГ», член научного совета Московского Центра Карнеги.

Почему я определил этот материал как «заметки»1? Поверьте, автор в силах написать нормальную статью с введением, заключением и, как это теперь модно делать в зарубежной научной литературе, с рекомендациями — что и кому надлежит делать в сложившемся положении. Таких статей написано много, большинство похожи друг на друга, и читать каждую до конца не всегда интересно.

Жанр же заметок позволяет, перескакивая с одного сюжета на другой, порой игнорируя логику, высказываться безответственнее. Мне нравится читать именно заметки, в которых больше парадоксов и дерзостей.

Предложенная журналом для разговора тема звучала так: «Формирование межнациональной и межконфессиональной толерантности и воспитание чувства взаимодействия между народами России». Правильная тема. Но есть два изъяна: во-первых, она обсасывается четверть века — писать и говорить принялись еще в канун развала Советского Союза. Далее — тема стала слишком пафосной. Впрочем, не только в России. Лет 10 тому назад я оказался на евромусульманском диалоге в Гааге. Был зал в огромном храме, в нем долгие ряды столов… можно было курить. Веяло добром и миролюбием. В первый день все любили и даже каялись друг перед другом. На следующий — переругались. Да-да, светочи терпимости перешли на взаимные оскорбления типа «ты экстремист», «сам ты экстремист». Встречи такого рода ритуальны и в большинстве своем бессмысленны.

Во-вторых, советами и директивами (в нашей стране все официальные советы директивны) по улучшению состояния отношений между народами и религиями положения не поправить. Говорим, говорим, а воз и ныне там. Даже не там, а в еще более глубоком, со скользкими краями овраге. Выбираться надо, дело делать надо. А как?

Как говорил устами Сатина (пьеса «На дне») Максим Горький, «человек — это звучит гордо». «Это не ты, не я, не они… нет! — это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет… в одном». Так что мы человеки, а не толпа на площади и даже не «электорат». Каждый из нас отвечает за себя. Следовательно, ведет свой собственный диалог с другим человеком. Или не ведет.

Но прежде чем говорить об отношении к другому, подумай, как ты относишься к себе. Ты себя уважаешь? Кем ты себя полагаешь? Не разобравшись в себе самом, не выстроишь нормальных отношений с другим.

Чем гордиться русскому человеку? Тем, что он русский? Сталинградом, Куликовской битвой, Гагариным? Но тогда надо проклинать себя за поражения, за варварство, за Сталина. Сын за отца не отвечает. Или все-таки русский сын отвечает за русского отца? Отвечать надо только за себя — так порядочнее и разумнее.

Можно гордиться газом и нефтью. Например, в арабском мире придерживаются мысли, что нефть в неимоверных количествах ниспослана арабам Всевышним за то, что они первыми приняли ислам. В России тоже много углеводородов, так может и это есть «божий дар» за наше православие?

Еще можно гордиться тем, что Россия спасла Европу от кочевников — пожертвовала собой. Но вот что интересно: Европу спасли, заложили ее грядущее процветание, обеспечили ей славную жизнь. Теперь же европейцев, нами же спасенных, проклинаем.

За границей нас любят каждого по отдельности, но всех чохом… не получается. В связи с украинским кризисом эта любовь иссякает быстрее. Это напоминает Чехословакию после 1968 г.: до оккупации русских в этой стране искренне любили, после — стали искренне не любить. Чехам не понравилось, что их приехали учить, как надо жить, на танках.

В 2014 г. в четырехзвездочный отель «Бриони» в чешском городе Острава русских туристов не пустили. За это хозяина судили местным чешским судом. (Но ведь и в Москве в объявлениях пишут — сдам квартиру только русской семье.) Неужто лицам русской национальности в Европе теперь придется пояснять, что, дескать, мы — «хорошие русские», ни в кого не стреляем, чужого, в том числе землю, не отбираем?

Есть мнение, что в последние годы нас полюбили за то, что мы вдруг стали богаты и денег не считаем. С другой стороны, аборигены в Европах, как в Китае, и даже на признавшем независимость Абхазии и Южной Осетии острове Тувалу, над русскими пальцами врастопырку посмеивались. Ведь любят не русских, а наши деньги. Деньги любили всегда и везде. Тем более, что наши приезжают за кордон не с рублями и евразийскими таньгами, а с евро и долларами. Как там у Маяковского — «я достаю из широких штанин…» (далее текст мой. — А.М.) «пачку зеленых тугриков, чтоб разом увидели все вокруг, я — из Российской республики». В конце 2014 г. рубль упал так, что гордиться содержанием широких штанин не приходится.

Первый, кто обязан критиковать русских, — сами русские. «Скучно все вокруг, солнца нет, люди все невеселые, улыбаются редко, смеются еще того реже, ходят лениво, нехотя. В полях везде растут розги. Везде много пьяных». Это — Максим Горький. Подмечено в 1914-м году. Почему я привел именно это высказывание? Да потому, что сто лет спустя, спускаясь в московское метро, вижу те же самые неулыбчивые лица. И еще тяжелые взгляды.

Слава богу, у нас еще с советских времен сохранилась самоирония. Помните песенку «Зато мы делаем ракеты…»? Без скепсиса относительно самих себя мы останемся «великим», но пошлым антиподом Запада, мессией верхом на «жигулях».

Вот Антон Павлович Чехов всю жизнь смеялся над нашей «физиологиче-ской» любовью к власти, сочетавшейся с животным страхом перед нею. Сходу назову десяток рассказов, хотя бы из школьной программы — «Смерть чиновника» и «Хамелеон» и далее — «Торжество победителя», «На гвозде» (где муж терпит ухажеров жены, потому что все они его начальники), «Водевиль». Представляете, что бы писал Антон Павлович о советской, да и о нынешней нашей любви к власти? Он же отмечал две самые распространенные в нашем отечестве болезни: злая жена и алкоголизм. Русофоб, понимаашь.

У Юлиана Семенова в старинной книжке «ТАСС уполномочен заявить…» есть замечательный диалог. Советский разведчик Виталий Славин спрашивает у прогрессивного американского журналиста Пола Дика:

— Слушайте, а почему вы меня зовете Иваном?

— Для меня все русские Иваны. Это же замечательно, когда нацию определяют именем. Нас, например, Джонами не называют, а жаль.

— Почему?

— А потому что мы идем враскосяк, каждый за себя, в нас нет общей устремленности. Вы же монолит, как вам скажут, так и поступаете.

Советский разведчик начинает, ссылаясь на Толстого и Достоевского, оправдываться, дескать, русские такие разные, но делает это как-то лапидарно и не убедительно.

Интересно другое: устами этого журналиста читателю внушается, что его (уже народа, а не читателя) сила именно в том, что он — ведомый начальством монолит, и в этом его преимущество перед американцами. Без этого монолита мы — ничто. Кто бы в 1980 г., когда был издан юлиан-семеновский роман, мог подумать, что советский монолит рухнет в одночасье? Но вот что интересно: спустя четверть века после его обрушения обществу стараются внушить, что он возродился, но уже на русской основе.

На Русском Соборе, в 2014 г. состоявшемся сразу после праздника народного единения 4 ноября, патриарх Кирилл заговорил о величии русского народа, о его особой роли по сравнению со всеми прочими. Он покусился на понятие «россияне», противопоставив его слову «русские». Потом на том же Русском Соборе все выступавшие после патриарха светские политики, в том числе спикер госдумы Сергей Нарышкин, председатель Совета Федерации Валентина Матвиенко, микшируя патриарший пафос, настаивали на том, что Россия все-таки многонациональная, поликонфессиональная страна. Контраст очевиден. Была ли речь патриарха спонтанной или все-таки осознанной, знаковой?

Владимиру Михайловичу Гундяеву не откажешь в последовательности. Еще будучи митрополитом, занимая пост главы Отдела внешних церковных связей (ОВЦС), он утверждал, что Россия — «православная страна с национальными религиозными меньшинствами». Предположим, Кирилл прав. Но тогда, попадая на Северный Кавказ, в Чечню или Дагестан, надо признать, что оказываешься вообще в другой, мусульманской стране со своим собственным национальным и религиозным меньшинством, то есть русскими. Когда-то я определил Северный Кавказ как «внутреннее зарубежье», за что неоднократно подвергался критике. Однако получается, что и я, и патриарх — мы оба правы, только, так сказать, с «разных концов», он — с русско-православного, я — с кавказско-мусульманского.

Проблему своей идентичности автор упростил: я — москвич, причем не только коренной, но даже потомственный. Знаю людей, которые считают себя прежде всего питерцами, казанцами, иркутянами, парижанами, каирцами, и эта городская идентичность им роднее, чем этническая или конфессиональная. А вам не приходило в голову, что идентичность можно и выбрать, или отказаться от неприемлемых для себя черт своей, так сказать, исконной, «родовой» идентичности?

Отступление: в условиях изоляции России и ухудшения ее экономического положения на церковь возлагается трудная миссия — подготовить людей к наступлению еще более тяжких времен. На праздничных мероприятиях в честь дня единения народа обращение патриарха для меня ассоциировалось со сталинским текстом сорок первого года, начинавшимся с испуганного «Братья и сестры…». «Человек особенно напряженно начинает думать о своем благополучии, когда возникают экономические трудности. <…> Нет денег, работы. <…> Курс (доллара. — А.М.) растет…» Это — из «Слова Святейшего в праздник Казанской иконы Божией Матери». «Нужно сделать нравственный выбор: повернуться от себя к ближним <…> служить другим сейчас, жертвуя чем-то»/ Это уже из патриаршего послания ко Дню народного единства.

Накануне 4 ноября 2014 г. в Пятигорске члены Общественного совета Северо-Кавказского федерального округа обсуждали вопрос о формировании у местного населения «общегражданской идентичности в обстановке противостояния враждебным влияниям западного глобализма и восточного фундаментализма». Почему, чтобы сформировать идентичность, надо обязательно чему-то и кому-то противостоять? Тем более, что отвергать глобализм невозможно, ибо в противном случае можно закиснуть в беседке своей идентичности.

С «восточным фундаментализмом» тоже не все так просто. По сути дела речь идет об исламском фундаментализме, который многолик, амбивалентен и вместе с членами Общественного совета СКФО также противостоит «западному глобализму». И еще как противостоит!

На том же мероприятии полпред президента в СКФО Сергей Мерзликов предложил провести ревизию музейных экспозиций и поддержал унификацию учебников истории. Ныне в соответствии с последними идеологическими установками чиновники и близкие к ним профессора эту идею заобожали. Но ведь ясно, что впоследствии этот единый учебник будут менять и переписывать. Было в прежних советских, тоже единых, учебниках «татарское иго»? Было. Потом оно стало татаро-монгольским, потом ордынским, похоже, в очередном едином учебнике никакого «ига» вообще не останется. Вместо него пропишут «средневековые цивилизационные основы евразийской интеграции». Дарю эту формулировку составителям новейшего учебника истории.

Государство всеми этими проблемами крайне обеспокоено, выделило 7,2 млрд. руб. на принятую в 2013 г. федеральную целевую программу «Укрепление единства российской нации и этнополитического развития народов РФ до 2020 г.» и будет еще выделять деньги. В октябре 2014 г. в Ярославле на заседании Совета по национальной политике предлагалось создать патриотический молодежный телеканал, поддержать интернет-портал «Этнорадио», объявить для СМИ конкурсы на лучшее освещение вопросов по укреплению межнациональных отношений. Но, пока суд да дело, по признанию директора Центра политических исследований Майи Аствацатуровой, в конфликтных ситуациях «этническая и конфессиональная принадлежность, как правило, берет верх».

Действительно, сплочение быстрее происходит при наличии внешнего врага. Так оно понятнее. Звучит как-то неловко: нынешняя антизападная в определенном смысле ксенофобия позитивна, потому что консолидирует еще не сформировавшиеся и российскую нацию, и русский этнос. Ни реформы, ни то, что у нас принято именовать демократией, народ не сплотили, а только рассорили. Неужели мы обречены воссоединяться только на основе неприязни, вражды к чему-то, в «боевой обстановке»? Не приведет ли это в конце концов к одиночеству нас, «сплоченных»? Не опасна ли такая консолидация?

Любая авторитарная власть заинтересована в ксенофобии. А российская с ее претензиями на сверхдержавность и вечной боязнью потерять свои позиции, — тем более. Величия в истории ищут только идеологи с комплексом неполноценности, с неуверенностью в нем (величии).

На ум приходит вдруг совсем уж кощунственный вопрос: а что, Великая Отечественная война привела к абсолютному сплочению советского народа, как нам многократно показывали в художественных фильмах? Ответ-то непростой. Полтора миллиона советских граждан сражались на стороне немцев; сколько миллионов сочувствовало оккупантам, сколько надеялось, что немцы сломают советскую власть? Никто и никогда не считал.

Из письма немецкого солдата: «Здесь царит страшная нужда. Два столетия здесь терзали и угнетали людей. Нет уж, лучше умереть, чем принять муку и нищету, выпавшую на долю этого народа»2. Были немцы, которые нас жалели. Гуляют рассказы о шоколадке, которую Ганс и Курт протянули маленькой русской девочке.

Еще война привела к этническим катастрофам. Чеченцы, балкарцы, ингуши, крымские татары свою депортацию в «мертвых вагонах» не забудут никогда. Даром такое не проходит. После аннексии Крыма на местных татарских кладбищах появилось несколько свежих могил. В них похоронили тех, кто помнил высылку 1944 г. и боялся, что она может повториться. Историческая память намного сильнее, чем может показаться, особенно если ее реанимации способствует политика. «Пепел Клааса стучит в мое сердце».

Философ Александр Неклесса, перечисляя имеющиеся в наличии у России «цивилизационные ресурсы», называет: 1) христианство как таковое, которое связывает нас с Европой, 2) православное христианство, которое «дает возможности для взаимодействия, особенно в таких острых горячих точках как Грузия, Украина и — в перспективе, учитывая некоторые наметившиеся трещинки — в ситуации с Белоруссией», 3) «евразийский капитал»5. Теоретически Неклесса, возможно, прав. Но на самом деле все происходит с точностью до наоборот. Сегодня эти самые «цивилизационные ресурсы», точнее, то, как они используются государством, отдаляют Россию от остального христианского мира. Тверды различия между западным и восточным христианством. Одно из них, возможно, не самое важное, но в чем-то символическое, упоминает в своей работе «Восток-Запад в споре вер» архиепископ Русской православной церкви в Западной Европе при Вселенском Патриархате священник Владимир Зелинский. Западные христиане, пишет он, «удивляются нашей постоянной озабоченности потусторонним, тому наваждению страха перед загробной судьбой, присущему если не всякой "восточной" душе, то всей нашей духовной, молитвенной, литургической традиции. Зачем сорок раз взывать "Господи, помилуй!", если Бог и так нас любит?»4.

Что касается «евразийского капитала», то его еще придется «капитализировать». В 2014 г. выяснилось, что сделать это очень непросто. Украинский кризис выявил зыбкость этого капитала. Тем более искусственным представляется евразийство как некая общая культура, принадлежность к которой дружно признают «евразийские народы». Вы слышали от нормального «среднего русского» (Александр Дугин не в счет), казаха, белоруса, узбека, армянина, что он, дескать… евразиец, тем более «неоевразиец»?

Ну а как заговорим о миграции, на нас, русских, да и нерусских, а вообще на коренных жителей, обрушиваются цифры. Я цифры не люблю. Я им не полностью доверяю. Хотя бы вот почему: в свое время накануне прихода к власти в Иране аятоллы Хомейни какие-то умники провели опрос среди местного населения. И выяснили, что а) никакой исламской революции в этой «мусульманской Франции» быть не может и б) никакому Хомейни там ничего не светит. А он, наплевав на социологические проценты, взял да и стал тем, кем он стал. Про учиненную им революцию можно спеть советскую песню с припевом — «есть у революции начало, нет у революции конца».

Но полностью игнорировать социологические опросы не надо, особенно если они проводятся систематически. Так вот, по данным Фонда общественного мнения, положительно относятся к мигрантам из Закавказья 19% россиян, Средней Азии — 16, Северного Кавказа — 14. Опросы ВЦИОМ выявили, что 53% требуют ужесточения закона миграции, и только 6% предлагают облегчить въезд. По данным «Левада-Центра», 73% — за выдворение мигрантов, причем с 2006 г. число таких ответов выросло на 20%. Согласно данным Исследовательского центра портала Superjob.ru, 52% уверены, что иммигранты повышают уровень преступности. (Впрочем, среди 587 тыс. заключенных России мигранты составляют лишь 4,5%.)

По мнению аналитиков из Института национальной стратегии, подготовивших материал «Социальные риски миграции», мигранты подкладывают под российские города «демографическую бомбу». Наиболее активную часть мигрантов составляют молодые мужчины; среди мигрантов-киргизов их 30,1%, среди таджиков (и вьетнамцев) — 31%, среди узбеков (и афганцев) — 32%. Кровь бурлит, поведение становится чересчур активным. Спрос рождает предложение. В результате, если в 2000 г., по данным МВД, число проституток в России колебалось от 267 до 400 тыс. штук, то сейчас их 1 млн. Еще одним печальным следствием омоложения миграции стал рост количества изнасилований.

У пожухшего юмориста Михаила Задорнова в одном концертном номере был такой текст: «…но тут пассажир из Узбекистана (дело происходит в самолете) снял ботинки…» После этого сообщения все понимающе смеялись. Прошли годы. И вот на Первом канале в программе «Жить здорово» ее ведущая Елена Малышева объясняет телезрителю, с представителями каких народов и рас не следует пить водку, в частности, по ее мнению, не следует садиться за алкогольный стол с «узкоглазыми» и «луноликими». Тема, с кем пить, всегда была приватна. Тем более выносить ее на обсуждение с расовым уклоном во всю ширь федерального телевизора как-то неприлично.

Помните песенку из «Иронии судьбы...» — к нам «ходят в праздной суете разнообразные не те»? Ну, прямо про иммигрантов. И все же без паники! Мы не одни такие. Есть Европа, где ситуация — кто говорит, лучше, кто — хуже. Далее, попробуйте отнестись к миграции… ну, как к неизбежным изменениям климата. Слышу в ответ: нашел, с чем сравнивать, климат-то от Солнца, от космоса, от Бога наконец. Но, заметьте, и человеческая история тоже есть в немалой степени следствие климата, рельефа местности, природы. Кочевники шли туда, где больше травы, мигранты едут туда, где больше денег.

Взглянем на миграцию чуть шире, отрешившись от бытовых стереотипов (понимаю, как это трудно). Тогда легче догадаться, что миграция — не только перемещение людей в поездах, на самолетах и лодках, но это еще и движение народов, причем не обязательно самых, как теперь модно говорить, креативных. Вспомните гуннов и их вождя Атиллу. Радуйтесь, что киргизы с узбеками — не гунны, разломавшие Римскую империю, и не монгол Тимур, которого в современном Узбекистане почитают родоначальником тамошнего государства.

История покатилась вспять: то мы осваивали их, теперь они — нас. А может, она пошла по кругу: в средние века шли с Востока на Запад, потом Запад шел и осваивал Восток, теперь освоенный или полуосвоенный им Восток потянулся на Запад? Есть в этом движении смирение, признание восточной неполноценности, но есть и вызов: мы будем жить у вас, но по нашим правилам, а коли получится, то и вас заставим жить по нашим. Некоторые мусульманские богословы, например, знаменитый теолог Юсуф Карадави, говорят о европей-ском шариате для меньшинств, полагая при этом, что шариат для меньшинства когда-нибудь обернется и шариатом для большинства. В России в 2014 г. адвокат Дагир Хасавов заявил, что в России попытки помешать выполнению решений

шариатского суда приведут к насилию и «Москву зальет море крови». «Мусульмане, — развивал он впоследствии свою мысль, — не хотят ввязываться в многоступенчатую судебную систему, она им чужда». За это высказывание его, конечно, осудили российские имамы и муфтии, но в чьей-то памяти хасавовский эпатаж сохранится надолго.

Задуматься о том, что миграционный процесс необратим, диалогизировать с входящими в нашу жизнь новыми этнокультурными социумами все равно придется. Не нам, так внукам, правнукам уж точно придется. Да и правнуки эти будут более «полиэтничными».

Самая многочисленная и проблемная миграция — мусульманская. Раньше к нам устремлялись несчастные, просто узбеки и таджики, исподволь пившие водку. Теперь в Россию на работу приезжают не узбеки-таджики-киргизы, но мусульмане, и как мусульмане они ощущают себя уже по-иному. Чем отличается средний мигрант 2014 г. от мигранта десятилетней давности? Тем, что он молится по несколько раз в день, что ему нужна мечеть. Социологических опросов сам не проводил. Но наблюдаю, как творят мусульмане на моем участке молитву, и я отхожу в сторону… чтоб не отвлекать. В Москве 4 мечети на — по разным данным — от одного до полутора миллионов мусульман. По мнению чиновников, если город будет строить мечети, то получится, что — для «чужих», еще больше поощряя их приезжать. Но они и так будут приезжать. При мизерном количестве мечетей на праздник Курбан-байрам вокруг Московской соборной мечети, что вВыползовом переулке, собирается до 100 тыс. верующих. Это создает напряженность, вызывает раздражение у окрестных жителей, которые не могут пройти к своим домам. Возникают нелицеприятные межэтнические и межконфессиональные диалоги.

Сами москвичи в своем большинстве против строительства новых мечетей. Конфликты в этой связи уже случались. Например, на митинг против строительства мечети в районе Митино вышла одна тысяча человек. Митинг был почти спонтанным. Много это или мало? Не знаю. Зато коммунистам, чтобы собрать 200 чел. пришлось проводить длительную идейно-организационную работу.

В России складываются самостоятельные, живущие по своим законам «параллельные» этнорелигиозные ареалы. В 2011—2013 гг. поговаривали о возможности появления «мусульманских гетто». Между прочим, на опасность такого развития событий указывал Совет муфтиев России. Россия и Европа, при всех исторических различиях, сталкиваются с одной и той же проблемой — как вписать мигрантов в свою страну и общество. Механизм пока не найден. Не сработала ни адаптация, ни ассимиляция, ни даже мультикультурализм, на который еще недавно так сильно уповали.

Ситуация архитревожная. Правда, по данным Центра изучения национальных конфликтов и федерального агентства «Клуб регионов», с апреля по сентябрь 2014 г. проявления межнациональной вражды сократились на 35% (притом, что интернет-экстремизм вырос на 24%5). Однако такое понижение не слишком утешает, поскольку произошло оно в результате переориентации ксенофобских настроений с внутренних «врагов» на внешних — Запад и Украину. В российском лексиконе утвердилось подленькое «укры», или «укропы». Раньше, чтобы обидеть, говорили «хохлы». «Хохлы» не обижались, и киевские друзья моего папы именовали матч 1964 г. между киевским «Динамо» и «Селтиком» из Глазго (киевляне были первой командой, участвовавшей в Кубке европейских чемпионов) «Хохляндия-Шотландия». И все смеялись.

Проведенный в декабре 2014 г. опрос Фонда общественного мнения засвидетельствовал: плохо к Украине относятся 59% россиян, и рост враждебности только за минувший год составил 33%. Да что проценты! Покупаю водку в рыночной палатке. Вижу, стоит украинская «перцовка». Прошу две бутылки. Тетка дает одну и говорит, что это — последняя, и продолжает: «Больше ее не будет, мы у них не покупаем, вы ж знаете, что они нам отравленную водку продают».

Я обозвал ее дурой и ушел с одной бутылкой. А тетка-то не виновата. Даже при голосовании среди либеральных слушателей «Эха Москвы» (22 дек. 2014 г.) обнаружилось, что более 20% считают, будто Украина готовит теракты в России.

Однако переориентируя свою ненависть на американцев и «укров», неприязнь к «азиатам» мы все же сохраняем. Лидер объединения «Русские» Дмитрий Демушкин на Русском марше, в ноябре 2014 г. напомнил, что от борьбы с миграцией националисты отказываться не собираются.

Признаем и признаемся, что в России происходит интенсивное проникновение национализма в гражданское общество или как у нас там эта штука называется. Гражданское общество считалось панацеей от всех бед. Но это не совсем так. Государство заражает это наше хлипкое гражданское общество национализмом, а противопоставить этому нечего. Нет у нас нужного иммунитета.

Делать-то что? Будет ли найден оптимальный, «один на всех» выход, чтобы раз и навсегда установилась дружба народов? Сомневаюсь, что ООН или «Всемирный совет мудрецов» изобретет идеальную модель человеческого общежития. Последней такой попыткой была Вавилонская башня. Но испуганный консолидацией созданных им же по своему образу и подобию творений Всевышний конструкцию обрушил, а людей разделил так, что они до сих пор не могут договориться между собой.

Между делом мы ищем выход сами, на подсознательном уровне. Два года тому назад в нашем дачном кооперативе, что под городом Наро-Фоминск, появился мужчина из Узбекистана по имени Али. Мигрант как мигрант, только обращался он к моей жене не иначе как «сестра Наташа». Мы посмеялись, стали называть его брат Али. Брат Али честно и хорошо выполнял разного рода ремонтные работы, начал трудиться на благо всего кооператива. Он стал своим. Если хотите, «своим мигрантом», но все же упор я бы сделал на прилагательном — «свой». Мы и ругаемся с ним по-свойски, но мы притерлись психологически. Наш сосед по московскому дому под Новый год притащил дворникам-киргизам шампанское. Не подумайте только, что наша семья представляет символ «дружбы народов», а «брат Али» — идеальный образчик мигранта. Скорее всего, у обеих сторон, так сказать, оказался пониженным порог ксенофобии. Впрочем, как и у многих других людей.

Кстати, по дороге между нашим кооперативом и Наро-Фоминском года три тому назад построили очень добротную и солидную по меркам Московской области мечеть, в этом году на нее водрузили небольшой купол с полумесяцем. И никому не стало от этого хуже.

Что такое толерантность? Это когда ты терпишь другого, даже того, кто тебе малосимпатичен. Василий Розанов в «Опавших листьях» говорит: «Есть дар слушания голосов и дар видения лиц. Ими мы проникаем в душу человека»8. Проникать в душу не обязательно, но слушать и пытаться понять… Чем сильна Америка? Там все изначально были приезжими. И привыкли к тому, что нужно терпеть соседа. С индейцами и неграми промашка вышла, их за людей не считали. Обстановка немного разрядилась благодаря романам Гарриет Бичер-Стоу и Фенимора Купера. Но ведь и индейцам все эти ирландцы, немцы, англичане и прочие «шведы» виделись наглыми и жестокими «гастарбайтерами».

Ты меня терпишь, я — тебя. Приучаться к терпению нужно, начиная с себя, с семьи. Если не воспитывать человека с раннего детства, то еще до школы ребенок быстро усвоит, кто свой, кто чужой, кто плохой. Но помимо семейного воспитания существуют и школа, и улица, и пропаганда — раньше советская, а теперь постсоветская, которая упорно навязывала и навязывает ксенофобию коренным жителям — славянам и не только. Известно, что для наших татар иной незваный гость из Центральной Азии или Северного Кавказа «хуже татарина».

С другой стороны, и «гости» слишком часто ведут себя неадекватно. И потому, когда я говорю о необходимости воспитывать уважение к иному, то имею в виду все семьи, к какому бы народу они ни принадлежали. Молодых выходцев с гор их отцы, матери, набравшиеся житейского опыта старшие братья должны предупреждать, что Москва и Санкт-Петербург — не большой аул, а нечто другое. В противном случае гласный и негласный запрет на вход кавказцев в бары и ночные клубы, что практикуется в Москве, Орле, Санкт-Петербурге, Саратове, Твери, Якутске будет иметь свои оправдания.

По данным ВЦИОМ, в 2014 г. 33% россиян признавали, что за последние годы люди друг к другу стали более нетерпимы9, и кривая нетерпимости растет2.

Терпимость, однако, имеет свои границы. Где они проходят, сказать трудно. Терпимость — обоюдоострый инструмент, поскольку порой терпимость одной стороны воспринимается другой стороной как слабость. В сознании российских граждан сохраняется убежденность, что «Кавказ признает только силу».

В СССР с диалогом культур дело обстояло сравнительно просто. Мы вступали в него по официальным праздникам и декадам советских народов. Приезжали на юбилейные даты местные творческие коллективы — плясали, пели на родном языке (в основном, конечно, плясали). Злобный Михаил Веллер об этом писал так: «Во Дворце съездов шло супердейство "Великому Октябрю — пятнадцать декад национального искусства пятнадцати братских республик!". И республики прогибались и пыжились счастьем будьте спокойны (пунктуация и синтаксис оригинала. — А.М.). Плясуны выкаблучивали, хористки вскрикивали, музыканты лязгали, граждане выключали телевизоры и шли чистить зубы перед сном»6. В советском просторечье народная среднеазиатская музыка именовалась «один палка, два струна». Впрочем, и русская гармошка не встречала понимания у декхан Ферганской долины. «Этнические танцы» — дело скучное, нудное, если, конечно, самому в них не участвовать.

Однако был и иной диалог. В Махачкале стоит памятник русской учительнице — молодая женщина в сапогах, с раскрытой книгой в одной руке, другой опирается на глобус. Я говорил со многими моими дагестанскими друзьями, они помнят, как звали их учительниц.

Коллега-этнолог поведала мне историю о «русской среднеазиатке», которая, вернувшись на свою историческую родину, зашла в церковь и попросила священника помолиться за ее родных. «Батюшка был выпивши, стал ругаться. А у нас (в Таджикистане. — А.М.) как хорошо было — зайдешь к мулле, дашь ему рубль, он и помолится». Отдельным людям разных религий куда проще договориться между собой, чем самим религиям.

Диалог происходил и при очень печальных обстоятельствах. Писатель Георгий Пряхин рассказал, как в село Николо-Александровское (на границе Калмыкии и Дагестана) большевики пригоняли тысячи азиатов, по большей части узбеков — «баев», «басмачей» и их «пособников»7, а на самом деле самую обыкновенную бедноту, как потом та же власть гнала сюда уже русских «кулаков» и «подкулачников». Как гнобили и тех и других — «смерть усердно прореживала и узбеков, и русских». И как поддерживали, спасали люди друг друга. В общем, создали большевики все условия для диалога цивилизаций. Потом «прощенные» советской властью узбеки вернулись домой. От них осталось кладбище, в котором лежат кости семи тысяч человек. Кладбище превратилось в пустырь. Нельзя ли узбекским властям, состоятельной диаспоре обратить внимание на эту, по выражению Пряхина, «акупунктурную» точку на безбрежном российском пространстве?

Думаю, что позаботиться об остатках кладбища обойдется не дороже, чем монумент Тимуру.

«Официальный» диалог религий и цивилизаций больше выглядит фикцией. Каким может быть диалог между религиями, если каждая заведомо уверена, что она мудрее и «истиннее», чем та, что напротив. Ислам — последняя религия, протестантизм — самая успешная, православие — самая духовная, буддизм — тот вообще вобрал в себя все религии… Мы — за мир, вы — за мир, они тоже за мир. Но мы за мир больше, чем вы. Может, правильнее говорить о монологе цивилизаций, каждой цивилизации? «Монолог цивилизации» звучит естественнее.

Религии — конкурирующие системы в борьбе за человека, за общество и за государство. Они схожи своим стремлением присутствовать на мирском — социальном и политическом — пространстве, они борются за место под солнцем.

В Евангелии от Матфея приводятся слова Христа: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю, не мир пришел Я принести, но меч» (Мф., 10:34). Сказано честно. Можно давать разные теологические и «светские» толкования этому месседжу, но суть высказывания не изменится. Николай Бердяев писал, что «самая крайняя реакционность и самая крайняя революционность одинаково готовы оправдать себя христианством»8. А в исламе разве не так? А в других монотеизмах? Да, сегодня крайности наиболее ярко обозначены в исламе. Хотя что здесь неожиданного? Ислам всегда был самой обмирщенной, самой политизированной религией. Пророк Мухаммад был политиком, ставившим перед собой политические задачи и добивавшимся на этой стезе успеха.

Исламское государство есть, а христианского нет, исламская экономика тоже есть, есть исламский банк, а православной (хотя есть придуманная в РПЦ православная бизнес-этика) и буддийской экономик нет, как нет и католического банка. Впрочем, ошибаюсь: пока готовился материал, в РПЦ додумались и до православного банка. В декабре 2014-го, в самый канун Нового года председатель Синодального отдела по взаимодействию церкви и общества Московского патриархата протоиерей Всеволод Чаплин заявил, что «у группы российских финансистов есть конкретный план по развитию православного банкинга». Бог им всем судья, но зато какие перспективы для партнерства с Исламским государством!

Другой вопрос, что исламского государства, как исламской экономики, никто в глаза не видел. Зато борьба за него идет и будет идти вечно, что в Иране, что в Афганистане, что на Ближнем Востоке, что на Северном Кавказе.

Диалог подразумевает желание понять другого, в данном случае — целую цивилизацию, в том числе разобраться, в чем она может оказаться лучше твоей собственной. А оно нам нужно? Без знакомства с другой цивилизацией, без уразумения ее преимуществ жить спокойнее. Конечно, кое-какая потребность в чужом опыте имеется. Каждому нужна передовая технология, изобретать которую одни цивилизации научились, а другие нет. Во всех цивилизациях люди хотят иметь iРad’ы и компьютеры. Зато не хочется заимствовать чужие цивилизационные ценности. Это правильно, ибо научиться стучать пальцем по клавишам проще, чем разобраться, в чем причины успеха обитающего по соседству создателя клавиш. Вдруг придется признать, что одна из глубинных — культурных, исторических — причин материального успеха — это религиозное реформаторство или приоритет личности над общиной, или контроль общества над государством. Вдруг придется признать, что твоя цивилизация «попроще» «ихней», что она заметно отстает!

Скрепя сердце приходится соглашаться, что самой успешной является еврохристианская (западная) цивилизация, ныне без устали проклинаемая идеологами Исламского государства и российской телепропагандой. Кстати, и исламские халифатисты, и кремлевские идеологи вовсю пользуются результатами западных достижений.

Запад «прорезает» Восток. Под его воздействием с начала XIX века медленно, а затем все быстрее там формируются вестернизированные элиты, которые становятся локомотивами развития Востока. Восток, конечно, тоже проникает в Запад. Но делает это куда в меньших масштабах, точечно, что ли. Счет принявшим ислам европейцам идет на тысячи (число русских оценивается от 6 до 10 тыс.), в ислам перешел, например, великий океанолог Жак-Ив Кусто, кто-то увлечен буддийскими штудиями, кто-то — китайской философией. Но речь идет, скорее, о любопытстве, о тяге к экзотике. Говорить о серьезном количественном внедрении Востока в Запад я бы не стал.

Экспансия Запада привела к обострению обстановки внутри Востока, где непонимание, трения между частью общества, погруженной в традицию, и «модернизаторами» становятся все более заметными. Напрашивается, пусть и зыбкое, сравнение с «западниками» и «славянофилами» в России.

Введение демократических норм в мусульманском обществе в некоторых случаях способствует усилению в нем фундаменталистских сил. На выборах в Иране, Палестине, Тунисе, Египте, да мало ли где еще, победу одерживали фундаменталисты. И кто знает, каких успехов они могли бы достичь в других мусульманских странах, если бы там существовали демократические нормы. Однажды в 2002 г. имам одной мечети в Ферганской долине, проникшись ко мне доверием, сказал, что, если бы выборы в его стране были честными, то Бен Ладен победил бы уже в первом туре. Преувеличение, конечно, но, если серьезно, то в те годы мусульманские радикалы пользовались в Центральной Азии, и особенно в Узбекистане, значительной популярностью. Вот ведь как получается: именно с утра до ночи нарушающие права человека авторитарные режимы оказываются последней инстанцией на пути исламистов.

Следствием — понятно, не единственным — разногласий между модернистами и «арабофилами» оказалась «Арабская весна», в ходе которой главной атакующей стороной стали приверженцы радикального ислама, сторонники исламской альтернативы. Это был прежде всего внутрицивилизационный конфликт, что было признано в принятой в начале 2013 г. «Концепции внешней политики РФ», где арабская весна трактовалась как «стремление [арабов. — А.М.] вернуться к цивилизационным корням» и констатировалось, что «политическое и социально-экономическое обновление общества зачастую проходит под лозунгом утверждения исламских ценностей»9. Впрочем, главным тезисом российской официальной идеологии остается то, что арабские революции есть продолжение «революций оранжевых» и спланированы они Западом.

Каждая отдельная цивилизация лепится из этносов, конфессий, локальных и региональных культур, и противоречия внутри нее не менее остры, чем «столкновение между цивилизациями». Только два примера: Варфоломеевская ночь 1572 года и неприязнь между суннитами и шиитами. Внутри христианства диалог между протестантами и католиками состоялся, в исламе возникшее в Средние века взаимное отторжение сохраняется, а в некоторых случаях переходит в нескрываемую ненависть. Внутрицивилизационный конфликт поставил на повестку дня внутрицивилизационный диалог, который не менее важен, чем «общение» между цивилизациями.

Что случится, если в отношениях между цивилизациями вдруг возникает равенство материальных сил? Очевидно, в исторически короткое время такое может произойти между Западом и Китаем. Внутренний валовой продукт КНР уже превзошел американский. Китай не только страна, это цивилизация, единственная полноценная цивилизация, имеющая государственные границы. Китай как был загадкой, так ею и остался. Возникает чувство, что между китайцами и всеми прочими стоит Великая Китайская стена, за которую можно заглянуть, но которую нельзя пересечь. Китай, китайцы настолько самодостаточны, что никакой диалог им вообще не нужен. Они без него обошлись. Я имею в виду не экономическое сотрудничество, сборку в Китае «пежо», «фольксвагенов», а теперь еще и аэробусов. За китайцами можно подсматривать, но не

более того.

Что отделяет китайцев от некитайцев? Иероглифы. Вот именно ими и выложена Китайская стена. Понравится вам сия метафора или нет, не знаю. Но может ли не-китаец мыслить иероглифами? Можно думать по-французски, по-английски, даже по-арабски, но чтоб иероглифами…

И уж коль речь зашла о языке, точнее, о языках. Никогда не мог уразуметь, для чего Бог устроил смешение языков? Наказать публику за гордыню, конечно, следовало. Но вводить такие жесткие санкции… Останься для всех один-единственный язык, было бы проще верить в Единого творца. И диалог упростился бы, да и на переводчиков, этих «ямщиков литературы», не надо было бы тратиться. А так ведь что получилось? Во французском языке есть слово «l’amour». Амур он и есть Амур, голый нагловатый человечек с большим луком, посредник между мужчиной и женщиной, секс-провокатор. Во франко-русском словаре против «amour» написано русское слово «любовь». Слово тяжелое, не в меру «филозофичное». В разных языках слова «стул», «стол», «шкаф», «кровать» разного рода — где мужского, где женского. И получается, что, разбирая перед сном кровать, одни разбирают ее, а другие его. Лично мне приятнее спать на ней, а не на нем.

Нашел о чем писать, только бумагу переводит, — возмутится читатель и будет прав. Но я заранее предупредил, что текст этот не более чем заметки. Это раз. А два — это то, что наша национальная традиция, культура каждого народа формируется не только на базе великих побед и поражений, но также из мелочей, к которым мы привыкли, на которые не обращаем внимания или обращаем, когда они вдруг попадают в перекрестье политики и их подкармливают конфликты. Ну, посмотрите хотя бы на оказавшуюся в центре диалога (да и не диалога, а целого скандала) цивилизаций проблему головного платка или хиджаба — что носить, кому носить, где носить…

Но продолжим о языке, теперь уже только о русском языке. Разве селившиеся в Средней Азии, Прибалтике русские стремились хоть как-то выучиться местным языкам? Пришельцы, простите за выражение, иммигранты (внутренние, разумеется), относились к коренному языку снисходительно. Существовал некий «комплекс колонизатора». Сразу оговорка: комплекс был условным; «наши колонизаторы» не разгуливали в колониальных шлемах. Как-то в середине 1970-х попал я на ташкентский шинный завод, где, трудясь на вредном производстве, губили здоровье русские бабы. Лучше уж носить хиджаб…

Отстраненность от местного мира была естественной. В разных регионах это было обусловлено разными причинами. Например, в Средней Азии русские были заняты почти исключительно в современном секторе экономики, тогда как местные жители работали в традиционных секторах — аграрном, в торговле. Бесконечно долго можно говорить о культурных различиях. Но была и общая причина, состоявшая в том, что советская власть, главными носителями которой были русские, навязывала свою волю силой, разрушала существовавшие до нее социальные, человеческие связи. С этой точки зрения, уничтожение в 1930-х гг. до полутора миллионов кочевников-казахов, а до того сотни тысяч декхан-«басмачей», высылки латышей (126 тыс. человек), литовцев (130 тыс.), эстонцев (20 тыс.) — явления однопорядковые. Это можно считать и формой колонизации, но прежде всего это была советизация, под нож которой попадали не столько по этнической, сколько по социальной принадлежности.

Итак, советизация приводила к естественному отторжению русских, но, с другой стороны, столь же естественной была и русификация, главным аспектом которой было распространение русского языка. Знание языка «метрополии» стало обязательной ступенькой для карьеры. В восточных и южных регионах СССР для местной молодежи русский язык открывал новые культурные пространства, через русский в местную культуру вводились новые термины и понятия. В какой-то степени его миссию можно сопоставить с миссией английского языка.

Вот и не было у «понаехавших» русских мотивации изучать местный язык. Не было даже простого интереса к овладению местными «наречиями». Редкие попытки обучить русских чужому языку оказались безуспешны. Однажды это попробовал сделать Сергей Довлатов, решив познакомить русских детей с эстонским языком. Он организовал в «Вечернем Таллине» «Эстонский букварь», где напечатал такое стихотворение:

У опушки в день ненастный

Повстречали зверя (на картинке был изображен мишка. — А.М.).

Мы ему сказали: «Здравствуй!»

Зверь ответил: «Тере!»

И сейчас же ясный луч

Появился из-за туч.

Инструктор местного Центрального комитета партии назвал это «шовинистической басней», в которой намекается на то, что эстонцы — звери. Довлатову дали по шапке, и дело тем кончилось.

В трудные годы царизма работавшим в Туркестане русским чиновникам за знание местных языков полагалась доплата к жалованью, если не ошибаюсь, до 15%. Спросите теперь, сколько сотрудников российского посольства в Казахстане знают казахский язык, в Узбекистане — узбекский, а в Азербайджане — азербайджанский. А ведь, не зная языка, не поймешь, до конца не прочувствуешь, где живешь, где работаешь. Классиком было отмечено, что русские вообще «не любопытны». Образцом нелюбопытности мне долго служил один трудившийся в Алжире полковник, гордившийся тем, что в городке, где он проживал, дальше рынка нигде не был. К тому же он призывал своих подчиненных.

Был совершенно не любопытен и не способен к диалогу коммунизм, на котором воспитывалось три советских поколения. Позиционировавший себя как религия, как совершенная общественная цивилизация советский коммунизм был агрессивен больше, чем любая другая религия, но все равно уверял, что именно он и есть «религия мира». Вот характерные высказывания советских политиков: «мир капитализма обречен», «у нас с вами (Западом. — А.М.) главное разногласие по земельному вопросу — кто кого раньше зароет», «мы еще покажем последнего попа». Нас систематически отучали от диалога, да и просто не пускали за границу, для чего существовала так называемая «выездная виза».

Коммунизм схож с атеизмом, последователи которого честно заявляют, что Бога нет, что они не нуждаются в этой «гипотезе». Дело, однако, в том, что при советской власти атеизм из частного убеждения превратился в государственную политику и стал почти таким же страшным, как и коммунизм.

«У советских собственная гордость», и далее: «на буржуев смотрим свысока». Но смотрели свысока не только, и даже не столько на буржуев — своих истребили, а до чужих было не доехать. «Свысока» смотрели вообще на все. Официально смотрели. Неофициально всему чужому, «буржуйскому» завидовали.

Как долго сами приучались, приучали и приучили остальные народы СССР к тому, что русские им старшие братья! Мы и китайцев к этому чуть не приучили, но Хрущев нарвался на Мао Цзэдуна, который живо объяснил Никите Сергеевичу, что его, китайца, учить не надо. После одной из встреч с Никитой Сергеевичем Мао говорил своим приближенным: «Их истинные намерения контролировать нас. Они пытаются связать нас по рукам и ногам, но ведут себя как идиоты…» Интересно, что бы сказал председатель КНР о нынешних российско-китайских отношениях?

В Восточной Европе почему памятники советским солдатам крушат и передвигают с глаз долой? Потому что у местных жителей эти памятники вызывают ощущение, будто «старший брат» навсегда у них обосновался в роли надзирателя. Да к тому же еще до сих пор назойливо требует благодарности за совершенное 70 лет тому назад. В 1968 г., когда СССР оккупировал Чехословакию, появился анекдот: что думает чех, когда утром видит под своими окнами танк? — Брат приехал.

И будто в наказание за советское политхамство, при Путине, «встав с колен», Россия превращается в младшую сестру Китая.

Когда братья-славяне от имени РСФСР, УССР и БССР в 1991 г. подписывали в Беловежской Пуще известный договор, они, как потом выяснилось, не хотели разрушать Советский Союз. Они были уверены, что не разваливают страну, но просто ее переделывают, а все прочие неславяне (короче — «чурки») прибегут, приползут и подпишут все, что им повелят. Но не приползли.

Между прочим, есть мнение, что стань в то тяжелое время президентом лежавшего в коме СССР неславянин Назарбаев, недавняя история могла оказаться иной. Не хочу ни с кем на этот счет спорить, но что-то подсказывает реальность «назарбаевского сценария» выживания Союза.

Образ «старшего брата» намертво встроен в отечественную политическую культуру. Порой он переносится на другие культуры и народы. Как страстно убеждает Кремль французов с немцами, у них тоже есть старший, «большой брат» — американцы! Потребность европейцев в «большом брате» оригинально истолковал национал-подросток и большевик Эдуард Лимонов, однажды утверждавший, что Запад обожал Сталина, «его сапоги, усы, трубку, фуражку и звезды генералиссимуса и (западники. — А.М.), как нашкодившие дети, грезили о наказании, чтобы суровый отец народов снизошел до их порки». И далее: «Запад зайдется в экстазе, если в России восторжествует суровый и красивый, молодой, стройный хищный зверь без лишних мышц»10. Ошибся писатель. Пришел и суровый, и стройный, но мазохистских настроений в Европе и Америке незаметно. Да, в паре рейтингов «сурового и стройного» поставили на первое место среди мировых политиков. Но ведь это первое место «со знаком минус».

Обидно другое. По лености Россия теряет свое культурное, как принято называть, русскоязычное пространство. Она оказалась неспособной защитить эту культуру, точнее, правящий класс не захотел ее защищать. Ведь пользы для его личного кармана от этого никакой. Разговоры на эту тему на девяносто девять процентов остаются формой популизма и пропаганды одновременно. Произносимые словеса благородны, но за ними ничего не стоит, не считая парадных мероприятий и награждений. Понятно, противостоять натиску английского, этого тарана западной культуры и западных технологий, невозможно. Да и незачем. А вот сохранить заповедник, лучше сказать, оазис русской культуры, было возможно. Что стоило повысить за счет федерального бюджета зарплату преподавательницам русского? Понятно, что это смотрится не так помпезно, как оказавшийся неподъемным мост через Керченский пролив. Не то обидно, что через 30 лет наши постсоветские внуки будут общаться между собой на английском. Плохо, если русский останется совсем уж маргинальным, ненужным.

Пока что русский где-то сохраняется как второй официальный, где-то — как язык межнационального общения. Практика показывает, что договориться о статусе языка всегда возможно. Другое дело, что этот вопрос оказывается инструментом политической интриги. Его разыгрывают как местные националисты, так и российские «патриоты», включая тех, кто состоит в политическом истеблишменте. В результате русский становится каким-то «обиженным», вечно нуждающимся в защите языком, а то и «языком оппозиции», в чем также мало хорошего.

Правда, в какой-то мере русский язык поддерживают мигранты, которые, с одной стороны, овладевают им в рамках производственной необходимости, зато с другой, будут нуждаться в его освоении по мере того, как какая-то их часть оседает на российских просторах. И посылает своих детей в московские, санкт-петербургские, саратовские и прочие школы.

Заметки подходят к концу. Они далеко не эвристичны. Я ничего не открыл, нового ничего не предложил. Однако выводы делать придется, хотя я этого не люблю. Выводы эти относятся к лицам всех национальностей, включая азиатскую, кавказскую, русскую и пр.

Вывод первый. Сосуществование народов, культур, религий — вечная и всеобщая проблема. Мы — не враги, мы просто разные.

Вывод второй. Берегитесь собственных фобий, этнических и религиозных. Да, фобии заложены в человеческой натуре. Но учитесь сдерживать их. Одергивайте «своих» ксенофобов.

Вывод третий. Меньше верьте политикам и нынешней телепропаганде, вдалбливающим, что вокруг нас одни враги и американцы.

Вывод четвертый. Не проклинайте миграцию. Движение народов было, есть и будет, ибо оно — один из движителей нашей общей цивилизации.

Вывод пятый. Не брезгуйте чужим. Заимствуйте то, что вам подходит. Когда-нибудь оно станет вашим.

Вывод шестой. Воспитывайте в себе любопытство, интерес к чужому. Попробуйте понять, почему одни тянутся к хиджабу, а другие к мини-юбкам. Почему одна цивилизация запрещает вино, а для другой — выпивка неизбежная часть культуры общения.

Вот видите, как все просто…

И все же…

P.S. Несмотря на всю мою терпимость, есть на постсоветском пространстве один народец, который мне (и не только мне) несимпатичен. Он держится сплоченно, ведет себя вызывающе и постоянно дает тебе понять о своем превосходстве. Я сталкивался с выходцами из него в Казахстане, Азербайджане, Кыргызстане, Таджикистане, в Москве, в Казани — словом, повсюду. Несмотря на дисперсность, у этого «этноса» единые поведенческие нормативы, психология и даже одежда. Это — гаишники. Про российских даже не говорю. Но однажды я переезжал из Алматы в Бишкек, а спустя несколько дней обратно. Шофера-казаха сразу остановили киргизские «полиционеры», на обратном пути шофер-киргиз был схвачен их казахстанскими коллегами. Оба водителя отозвались о стражах порядка одинаково — «ну и народ!».

Опубликовано в журнале:

«Дружба Народов» 2015, №3

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 10 марта 2015 > № 1458925 Алексей Малашенко


Киргизия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > kg.akipress.org, 30 января 2014 > № 998850 Алексей Малашенко

Если в Кыргызстане кто-то захочет взять власть, то он ее просто не удержит. Не то общество, - политолог А.Малашенко

С 26 по 29 января Кыргызстан посетил ведущий исламовед и политолог России Алексей Малашенко. Эксперт провел открытые встречи в вузах Кыргызстана, на которых рассказал о своем видении ислама в российском обществе, Центральной Азии и на Ближнем Востоке на основе анализа событий недавнего времени и исторических тенденций. Перед своим отъездом 29 января Алексей Малашенко дал интервью информационному агентству АКИpress.

- Алексей Всеволодович, как часто вы приезжаете в Кыргызстан? Когда были в последний раз и как вы оцените сегодняшнее состояние развития парламентской системы?

- На этот вопрос я бы посмотрел чуть пошире. Есть Центральная Азия и Казахстан, но с точки зрения политического устройства я бы сказал так: Центральная Азия и Кыргызстан. Потому что здесь все-таки парламентская система. Пусть болезненно, пусть с трудом и чудом сформировавшаяся, но заработавшая. Когда эта система возникла, многие мои коллеги давали ей месяц, два месяца, полгода. И вам честно могу сказать, что я давал год. Говорил, что если в течение года уцелеет, то пойдет дальше. Она дальше пошла вопреки прогнозам большинства. И у меня такое, не сочтите за хвалу, мнение: это маленькое чудо. И я считаю, что здесь, в Кыргызстане, несмотря на все эти противоречия, на все то, что мы видим - подсиживания, личные отношения, но эта система выжила. И общество, по-моему, даже уже начинает понимать, какую ценность эта система несет.

Эта система свободных людей, которые способны выражать свое собственное мнение, никого не боясь. Они себя достойно ведут, что по телевидению, что на встречах. Это люди с гражданским сознанием, и я бы сказал с национальным сознанием. Они понимают, что живут в несколько ином государстве, чем все вокруг. Они критикуют, этим и тем недовольны, но это нормально. Я бы очень хотел провести опрос населения с вопросом: «Вы хотите отца нации? Или хотите вот такую борьбу, сложную, отчаянную?». Понимаете, это главное достижение, которым нельзя пренебрегать. Я немного завышаю, но надоела критика. Мы можем критиковать кого угодно, что Алмазбека Атамбаева, что правительство, кого угодно и за что угодно.

- Какими, вы считаете, были бы итоги опроса?

- Я думаю, что большинство предпочло бы то, что сейчас. Я не знаю, какое большинство, 55%, 60% или 70%, но все-таки люди сейчас чувствуют себя людьми, а не подданными.

- В прошлых ваших интервью, при правлении Бакиева, вы говорили о том, что государственность в Кыргызстане очень слаба. Какой вы видите ее сейчас?

- Я думаю, что сейчас переходный период, качественно новая государственность, которая построена не на одном лидере и его семье, а на некоем плюрализме. И то, что государственность выжила в самый трудный момент (ошские события, многопартийность), она устояла. Потому что если писать о Кыргызстане год или даже полгода тому назад, можно было сказать: «Они поиграют и бросят. Захотят хозяина». Но когда так долго не хочется хозяина, то к этому привыкаешь.

- Зимой обычно затишье. Ряд экспертов говорят о возможных волнениях весной...

- Новой революции, думаю, весной не будет. Потому что есть партии. Они противостоят друг другу. Политическое соперничество идет на уровне партий, как бы они не назывались: плохие, хорошие. И когда существует партийная система, то выход энергии осуществляется через парламент и партии. А когда происходит затык (у вас он был пр авторитарных режимах), тут и появляются все всадники и прочие. И если вдруг на секунду предположить, что кто-то захочет взять власть, то он ее просто не удержит. Не то общество. Кончено, существует внешний фактор — вы вызываете раздражение у соседей, которые прочили вам крах.

- Вы затронули вопрос внешнего влияния.

- В Кыргызстане, как и у всех стран, многовекторная внешняя политика. Здесь Китай, Россия, США и Турция, хотя я не преувеличивал бы ее роль. У вас, я думаю, некая проблема будет с Китаем и Россией. Китай — это глыба, которая продвигается и подминает под себя все, что есть. Договариваться с Китаем в принципе возможно, потому что китайцы в политику не лезут. Но такому маленькому государству находиться под таким экономическим прессом... Как выстраивать отношения — это проблема. Даже если эта гора еще не обрушилась, но она уже нависла. Вторая проблема — это Россия, интеграция. Интеграция — дело хорошее. Я считаю, что она должна идти, но так, как она происходит сейчас... Конфликты, возникающие между национальными интересами и интересами интеграции, - это проблема. Что поставить на первое место: интеграцию, от которой отдача будет через несколько лет, или национальные интересы, которые могут быть испорчены быстрой и некорректной интеграцией? Россия торопится с интеграцией, и на вас будет давление. Вы видели, как Россия буквально впихнула в ТС Армению. Действовать в этих условиях очень трудно. Не отказываясь от интеграции, в условиях нажима отстаивать свои интересы.

И у Алмазбека Атамбаева сложная ситуация. Но я считаю, что он хорошо держит удар. С Путиным разговаривать сложно, особенно на тему интеграции. Но говорить о том, что Кыргызстан обречен на интеграцию, я бы не стал.

- Раньше вы считали, что Кыргызстану не избежать интеграции.

- Не избежать, но вопрос о том, какая интеграция, на каких условиях и как это все будет происходить.

- Алексей Всеволодович, как вы как исламовед оцените религиозную ситуацию здесь?

- Исламизация — это естественный процесс. Для Кыргызстана это в каком-то плане продолжение возрождения ислама, который тут был достаточно слабым. С другой стороны, часть мусульман, настроенных более радикально, настроены на более жесткую исламизацию, чтобы в обществе соблюдали исламские нормы поведения, отказавшись от культурного плюрализма. Помимо внутренних рычагов, есть внешние рычаги. Это приводит в смятение ту часть кыргызского общества, которая по-прежнему индифферентна к исламу. Поэтому сейчас есть некие трения между теми, кто воспринимает ислам как культуру и традицию, и теми, кто пытается навязать ислам. Если государство изолирует себя от этой проблемы, то могут быть сложности. Здесь государство должно поддерживать муфтият. Но к нему большие претензии к образованию, умению вести пропаганду и умению общаться с верующими. Но тем не менее, это инструмент, который можно совершенствовать. И таким образом сдерживать конфронтационные настроения между традиционным и радикальным исламом. И сдерживать не запретами и кулаками. Нетрадиционный ислам при кнуте сожмется, как пружина, и потом ударит как на Северном Кавказе. Поэтому нужно иметь терпение и находить консенсус. Что может помочь?

- Возможно, светское образование предотвратит радикализацию?

- Безусловно, образование один из рычагов для преодоления захолустного примитивного мировоззрения. Но не абсолютизируйте его. Известны случаи, когда прекрасно образованные люди оказываются погруженными в отнюдь не умеренный ислам.

- Каково ваше мнение о религиозных течениях?

- На встречах со студентами меня спрашивали про «Таблиги жамаат». Я считаю, что его нельзя запрещать категорически. Это никакие не экстремисты. Если их запретить, то как в песне — придут честолюбивые дублеры. Хотя бы люди из «Хизб-ут Тахрир». Таблиги запретили в Центральной Азии и России. Это ошибка. С ними можно было работать. Это вообще, между прочим, ханафитский ислам, традиционный.

- Каковы ваши прогнозы в этой сфере на фоне вывода войск коалиционных сил из Афганистана?

- Вывод войск не приведет к обвалу Центральной Азии. Талибы, которые придут к власти, будут заниматься государственным устройством Афганистана. Они будут работать на позитив. Есть отдельные группировки, но это не та сила, которая сломает стабильность в ЦА. Угроза может исходить каким образом: талибы победили, они выгнали американцев, это победа ислама. Это будет чисто психологически стимулировать те группировки, которые есть в ферганской долине, Таджикистане. Тотальной войны не будет, но они могут испортить настроение.

- Спасибо за уделенное время.

Справка: Алексей Всеволодович Малашенко - доктор исторических наук, старший научный сотрудник и сопредседатель программы «Религия, общество и безопасность» Московского Центра Карнеги, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН, профессор Московского государственного института международных отношений МИД РФ. Алексей Малашенко автор и редактор множества книг на русском, английском, французском и арабском языках, среди которых: Islam in Central Asia, «Исламская альтернатива и исламистский проект», «Ислам для России», «Мой ислам», «Центральная Азия: на что рассчитывает Россия?», The Fight for Influence, Russia in Central Asia.

Киргизия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > kg.akipress.org, 30 января 2014 > № 998850 Алексей Малашенко


Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 30 октября 2013 > № 948611 Алексей Малашенко

Религию невозможно отделить от политики

Алексей Малашенко

«Отечественные записки»: Алексей Всеволодович, сейчас много говорят о том, что в мире наблюдается ренессанс иррационализма. Как Вы думаете, так ли это?

А. М.: Я не совсем понимаю, почему противопоставляют рационализм и иррационализм. Одного без другого не бывает. Если рассуждать о религии, то на первый взгляд она представляется иррациональной — в контексте социально-экономического развития, политики, того, что можно назвать прогрессом, научным или еще каким-то. Но это тот самый иррационализм, который придает устойчивость рационализму. Он его, если угодно, скрытый противовес, «тормоз». Необходимо нечто, что сопротивляется безудержному движению, создает силу трения, заставляет осмотреться, подумать, быть осторожным. Без противодействия движению, без «тормозов» оно становится опасным.

Если мы посмотрим на нашу жизнь, то заметим: самое приятное, что мы делаем, — иррационально. Когда, например, слушаешь музыку, ходишь в театр, книги читаешь, вкусно ешь, пьешь, — для чего это? Это же иррационально, даже бессмысленно. Точно так же, как когда начинаешь поститься, изображать из себя аскета, религиозного человека — это тоже иррационально. В чем практический смысл веры в Бога? Наверное, религия с ее обязательным консерватизмом — и есть такой тормоз.

ОЗ: Как, по-Вашему, за последние десятилетия состоялось в России исламское возрождение или нет?Если да, то в каких формах?Если нет, то почему?

А. М.: Хороший вопрос. После того как распался Советский Союз, казалось, что термин «ренессанс» безупречен для описания постсоветского состояния религии — когда-то я написал книжку под названием «Возрождение ислама в современной России». Но, во-первых, ислам и не умирал. Председатель Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин как-то заметил, что речь шла не о возрождении ислама, а скорее о его легитимизации. Этот термин заслуживает внимания. Феномен, который мы называем «возрождением» или «легитимизацией», в постсоветское время имел место и в исламе, и в православии. Это был возврат религии в нормальное состояние, преодоление советского атеизма, навязанного большевиками людям безбожия. Религия была для большевиков едва ли не главным конкурентом в борьбе за общество, за человека. Не хочу повторять такую банальность, что коммунизм — это тоже религия. Кстати, и он был иррациональной идеологией. Главное, что требовалось, — верить в него.

Но вернемся к возрождению ислама. На практике это было восстановление свободы вероисповедания, снятие формальных и неформальных запретов на отправление религиозных обрядов, возврат верующим мечетей, строительство новых храмов (до 1989 года в России, по одним данным, была 41 мечеть, а по другим — 90, сейчас счет идет уже на тысячи), создание системы религиозного образования. И, наконец, — право на религиозную идентичность. Но появились и проблемы. Смотрите: в России сегодня — не только в России, везде, но у нас это более заметно и более конфликтно, — три идентичности: национальная, то есть российская, гражданская; этническая и религиозная. Не обязательно гражданская идентичность («я — россиянин») и религиозная («я — мусульманин») совпадают, они могут и конфликтовать. И последнее — политизация религии. Она сегодня имеет место и в православии. В исламе же связь политики и религии присутствовала всегда. Когда идут разговоры о том, что надо отделить религию от политики, стать поголовно «се-куляристами» — это замечательно, но невозможно, а применительно к исламу это и вовсе абсурд. Ислам изначально был обращен на решение светских, в том числе политических, государственных проблем. Пророк Мухаммед, создатель ислама, был великим политиком. Не будь у него политического таланта, политической напористости, дипломатичности, даже хитрости, ислам бы не состоялся.

ОЗ: Ислам — не только религия, это интегральная система, где и общественная жизнь, и политика соединены. В силу этого обстоятельства ведь и пострадали христианство и ислам от атеизма по-разному. Необходимым условием для христианства, для православия в частности, является полноценное существование церкви. Но ислам-то по-другому строится.

А. М.: Вы абсолютно правы. Только к этому надо добавить еще одну вещь: во-первых, в России ислам — религия меньшинств, а бороться против идентичности меньшинств даже при тоталитарном режиме было не так-то просто. Выстраивая отношения с исламом, большевики нуждались в консенсусе. Я имею в виду в первую очередь Среднюю Азию и Кавказ. Там без компромисса с традиционным обществом, без того чтобы позволить людям сохранять ислам как регулятор социальных отношений, установить советскую власть было невозможно. В Средней Азии басмачи вели против большевиков джихад. Кстати говоря, это было чем-то похоже на Афганистан. Пока басмачей не сделали председателями колхозов и вообще не дали им какую-то советскую должность, война казалась вечной.

Ну а дальше в мусульманских регионах СССР наступило мирное или, если угодно, «полумирное» сосуществование государства и религии. Игрались традиционные и комсомольские свадьбы, чтение стариками Корана порой шло под видом встреч ветеранов, коммунистов иногда хоронили дважды — по советскому и исламскому обряду. Большевики нутром чувствовали, что ислам — это та сила, с которой бессмысленно воевать.

Обратите внимание на то, что татарский ислам был задавлен почти так же, как и православие. Татары были более русифицированы, жили в центре России, в общем — были «свои ребята». И потому давили «своих мусульман» точно так же, как и православных. Я думаю, что из отношения государства к татарам-мусульманам и родилось замечательное идиотское выражение: «мусульманская церковь».

ОЗ: Есть прекраснодушная идея, что в России исторически сложился уникальный симбиоз православия и ислама. Но у меня всегда было такое ощущение, что это просто соседство по коммунальной квартире: все друг друга тихо ненавидят, но вынуждены жить вместе — уходить некуда. Что Вы думаете по этому поводу?

А. М.: У нас были попытки христианизации татар. Екатерина II в конце XVIII века поняла, что это невозможно, хотя и после нее православные миссионеры пытались действовать в этом направлении среди татар. Не получилось это, и не могло получиться. Что касается симбиоза... какой там симбиоз? «Поскреби русского — найдешь татарина» и наоборот. Но сколько мусульманина ни «скреби», никакого православного не получится. Христианство и ислам — это религии-конкуренты. Каждая доказывает свое превосходство. Особенно ислам, идеологи, богословы которого считают, что он взял лучшее из всех предыдущих традиций и является самым последовательным монотеизмом. Последнее — правда. В исламе имеется жесткий и честный принцип — таухида (строгое Единобожие, не предусматривающее наличия каких-либо еще богов или неких странных персонажей, например Троицы).

Сосуществование православия и ислама — неизбежное и вынужденное. Существует взаимопонимание, но остается и конкуренция. Конкуренция за человека. И когда мы говорим о диалоге между этими двумя религиями — это на самом деле не диалог, а необходимость признания вечного мирного сосуществования и дискуссии. Это очень сложно, особенно с учетом политического фактора. Но уж такова наша общая судьба.

ОЗ: Каковы, по-Вашему, перспективы такого сосуществования?

А. М.: Православно-исламские отношения в России в принципе нормальны. Однако мусульман, точнее многих представителей мусульманского духовенства, раздражают амбиции РПЦ быть «религией номер один», политические претензии, разговоры о «святой Руси». В Конституции РФ декларировано равенство религий. Теоретически так и должно быть. Но, с другой стороны, православие — религия большинства населения, церковь всегда (до 1917 г.) тесно сотрудничала с государством. Думаю, здесь трений не избежать.

А вот что помогает сосуществованию двух самых многочисленных конфессий России, так это их антизападничество. У них общий раздражитель — западное христианство, вообще секулярный Запад. И это — точка для согласия. Дескать, вот он, наш противник, а вот мы, при всех наших различиях, будем ему оппонировать. Любопытное обстоятельство: в РПЦ с уважением относятся к фундаменталистам Ирана, известно, что представители церкви посещают эту страну и ведут задушевные беседы со своими шиитскими коллегами.

ОЗ: Согласны ли Вы с тем, что существует такое явление в мире вообще и в России в частности, как исламофобия?Если да, то каковы природа и корни этого явления?

А. М.: Это явление существует, и я к нему подхожу двояко: во-первых, на чисто эмоциональном уровне это «нехорошо»: нельзя ненавидеть любую другую религию, ксенофобия здесь вредна и опасна. В то же время при объективном, так сказать, академическом подходе оказывается, что у исламофобских настроений есть объяснимые корни. У мусульман, у ислама огромное количество неизрасходованной энергии, религиозных, политических амбиций. Что имеется в виду? Ислам — последняя, самая совершенная религия, ее пророк Мухаммед — «печать пророков», и, кажется, мусульманский мир «обречен», заведомо обречен на то, чтобы быть «самым-самым». Но мусульмане проигрывают экономическое, политическое и военное состязание Западу, да и России, точнее, проигрывали Российской империи. Они себя чувствуют ущемленными: они были колонизированы и оказались в подчинении у иноверцев. А шансы на победу у ислама были: арабы пересекли Пиренеи, османы осаждали Вену, казалось бы, еще немножко, но... Не получилось.

Все это воспринимается очень болезненно. Особенно если учесть, что ислам предлагает оптимальную, прямо-таки идеальную модель государства — «исламское государство», идеальную модель экономики, самое совершенное устройство общества на основе данного Всевышним шариата. Наконец, все мы, верующие, рано или поздно должны прийти к исламу, перейти в ислам, то есть мир станет исламским.

И при таком потенциале — проигрыш. Отсюда раздражение, желание доказать, что «мы не хуже вас», не слабее, заодно и стремление отомстить за унижение, за то, что Запад хочет навязать мусульманам свою волю, свои ценности. Крайняя форма таких настроений — терроризм. 11 сентября Америка (а заодно весь Запад) была наказана. Отсюда же такая болезненная реакция на карикатуры на пророка, на фильмы с критикой исламского отношения к женщине и прочее.

Все это вместе взятое вызывает недоумение, раздражение у немусульман, провоцирует их страх перед исламом и является источником неприязни к исламу, исламофобии.

ОЗ: То есть исламофобия подпитывается у немусульман соответствующим поведением, реакцией мусульман?

А. М.: В каком-то смысле да.

ОЗ: А она имеет, по-Вашему, религиозные корни в христианской среде, в иудейской — эта исламофобия? Или это не религиозной природы явление?

А. М.: Исламофобия тесно связана с политикой, Мы уже говорили, что все религии политизированы. Там, где политика, — случается и кровь. Кровь удваивается, когда политика проводится именем Бога. Ведь тот, кто встал на путь «священной войны», исламской ли, христианской, отвечает не перед нацией, не перед государством или президентом, не перед своей совестью, но перед Аллахом.

ОЗ: Существует известная напряженность между исламом и иудаизмом. В чем ее корни?

А. М.: С чего все началось? Когда пророк Мухаммед формулировал исламские идеалы и нормативы поведения, когда получал откровения от Всевышнего, он уже был знаком с иудаизмом и христианством. Поэтому, с одной стороны, он учитывал опыт более ранних монотеизмов, а с другой — творил новое учение. От старого видения было необходимо дистанцироваться: «Я у вас много заимствовал, но мое учение лучше, поэтому вам лучше его принять». В Медине, куда Мухаммад и его сподвижники перебрались в 622 году, иудеи были их ближайшими соседями. У пророка не задались отношения с иудейскими племенами: Бану Кейнука, Бану Хазрадж, Бану Аус и Бану Надир. Однажды иудеи не поддержали его в сражении с язычниками. В отместку Мухаммад одних иудеев изгнал из города, а других уничтожил. То были прежде всего политические игры. Но они были замешаны на религии.

ОЗ: Мусульмане постоянно говорят: «Мы не против евреев, но против сионизма». Но то, что мы сейчас имеем, в реальности больше похоже на антисемитизм. Если я Вас правильно понял, антисемитизм имманентно в исламе присутствует?

А. М.: Возможно, мое суждение покажется неприемлемым. Но все же... Отношения между арабами и евреями — это отношения двух братских семитских народов. Хорошо известно, что в любой семье, если братья ненавидят друг друга, то ненавидят основательно. С другой стороны, в Израиле живет больше миллиона арабов, и они прекрасно уживаются с евреями. В Израиле один мой коллега, еврей, как-то разговаривал по телефону с другим «лицом еврейской национальности» на арабском языке. Я говорю: «Как?» — «А вот так, — отвечает, — некоторые его тоже знают». Мол, здесь все свои.

Не думаю, что мусульман так уж волнует иудаизм. Антисемитизм сегодня неотделим от антисионизма. Сионизм же — идеология собирания евреев у горы Сион, создания там еврейской этнорелигиозной общины, государства. Когда Великобритания в 1918 году предложила евреям для этого «кусочек Палестины», началась миграция, которая после Второй мировой войны стала обвальной. На территории, которую арабы считали своей, возник Израиль. В 1948 году арабы решили его уничтожить. Была война, которую они проиграли. Начался бесконечный ближневосточный конфликт, в который были вовлечены Америка, СССР, Европа. Сионизм стал средоточием арабской ненависти.

К сожалению, этот конфликт ужасен тем, что он никогда не будет решен — слишком тесно переплетены в нем политика, межэтнические отношения, религия. Это вечный конфликт. Правда, покойный лидер Палестинского движения сопротивления Ясир Арафат утверждал, что его «решит арабская матка», то есть демография. Но похоже, что и матка эта его тоже в ближайшем будущем ничего не решит.

ОЗ: Сейчас говорят о двух тенденциях: секуляризации и клерикализации, хотя, опять же, для ислама различение этих двух понятий достаточно условно. Так куда мы идем? К секуляризму или к клерикализму? Если посмотреть на это с точки зрения ислама.

А. М.: Ох, как все непросто. Идеальный вариант — это отделение религии от политики. Но это невозможно. В исламе тем более. Как говорил покойный Хомейни, «отнять у ислама политику — это значит кастрировать его». Хотя вообще-то есть даже теория исламского секуляризма, книжки об этом пишут. Но секуляризма в исламе нет. Есть попытка мягкого сочетания религии и решения мирских проблем. Ислам — самая обмирщенная религия, вовлеченная в решение светских вопросов.

Посмотрите, как политизируется православие, хотя его идеологи публично в этом стесняются признаться. А глобализация — казалось бы, вообще светская штука, — там разве не задействована протестантская этика, причем конкретного протестантизма? Есть, между прочим, католическая этика труда и протестантская этика труда. Об этом еще Вебер писал.

Мы находимся в дурацком положении: все «нормальные современные» люди — за отделение религии от политики, но это невозможно. Следовательно, мы вынуждены с этим считаться, приспосабливаться к данному обстоятельству, но и религию тоже приспосабливать, реформировать ее, не давая ей уж слишком много воли.

ОЗ: Вам не кажется, что «арабская весна»расставила иные акценты в этом вопросе? В частности, показала, что авторитарным режимам существует только одна альтернатива — демократический исламизм, условно говоря. Или что-то иное?

А. М.: Мы с Вами мыслим очень схоже. Вы произнесли слово «альтернатива», а у меня была книжка «Исламская альтернатива и исламистский проект». В 1950—70-е годы были национальные модели, был арабский социализм, были египетские, алжирские, сирийские, йеменские социализмы, наши советники даже Карла Маркса пытались внедрить к арабам. Была попытка внедрить классическую рыночную экономику, было подражание Западу, был французский язык — все было... и все провалилось. Кеннеди сказал, что Тунис должен стать западной (или американской — точно не помню) витриной. Потом настало время авторитарных режимов, которые застопорили развитие. Дальше — «арабская весна», приведшая к власти исламистов. Самое время подумать об исламской альтернативе. Это не значит, что все поголовно ее поддерживают: ну, может быть, половина, а может быть, еще меньше, но зато это активная, амбициозная публика, полагающая, что перемены можно совершить, идя по пути ислама. А что? В Америке плохо, в Европе плохо, Советский Союз развалился, свои правители развели семейственность, коррупцию, а ислам — вот он. Вот пророк Мухаммед, когда-то основавший справедливое исламское государство. Я утрирую, примитивизирую даже. Но суть дела именно такова.

Другой вопрос — насколько реально это самое исламское государство? Покажите мне его! Получается, что исламское государство было только во времена пророка в VII веке. А дальше? Многие пытались его построить, но безрезультатно. Исламская альтернатива, производные от нее исламское государство, исламская экономика — это на поверку мифология, иррационализм, если помните, с чего мы начинали разговор. Не может быть исламского государства. Зато может быть странный синтез с другими моделями. «Братья-мусульмане» в Египте пришли к власти, используя демократические принципы.

Возьмите исламские банки. Формально все замечательно — никакого ссудного процента нет. Но вникните в их схему — и вы обнаружите, что мошенничать внутри исламской банковской системы можно не меньше, чем в обыкновенной, так сказать, «христианской». К чему я веду? Мусульмане обижаются, когда говоришь: нет и не будет исламского государства, исламской экономики... Но здесь важно другое — борьба за их создание будет продолжаться. Так мы в СССР пытались построить коммунизм. Но коммунизм — это что-то такое связанное с «именем Ленина», человека, которого можно любить, можно не любить, а тут — «именем Аллаха». С этим не поспоришь!

Интересно, как поведут себя братья-мусульмане в Египте, где у них есть шансы удержаться у власти? Там новая исламизированная конституция, заговорили о шариате. Но ведь помимо шариата и работать надо, реформы проводить. А проведение реформ — дело очень непростое. Реформы требуют жертв, благосостояние каких-то социальных групп придется приносить в жертву. В этой ситуации возможны разные сценарии. Первый: все хорошо, все получается, «все сидят спокойно». Второй: получается плохо, с издержками — или вообще наступает новый виток кризиса. Тут тоже два варианта: а) общество устами радикалов скажет: ваша ошибка в том, что слишком робко обращаетесь к исламу, дайте больше шариата; б) другие люди заявят: не способны вы, братья-мусульмане, спасти страну на исламской основе. Хватит. Устали мы от ислама. Второй сценарий более вероятен, а по какому варианту он пойдет — сказать не берусь.

ОЗ: В 2001 году вышел номер «Отечественных записок», посвященный исламу. Воды с тех пор утекло немало. Как изменилась за это десятилетие ситуация в исламе вообще и в российском в частности? Я тут, лично для себя, вот на что обратил внимание: ведь именно в это время появился такой феномен, как «русский ислам»...

А. М.: Есть два феномена, которые называются «русским исламом», что Вы имеете в виду?

ОЗ: Я имею в виду приход к исламу этнических русских, в том числе достаточно известных людей, и попытку его превращения — хотя бы в общественном мнении — в некий новый феномен, и одновременно резкое сдувание этого феномена.

А. М.: По данным Русской православной церкви, не считая «мусульманских жен», всего насчитывается 2—3 тысячи мусульман славянского происхождения. Сами мусульмане говорят о десятках тысяч. Думаю, десятки тысяч — вполне реальная цифра. Тем не менее «русского ислама» как массового устойчивого феномена не существует. Заметим, что некоторые идеологи ислама, например Гейдар Джемаль, считают, что чисто русские мусульманские общины вообще не нужны.

ОЗ: Собственно, это и больше соответствует исламскому духу.

А. М.: Конечно. Исламизация русских звучит эффектно, но это не переломная для российского общества тенденция. Отметим два момента: первый — русские неофиты нередко настроены радикально, даже экстремистски, они участвовали в теракте в Домодедово, действуют в Дагестане (жертвой русской мусульманки в прошлом году пал духовный лидер дагестанских тарикатистов шейх Саид Афанди Чиркейский). Это уже серьезно. Они и дальше будут действовать весьма агрессивно.

Второй момент — есть любопытная литература, в основном беллетристика, на тему исламизации России. Сюжеты попадаются разные — и про то, как Москва застраивается мечетями, и как исламская Россия воюет против НАТО и, заметьте, побеждает. Делается заключение, что восстановление России как великой державы возможно, если она примет ислам. Люди читают, обсуждают это. Пока смешно. Но ведь есть другие увлекательные материалы — реконструкция прошлого, авторы которых рассуждают о том, каким был бы сейчас мир, если бы в свое время Россия все-таки приняла ислам.

ОЗ: То есть, по-Вашему, в русский ислам идут только радикальные элементы, часто леворадикально настроенные... Ну, если даже не русские, то те, для кого ислам не является традиционной религией?

А. М.: В «чужую» религию всегда переходят тогда, когда разочарованы в своей. Кто-то идет к протестантам, а кто-то — сюда, в ислам. Люди ищут себя, пути для самовыражения, хотят быть сопричисленными к неведомой духовной и материальной силе. Среди русских мусульман есть бывшие «афганцы», бывшие «чеченцы». Наверно, принятие ислама кому-то нужно для повышения самооценки, собственной значимости.

ОЗ: Ну, есть ведь и ищущие такие, либеральные, очень мягкие мусульмане...

А. М.: Это вы о суфизме. Интерес к исламскому мистицизму был всегда. Хотя знаете, у нас на Северном Кавказе и суфизм политизируется.

ОЗ: И последний вопрос, может быть, по месту, но не по важности: какой Вы видите политику государства, ее перспективы в отношении ислама?

А. М.: На этот вопрос я не отвечу, потому что нет российской политики на Кавказе, а то, что есть, — это безобразие полное, нет национальной политики, нет религиозной политики. Государство, власть требуют от религии, от ислама только одного — лояльности. Поэтому, будь вы хоть четырежды бен Ладеном, если повесите на стену портрет Путина, серьезных проблем у вас не будет.

Беседовал Валерий Емельянов

Опубликовано в журнале:

«Отечественные записки» 2013, №1(52)

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 30 октября 2013 > № 948611 Алексей Малашенко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter