Всего новостей: 2529157, выбрано 22 за 0.033 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Маркедонов Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Армения > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 апреля 2018 > № 2582055 Сергей Маркедонов

Почему в Армении удалась бархатная революция

Сергей Маркедонов

Нетипичная позиция Кремля, не ставшего говорить о некоем «клоне майдана» на Кавказе, сыграла свою позитивную роль. На будущее – это важный задел. Но и окно для внешнеполитических маневров у Армении не так велико

Внутриполитический кризис в Армении разрешился неожиданно быстро. Не проработав в должности премьер-министра парламентской республики и недели, Серж Саргсян объявил о своей отставке. Десятилетие его пребывания на армянском политическом олимпе завершено. В скором времени Армению ожидают досрочные парламентские выборы и не исключено, что значительная реконфигурация всего партийно-политического ландшафта. Пока же необходимо подвести предварительные, но от этого не менее важные итоги.

Почему Серж Саргсян, политик, прошедший Карабах и поднаторевший в политических интригах, вдруг резко, всего за один день изменил свою позицию? Еще 22 апреля во время неудавшихся переговоров с лидером протестов Николом Пашиняном он демонстрировал непреклонность, заявлял, что никогда не согласится с языком ультиматумов. Что подвигло его к резкой перемене изначальных подходов? Историки будущего с опорой на солидные источники дадут развернутый ответ на этот вопрос. Но уже сегодня имеются некоторые зацепки, позволяющие адекватно представить себе внезапную смену вех. Стоит обратить внимание на тот факт, что помимо Саргсяна в переговорный процесс были втянуты вновь избранный президент Армен Саркисян (почти однофамилец теперь уже бывшего премьера) и первый вице-премьер Карен Карапетян. Именно после переговоров последнего с лидером протестов Пашиняном было принято решение об отставке. Скорее всего, внутри правящей элиты не проявили готовности к обострению игры и использованию силового сценария. Об этом, кстати, сам Саргсян заявил публично. Опыты 1996, 2003 и 2008 годов показали высокую себестоимость подобных решений. Кровавая развязка в Ереване на фоне обострения на линии соприкосновения в Нагорном Карабахе представлялась не самой блестящей перспективой. В этих условиях, говоря немного пафосно, армянин в Саргсяне взял верх над высокопоставленным чиновником. И, выбирая между силовыми акциями и уходом, предпочтение было отдано второму варианту.

Пройдут годы, предпочтения армянских избирателей изменятся еще не раз, но Саргсяна будут вспоминать как политика, создавшего прецедент. Он первый лидер страны, который покинул свой пост под давлением массовых акций. Этого не сделал Тер-Петросян в 1996 году (его отставка была продиктована другими обстоятельствами, имеющими отношение к переговорному процессу в Карабахе), не пошел по этому пути и Роберт Кочарян в 2003 году. Сегодня люди на улицах Еревана отмечают отставку Саргсяна как праздник, однако было бы преждевременно хоронить его как политика. Армения – единственная постсоветская республика, в которой был создан и другой прецедент – возвращение лидера страны в большую политику после долгих лет пребывания «на пенсии». Через десять лет внутренней эмиграции это сделал первый президент Армении Левон Тер-Петросян и при серьезном административном давлении со стороны тогдашней власти получил почти четверть голосов на выборах президента. Кто знает, может быть, мы еще услышим о таком лидере протеста, как Серж Саргсян, или увидим иную форму его камбэка. Каким бы ни было неприятным сегодня его имя для участников протестных акций. В 1998 году Тер-Петросян уходил тоже не под шум восторженных похвал.

Реконструкция горного пейзажа

Экс-президент и теперь уже бывший премьер оставил свой пост. Но пока что никуда не делась выстроенная им система. И его соратники на месте. Протестующие участники уличных акций, выступая с лозунгами «Единство минус Серж», не покушались на президента Армена Саркисяна, который, к слову сказать, до нынешнего года, не числился среди раскрученных медийных персон, хотя и занимал в разные времена различные посты, включая премьерский. Между тем он был выдвинут не кем иным, как Республиканской партией, включая и нынешнего высокопоставленного отставника.

Исполняющим обязанности премьера остается другой соратник Саргсяна Карен Карапетян. При всей условности параллелей этот персонаж сильно напоминает Евгения Примакова времен его премьерства. Карапетян пришел во власть как «практик» и «технический руководитель», не претендующий на политическую карьеру. И в этом качестве набрал определенный ресурс популярности и стал восприниматься как управленец, не связанный с «кланами» и «коррупцией». Оговоримся особо, речь идет именно об общественном восприятии. Во время апрельского кризиса ему удалось дистанцироваться от жесткого курса Саргсяна и выйти на переговоры с лидерами протестующих.

Среди оппозиционеров Карапетян не имеет однозначно негативной репутации, а для правящей элиты он свой. А кем еще может быть экс-мэр Еревана, член Республиканской партии и последний премьер при Серже Саргсяне – президенте? В случае подготовки и проведения досрочных парламентских выборов Карапетян, с одной стороны, будет вынужден сдать серьезный тест, а с другой – получит шанс на выход на первые роли. Впрочем, здесь ему определенную конкуренцию составит президент Армен Саркисян. И хотя президент теперь фигура формально незначительная, но в условиях «транзита» он как глава государства мог бы занять нишу политического медиатора.

К слову сказать, сохранение этих персон показывает, что армянский протест не был ориентирован на радикальный снос всей системы, скорее на ее обновление. Пока непонятно, какое место займет в ней Никол Пашинян. Блестящий оратор, трибун и создатель нового ноу-хау, которое увлеченные публицисты назвали «гандизмом по-армянски», не проявлял себя до настоящего времени в качестве управленца. Но протестные акции и управление экономикой – не одно и то же. На этом поприще погорели многие мастера уличной политики. И здесь крайне важно для будущего Армении не переборщить с популизмом. Какое-то время негативная память о «временах Сержа» будет спасать, но этот ресурс ограничен.

Российские гарантии

Впрочем, внутренний кризис в Армении неизбежно поднимает и ряд внешнеполитических сюжетов. В то время как у Саргсяна была репутация пророссийского политика (при нем страна сначала присоединилась к Таможенному, а затем к Евразийскому экономическому союзу), тот же Пашинян был известен своей критикой односторонности Еревана в выборе партнеров, не говоря уже об инициативах его соратников по «декоммунизации», которая в Москве традиционно воспринимается с подозрением. Но вот 20 апреля главный лидер народных протестов заявляет о том, что «Россия довольно сдержанно и объективно реагирует на события в Ереване», а еще через день на митинге в армянской столице он в качестве аргумента выдвигает тезис о том, что «Саргсян потерял поддержку Москвы».

Попутно он дает позитивную оценку заявлениям и записям в социальных сетях представителя МИД РФ Марии Захаровой. К слову сказать, непривычная и нетипичная позиция Кремля, не ставшего говорить о некоем «клоне майдана» на Кавказе, сыграла свою позитивную роль. На будущее – это важный задел. С одной стороны, окно для маневров Армении невелико. Две из четырех границ страны закрыты, традиционный геополитический оппонент Турция – член НАТО, а роль России в обеспечении безопасности страны на сегодня уникальна (хотя экономически отношения с ЕС для Еревана также важны). В таком контексте было бы непростительной ошибкой инструментализировать внутренние расхождения в Армении, превращая их в фантомные геополитические баталии. Что, конечно, не означает, будто бы США и их союзники хотели бы бескорыстно помогать российскому влиянию на Кавказе. Но на армянском направлении, говоря языком советских обществоведов, противоречия не носят пока что резко антагонистического характера.

С уходом Саргсяна закрывается одна страница истории Армении, открывается другая. И как бы активен ни был народ закавказской республики, без нынешнего бюрократического класса, военных и силовиков не обойтись. Как не уйти и от разрешения острых проблем обороны, безопасности, экономики, которые никуда не денутся со сменой лиц в начальственных кабинетах.

В далеком уже 1969 году в журнале «Дружба народов» увидело свет эссе Андрея Битова «Уроки Армении». Это произведение резко выделялось на фоне официозной литературы, проникнутой духом дипломатии тостов и здравиц. Автор показал не ходульный образ «братской союзной республики», а живую Армению со всей ее цветущей сложностью. Сегодня, в апреле 2018 года, похоже, пришло время российским экспертам-политологам приняться за изучение уроков Армении, единственного стратегического союзника России в Закавказье. Не ограничиваясь повторением мантр про «цветные революции», «противостояние» с Западом, но обращаясь не к общим «геополитическим трендам», а к конкретной стране, представляющей для отечественной внешней политики большой интерес.

Армения > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 апреля 2018 > № 2582055 Сергей Маркедонов


Армения > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 апреля 2018 > № 2578451 Сергей Маркедонов

Протесты в Армении. Что они могут изменить

Сергей Маркедонов

Даже в случае гипотетического прихода к власти оппозиция не сможет быстро и радикально изменить сложные внешние условия, в которых находится Армения, если только не пойдет на солидные уступки. Но оппозиционеры, наоборот, активно ругают власть именно за «соглашательство». Расхождение с Россией тоже чревато для страны огромными рисками, поэтому, в случае успеха, сторонникам «евразийского скептика» Пашиняна, скорее всего, придется развернуть свою позицию на 180 градусов

В Армении очередной всплеск массовых протестов. Поводом для них стало утверждение в должности премьер-министра Сержа Саргсяна, который до этого в течение десяти лет был президентом республики, а его переход на другой пост стал возможен благодаря конституционной реформе, перераспределившей полномочия в пользу правительства. Глава государства превратился в символическую фигуру (согласно Конституции, он может находиться у власти в течение семи лет, но только один срок), а ключевые управленческие прерогативы оказались в руках премьера.

Срок премьерских полномочий Саргсяна – пять лет, но, в отличие от президента, он может выдвигаться на пост главы правительства неограниченное количество раз, лишь бы партия, которая его выдвигает, побеждала на выборах. Или успешно формировала правящую коалицию.

Обвинения и разоблачения

Над Арменией, которая со времен распада СССР не знала ни референдумов о продлении полномочий (как в Центральной Азии, Азербайджане или Белоруссии), ни рокировок (как в России в 2008–2012 годах), навис призрак несменяемости власти. Это ощущение вечности Саргсяна и возмущение президентско-премьерским круговоротом, несомненно, подстегнуло протесты. Но начались они еще до того, как депутаты проголосовали за нового главу правительства; недовольство зрело в Армении не один год и рано или поздно должно перейти в новое качество.

Сегодня протестующие и армянская оппозиция демонизируют старого нового лидера страны. О нем говорят как о диктаторе, душителе свободы, коррупционере, предателе национальных интересов. Но каждая из этих характеристик кажется не вполне корректной.

Будь Саргсян диктатором, то не позволил бы и десятой доли тех массовых протестов, что сотрясали Армению в 2013, 2015 или в 2016 годах. Не допустил бы он и тех митингов, которые бросили вызов ему и его предшественнику Роберту Кочаряну в марте 2008 года (тогда первый фактически получал власть от второго). Невозможной была бы и бурная кампания по избранию Совета старейшин Еревана (по своему значению она почти общенациональная – в столице Армении проживает треть граждан страны).

Все десять лет правления Саргсяна практически весь политический спектр Армении так или иначе был представлен в законодательных органах страны и столицы, включая самых закоренелых оппонентов власти, таких как нынешний лидер протестов Никол Пашинян или Заруи Постанджян. Эти политики активно пользовались предоставляемой им трибуной, а также время от времени становились героями уличных акций.

В Армении никогда не прекращалась широкая дискуссия по вопросам внешней и внутренней политики, а власти открыто обвинялись в недостатке патриотизма и соглашательстве по вопросам карабахского урегулирования.

Если же говорить о коррупции, то эта проблема носит системный характер, и в периоды правления Роберта Кочаряна и Левона Тер-Петросяна поводов для критики властей было ничуть не меньше. Уйди на покой нынешний глава армянского правительства, поводы для подобных обвинений, скорее всего, не исчезнут.

Сержу Саргсяну ставят в вину то, что он не признал независимости Нагорно-Карабахской республики после «четырехдневной войны» 2016 года. Что он боится испортить отношения с Россией, Западом, партнерами Еревана по евразийским проектам и отказывается настаивать на озабоченности Армении развитием ситуации в зоне конфликта. Эти тезисы постоянно звучат в армянских СМИ, блогосфере, на круглых столах в ведущих академических и экспертных центрах страны.

Но разве Саргсян был первым, кто начал строить внешнюю политику Армении на этих принципах? Еще в 1997 году первый президент страны Левон Тер-Петросян предлагал компромиссное решение карабахского конфликта «здесь и сейчас», чтобы не пришлось принимать его в худших условиях в будущем. Тогда эти призывы закончились для него отставкой.

Следующий президент Армении Роберт Кочарян пришел в кресло премьер-министра, а затем и президента непосредственно из Карабаха, но он также не добился его признания. Почему? Потому что по договоренностям «большой тройки» (сопредседателей Минской группы ОБСЕ по урегулированию конфликта: Россия, США и Франция) статус спорного региона определяется юридически обязывающим референдумом и никак иначе. И любой шаг в сторону тут рассматривается как ревизия мирных принципов.

Какой лидер Армении пойдет против согласованного подхода Москвы, Парижа и Вашингтона? Скорее всего, даже если вдруг Армению возглавит лидер нынешних протестов Никол Пашинян, этот вариант не будет реализован.

Саргсян как политик, во всем следующий в фарватере Москвы? Но разве не он стал первым среди партнеров России по Евразийскому союзу, кто подписал с ЕС Соглашение о всеобъемлющем и расширенном партнерстве? В похожем соглашении между ЕС и Казахстаном, заключенном в 2015 году, не было понятия «всеобъемлющий».

Если же говорить о якобы «спонтанном решении» Саргсяна присоединиться к Таможенному союзу в сентябре 2013 года, то оно было принято не в последнюю очередь из-за нежелания Евросоюза следовать принципу «и-и» и допустить параллельное участие Армении и в европейском, и в евразийском интеграционном проекте. Как только этот жесткий подход был пересмотрен, Ереван вернулся к многовекторной внешней политике и продолжил сближение с ЕС.

Армянский формат

Почему же сегодня неприятие «вечного Сержа» так сплотило многих людей в Армении? Лидер протеста Никол Пашинян, которого оппоненты клеймят как экстремиста и радикала, еще в начале апрельского протеста выдвинул лозунг: «Единство минус Саргсян». Тем самым он недвусмысленно давал понять прагматикам во власти, что готов к компромиссам, но без старого нового национального лидера.

Многие ответы на обозначенные вопросы можно почерпнуть в биографии главного героя нынешней истории. Серж Саргсян прожил несколько политических жизней. Первая – обычная советская, похожая на тысячи других в Армении и в тогдашнем Советском Союзе. Армия, освоение «рабочей специальности», вечернее отделение в университете, карьера комсомольского вожака. Пределом мечтаний для армянина, шедшего по карьерной лестнице в Нагорно-Карабахской автономной области Азербайджанской ССР, была позиция первого секретаря обкома.

Но перестройка круто изменила карьеру начинающего партийного активиста Саргсяна. Историки Бабкен Арутюнян и Александр Искандарян справедливо описывают ситуацию в позднесоветской и постсоветской Армении как «карабахизацию». Благодаря стремительному развитию событий в Карабахе и вокруг него Саргсян становится известен.

С 1995 года, после окончания активных военных действий в Карабахе, он начинает строить политическую карьеру уже в Армении, работает в силовых структурах (министр внутренних дел, национальной безопасности, министр обороны). В 2006 году Саргсян получает пост председателя совета правящей Республиканской партии, а после смерти тогдашнего премьер-министра Андраника Маргаряна занимает пост главы правительства Армении при президенте Роберте Кочаряне. И наконец, 19 февраля 2008 года выигрывает президентские выборы.

Президентская кампания 2008 года сыграла в карьере Саргсяна важнейшую роль. Фактически многие проблемы с его нынешней легитимностью возникли именно тогда. Во-первых, он получил трудное наследство от Роберта Кочаряна и, особенно поначалу, воспринимался как его преемник и продолжатель. У самого Кочаряна тоже за плечами были выборы 2003 года, которые оспаривались оппозицией, и конституционная реформа 2005 года – многие воспринимали ее как попытку пересесть в премьерское кресло без потери полномочий.

Во-вторых, силовой разгон акций протеста 1 марта 2008 года («кровавая суббота») сказался не только на репутации уходившего президента Кочаряна, но и на новом президенте Саргсяне. Уже первое вступление Саргсяна в президентскую должность было зарифмовано с внутригражданским противостоянием. Тогда, в 2008 году, лидер нынешних протестов Никол Пашинян сначала был объявлен в розыск, а затем, в 2009–2011 годах, находился под стражей.

Через пять лет, на президентских выборах 2013 года Саргсян снова столкнулся с массовыми протестами и отказом оппозиции признавать итоги голосования. И будь его оппоненты менее амбициозными и более консолидированными, то второй президентский срок Саргсяна мог бы пройти для него куда сложнее.

Дважды легитимность Саргсяна была поставлена под сомнение значительной частью армянского общества, но он сумел сохранить власть, не доводя до силового разгрома оппозиции. Уличная активность в Армении не прекращалась ни в 2008-м, ни в 2013-м, ни в последующие годы вплоть до недавних апрельских событий. Тот же Пашинян после своего освобождения из-под стражи стал депутатом парламента.

Особое место в политической биографии Саргсяна занимает «четырехдневная война» 2016 года, самая масштабная эскалация в Карабахе после вступления в силу Соглашения о бессрочном прекращении огня в мае 1994 года. По итогам того противостояния переговорный формат не изменился, инфраструктура непризнанной Нагорно-Карабахской республики сохранилась, а Азербайджан не добился впечатляющей победы. Но символически армянская власть все равно понесла существенные потери.

Прежде всего, сам Саргсян признал потерю «незначительных территорий». Но главное – кратковременная эскалация выявила существенные проблемы в подготовке армянской армии, масштабную коррупцию и прочие недостатки, которые ранее прикрывались победными реляциями военного начальства. Захват радикальными армянскими националистами поста ППС в Ереване летом 2016 года был прямым следствием апрельских событий в Карабахе и отражал массовые опасения того, что армянские власти готовы начать «сдачу территорий».

Наконец, последнюю крупную проблему Саргсян создал себе сам, дав публичное обещание покинуть политику после завершения конституционных реформ и перехода к парламентской республике к 2018 году. Сегодня нарушенное обещание бьет в общественном сознании десятки других резонов. В том числе и откровенную слабость армянской оппозиции, которая не смогла представить никакой серьезной критики конституционных реформ и по факту пропустила референдум 2015 года.

Сейчас протестующие не столько поддерживают оппозицию, сколько недовольны переходом Саргсяна на пост премьера. А это делает армянскую политическую систему очень неустойчивой.

Недовольство политикой властей может вынести на поверхность случайных персонажей, не обладающих достаточным уровнем компетентности и подготовки для управления страной. Такому сценарию способствует и то, что протест расширяется прежде всего за счет молодежи. Плохо организованное, без четких политических лидеров движение становится удобным объектом для манипуляций. Со временем это может привести к тому, что внутриполитический протест станет активнее взаимодействовать с внешними игроками, чтобы получить поддержку для борьбы с реальными или вымышленными угрозами.

В итоге Армения оказывается в непростой ситуации. С одной стороны власть, имеющая изрядный дефицит легитимности, а с другой – оппозиция без четкой конструктивной программы (не считать же такой создание ревкомов «бархатной революции»).

Даже в случае гипотетического прихода к власти оппозиция не сможет быстро и радикально изменить сложные внешние условия, в которых находится Армения, если только не пойдет на солидные уступки. Но оппозиционеры, наоборот, активно ругают власть именно за «соглашательство». Расхождение с Россией тоже чревато для страны огромными рисками, поэтому, в случае успеха, сторонникам «евразийского скептика» Пашиняна, скорее всего, придется развернуть свою позицию на 180 градусов.

Ситуация в Армении развивается стремительно, и сегодня сложно что-либо прогнозировать. Пока очевидно, что хотя политическая система в Армении и далека от демократических стандартов, но армянское общество не принимает среднеазиатских и азербайджанских форматов. Армянская оппозиция остается влиятельной силой, а ее праймериз с солидным отрывом выиграл Никол Пашинян. Других лидеров, сопоставимых с ним, у оппозиции нет. Власть при этом демонстрирует жесткость и не готова идти на уступки протестующим.

Тем временем 21 апреля снова обострилась ситуация на линии соприкосновения в Нагорном Карабахе. Не в первый раз нестабильность в Армении пытаются использовать для того, чтобы протестировать Ереван на предмет возможных уступок. Так было в марте 2008 года, когда через неделю после трагических событий 1 марта на линии соприкосновения произошли самые крупные на тот момент столкновения с перемирия 1994 года. Однако такой расчет вряд ли оправдается – любое внешнее давление лишь консолидирует армянское общество. Односторонние уступки Еревана как основу для карабахского урегулирования в Армении не готовы принять ни те, кто настроен провластно, ни те, кто в оппозиции.

Армения > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 апреля 2018 > № 2578451 Сергей Маркедонов


Армения. Евросоюз. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 ноября 2017 > № 2402601 Сергей Маркедонов

Победа «и – и». Как Армении удается совмещать европейскую и евразийскую интеграцию

Сергей Маркедонов

В свое время срыв Соглашения об ассоциации Армении с ЕС стал предвестником будущей украинской бури. Сейчас похожий документ был подписан. Конечно, было бы наивно видеть в этом признак нормализации отношений России и ЕС на постсоветском пространстве, но символически этот факт все равно важен. Произошел отказ от жесткого принципа «или – или», сделан шаг в направлении другого подхода – «и – и»

Двадцать четвертого ноября на саммите Восточного партнерства Армения подписала Соглашение о всеобъемлющем и расширенном партнерстве с Европейским союзом. До последней минуты вокруг этого события сохранялась интрига. Четыре года назад, накануне саммита Восточного партнерства 2013 года, Ереван отказался подписывать Соглашение об ассоциации с ЕС, а президент Серж Саргсян, посетив Москву, заявил, что Армения вступает в Таможенный союз, ставший позднее Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС). Теперь Армения одновременно входит в ЕАЭС и ОДКБ и имеет рамочное соглашение с ЕС. Почему сценарий четырехлетней давности не повторился на новом витке? И в чем секрет того, что Еревану удалось избежать проблем Украины или Грузии и благополучно перейти к «интеграции интеграций»?

Пространство диверсификаций

В последние годы, особенно под влиянием украинского кризиса, любые внешнеполитические события на постсоветском пространстве любят рассматривать как выбор между Россией и Западом. Нередко сам этот выбор подается как конкуренция различных систем ценностей и даже «цивилизационное самоопределение».

Между тем в Закавказье внешняя политика строится совсем не по таким манихейским принципам. В этой части постсоветского пространства наблюдается дефицит региональной интеграции. Из-за неразрешенных этнополитических конфликтов у всех трех кавказских республик (Азербайджан, Армения и Грузия) практически нет общих интеграционных проектов. Эти республики пытаются приспособить связи с внешними игроками под защиту своих национальных интересов. Поэтому внешнеполитическая диверсификация здесь не исключение, а норма.

Та же Армения имеет репутацию последовательной союзницы России. Она не просто участвует в евразийских интеграционных проектах. На ее территории в Гюмри размещена 102-я российская военная база, а пограничники из РФ обеспечивают вместе с их армянскими коллегами охрану внешнего периметра госграниц. Однако все это не мешало Еревану участвовать в таких проектах под эгидой ЕС, как «Европейская политика соседства» и Восточное партнерство с 2004 и 2009 года соответственно.

В июне 2005 года НАТО и Армения согласовали Индивидуальный план партнерства. Этот план обновляется и подтверждается один раз в два года. Пятый (и последний на сегодня) был согласован в апреле 2017 года на новый двухлетний срок. Армянские военнослужащие принимали участие в операциях под эгидой НАТО в Косове, Ираке и Афганистане.

Помимо этого, Ереван стремится развивать сотрудничество с соседними странами – Ираном и Грузией. Из четырех имеющихся границ две (с Азербайджаном и Турцией) для Армении закрыты, остаются только Иран и Грузия как два окна во внешний мир. Через пронатовскую Грузию проходит примерно две трети армянского экспорта и импорта.

На первый взгляд Грузия находится на противоположном внешнеполитическом полюсе от Армении. В сентябре 2008 года она разорвала дипотношения с Россией, потому что Москва признала независимость Абхазии и Южной Осетии. Также Грузия не просто продекларировала свое намерение вступить в НАТО, но и провела референдум по этому вопросу. Наконец, в 2014 году Грузия подписала Соглашение об ассоциации с ЕС.

Однако это еще не означает, что Тбилиси не пытается диверсифицировать свои внешние связи. В ноябре 2017 года парламент Грузии ратифицировал Соглашение о свободной торговле с Китаем. В Закавказье это первый случай подписания документа такого рода с Пекином. Переговоры с китайцами шли полтора года, а причина интереса к соглашению проста – Тбилиси рассчитывает на приток инвестиций и расширение торговых связей, что особенно важно на фоне некоторого спада, наметившегося в торговле с ЕС.

В этот ряд можно поставить и прошлогодние решения Тбилиси возобновить соглашение об отмене виз для иранцев и открыть в Грузии посольство Белоруссии. С обеими странами Тбилиси стремится развивать экономическое сотрудничество.

Даже к российскому направлению Грузия проявляет определенный интерес, несмотря на глубокие разногласия по Абхазии и Южной Осетии. Это касается и экономики (в кулуарах многие грузинские дипломаты и эксперты выражают недовольство усилением односторонней зависимости их страны от Азербайджана и Турции, а бизнес-контакты с РФ видятся как противовес), и сферы безопасности, особенно на фоне недавнего инцидента с проникновением террористической группировки в Тбилиси.

Особняком стоит Азербайджан. Эта страна, имеющая самые прочные экономические позиции в Закавказье и репутацию важного энергетического игрока, воздерживается от прямого участия в интеграционных проектах, будь то европейский или евразийский. Баку продвигает себя как партнера и для России, и для отдельных стран ЕС (особенно восточноевропейских), и для Евросоюза в целом. Не подписывая рамочных соглашений с Брюсселем, Азербайджан тем не менее не порывает с Восточным партнерством.

Также Баку аккуратно балансирует между Ираном, Израилем и Палестинской национальной администрацией, выстраивая с каждым свои отношения. Тот же Израиль поставляет Азербайджану вооружение. Не заявляя о вступлении в НАТО, Азербайджан видит своим стратегическим партнером входящую в альянс Турцию. И турецкие военные вносят немалый вклад в подготовку офицерского корпуса азербайджанской армии и ее перевооружение.

Впрочем, внешние партнеры кавказских стран тоже не замыкаются в регионе на ком-то одном. Скажем, одна из главных причин, почем Армения развивает отношения не только с Россией, но и с Западом, – это российско-азербайджанское военно-техническое сотрудничество. Дополнительную остроту этому вопросу придают события апреля 2016 года, когда Баку попытался нарушить статус-кво в Нагорном Карабахе.

Цена выбора

Таким образом, внешнеполитические устремления стран Закавказья (и Армения здесь не исключение) диктуются не столько абстрактными ценностями, сколько вполне конкретными прагматическими соображениями. Напомню, Грузия в 1993–1994 годах вступила в СНГ, а также дала согласие на размещение российских военных баз и даже пограничников на своей территории. И только потеряв надежду вернуть Абхазию и Южную Осетию с помощью России, заявила устами Эдуарда Шеварднадзе, что готова «постучать в двери НАТО».

Интерес Армении к ЕС тоже возник не на пустом месте – в первом полугодии 2017 года на страны Евросоюза приходилось порядка трети армянского экспорта и около половины импорта. Также Ереван видит в ЕС важного партнера по части развития новых технологий. Осознавая, насколько важны для Брюсселя связи с Турцией и Азербайджаном, Армения стремится не допустить того, чтобы Баку и Анкара монополизировали в Европе карабахскую тематику. При этом Франция, где есть полумиллионная армянская диаспора, вместе с США и Россией выступает сопредседателем Минской группы ОБСЕ по урегулированию нагорно-карабахского конфликта.

В то же время ни ЕС, ни НАТО не дают Армении тех гарантий безопасности, которые здесь и сейчас обеспечивает Россия: начиная от базы на границе с Турцией до участия в разрешении карабахского конфликта. Эту роль за Россией почти безоговорочно признают и западные партнеры по Минской группе ОБСЕ.

Отказ Армении подписать Соглашение об ассоциации с ЕС в 2013 году, как правило, подают как результат прямого давления Москвы. Но тут есть важные нюансы. Решение президента Саргсяна взвешивалось на многих весах. С одной стороны, ЕС в целом и его отдельные представители (активнее других был тогдашний президент Польши Бронислав Коморовский) настаивали, что Соглашение об ассоциации закроет Армении путь к евразийским интеграционным проектам. С другой стороны, подготовка Еревана к саммиту Восточного партнерства разворачивалась на фоне надвигавшегося украинского кризиса, когда Москва еще надеялась заполучить Киев в качестве потенциального участника Таможенного союза.

В каком-то смысле армянская история стала увертюрой украинского кризиса, предупредительным сигналом, который не был должным образом проанализирован и учтен. Максималистский подход «или – или» не учитывал всей сложности ситуации в постсоветских государствах и обществах. В случае Армении отдаление от России без соответствующей компенсации в сфере безопасности, может, и сулило стране какие-то экономические выгоды, но не гарантировало сохранения позиций Еревана в Карабахе и в отношениях с Турцией. Поэтому и было принято решение о вступлении в Таможенный союз, а затем и в ЕАЭС. Между двух максимализмов Ереван выбрал российский как более надежный для обеспечения безопасности страны. В Армении популярна шутка: между ЕС и Таможенным союзом Армения выбрала ОДКБ.

Можно сколько угодно доказывать, что двусторонние отношения Еревана и Москвы важнее всех евразийских интеграционных объединений, вместе взятых. Но раз для руководства РФ евразийская интеграция – важный приоритет, пускай и переоцененный, игнорировать этот факт не смог бы ни один армянский президент. Неслучайно первый президент Армении, ныне оппозиционер, имеющий репутацию западника, Левон Тер-Петросян поддержал решение Сержа Саргсяна и заявил, что «евроинтеграция не представляется возможной в обозримом будущем».

Почему же тогда сейчас стало возможно подписание рамочного соглашения между Арменией и ЕС? Тут никакой второй попытки для армянской стороны не было. Подписанный документ о «всеобъемлющем и расширенном партнерстве» не предусматривает создания зоны свободной торговли. Даже с формально-правовой точки зрения Армения, входя в ЕАЭС, не может создавать такую зону с ЕС через голову евразийских координирующих центров. «Именно из-за отсутствия этого пункта определенная часть экспертов Армении настроена критически к данному документу, считая его имитационным», – справедливо констатирует политолог Арег Галстян.

Разговоры о возможном повторении событий 2013 года сейчас выглядели явным преувеличением. Нынешний документ готовился как минимум с 2015 года и неоднократно обсуждался и с Россией, и в формате ЕАЭС. Представители официальных структур (МИД РФ, Евразийской экономической комиссии) многократно высказывались в том духе, что новый документ не противоречит участию Армении в интеграционных проектах под эгидой Москвы.

Подписание рамочного соглашения стало возможно благодаря отказу от пресловутого выбора «или – или». Именно здесь следует искать причину нынешнего успеха. Это учет того, что в нынешних реалиях российский зонтик безопасности безальтернативен для Армении. Но в то же время экономическая и внешнеполитическая диверсификация для Еревана (в том числе через контакты с ЕС) важны. Иначе издержки от изоляции республики лягут на плечи Москвы, что вряд ли поможет укреплению российских позиций на Кавказе.

А теперь благодаря рамочному соглашению с Брюсселем Ереван может стать дополнительной площадкой для диалога между Россией и ЕС. В схожей роли Армения уже выступала в отношениях между Россией и Грузией – во время переговоров об открытии КПП Казбеги – Верхний Ларс в 2009 году.

Конечно, и в нынешней ситуации все не совсем благостно. Например, в тексте соглашения Армении с ЕС есть пункт о закрытии Мецаморской АЭС, обеспечивающей около 40% энергопотребления страны. Лоббистские интересы «Евроатома» там более чем очевидны. Эта структура, наряду с ЕС и его странами-участницами, значится среди подписантов документа. А значит, возможны новые коллизии, хотя эксперты по энергетике говорят об определенных позитивных наработках по взаимодействию «Росатома» и «Евроатома». Значит, возможно, удастся найти компромисс.

В свое время срыв Соглашения об ассоциации Армении с ЕС стал предвестником будущей украинской бури. Сейчас похожий документ был подписан. Конечно, было бы наивно видеть в этом признак нормализации отношений России и ЕС на постсоветском пространстве, но символически этот факт все равно важен. Произошел отказ от жесткого принципа «или – или», сделан шаг в направлении другого подхода – «и – и». Но до полного осознания, как опасно внешнеполитическое манихейство в постсоветских обществах, сильно расколотых и только формирующихся, по-прежнему далеко, поэтому оптимистичные выводы преждевременны.

Армения. Евросоюз. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 ноября 2017 > № 2402601 Сергей Маркедонов


Грузия. Абхазия. Южная Осетия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2017 > № 2374709 Сергей Маркедонов

Последний довод. Чем опасны Абхазия и Южная Осетия для конфронтации России и Запада

Сергей Маркедонов

У России и Запада в Закавказье есть выбор. Или отделять ситуацию в Абхазии и Южной Осетии от других конфликтов, будь то Донбасс или Приднестровье, или использовать и это направление как возможный дополнительный аргумент в общей конфронтации

Сегодня конфликты в Абхазии и Южной Осетии далеки от основных фронтов противостояния России и Запада. После того как 26 августа 2008 года Москва признала независимость двух бывших автономий Грузинской ССР, в Закавказье сложился новый статус-кво. Абхазия и Южная Осетия оказались в сфере российского влияния, а «ядровая Грузия» (специальный термин, предложенный немецким канцлером Ангелой Меркель) сделала важные шаги по пути европейской и североатлантической интеграции. Тбилиси получил пакет «усиленного сотрудничества» от НАТО, подписал Соглашение об ассоциации с Евросоюзом, а Брюссель предоставил грузинским гражданам право посещения стран шенгенского пространства без виз.

Но означает ли это, что новый статус-кво в Закавказье делает конфликты в Абхазии и Южной Осетии если не де-юре, то де-факто решенными? Можно ли говорить, что эти сюжеты, долгие годы находившиеся в топе евразийской повестки дня, более не актуальны и не несут серьезных рисков?

Факторы замораживания

Уже почти десять лет мы не наблюдаем военного противостояния ни в Абхазии, ни в Южной Осетии. В формате международных женевских дискуссий по Закавказью начиная с октября 2008 года ведутся переговоры. Эта площадка – единственный на сегодня диалоговый формат, в котором происходит общение представителей Грузии и двух частично признанных республик. В консультациях также принимают участие дипломаты из США, ЕС, России, сотрудники ООН и ОБСЕ.

Никакого дипломатического прорыва за это время не произошло. И достижение всеобъемлющего компромисса кажется в ближайшей перспективе маловероятным. Тбилиси и поддерживающие его Вашингтон и Брюссель не готовы пойти на ревизию принципа территориальной целостности Грузии, в то время как Москва рассматривает признание Абхазии и Южной Осетии как «новые геополитические реалии» в Евразии, с которыми рано или поздно всем придется смириться. Отсюда неготовность подписать юридически обязывающий документ о неприменении силы.

Российская делегация настаивает на том, что стороны конфликтов – это Грузия, Абхазия и Южная Осетия. Тбилиси возражает, что Москва не просто наблюдатель и участник переговоров, но и ключевой игрок в Закавказье, чьи гарантии для неприменения силы принципиально важны. Хотя бы потому, что в августе 2008 года Россия поддержала Цхинвали и Сухуми военным путем, а после признания их независимости стала выступать гарантом их социально-экономического восстановления и безопасности.

В итоге все вовлеченные в конфликты стороны ограничиваются обсуждением локальных гуманитарных вопросов и проблем безопасности. Правда, даже такой формат приносит немало позитивных результатов. Многие возникавшие время от времени коллизии, будь то перемещение населения через спорные границы или освобождение задержанных граждан, удавалось разрешать в рабочем порядке.

Таким образом, по сравнению с положением дел в Нагорном Карабахе или Донбассе конфликты в Абхазии и Южной Осетии выглядят надежно замороженными. Россия, обеспечив свое военно-политическое доминирование в двух бывших автономиях Грузинской ССР, не стремится к расширению сферы влияния за счет «ядровой Грузии», в то время как США и их союзники, неизменно подчеркивая свою приверженность восстановлению попранной территориальной целостности, не пытаются изменить ситуацию в свою пользу.

Впрочем, для этого сегодня намного меньше возможностей, чем было в канун августовских событий 2008 года. Грузия утратила контроль над Лиахвским коридором (четыре села, отделявшие Цхинвали от Джавского района и выхода к Рокскому туннелю) и Ахалгорским (Ленингорским) районом в Южной Осетии и над Кодорским ущельем в Абхазии. В свое время обладание этими территориями давало Тбилиси определенный шанс на «наведение конституционного порядка» при трех условиях: пассивность Москвы, стремительное продвижение в формате блицкрига и активная международная поддержка.

Ни одно из этих условий не было выполнено даже во время пятидневной войны 2008 года, а сегодня вероятность такого выполнения еще ниже. Тем более что власти Грузии после ухода Михаила Саакашвили и утверждения в качестве правящей партии «Грузинской мечты» скорректировали свою внешнеполитическую тактику (но не стратегию).

Они по-прежнему продвигают идеи евроинтеграции и стратегического союзничества с НАТО как приоритеты. Но достижение этих целей они видят не в наращивании конфронтации с Россией, а в выстраивании прагматичных отношений с Москвой. Это, естественно, не означает отказа от грузинского суверенитета (пускай и формального) над Абхазией и Южной Осетией. Но даже такую болезненную тему, как «бордеризация» (обустройство границы, которую в Тбилиси считают административной, а в Москве и в частично признанных республиках – межгосударственной) грузинские власти пытаются воспринимать с максимальной сдержанностью и излишне не раздувать.

Новые привязки

Тем не менее не стоит спешить списывать эти конфликты в окончательно и бесповоротно замороженные. Такая спешка вредна для адекватного понимания ситуации. Из того, что сейчас никто не пытается оспорить сложившийся статус-кво, еще не следует, что сам этот расклад готовы принять на Западе.

Сегодня решение российской власти признать абхазскую и югоосетинскую независимость многие западные политики, дипломаты и эксперты рассматривают как некую увертюру к крымской и донбасской истории. По словам вашингтонского кавказоведа Кори Вэлта, «если мы рассматриваем войну 2008 года в качестве прелюдии к аннексии Крыма и к гораздо более разрушительному конфликту на Украине, мы будем вынуждены признать, что та война принесла большие геополитические издержки, чем официальные лица США определили в свое время». Отсюда вполне может последовать привязка августовской темы 2008 года к украинскому и даже общеевропейскому контексту.

Можно приводить многочисленные аргументы об искусственности и некорректности подобных конструкций, но это не отменит такого восприятия в среде тех, кто принимает практические решения на российском направлении. И для них абхазский и югоосетинский конфликты – это не результат сложного этнонационального самоопределения в контексте распада СССР, где у каждого есть своя правда и своя доля вины за насилие, а утверждение России в качестве евразийского гегемона, что не отвечает их собственным представлениям о путях трансформации постсоветского пространства.

Весьма показательно тут высказывание американского дипломата и эксперта Строуба Тэлботта (в администрации Клинтона занимал пост заместителя госсекретаря, курировавшего вопросы России и Евразии): «Может быть, с официальной точки зрения России Абхазия и Южная Осетия являются независимыми государствами, но в глазах всего мира это расширение российской территории. И это произошло впервые после окончания советской эпохи».

Эту потерю Вашингтон по факту принял, но окончательно не смирился с ней. И то, что на первый план в противостоянии с Москвой выдвинулись Украина, Молдавия (особенно в контексте парламентских выборов будущего года) и Ближний Восток, принципиально данную ситуацию не меняет. Напротив, появляются дополнительные риски. Если до украинского кризиса абхазский и югоосетинский конфликты имели в отношениях России и Запада самостоятельную ценность, то теперь они гораздо сильнее зависят от фоновых факторов. Появляется соблазн использовать этот сюжет как дополнительный аргумент в споре вокруг той же Украины, особенно в случае обострения конфликта в Донбассе.

В экспертных дискуссиях по Закавказью часто звучит тезис: вступление Грузии в НАТО маловероятно. Действительно, по уставу альянса страна, имеющая неразрешенные территориальные проблемы и споры с соседями, не может пополнить его ряды. Однако ничто не мешает Вашингтону и Тбилиси наращивать двустороннюю военно-политическую кооперацию, помимо формальной прописки в НАТО. Подобная модель взаимоотношений была многократно использована ранее в тех случаях, когда партнер США не мог по тем или иным причинам оказаться в Североатлантическом альянсе.

И вот здесь возникает непростая дилемма для тех, кто считает, что хуже быть уже не может. Отсутствие дипломатических отношений между РФ и Грузией, а также конфронтация России и Запада на закавказском направлении показывают, что новое обострение нельзя исключать.

То же вступление Грузии в НАТО вне конкурса, если вдруг на первый план выйдет не собственная логика закавказских конфликтов, а политическая целесообразность и внешние обстоятельства, может подстегнуть Москву включить в свой состав Южную Осетию. Ведь внутри этой республики очень популярна идея объединения с братской Северной Осетией под эгидой РФ. Нынешний президент Анатолий Бибилов в течение трех лет выиграл под этими лозунгами сначала парламентскую кампанию, а затем и выборы главы республики.

Впрочем, этот сценарий может быть реализован и в случае резкого нарастания военно-политического сотрудничества Тбилиси и Вашингтона (например, если американские базы или контингенты появятся в непосредственной близости от абхазской и югоосетинской границы). Как следствие – углубление санкционной воронки, с одной стороны, и мультипликация ревизионизма – с другой.

Кавказский выбор

Однако у России и Запада в Закавказье есть выбор. Или отделять ситуацию в Абхазии и Южной Осетии от других конфликтов, будь то Донбасс или Приднестровье, или использовать и это направление как возможный дополнительный аргумент в общей конфронтации. При этом у Москвы и Вашингтона есть опыт и избирательного партнерства (Нагорный Карабах), и избирательного «согласия на несогласие».

Конфликты в Абхазии и Южной Осетии – это пример второй модели, когда оппоненты имеют диаметрально противоположные цели, но стремятся не углублять противостояние и не впутывать его в общий негативный контекст двусторонних отношений. Проще говоря, пытаются управлять новым статус-кво. Это не приведет к прорыву и улучшению, но по крайней мере не позволит допустить полного коллапса безопасности в остывших горячих точках.

Сегодня максимум на абхазском и югоосетинском направлении – это не прорыв и полное урегулирование двух конфликтов, а снижение их зависимости от внешних факторов и общего негатива в отношениях России и Запада. Тут необходима собственная российско-грузинская повестка поверх имеющихся неразрешенных проблем (например, безопасность на Северном Кавказе, сдерживание джихадистской угрозы). Кроме того, Тбилиси хоть и не афиширует эту цель, но явно заинтересован в снижении своей односторонней экономической зависимости от Анкары и Баку.

Дестабилизация Ближнего Востока заставляет страны Закавказья намного прагматичнее относиться к действиям Москвы и не полагаться исключительно на помощь НАТО. Тем более что далеко не во всех случаях такая помощь предоставлялась, и события августа 2008 года тому свидетельство. Осторожный оптимизм внушает то, что сегодня, несмотря на непрекращающуюся конфронтацию, и Россия, и Запад не спешат разогревать Закавказье. Как минимум стремятся приберечь последние доводы до конца.

Грузия. Абхазия. Южная Осетия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2017 > № 2374709 Сергей Маркедонов


Азербайджан. Армения. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 октября 2017 > № 2333421 Сергей Маркедонов

Постсоветский эксклюзив. Как Карабах может сблизить Россию и Запад

Сергей Маркедонов

Карабахский конфликт – единственный на постсоветском пространстве, где Россия и Запад готовы действовать совместно. Это уникальный опыт сотрудничества поверх углубляющихся противоречий. Конечно, взаимодействие в Карабахе не может само по себе остановить негативные тенденции в отношениях России и Запада, но сотрудничество ради общих, пускай и тактических задач неизбежно принесет небольшую порцию свежего воздуха

На полях 72-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН прошли переговоры по нагорно-карабахскому урегулированию. Ожидается, что до конца календарного года пройдет встреча президентов Армении и Азербайджана, в ходе которой Серж Саргсян и Ильхам Алиев обсудят текущую динамику неразрешенного конфликта. И хотя дипломаты высказываются о предстоящем саммите с осторожным оптимизмом, серьезных оснований ожидать прорыва нет.

Локальные проблемы

Переговорный процесс вокруг карабахского урегулирования продолжается уже не первый год. После того как в мае 1994 года вступило в силу Соглашение о бессрочном прекращении огня, конфликтующим сторонам было предложено множество различных проектов по выходу из тупика, начиная с планов по «обмену территориями» между Арменией и Азербайджаном и заканчивая проектом по созданию «общего государства» между Нагорным Карабахом и Азербайджанской Республикой. В Баку и Ереване рассматривали и пакетный план (разрешение всех спорных вопросов вместе), и поэтапный план (разделение мирного процесса на определенные стадии, подкрепленные юридически обязывающими документами). И все это не считая таких экзотических предложений, как создание «кавказского Бенилюкса» или использование «модели Аландских островов» (территорий Финляндии, компактно заселенных шведами) для Карабаха в составе Азербайджана.

Фактически весь запас креативных идей по замирению Баку и Еревана исчерпан. И ожидать появления некоего чудодейственного решения, которое будет явлено дипломатической мудростью глав конфликтующих государств или дипломатами-посредниками, не приходится.

За столом переговоров обсуждаются, по сути, две ключевые проблемы. Первая – это статус бывшей Нагорно-Карабахской автономной области (НКАО), в советское время входившей в состав Азербайджанской ССР, но де-факто покинувшей ее еще до распада Союза. Вторая проблема – деоккупация семи районов (пяти полностью и двух частично), примыкавших к этой автономии.

Этим армяно-азербайджанский конфликт отличается от многих других постсоветских конфликтов – ситуации в Абхазии, Южной Осетии или Приднестровье. В случае Карабаха речь идет не только о возможной сецессии некоей непризнанной республики, но и о том, что это образование для укрепления собственной безопасности (а НКАО в советское время не имела общей границы с Армянской ССР) заняло близлежащие территории. Заметим, заняло в условиях военных действий и прямой угрозы поглощения со стороны недружественного «материнского государства».

Стоящая за Нагорным Карабахом Армения использует этот фактор для укрепления своих переговорных позиций. Формула «статус в обмен на уступки по территориям» – краеугольный элемент армянской дипломатии, тогда как в Баку предпочитают говорить об «оккупации исконно азербайджанских земель» и «восстановлении целостности» страны.

Также в отличие от других постсоветских горячих точек в Нагорном Карабахе никогда не было миротворцев (ни российских, ни международных), а режим прекращения огня поддерживается балансом сил, имеющихся в распоряжении Баку и Еревана.

Впрочем, говорить о том, что конфликт является замороженным, не приходится. Прошлогодняя военная эскалация, названная в СМИ «четырехдневной войной», – яркое тому подтверждение. Однако события апреля 2016 года не должны сбивать с толку. Сегодня под впечатлением от «четырехдневной войны» весь предыдущий период начинают рассматривать чуть ли не как мирный, что в действительности далеко не так. Прошлогодняя эскалация лишь подняла планку вооруженного противостояния, которая шла вверх как минимум с марта 2008 года.

Таким образом, карабахский конфликт сейчас развивается по принципу маятника. Раунды переговоров чередуются с нарушениями перемирия. Либо масштабными, как «четырехдневная война», либо менее значительными, как те, что были зафиксированы в феврале или в июле 2017 года.

Не будем забывать и о втором фронте карабахского конфликта – столкновениях между армяно-азербайджанскими силами на границе этих государств за пределами собственно Карабаха, то есть вдоль рубежа, который не рассматривается как спорная территория. Пример тому – обострение в этой части Закавказья в канун новогодних каникул.

Что в сухом остатке? Переговоры не ведутся по существу проблемы. Всякий раз после очередной военной тревоги главы МИД или президенты Армении и Азербайджана заявляют о необходимости «вернуться за стол переговоров», а дипломаты-посредники говорят о том, как важно спасти мирный процесс. Но после каждого нового спасения происходит новое обострение, и так по кругу. До обсуждения практических компромиссов, уступок и разменов дело просто не доходит.

Глобальные решения

На первый взгляд получается тупиковая ситуация, из которой нет достойных выходов. Но не будем спешить с выводами, потому что у нагорно-карабахского конфликта, а также процесса его урегулирования есть еще одна очень важная особенность.

Почти все постсоветские конфликты в той или иной мере можно описать как проксипротивостояния России и Запада. Сразу оговоримся: этот формат установился не в процессе распада СССР и не в первые постсоветские годы. Но на сегодняшний день он реальность, данная нам в ощущениях. В грузино-абхазском и грузино-осетинском конфликте Москва – патрон двух частично признанных республик, а США и НАТО поддерживают Грузию и ее «территориальное единство». То же самое разделение труда мы видим на юго-востоке Украины. В Приднестровье ситуация сложнее – Москва сотрудничает с Западом в переговорном формате «5 + 2». Но и тут у сторон совершенно разные взгляды на интеграцию двух днестровских берегов, а самое главное – на перспективы военного присутствия России в регионе.

И только карабахское урегулирование никогда не квалифицировалось ни Россией, ни Западом как фрагмент их геополитического противостояния. Даже после событий августа 2008 года в Южной Осетии и Абхазии американские дипломаты приветствовали посреднические усилия России, завершившиеся тогда подписанием Майендорфской декларации – первого документа после распада СССР, завизированного президентами и Армении, и Азербайджана.

США и ЕС поддерживали и продолжают поддерживать помимо общепринятого переговорного формата (где в качестве посредников выступают три сопредседателя Минской группы ОБСЕ – США, Франция и Россия) трехсторонние саммиты, во время которых сверяют позиции российский, армянский и азербайджанский президенты. Сегодня практически во всех заявлениях от имени Минской группы прошлогодний июньский саммит в Санкт-Петербурге, инициированный Владимиром Путиным, называют важным заделом для продолжения мирных переговоров. США и ЕС не видят в российских усилиях на карабахском направлении попытку изменить границы на постсоветском пространстве.

В то же время в отличие от той же Абхазии в Карабахе обе конфликтующие стороны заинтересованы в российском посредничестве. Уровень личного доверия между Путиным, Алиевым и Саргсяном несравним с контактами закавказских президентов с любыми другими главами государств. Этот ресурс признается американскими и европейскими дипломатами даже публично.

Поэтому неудивительно, что основой для карабахских переговоров выступают так называемые базовые принципы. По сути это основные тезисы будущего компромисса между Ереваном и Баку, которые представляют собой компромисс между Москвой, Вашингтоном и Парижем (последний в Минской группе играет роль своеобразного полпреда ЕС).

Можно сколько угодно сетовать на то, что эти предложения сырые. В самом деле, признание территориальной целостности Азербайджана там прекрасно уживается с идеей «юридически обязывающего референдума» по определению окончательного статуса Нагорного Карабаха (а если проголосуют против целостности и кто должен в этом голосовании участвовать?). Неясно, какое содержание вкладывается в определение «временный статус Нагорного Карабаха» (непраздный вопрос, как оно будет реализовано и станут ли признавать выборы в этом образовании). Декларация о коридоре, связывающем Карабах и Армению, также на практике может встретиться с десятками согласований, начиная от его протяженности и заканчивая шириной, и опять же статусом этого куска земли.

Но, возвращаясь к началу статьи: в базовых принципах очерчен круг возможных компромиссов и ключевых тем для урегулирования. И тут Россия и Запад готовы действовать совместно. Это практически уникальный опыт сотрудничества поверх все углубляющихся противоречий.

«Каждая страна имеет свою собственную национальную политику, но эта политика согласуется с курсом ОБСЕ», – заявил Ричард Хогланд, покидая свой пост временного сопредседателя Минской группы от США. Заявление, которое невозможно себе представить в абхазском или донбасском контексте.

Такое сотрудничество России и Запада радикально снижает риски в нагорно-карабахском конфликте. При таком раскладе Баку и Еревану приходится лавировать, удерживая своих ястребов от необдуманных шагов. В противном случае выбора между Москвой и Вашингтоном у них не будет, придется становиться врагами обеих стран, а это чревато.

Правда, за этим карабахским эксклюзивом нет системного сотрудничества. Отношения России и Запада полны противоречий по широкому спектру проблем. Как следствие, между сторонами нет доверия, а профессиональные посредники из Минской группы ограничены в возможностях совместно оказывать давление на конфликтующие стороны. Конфронтация России и Запада за рамками карабахского процесса подталкивает Баку и Ереван к тому, чтобы проверять на прочность единство стран-модераторов.

Между тем эскалация конфликта чревата рисками и для России, и для Запада. В случае обострения не исключено, что одним только Карабахом дело не ограничится и боевые действия могут перенестись на собственно армянскую территорию. Для Москвы это создаст целый ряд неприятных вопросов – от отношений с Баку до целостности евразийских интеграционных проектов, участники которых вряд ли займут солидарную позицию по данному вопросу, как это уже бывало раньше в случаях с Абхазией или Крымом.

Для Запада масштабный вооруженный конфликт в непосредственной близости от стратегической трубы Баку – Тбилиси – Джейхан с неясными перспективами вмешательства Ирана и Турции тоже далеко не самая блестящая перспектива.

Это означает, что карабахский конфликт создает для России и Запада серьезные стимулы для сотрудничества поверх имеющихся противоречий. Вопрос только в его наполнении.

Очевидно, что России и Западу не стоит требовать слишком много от сторон карабахского конфликта. На первом месте сегодня минимизация военных инцидентов, снижение рисков сползания в новую войну. И только потом перевод переговоров из имитационного формата в содержательный диалог, с поиском компромиссов и разменов.

На этом, думается, и следует сосредоточить основное внимание, прекрасно понимая, что быстрых прорывов ожидать не приходится. Нагорно-карабахский процесс может стать успешной моделью, которая потом будет применена в других постсоветских конфликтах, – например, в том же урегулировании противостояния в Донбассе. Но для того, чтобы эта модель заработала, необходима хотя бы минимальная прагматизация общего контекста отношений Запада и России.

Карабахское урегулирование не может само по себе стать рычагом для остановки негативных тенденций в отношениях России и Запада. Но повышение качества взаимодействия ради общих, пускай и тактических задач может принести небольшую порцию свежего воздуха.

Азербайджан. Армения. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 октября 2017 > № 2333421 Сергей Маркедонов


Мьянма. ЦФО. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 сентября 2017 > № 2295613 Сергей Маркедонов

Почему Мьянма разбудила российский Кавказ

Сергей Маркедонов

Москва на Кавказе сделала ставку на лояльность, не утруждая себя выстраиванием грамотного соотношения светского и религиозного начала. Это привело к стремительному сжатию светского дискурса в политической, информационной, образовательной сфере. А на выходе получилось новое поколение, гораздо сильнее интегрированное в исламский мир, чем их отцы и деды, переживающее события в нем, как свои собственные

В начале сентября Северный Кавказ снова на первых полосах. Причина – не дерзкие террористические атаки джихадистов, не межэтнические, земельные или еще какие-то конфликты и не громкие отставки первых лиц в национальных республиках региона. Причина – Мьянма.

На первый взгляд, трудно найти две столь далекие друг от друга темы, как Мьянма и Северный Кавказ. Однако в начале осени 2017 года они причудливым образом переплелись. Сообщение о преследованиях мусульман-рохинджа в далекой стране в Юго-Восточной Азии разбудило северокавказские республики. На несанкционированные митинги в поддержку единоверцев вышли и в Москве, и на Северном Кавказе – например, в Махачкале.

Глава Чечни Рамзан Кадыров охарактеризовал происходящее в Мьянме как «гуманитарную катастрофу» и призвал проявить солидарность с мусульманами-рохинджа на фоне «молчания всего мира». Оставим на совести чеченского лидера слова о «заговоре тишины» вокруг трагедии в Мьянме. Уже не первый год на эту тему высказываются и правозащитные организации, и эксперты, и государственные институты различных стран, не говоря уже о докладах в ООН. Конфликт в мьянманском штате Ракхайн (Аракан) имеет множество измерений (межрелигиозное противостояние буддистов и мусульман, противоборство силовиков и военизированных группировок рохинджа). Он длится уже не первый год и вряд ли будет разрешен в ближайшей перспективе.

В российском контексте этот сюжет поднимает немало острых вопросов, начиная от степени самостоятельности региональных руководителей и партикуляризма на Северном Кавказе и заканчивая коллизиями между религиозной и государственной лояльностью. Причем последнее касается не только Северного Кавказа, но многих других регионов России. Не случайно 3 сентября акции в поддержку мусульман Мьянмы прошли не только в северокавказских республиках, но и в российской столице. Интеграция Чечни, как показали события последних 15 лет, – это не только приход Москвы в Грозный, но и Грозного в Москву. Но можно ли говорить о том, что трагические события в Юго-Восточной Азии разбудили российский Кавказ? И в какой степени северокавказские лидеры теперь будут влиять на российскую внешнюю политику?

Религиозное и государственное

В каком-то смысле столь бурная реакция на преследования мусульман-рохинджа стала неожиданностью. Начиная с 2014 года ситуация на Северном Кавказе ушла в тень Крыма, Донбасса и Сирии. И для этого были определенные основания, никак не связанные с приоритетами российской государственной информационной политики. Количество терактов на Северном Кавказе по сравнению с началом – серединой 2000-х годов значительно сократилось. «Имарат Кавказ» и его инфраструктура были почти полностью ликвидированы, а наиболее яркие лидеры подполья, такие как Доку Умаров или Алиасхаб Кебеков, уничтожены.

Пришедший на смену «имаратчикам» «Вилаят Кавказ», структура, аффилированная с запрещенной в РФ организацией «Исламское государство», несмотря на свою потенциальную опасность, к счастью, не смог превзойти своих предшественников по уровню активности. С декабря 2013 года северокавказские джихадисты не совершали терактов за пределами региона, сопоставимых по масштабу с атаками московской подземки, аэропорта Домодедово или транспортной инфраструктуры Волгограда. Не случайно, по данным Левада-Центра (май 2017 года), 41% опрошенных респондентов на вопрос о ситуации на Северном Кавказе ответили, что считают ее «спокойной и благополучной», и только 4% – «взрывоопасной». Для сравнения: в ноябре 2005 года уровень тех, кто оценивал положение дел в регионе как «спокойное», составлял лишь 8%, тогда как «критическим» его видело 20%.

Однако при более глубоком рассмотрении нынешний всплеск общественной (и протестной) активности не является сюрпризом. Во многом замирение Чечни наряду с ее возвращением под российскую юрисдикцию (пока это единственный пример на пространстве бывшего СССР, когда сепаратистское де-факто государство возвращается под контроль центральной власти), стабилизацией общественно-политической обстановки и снижением террористических угроз предполагало в одном пакете и управленческий партикуляризм. Дело в данном случае не только в автономии при принятии тех или иных решений и невмешательстве центра во многие чеченские дела, но и в свободе идеологического, а также до определенной степени внешнеполитического выбора.

В западной литературе принято говорить о Чечне как о тотально закрытом регионе. Но закрытость от западных экспертов и правозащитников отнюдь не означает закрытости от контактов с влиятельными политическими и религиозными деятелями из стран Ближнего и Среднего Востока. В 2015–2017 годах Рамзан Кадыров побывал в Саудовской Аравии, ОАЭ, Бахрейне, а среди его гостей отметился известный афганский политик генерал Абдул-Рашид Дустум.

После того как в своем Instagram лидер Чечни дал жесткую оценку положению дел в Мьянме, блогеры и публицисты заговорили о том, что Северной Кавказ начал претендовать на участие в формировании российской внешней политики. Это не совсем так, потому что Северный Кавказ участвует в этом едва ли не с момента распада Советского Союза. И если сначала его рассматривали скорее как объект, некий показатель силы-слабости постсоветской России, то постепенно этот регион, не имеющий своего представительства в ООН, стал приобретать определенную внешнеполитическую субъектность.

«Собравшись в центре Грозного, народ покажет всему миру, что мы не позволим шутить с исламом, не позволим оскорблять чувства мусульман». Процитированный выше текст – фрагмент из выступления Рамзана Кадырова 19 января 2015 года на акции, посвященной истории вокруг французского издания Charlie Hebdo. В то время столица Чечни стала своеобразной площадкой для сторонников подхода «Мы не Charlie». И нельзя сказать, что этот сюжет вызвал симпатии исключительно в северокавказской среде.

Принять данный тезис, основанный на искусственном противопоставлении «архаичного Кавказа» и «передовой России», значит заведомо упрощать ситуацию. Кадыров за время нахождения у власти приобрел опыт публичного политика, обладающего быстрой реакцией и способного озвучивать не только свои интересы, но и позиции той части российского общества, которая отстаивает последовательную антизападническую позицию. То есть тех людей, кто не просто готов оппонировать курсу США и ЕС, но и выступает за жесткую мобилизацию внутри страны и «особый цивилизационный выбор». И это – одно из последствий особого статуса отдельно взятой республики в составе России.

Эта «особость» и «самость» Чечни может принести выгоду. Россия, как многоэтничная и поликонфессиональная страна, имеет возможности реализовывать свою внешнюю политику не только через структуры МИД, но и по другим каналам. И в этом плане Кадыров с его имиджем «защитника мусульман», но врага ИГИЛ (сам Рамзан Ахматович называет его «иблисским», то есть сатанинским государством) как партнер по переговорам с афганским генералом или арабскими шейхами и принцами вызывает больше доверия, чем выпускник столичного вуза, поставленный по бюрократической надобности курировать ближневосточное направление.

Однако какой бы прекрасной ни казалась эта перспектива, нельзя не видеть противоречий между общегосударственными и конфессионально-региональными интересами. Очевидно, что укрепление отношений с Пекином требует от Москвы сдержанной реакции по Мьянме. Россия не может отождествить свои подходы с подходом, популярным в Чечне или в Дагестане, ей требуется большая гибкость и многосложность. Поэтому возникает непраздный вопрос: как не потерять доверие не просто у своих сограждан, но и у региональных лидеров, сделавших определенные ставки на политизацию религии.

Плоды реисламизации

Впрочем, говоря о Северном Кавказе и его пробуждении в связи с трагическими событиями в Юго-Восточной Азии, было бы неверно сводить все к феномену Кадырова и особому статусу Чечни. Среди тех блогеров и гражданских активистов, кто выступал за активные действия России против властей Мьянмы или обвинял Москву в блокировании резолюции Совбеза ООН и потакании китайским амбициям, были выходцы не только из одной Чечни, но и из других республик Северного Кавказа.

Там были и дагестанцы, которых трудно заподозрить в симпатиях к лидеру соседней республики и даже к их собственному руководству. Более того, нередко эти люди упрекают северокавказских управленцев в пассивности и рекомендуют самим искать счастья в далекой Мьянме в защите единоверцев.

Религиозная идентичность Северного Кавказа не сводится к Кадырову. В начале 1990-х годов в этом регионе хватало конфликтов. Некоторые из них (осетино-ингушский, чеченский) перешли в вооруженную фазу, другие (земельные конфликты в Дагестане или Кабардино-Балкарии) остались латентными. Но почти нигде религиозный фактор тогда не играл значительной роли. Ситуация изменилась ближе к началу 2000-х годов. По справедливому замечанию кавказоведа Ахмета Ярлыкапова, на Северном Кавказе произошла «реисламизация», затронувшая и те его части, где традиционно роль религии была меньшей (Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Адыгея, Ставропольский край).

«Ислам, который является самой политизированной мировой религией, быстро стал проникать во власть… Более эффективным способом распространения влияния на правительственные структуры стало налаживание неформальных контактов с местной элитой. Наиболее заметно это проявилось в Дагестане, особенно на муниципальном уровне», – констатирует эксперт. Добавим к этому, что укоренение религиозной идентичности в разных вариациях, начиная от лояльности властям и заканчивая экстремистскими формами, происходило не само по себе, а на фоне упадка светских институтов (правоохранительные органы, судебные инстанции) и кризиса общегосударственной идеологии.

Провозгласив многократно идею «российской политической нации», на практике Москва мало что предприняла для ее реализации. Напротив, центр сделал ставку прежде всего на лояльность, не утруждая себя выстраиванием грамотного соотношения светского и религиозного начала. Следствием такого подхода на Северном Кавказе стало стремительное сжатие светского дискурса в общественно-политической, информационной, образовательной сфере. И все это на фоне сокращения горизонтальных связей между гуманитариями, регионализации историографии и отсутствия внятного видения центром общероссийских историко-политических приоритетов (вряд ли таковым можно считать эклектику из имперских, советских и постсоветских символов).

На выходе мы получили новое поколение, в гораздо большей степени интегрированное в исламский мир, чем их отцы и деды, переживающее события в нем, как свои собственные. Формы такого переживания разнообразны: от богословских диспутов и получения качественного исламского образования за рубежом до участия в ближневосточных конфликтах.

В самом явлении реисламизации есть много разных противоречивых элементов. Россия как страна, играющая активную роль на постсоветском пространстве и Ближнем Востоке, должна себя позиционировать не только как государство русского, но и, скажем, тюркского, и исламского мира. Но Россия имеет и буддистское измерение, которое не менее ценно, чем все те, что были названы выше. И в контексте событий в Мьянме крайне опасны попытки отождествить политику правительства этой страны с буддизмом.

Между тем на акциях протеста в Москве звучали лозунги «Буддисты – террористы», а по соцсетям гуляли откровенные провокационные призывы «начать с Калмыкии». Заметим, что этот субъект РФ граничит с Дагестаном, а там проживает немало выходцев из самой крупной республики Северного Кавказа. Традиционно авторитетные исламские богословы справедливо замечают, что терроризм не следует отождествлять с исламом. Но разве по отношению к буддизму это правило не действует?

Таким образом, ситуация в Мьянме и ее отражение на Северном Кавказе – это не проблема отдельно взятого региона России. Северокавказские республики – это не гетто и не этнографический заповедник, а территория, где особенно ярко проявляются проблемы, которые переживает вся страна.

Пробуждение российских мусульман – это серьезный сигнал для Москвы. Не став эффективным арбитром и посредником между разными народами и регионами страны, не обозначив четкие правила игры и границы дозволенного, сильного государства не построить. Пока мы так и не услышали от российских официальных лиц внятных заявлений о том, чем чреват конфликт в Юго-Восточной Азии и подключение к нему нашей страны или отдельных ее частей, в чем там состоят российские интересы. Такое молчание создает вакуум, который быстро заполняют другие идеологи. Призрак Мьянмы на российском Кавказе стал напоминанием о том, что Москве, помимо пикировок с Вашингтоном и Брюсселем, пора уже начать уделять внимание внутриполитическим проблемам. Причем уделять содержательно, а не только в контексте подготовок к выборам и распределения голосов на «прямых линиях».

Мьянма. ЦФО. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 сентября 2017 > № 2295613 Сергей Маркедонов


Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300069 Сергей Маркедонов

Северный Кавказ: «ахиллесова пята» или политический ресурс?

Сергей Маркедонов – доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета.

Резюме Занимая радикальную антизападную позицию, Грозный открыт для контактов с государствами исламского мира. И в отличие от переговоров между ними и Москвой, Кадыров и его команда позиционируют себя в качестве части этого мира, политически лояльной России.

Углубляющаяся конфронтация между Россией и Западом со всей серьезностью ставит вопрос о рисках, которыми сопровождаются попытки Москвы оспорить глобальное доминирование Соединенных Штатов. Какие точки внутри РФ могут рассматриваться как ее слабые места? При ответе на этот вопрос практически невозможно уйти от рассмотрения ситуации на Северном Кавказе.

Самый турбулентный регион России

Северный Кавказ после распада Советского Союза стал, без всякого преувеличения, самой небезопасной российской территорией. Его восприятие у значительного числа граждан долгое время рифмовалось с террористическими атаками, конфликтами, беженцами и нестабильностью. Согласно данным социологических исследований Левада-Центра, в ноябре 2005 г. лишь 8% респондентов оценивали ситуацию на Северном Кавказе как «спокойную и благополучную», в то время как 65% считали ее «напряженной», а 20% – «взрывоопасной и критической».

Для таких выводов были серьезные основания. Из девяти вооруженных конфликтов на территории бывшего СССР два имели место на Северном Кавказе. Первым стал осетино-ингушский конфликт 1992 г., «замороженный» после недели вооруженных столкновений, но остававшийся неразрешенным в течение последующих лет. Вторым было противостояние в Чечне, которое в свою очередь распадалось на несколько конфликтов, как связанных между собой, так и имеющих самостоятельную логику. И противостояние по линии «центр – сепаратистская территория» являлось лишь одним из них, отношения также выясняли поборники национальной независимости и целостности России внутри самой республики, светские националисты и сторонники исламского государства, суфии и приверженцы различных толков салафитского ислама.

На протяжении 1990-х гг. Северный Кавказ был рекордсменом по количеству самопровозглашенных образований (только в Карачаево-Черкесской Республике их было пять!). Предпринимались попытки раздела субъектов Федерации по этническому принципу. В общей сложности шесть лет вне политико-правового поля России де-факто существовала Чеченская Республика Ичкерия, а в Дагестане в течение года действовала «Отдельная исламская территория», внутри которой ликвидировали официальную власть, силовые структуры и ввели шариатское судопроизводство.

При этом с начала 2000-х гг. этнический сепаратизм как угроза для Российского государства и общества был вытеснен на второй план джихадистским вызовом. Это изменило географию горячих точек на Северном Кавказе. Если в 1990-е и начале 2000-х гг. наиболее опасным регионом считалась Чечня, то затем своеобразное «первенство» перешло к Дагестану, самому крупному и населенному северокавказскому субъекту. Оно сохраняется и по сей день (только в четвертом квартале 2014 г. чеченские показатели были выше уровня Дагестана). Во второй половине 2000-х гг. заметно активизировалось вооруженное подполье в Ингушетии и даже в относительно стабильной до того западной части региона, в Кабардино-Балкарии, которую в первые постсоветские годы называли «спящей красавицей» Северного Кавказа.

В 1990-х гг. первостепенной опасностью было открытое вооруженное противостояние властей всех уровней и сепаратистов, а с середины 2000-х гг. наиболее серьезным вызовом для безопасности страны стали террористические атаки, которые нередко выходили за границы Северного Кавказа. Наиболее резонансными примерами такого рода были взрывы в столичном метро в 2010 г., теракт в московском аэропорту Домодедово (2011), серия терактов в Волгограде и в Пятигорске в канун нового 2014 года.

На протяжении всего постсоветского периода Северный Кавказ оказывался в фокусе международного внимания. Ситуация в регионе обсуждалась в нескольких контекстах. Это и проблема состоятельности России как единого целостного полиэтничного государства, ее способность осуществлять эффективный контроль над всеми своими регионами, и проблема соблюдения прав человека, и террористическая угроза, и безопасность в самом широком понимании. Акценты в таких дискуссиях неизменно менялись. В зависимости от отношений между Россией и Западом на первый план выходили то необходимость сдерживания сецессии и антитеррористическая солидарность (на фоне сегодняшних российско-американских отношений включение Доку Умарова и «Эмирата Кавказ» в черные списки Госдепа США выглядит почти фантастическим сюжетом), то «непропорциональное использование силы против чеченских повстанцев». В контексте же российско-турецких отношений на северокавказском направлении работал принцип зеркальности, и пристальное внимание Анкары к «родственным народам» Северного Кавказа было (и остается) прямо пропорционально отношению Москвы к курдской проблеме.

Одним из центральных вопросов сегодняшней международной повестки дня является положение дел на Ближнем Востоке в целом и в первую очередь в Сирии и в Ираке. В связи с этим крайне важна проблема вовлеченности выходцев из Северного Кавказа в сирийскую гражданскую войну и иракское противостояние. По словам исламоведа Ахмета Ярлыкапова, «доля кавказцев, присоединившихся к “Исламскому государству”, а также воюющих на его стороне, весьма высока: она, по высказывавшимся на форумах оценкам самих салафитов, составляла на 2014 г. от 7 до 10%». По его же словам, на самом Северном Кавказе происходят серьезные перемены: «“Имарат Кавказ” практически полностью вытеснен “Вилаятом Кавказ” “Исламского государства”. После уничтожения в апреле 2015 г. руководителя “Имарата” [Алиасхаба] Кебекова активное присягание командиров “Имарата Кавказ” аль-Багдади изменило суть этого террористического образования». Де-факто оно стало филиалом запрещенного в России и ряде других стран «Исламского государства» (называемого также ИГИЛ и ДАИШ). Естественно, данный вопрос превратился в немаловажную проблему отношений Москвы со странами Ближнего и Среднего Востока.

Конфликтный менеджмент: обретения и издержки

Как бы то ни было, общим местом остается представление о Северном Кавказе только как о российской «ахиллесовой пяте». Такой взгляд базируется на восприятии региона как чего-то застывшего и неизменного в хаосе и неопределенности. При этом до сих пор северокавказские проблемы рассматриваются через «чеченские очки». Например, в апреле 2013 г. после теракта во время бостонского марафона известный политический аналитик и консультант Йэн Бреммер написал: «Путин сегодня вечером звонил Обаме. Попытка использовать события в Бостоне для легитимации российской войны в Чечне».

С завидной регулярностью в публикациях такой авторитетной экспертно-аналитической структуры, как Международная кризисная группа, используется определение «конфликт на Северном Кавказе», что предполагает как минимум наличие четко зафиксированных сторон противоборства. В реальности же в регионе существует множество порой не пересекающихся проблем и противоречий, несводимых к единственному знаменателю. Вряд ли «черкесский вопрос» (имеющий к тому же разные вариации и акценты в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Адыгее) можно автоматически связать с земельными спорами в Дагестане, историей осетино-ингушского конфликта из-за Пригородного района или вопросами административного размежевания Чечни и Ингушетии. Проблемы же внутриисламских расколов в западной и восточной части российского Кавказа при всем желании не удастся описать с помощью универсальной модели, как не получится представить положение дел в сложном регионе в виде перманентного конфликта между центром и окраиной. Просто потому, что между отдельными республиками, этническими движениями, группами мусульман разных толков и направлений противоречий не меньше, чем между каждым из этих субъектов в отдельности и центральной российской властью. Более того, запрос на эффективный арбитраж Москвы присутствует даже у этнонационалистов и мусульман, не признающих юрисдикцию и авторитет поддерживаемых властями муфтиятов (Духовных управлений мусульман).

Между тем, признавая Северный Кавказ самым турбулентным регионом России, было бы заведомым упрощенчеством рассматривать его постсоветскую историю как сплошную цепь провалов и ошибок власти, а сам регион – как непосильное и бесполезное бремя для общества.

Во-первых, далеко не все конфликты Северного Кавказа протекают вооруженным путем. Многие острые противоречия удавалось если не разрешить полностью, то успешно купировать, будь то попытки разделения Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Дагестана.

Во-вторых, методом сложных проб и ошибок, не говоря уже об издержках, наработан значительный опыт трансформации конфликтов. Путем непростых переговоров, соглашений, принятия законодательных актов удалось достичь значительных компромиссов между Северной Осетией и Ингушетией. Если первая республика признала право вынужденных переселенцев на их постепенное возвращение к местам прежней жизни, то вторая отказалась от территориальных притязаний на Пригородный район.

В Чечне активные военные действия российских подразделений против сепаратистов завершились еще в начале 2000-х годов. Сама же этносепаратистская угроза сегодня утратила политическую актуальность. Защитники сепаратистского проекта либо физически устранены (Аслан Масхадов, Шамиль Басаев), либо находятся в эмиграции (Ахмед Закаев), либо перешли на службу к республиканским властям (Магомед Хамбиев). В настоящее время Чечня являет собой уникальный на постсоветском пространстве образец возвращения сецессионистского региона под контроль центра. И не просто возвращения, а превращения в своеобразную витрину образцовой лояльности. Заметим, без целенаправленных «этнических чисток» и полного изгнания сепаратистских лидеров, а посредством их частичного инкорпорирования во властные структуры, лояльные Москве. Отсюда и феномен «чеченизации власти», при которой республиканские элиты получают значительную степень автономии в управленческой, силовой, информационной, идеологической сфере, но не полную свободу рук. По словам известного американо-канадского кавказоведа Джона Коларуссо, «программа “чеченизации»”, реализованная под началом Рамзана Кадырова, могла бы в некоторой степени рассматриваться как стандарт для аналогичных программ повсюду в России». Впрочем, здесь не менее важен и международный аспект.

Стоит иметь в виду, что Россия была единственной из всех постсоветских стран, пострадавших от сецессии, которая предоставила своей отколовшейся территории отложенный статус на пять лет. Сама постановка такого вопроса в Грузии, Азербайджане или на Украине была бы невозможна. Вряд ли известного украинского политика и общественного деятеля, заместителя министра по вопросам временно оккупированных территорий и внутренне перемещенных лиц Георгия Туку (в июле 2015 – апреле 2016 г. он находился в эпицентре конфликта в Донбассе, возглавляя Луганскую областную военно-гражданскую администрацию) можно отнести к поклонникам Владимира Путина и российской политики. Тем не менее в одном из своих интервью в июле 2017 г. он констатировал: «Я довольно тщательно изучал опыт обеих чеченских войн. И, несмотря на все мои эмоциональные претензии к России, я должен признать тот факт, что с точки зрения своего государства они очень удачно завершили Вторую чеченскую войну. Слепили из Рамзана Кадырова образ “нового лидера чеченской нации”. Провозгласили сплошную амнистию. И в результате – они достигли мира».

Естественно, рассмотрение программы «чеченизации» не должно создавать благостной картинки. Оборотной ее стороной является жесткая персонификация власти и отношений между республикой и Москвой, которые порой внешне выглядят как личная уния. Серьезной проблемой является управленческий партикуляризм, расширительная трактовка того, что понимается под антиэкстремистской борьбой и сложности с соблюдениями гуманитарных прав, которые не раз становились предметом коллизий между центром и Грозным. Однако нельзя не учитывать, что данный режим сформирован по итогам двух жестких военных конфликтов и, несмотря на определенные издержки, гарантирует стабильность и лояльность центру.

В-третьих, властям удалось уменьшить интенсивность террористических атак и других вооруженных инцидентов. В 2013 г. произошло их снижение на 19,5%, а в 2014 г. – еще на 46,9%. Согласно оценкам российского НАК (Национального антитеррористического комитета), в 2015 г. на Северном Кавказе в 2,5 раза сократилось число террористических акций.

Позиции официальных властей РФ и представителей неправительственного сектора очень часто не совпадают. Однако, по данным «Кавказского узла» (интернет-издания, специально занимающегося статистикой и мониторингом вооруженных инцидентов и соблюдения прав человека в северокавказских республиках), в 2015 г. число жертв террористических инцидентов снизилось по сравнению с 2014 г. почти в два раза. Количество же самих терактов сократилось на 33%. И хотя в 2016 г. число жертв вооруженных инцидентов возросло на 11% (с 258 до 287 человек), уровень самих терактов и столкновений остался прежним. При этом по отдельным субъектам (Ингушетия, Кабардино-Балкария) продолжилась прежняя позитивная динамика, которая длится уже несколько лет. Более того, начиная с декабря 2013 г. боевики из республик Северного Кавказа не совершали масштабных акций за пределами Северо-Кавказского федерального округа, таких как взрывы в Волгограде или Москве.

Фактически уничтожен «Имарат Кавказ» и его инфраструктура. Хотя северокавказские джихадисты не раз предупреждали российские власти о возможных акциях как в непосредственной близости к столице сочинской Олимпиады, так и в различных регионах страны, главные спортивные соревнования четырехлетия с точки зрения безопасности прошли безупречно. Несмотря на попытки политизации «черкесского вопроса» в канун Сочи-2014 удалось избежать негативных сценариев и на этом направлении.

Помимо привычной для региона «жесткой силы» о себе заявила и «мягкая сила», прежде всего в Ингушетии. По словам главы республики Юнус-бека Евкурова, самым эффективным инструментом борьбы с терроризмом и экстремизмом является профилактическая работа с населением, и в особенности с молодежью. В беседе с корреспондентом «Кавказского узла» он заявил: «Девяносто девять процентов успеха зависит от умения помочь запутавшимся молодым людям найти пути возвращения к мирной жизни. Но при этом родственники боевиков должны не потворствовать своим заблудшим близким, а наоборот – стараться всячески воздействовать на ребят, помогая им осознать пагубность подобного пути». В 2014–2016 гг. увеличился призыв молодежи из республик Северного Кавказа в ряды российских вооруженных сил, что ранее составляло одну из серьезнейших проблем в плане интеграции региона в общероссийские процессы, а осенью 2014 г. возобновлен призыв чеченцев.

Отмеченные выше тренды не могли не сказаться и на общественном восприятии Северного Кавказа. По данным Левада-Центра, в мае 2017 г. 41% респондентов на вопрос о ситуации в регионе ответили, что считают ее «спокойной и благополучной», «напряженной» – 37%, а «критической и взрывоопасной» таковую назвали лишь 4%.

Северный Кавказ как внешнеполитический ресурс

Таким образом, определенный уровень внутренней стабилизации при всех имеющихся издержках на Северном Кавказе достигнут. Понятное дело, его не стоит переоценивать, поскольку проблемными остаются и неразрешенный до конца земельный вопрос, коррупция, слабость властных институтов, что провоцирует вмешательство различных альтернативных юрисдикций (духовные объединения, криминальные авторитеты, джихадистские группы), конфликты между ними. Тем не менее стабилизация позволяет задействовать Северный Кавказ и как определенный внешнеполитический ресурс для укрепления позиций России на международной арене. Прежде всего в условиях масштабного внутриисламского конфликта северокавказские элиты воспринимаются в мусульманском мире как последовательные оппоненты ИГ. В этом контексте следует рассматривать переговоры между Рамзаном Кадыровым и первым вице-президентом Афганистана Абдул-Рашидом Дустумом в октябре 2015 г., а также ставшие уже регулярными контакты главы Чечни с высшими представителями ближневосточных государств. В 2015 и 2016 гг. он посетил Саудовскую Аравию, а в апреле 2017 г. – Объединенные Арабские Эмираты и Бахрейн.

В США и странах ЕС Чечня имеет репутацию республики, закрытой от внешнего мира. Этот тезис верен лишь отчасти, поскольку, занимая радикальную антизападную позицию (по риторике она намного более жесткая, чем в артикуляции Кремля), Грозный открыт для контактов с государствами исламского мира. И в отличие от переговоров между ними и Москвой, Рамзан Кадыров и его команда позиционируют себя частью этого мира, при этом политически лояльную России. В данном контексте Северный Кавказ представляется «исламской витриной» РФ, ориентированной при этом на противодействие ИГ (сам Кадыров называет его «Иблисским», или дьявольским государством) и поддержку российских интересов в Сирии, Ливане, Афганистане.

Помимо Ближнего и Среднего Востока Северный Кавказ важен и для выстраивания политики России на постсоветском пространстве. В этом плане нельзя недооценивать двусторонние отношения Дагестана и Азербайджана. Именно дагестанский участок связывает Россию с южным соседом. За весь постсоветский период во многом благодаря связям между Баку и Махачкалой удавалось удерживать под контролем как проблему разделенных народов («лезгинский вопрос», в меньшей степени проблему аварцев), так и противодействие джихадистским группам. Этот ресурс крайне важен и для обмена неформальными сигналами (начальник азербайджанского Генерального штаба Наджмеддин Садыхов имеет родственников в Дагестане).

До сих пор своеобразными паттернами для урегулирования конфликтов для Азербайджана и Грузии служили Татарстан и Башкортостан. Однако эти республики, к счастью, не пережили опыт военного противостояния с центральными властями, который имелся у Чечни. Поэтому программа «чеченизации» также может оказаться востребованной. В особенности если речь идет не о балканских сценариях типа хорватской операции против самопровозглашенной Сербской Краины, а об интеграции вчерашних сепаратистов в управленческий класс лояльной центру республики. Представление о Северном Кавказе как «ахиллесовой пяте» России может подтолкнуть те или иные страны к попыткам использовать его против Москвы. Опыт такой политики уже имелся в Грузии во времена позднего Эдуарда Шеварднадзе (его взаимодействие в 2001 г. с чеченским полевым командиром Русланом Гелаевым) или в период президентства Михаила Саакашвили (принятие акта о признании т. н. геноцида черкесов и попытки альянса с националистическими движениями из северокавказских республик). Однако он неизменно оказывался амбивалентным и оборачивался кризисом безопасности в Панкиси и инцидентами в Лопотском ущелье. Не говоря уже о том, что такие попытки, как правило, не получали поддержки США и Евросоюза.

Парадоксальным образом дестабилизация Северного Кавказа даже в контексте посткрымских отношений России и Запада не слишком выгодна Вашингтону и Брюсселю. Северокавказская постсоветская история на практике опровергла два популярных в Соединенных Штатах и странах Европейского союза мифа: об операциях в Чечне как причине укрепления радикального исламизма в регионе и об авторитарном стиле Москвы как наиважнейшей предпосылке терроризма. В значительной степени исламистские настроения были не экспортированы из Чечни, а импортированы в нее из Дагестана в начале 1990-х годов. И сами они стали причиной не столько попытки чеченской сецессии, сколько ответом на кризис в местных Духовных управлениях мусульман и поисками идентичности в условиях распада СССР и формирования новой России. Теракты джихадистов в странах Запада, в том числе и с участием выходцев с Северного Кавказа (ярким примером стала трагедия в Бостоне в 2013 г.), отчетливо продемонстрировали, что для них нет принципиальной разницы между россиянами, американцами или парижскими обывателями. Нынешнее северокавказское подполье настроено антивестернистски не меньше, чем антироссийски, в особенности сторонники «Вилаята Кавказ». Полагать, что в случае возможного коллапса безопасности России в северокавказском регионе радикальное подполье не направит свою энергию в сторону Европы, Украины или Грузии, как минимум наивно. В этом плане возможность общей антитеррористической платформы – пускай и ситуативной – сохраняется.

Северный Кавказ по-прежнему остается непростым для России регионом. Здесь и сегодня немало острых проблем, требующих неотложного внимания и реагирования. Как бы ни были важны геополитические факторы, субъекты Северо-Кавказского федерального округа не являются неким «приложением» к ситуации на Ближнем Востоке. Для их радикализации есть множество причин, и они в значительной степени внутренние. И совсем не обязательно деятельность той или иной группы вдохновляется джихадистскими проповедниками из Сирии и Ирака. Тем не менее регион имеет и свои преимущества, которые могут быть использованы с выгодой для укрепления позиций Москвы как внутри страны, так и на международной арене. Здесь можно упомянуть и наработанные механизмы по разрешению конфликтных ситуаций и по выстраиванию государственно-конфессиональных отношений. Следует иметь в виду, что в регионе в ежедневной борьбе с терроризмом и экстремизмом участвуют прежде всего местные выходцы, представители северокавказских народов и верующие мусульмане, а не только и не столько эмиссары из центра. То же самое относится и к хозяйственно-экономической и рутинной бюрократической деятельности. Многоуровневая лояльность (своему народу, своей вере и Российскому государству) – то, что укрепляет единство страны и умножает ее возможности во внешней политике.

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300069 Сергей Маркедонов


Россия. Украина. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 18 июня 2017 > № 2337173 Сергей Маркедонов

Россия на Большом Кавказе: в тени Сирии и Украины

Маркедонов Сергей Мирославович — доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ, кандидат исторических наук.

Большой Кавказ: регион особого значения

В последние несколько лет политическая ситуация в Кавказском регионе вытеснена на обочину информационной повестки дня событиями вокруг Ближнего Востока и Украины. Однако, несмотря на смещение внимания экспертов и дипломатов, этот регион по-прежнему сохраняет свою стратегическую значимость.

Кавказ является своеобразным мостом между Европой и Азией. Этот регион крайне важен с точки зрения энергетической безопасности. Кавказ примыкает к Ближнему Востоку (страны региона граничат с Турцией и Ираном, двумя ключевыми игроками в нынешнем сирийском конфликте). Он также рассматривается как часть Большого черноморского региона, который является ареной конкуренции интеграционных проектов (Евросоюз и Евразийский экономический союз). И Россия, и Евросоюз, который пережил в 1990—2000-х годах несколько расширений, рассматривают Закавказье как своего «ближнего соседа». Российская ситуация — особая, поскольку в состав самой Российской Федерации входит территория Северного Кавказа, по площади превышающая размеры Грузии, Армении и Азербайджана.

И хотя сегодня основной фокус внимания специалистов по постсоветскому пространству сосредоточен на вооруженном противостоянии на юго-востоке Украины, кавказские конфликты до сих пор дают о себе знать. В первую очередь речь идет о ситуации в Нагорном Карабахе. С каждым годом там растет количество вооруженных инцидентов, а в апреле 2016 года было зафиксировано самое крупное нарушение режима прекращения огня с момента вступления в силу бессрочного Соглашения о перемирии (от 12 мая 1994 года). Имели место боестолкновения, хотя и меньшей интенсивности, в феврале 2017 года. Намного менее известно положение дел вдоль армяно-азербайджанской международно признанной границы, которая находится за пределами нагорно-карабахской «контактной линии» (в Баку и в Ереване ее называют просто «линией фронта»). Между тем вооруженные инциденты стали регулярными и там. Резкое обострение в этой части Закавказья произошло 29 декабря, в самый канун нового, 2017 года. Добавим к этому неготовность сторон к достижению компромисса и отсутствие видимого прогресса на переговорах.

В отличие от Нагорного Карабаха ситуация в Абхазии и Южной Осетии выглядит относительно спокойной. Две частично признанные республики получили военно-политические гарантии и социально-экономическую помощь со стороны России, а Грузия, несмотря на официальную риторику о восстановлении территориальной целостности как важнейшем приоритете, не предпринимает усилий по установлению своей юрисдикции над Сухуми и Цхинвали. При этом действия Южной Осетии по пограничному размежеванию (известные как «бордеризация»), поддерживаемые Москвой, вызывают у Тбилиси и Запада опасения по поводу продвижения России на собственно грузинскую территорию. Необходимо признать, что абхазский и югоосетинский выбор в пользу РФ упрочил связи Тбилиси с США, НАТО и ЕС. Правительство «Грузинской мечты» не только не пересмотрело прозападный вектор времен президентства Михаила Саакашвили, но и еще четче обозначило его. Именно оно сначала парафировало, потом подписало Договор об ассоциации с Евросоюзом, а в феврале 2017 года грузинские граждане добились права для краткосрочных въездов в страны Шенгенской зоны без визы. Положение о североатлантической интеграции как важнейшем национальном приоритете нашло отражение даже в пакете поправок к Основному закону страны, представленному в апреле 2017 года Государственной конституционной комиссией Грузии.

В настоящее время главной темой конкуренции (и конфронтации) между Россией и Западом является Украина. Однако события в этой стране и вокруг нее лишь оттенили, но не отменили того факта, что Москва, с одной стороны, и Вашингтон с Брюсселем — с другой по-прежнему рассматривают Закавказье как площадку для соперничества. Да, эти игроки готовы к кооперации в деле нагорно-карабахского урегулирования, но в то же самое время и ЕС, и США видят в Кавказе регион, способный стать энергетической альтернативой «доминированию» Москвы в деле обеспечения Европы углеводородным сырьем. Они также не принимают российских подходов к проблемам Абхазии и Южной Осетии и негативного отношения Кремля к кооперации стран региона (особенно Грузии) с НАТО. При этом для России, имеющей в своем составе семь республик Северного Кавказа, положение дел в соседних странах, по другую сторону Кавказского хребта, видится как продолжение внутриполитической повестки, особенно в сфере безопасности.

Помимо уже имеющихся проблем значительно выросла роль так называемых «фоновых факторов». Речь идет прежде всего об угрозе со стороны «Исламского государства» (ИГ). Ранее джихадистские структуры Ближнего Востока, такие как «Аль-Каида», не объявляли Кавказ сферой своих интересов или приоритетным регионом. Они боролись с «иудеями и крестоносцами» в Афганистане и Ираке. Летом 2014 года представители ИГ сделали подобное заявление: сегодня в руководстве этой структуры немало людей кавказского происхождения. Встречаются они и в рядах другой известной террористической структуры — «Джебхат ан-Нусра».

Если же говорить о влиянии украинского кризиса, то он вывел на более высокий уровень конкуренцию между европейской и евразийской интеграциями. Часть постсоветских государств выбрала подписание Соглашения о свободной торговле с Европейским Союзом, часть — вхождение в состав Евразийского экономического Союза под эгидой Москвы, а некоторые (например, Азербайджан) — балансирование между разными интеграционными векторами. При этом и те, и другие страны (Армения, Грузия, Молдова, Украина) вовлечены в неразрешенные этнополитические конфликты, а интеграционные возможности рассматриваются ими как дополнительный инструмент — среди прочего. Кризис на Украине способствовал еще большей активизации контактов между Грузией и НАТО. И хотя Тбилиси не обрел ПДЧ (План действий по членству) в альянсе, он получил в сентябре 2014 года пакет «усиленного сотрудничества» с Североатлантическим альянсом. В Крцаниси в августе 2015 года открылся совместный учебный центр для подготовки грузинских офицеров и военных из стран НАТО и государств — партнеров блока.

Евразийская интеграция Армении, соответствующая российским интересам, развивается непросто на фоне социально-экономического кризиса, санкций Запада против РФ и не всегда качественного и адекватного менеджмента крупных российских компаний, работающих в республике. Ставка армянских властей на евразийский вектор воспринимается неоднозначно и внутри Армении, где оппозиция (а также и бюрократическая фронда в структурах управления страной) говорит об отказе президента этой страны от принципов внешнеполитического комплиментаризма.

Не менее важным для интересов России является и сотрудничество Москвы с двумя частично признанными республиками (Абхазия и Южная Осетия). После того как Грузия сделала очередные шаги в направлении прозападного вектора своей внешней политики, в этих образованиях укрепились настроения в пользу наращивания сотрудничества с Россией и фактической передачи в ее руки функций безопасности, охраны границ и обороны. Однако в Абхазии это сопровождается опасениями по поводу «полной утраты суверенитета», а в Южной Осетии, напротив, недовольством по поводу нежелания Москвы повторить крымский сценарий и позволить реализоваться объединению республики с Северной Осетией под эгидой Российской Федерации.

Россия — Грузия: стратегические расхождения

на фоне тактических подвижек

Серия избирательных кампаний в Грузии в 2013—2016 годах значительно изменила внутриполитический ландшафт этой страны. Правление Михаила Саакашвили осталось в прошлом, из главы государства он фактически превратился в политического эмигранта, преследуемого у себя на родине по нескольким уголовным статьям. Как бы то ни было, а за время его правления российско-грузинские отношения достигли самой низкой отметки за все время после распада Советского Союза. Именно в период легислатуры Саакашвили Грузия разорвала дипломатические отношения с Россией, две наши страны пережили, хоть и короткое, протяженностью всего в пять дней, но открытое военное противостояние. И с признанием независимости Абхазии и Южной Осетии был создан первый после 1991 года прецедент ревизии границ между бывшими союзными республиками.

С уходом от власти третьего президента Грузии и поддерживавшей его партии «Единое национальное движение» в российско-грузинских отношениях произошли определенные изменения. Однако по большей части они носили (и продолжают носить) тактический и избирательный характер. Новые грузинские власти (представляющие партию «Грузинская мечта») сохранили приверженность стратегическим подходам прежнего руководства, то есть продолжению и укреплению интеграционных связей с НАТО и с Европейским Союзом. При этом команда «Грузинской мечты», в отличие от Саакашвили, пошла на серьезные изменения своей тактики. Стратегическая цель — вступление в НАТО и в ЕС видится ей не через лобовую конфронтацию с Россией, а через прагматизацию отношений с Москвой. К очевидным результатам этой политики следует отнести:

• купирование конфронтационной риторики и использования России в качестве фактора внутриполитической мобилизации официальными властями Грузии;

• отказ Тбилиси от поддержки северокавказских националистических движений и политического альянса с ними на основе позиционирования Грузии как «кавказской альтернативы» России;

• декларация готовности к сотрудничеству по вопросам безопасности;

• установление прямого регулярного диалога между представителями Грузии и России, свободного от постановки и обсуждения статусных споров по Абхазии и Южной Осетии (формат встреч между Григорием Карасиным и Зурабом Абашидзе).

Россия, со своей стороны, открыла рынок для грузинских товаров (алкогольная продукция, минеральная вода, цитрусовые культуры) и упростила визовый режим для грузинских перевозчиков (водителей). В начале февраля 2017 года Карасин и Абашидзе после очередной встречи заявили о готовности вернуться к договору шестилетней давности об открытии торговых коридоров между Российской Федерацией и Грузией через Абхазию и Южную Осетию. В свое время этот документ был частью российско-грузинского соглашения о вступлении России во Всемирную торговую организацию (ВТО). Процесс этот, скорее всего, не будет быстрым, ибо затрагивает интересы не только Тбилиси и Москвы, но и Еревана и Баку, а также частично признанных образований. Однако сам факт выдвижения неких конструктивных инициатив поверх имеющихся расхождений — позитивный сигнал.

Несмотря на публичную поддержку территориальной целостности Украины и осуждение «аннексии Крыма» официальный Тбилиси отказался от «привязки» своей политики к украинскому кризису.

Однако наличие таких противоречий, как статус двух частично признанных республик и различные внешнеполитические позиции относительно вовлечения НАТО и ЕС в кавказские дела («красные линии») привели к быстрой исчерпанности первичной повестки нормализации отношений между Россией и Грузией. На сегодняшний день фактически единственной темой возможной кооперации двух стран в будущем остается сотрудничество по противодействию терроризму с учетом радикализации населения в приграничном с Россией Ахметском районе Грузии (Панкиси) и вовлеченности выходцев из тамошних мест в исламистские движения в Сирии и Ираке, прежде всего в ИГ.

Нагорный Карабах: угрожающая эскалация

В последние годы, как уже было сказано, резко обострилась ситуация в зоне нагорно-карабахского конфликта. Инциденты были зафиксированы как непосредственно на линии соприкосновения сторон, так и на армяно-азербайджанской границе, в тех районах, которые в официальных документах мирного процесса («Обновленные мадридские принципы») не рассматриваются как часть этнополитического противостояния. Они стали самыми масштабными случаями нарушения режима прекращения огня за двадцать лет перемирия.

Подобная эскалация чревата серьезными угрозами. Во-первых, нарушением статус-кво и возобновлением военных действий с возможным внешним вовлечением в противостояние (учитывая стратегический характер военно-политического партнерства Баку и Анкары). Во-вторых, если атака против инфраструктуры непризнанной НКР (Нагорно-Карабахской республики) с формальной точки зрения может рассматриваться как действия против сепаратистов, то перенесение боевых действий на территорию Армении заставит задействовать механизмы Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ), членом которой эта республика является. Однако внутри ОДКБ такое решение, учитывая устойчивую кооперацию между Баку и Астаной, Минском и Баку, а также особые позиции в евразийской интеграции Нурсултана Назарбаева и Александра Лукашенко, скорее всего, не получит единодушной поддержки. События апреля и декабря 2016 года это недвусмысленно подтвердили. Организация не заняла четкой позиции по данному вопросу. В свою очередь, эскалация армяно-азербайджанского военного противостояния может негативно сказаться и на динамике евразийской интеграции, что потенциально является дополнительным риском для российской внешней политики.

Во многом всплеск насилия в Нагорном Карабахе и на армяно-азербайджанской границе стал следствием растущего противостояния России и стран Запада, которые в урегулировании именно этого конфликта (в отличие от грузинского) многие годы успешно принимали участие. Фактически можно говорить о попытках конфликтующих сторон «протестировать» готовность трех стран-сопредседателей Минской группы ОБСЕ (США, Франция, Россия) к совместному реагированию на вооруженные инциденты и к поддержанию общей линии на ведение переговоров и обеспечение мирного процесса в целом. Тем не менее после апрельской вспышки насилия в Карабахе и США, и Франция согласились на возобновление трехстороннего переговорного формата с участием России, Азербайджана и Армении. При этом Москва рассматривает его не как конкурентную площадку, а как дополнительный переговорный инструмент.

Армения и евразийская интеграция: обретения и издержки

В январе 2015 года Армения официально присоединилась к Евразийскому экономическому союзу (ЕАЭС). Это кавказское государство традиционно рассматривается как главный политический и военный союзник России в регионе. Армения — единственная страна Закавказья, которая входит в Организацию договора о коллективной безопасности (ОДКБ). На ее территории находится российская военная база, а российские пограничники вместе с коллегами из Армении несут охрану внешнего периметра государственной границы республики.

Однако этот тезис отражает лишь внешние контуры тех сложных процессов выбора между евроатлантической и евразийской интеграцией, которые происходят в Закавказье сегодня. Помимо них, есть существенные нюансы.

Вплоть до сентября 2013 года армянское руководство колебалось относительно того, какую линию поведения избрать. Скепсис ряда высокопоставленных чиновников (включая и бывшего премьер-министра Тиграна Саркисяна, оставившего свой пост в начале апреля нынешнего года, и ряд высокопоставленных сотрудников МИД, например, Шаварша Кочаряна) относительно Таможенного союза и евразийской интеграции объяснялся целым рядом резонов. Среди них назывались и отсутствие общей границы с Россией, и зависимость от «грузинского окна» во внешний мир, на который приходится две трети экспорта и импорта республики, и необходимость диверсифицированной внешней политики ради недопущения одностороннего усиления Баку на Западе.

По-прежнему сохраняют свою актуальность и «технические проблемы» (на самом деле имеющие большое значение для армянской внутренней политики), такие как вопрос о таможенных тарифах, не говоря уже об опасениях понести потери в связи с санкциями Запада против России. При этом критическое отношение к администрации Сержа Саргсяна его оппоненты распространяют и на Москву, обеспечивающую поддержку армянского президента. Среди политических сил этого направления можно выделить партию «Свободные демократы» и политической блок «Елк» («Выход»). Последний смог пройти в парламент на выборах в апреле 2017 года (получил чуть менее семи процентов). Возникло (на основе партии «Процветающая Армения») объединение, возглавляемое известным олигархом Гагиком Царукяном, которое выступило за необходимость преодоления подчиненного положения в отношениях с Москвой. Блок «Царукян» занял второе место на парламентских выборах, завоевав 27,35% голосов.

На фоне конституционных реформ, вызывающих в армянском социуме и политическом сообществе неоднозначные оценки, данный фактор крайне важен. И хотя по итогам выборов в Национальное собрание, ставших началом практической реализации перехода от президентской к парламентской модели правления, провластные силы одержали верх (Республиканская партия с 49,17% и федерация «Дашнакцутюн» с 6, 58% могут составить коалицию), в будущем нельзя со стопроцентной уверенностью гарантировать сохранение такого расклада. Присоединение Армении к евразийской интеграции сопровождалось скепсисом и со стороны других стратегических партнеров России. И хотя сегодня тот же Нурсултан Назарбаев снял свои претензии к членству Еревана в ЕАЭС, не исключено, что они могут пребывать какое-то время в «спящем состоянии». Однако при любом обострении нагорно-карабахского конфликта или возобновлении военных действий между Арменией и Азербайджаном казахстанская позиция может быть предельно четко артикулирована.

Азербайджан: партнерство без завышенных ожиданий

После того как Москва и Баку не смогли достичь компромисса по поводу продления срока эксплуатации Габалинской РЛС (радиолокационной станции), отношения между Россией и Азербайджаном пережили некоторый спад. Впрочем, он продолжался недолго и уже в 2013 году сменился новым подъемом.

Азербайджан, в отличие от Грузии, не ставит своей целью присоединение к НАТО. В настоящее время прикаспийская республика — член Движения неприсоединения. Будучи мусульманской страной, Азербайджан крайне настороженно относится к политике Запада по демократизации «Большого Ближнего Востока» (прежде всего это относится к перспективе возможного его втягивания в противостояние с соседним Ираном). Как следствие — интерес руководства страны к поддержанию сотрудничества с Россией.

В Баку ценят трансграничную кооперацию с Российской Федерацией по борьбе с терроризмом (страны делят общую границу по дагестанскому участку). Азербайджан и Россия имеют общие подходы к вопросу об определении статуса Каспийского моря. Страны развивают военно-техническое сотрудничество. Активные закупки со стороны Баку российского вооружения стали, по сути дела, хорошей финансовой компенсацией для Москвы за элементы прозападной ориентации в политике Азербайджана, касающейся энергетической сферы. Одновременно они показали, что Москва не является потенциальным противником Азербайджана в нагорно-карабахском конфликте, несмотря на российские гарантии безопасности для территории собственно Армении (как на двусторонней основе, так и в рамках ОДКБ). В то же время эти действия ожидаемо вызвали активное неприятие со стороны армянского общества и политических кругов. И в случае любой эскалации насилия в Нагорном Карабахе эта тема в российско-армянских отношениях непременно актуализируется. И не в пользу России.

В отличие от западных стран Москва не подвергает критике внутриполитические стандарты Азербайджана (это в особенности касается парламентских и президентских выборов). В 2016 году Россия поддержала конституционный референдум, целью которого было продление срока президентской легислатуры с пяти до семи лет и расширение полномочий главы государства, а в феврале 2017 года — назначение супруги президента Ильхама Алиева Мехрибан на пост вице-президента.

Следовательно, официальная позиция Российской Федерации является важным фактором международной легитимации политических порядков в прикаспийском государстве, что ценит и официальный Баку.

Однако двустороннее партнерство имеет и четкие пределы. Во-первых, Азербайджан стремится играть собственную партию в энергетических проектах региона, выступая партнером Запада. Во-вторых, Баку четко и последовательно поддерживает территориальную целостность как Грузии, так и Украины. В-третьих, прикаспийская республика не стремится присоединиться к евразийским интеграционным проектам, патронируемым Москвой. При этом сама Россия пытается осуществлять интеграцию, которая не напоминала бы СНГ («инструмент для цивилизованного развода»). Но до решения нагорно-карабахского конфликта совместное пребывание в одной интеграционной структуре Армении и Азербайджана способно сделать ее КПД нулевым.

Москва и частично признанные республики:

укрепление российского влияния и факторы скрытого недовольства

Укрепление прозападного внешнеполитического вектора Грузии вызвало ответную реакцию в Абхазии и в Южной Осетии. Усилились позиции сторонников еще большего углубления кооперации с Россией. В Южной Осетии на выборах президента 9 апреля 2017 года победу одержал Анатолий Бибилов, лидер партии «Единая Осетия» (а с 2014 года и спикер парламента), последовательно выступавший за вхождение его республики в состав России. Однако референдум по этому вопросу (который активно обсуждался в 2016 году) не состоялся. Вместо него параллельно с президентскими выборами прошло голосование за переименование республики. Отныне она будет называться Южная Осетия — Государство Алания. Таким образом, политический ребрендинг стал своеобразным компенсаторным механизмом за отказ от форсированной интеграции республики с Российской Федерацией. Москва всячески давала и дает понять, что в условиях жесткой конфронтации с Западом идея повторения крымского сценария не входит в число ее приоритетов. И сегодня ситуация, как в Грузии, так и на Западе, складывается так, что возвращения к ситуации 2008 года не предвидится. Риторический вопрос: стоит ли игра свеч? В этом контексте «смена бренда» становится неким символическим шагом без особых практических последствий.

Ключевыми событиями во внешнеполитической жизни Абхазии и Южной Осетии стало подписание договоров между этими республиками и Россией. Российско-абхазский Договор о союзничестве и стратегическом партнерстве был подписан 24 ноября 2014 года, а российско-югоосетинский Договор о союзничестве и интеграции —18 марта 2015 года. И хотя оба документа зафиксировали растущее военно-политическое присутствие Москвы в двух частично признанных республиках, их нельзя назвать в полной мере новой вехой. Они формально закрепили тот расклад, который обозначился в августе 2008 года, когда Москва из статуса миротворца перешла в разряд патрона и гаранта безопасности Абхазии и Южной Осетии.

Однако наряду с общими чертами эти два договора имеют свои особенности. В абхазском просматривалась следующая коллизия: противоречие между стремлением к строительству собственного национально-государственного проекта и растущей зависимостью от российской военной и финансовой помощи. Абхазская сторона стремилась подвергнуть документ ревизии с целью сохранения преференций для себя. Например, россиянам не предоставлялось право на получение абхазского гражданства, из названия документа было исключено слово «интеграция». Югоосетинская же сторона была, напротив, заинтересована в максимальной интеграции с Россией. Вплоть до вхождения в ее состав (по примеру Крыма). Эти различия объясняются фундаментальным расхождением двух проектов. Если Абхазия стремится к сохранению своей государственности (при российских военно-политических гарантиях), то Южная Осетия рассматривает независимость не как самоцель, а как переходный этап к объединению с Северной Осетией под эгидой России. При этом обе республики фактически рассматривают Грузию как пройденный этап. В политической повестке Абхазии и Южной Осетии грузинский сюжет перестал играть первостепенную роль. Он отодвинут на второй план проблемой качества независимости под российской эгидой, а также цены влияния России. Наиболее остро этот вопрос стоит в Абхазии, стремящейся сохранить определенную свободу от российского присутствия (как минимум, от прихода крупного бизнеса). Как следствие мы видим на протяжении всех последних лет жаркую внутриполитическую конкуренцию в республике. В 2014 году она завершилась досрочной отставкой президента Александра Анкваба. Но и его преемник Рауль Хаджимба с того времени находился в состоянии жесткой конкуренции с оппозицией. Лозунги с требованием его немедленной отставки были свернуты в канун новогодних торжеств в декабре 2016 года только после достижения соглашения между президентской командой и оппозиционерами о кооптации оппонентов власти в управленческие и судебные структуры. Однако оппозиция не смогла развить свое преимущество. Выборы в парламент в марте 2017 года обеспечили успех сторонникам Рауля Хаджимбы. Они стали своеобразным тестом для него как легитимного лидера. В то же время у властей, несмотря на численное преимущество, в парламенте не будет монополии. Среди депутатов-оппозиционеров мы видим таких опытных политиков, как экс-президент Александр Анкваб, а также бывший глава службы безопасности и главный конкурент Рауля Хаджимбы на президентских выборах-2014 Аслан Бжания.

В Южной Осетии свои отличия. Здесь и политики, и общественные деятели, напротив, заинтересованы в более активном прямом вовлечении Москвы в дела республики, минуя местных посредников.

Северный Кавказ: внешнеполитический срез

На сегодняшний день положение дел на Северном Кавказе выглядит неоднозначным. С одной стороны, в 2016 году впервые после 2012 года число жертв вооруженного насилия не сократилось, а выросло по сравнению с предыдущим годом на 11%. Число инцидентов осталось на прежнем уровне, но выросла доля взрывов. Однако согласно оценкам НАК (Национального антитеррористического комитета), в 2015 году на Северном Кавказе в два с половиной раза снизилось число террористических акций. Позиции официальных российских властей и представителей неправи-тельственного сектора очень часто не совпадают друг с другом. Однако по данным «Кавказского узла» (интернет-издания, специально занимающегося статистикой и мониторингом вооруженных инцидентов и соблюдения прав человека в северокавказских республиках), в 2015 году число жертв террористических инцидентов снизилось по сравнению с 2014 годом почти в два раза. Количество же самих терактов сократилось на 33%. Более того, начиная с декабря 2013 года, боевики из республик Северного Кавказа не совершали масштабных акций за пределами СКФО, подобных атакам в Волгограде или в Москве.

Многие лидеры исламистского подполья, такие как Доку Умаров или Алиасхаб Кебеков, ликвидированы, а «Имарат Кавказ» (организация, внесенная в «черные списки» не только в России, но и в США) практически прекратил свою террористическую деятельность. Однако на место этой организации вышел так называемый «Вилаят Кавказ» — структура, считающая себя подразделением «Исламского государства» и признанная последним в таковом качестве. Все крупные теракты на Кавказе, начиная с декабря 2015 года, совершены под знаменем «Вилаята».

Вооруженное насилие на Северном Кавказе не единожды рассматривалось в контексте возможных внешнеполитических угроз для России. В 1990-х—начале 2000-х годов знаковой фигурой «исламистского интернационала» на Северном Кавказе был пресловутый «черный араб» Хаттаб (Хабиб Абдул Рахман, он же Ахмед Однорукий). На Северном Кавказе «засветились» такие персонажи, связанные с «Аль-Каидой», как Абу Омар Аль-Сейф, Абу Омар Кувейтский (Абу Дзейт), Муханнад (Абу Анас). Абу Хафс Аль-Урдани, хотя и высказывал публично свои симпатии в адрес Бен Ладена, но никогда не идентифицировал себя с известной террористической сетью. Были и другие фигуры, меньшего масштаба. На сегодняшний день антироссийское движение на Северном Кавказе действует под лозунгами не этнического сепаратизма, а «чистого ислама». Уже к концу 2014 года (то есть почти за год до российской военной операции в Сирии) на Северном Кавказе ряд полевых командиров обозначили себя сторонниками «ИГ» и принесли присягу его лидеру Абу Бакру аль-Багдади. Расколы внутри северокавказского диверсионно-террористического подполья случались и ранее (например, в 2010 году Доку Умаров разошелся с некоторыми полевыми командирами из Чечни), но не распространялись за пределы региона и проходили без вмешательства мощных сил извне, хотя бы приблизительно сопоставимых с «Исламским государством». Таким образом, северокавказский фактор стал одним из триггеров (далеко не единственным) российского вмешательства в конфликт в Сирии.

«ИГ» рассматривает Россию и Запад в качестве своих противников (несмотря на все противоречия между Москвой и Вашингтоном). К сожалению, расхождения по многим проблемам (от Грузии и Украины до оценок перспектив размещения элементов американской противоракетной обороны в Европе) не позволяют двум странам, столкнувшимся с одинаковым вызовом со стороны джихадистских структур, сосредоточиться на кооперационных стратегиях. Между тем жесткое расхождение России и США объективно способствует консолидации «третьих сил» (прежде всего террористических сетей, таких как «ИГ» или «Джебхат Фатх аш-Шам», также известное как Фронт ан-Нусра), заинтересованных в ослаблении не только Запада, но и России.

Заключение

В нынешних обстоятельствах Москве крайне важно купировать риски в Кавказском регионе, что позволит ей сосредоточиться на продвижении своих интересов на Украине (где решается сегодня вопрос о перспективах европейской безопасности в целом) и в Сирии (где ставкой является участие России на правах равного партнера в международной антитеррористической коалиции).

В этом контексте крайне важными представляются недопущение критического обвала имеющихся переговорных форматов (Женевские консультации по ситуации в Грузии, Абхазии и Южной Осетии, встречи «Карасин—Абашидзе», переговоры по урегулированию нагорно-карабахского конфликта) как канала связи между участниками конфликта и всеми игроками, вовлеченными в мирный процесс, а также активизация наряду с имеющимися форматами (Минская группа ОБСЕ) трехстороннего процесса (переговоры президентов Армении, Азербайджана и России). Этот формат уже оправдал себя в 2008—2012 годах (благодаря ему удалось удержать Ереван и Баку от повторения югоосетинского сценария и даже достичь взаимных соглашений по гуманитарным вопросам). Помимо наращивания российского участия, такой формат позволил бы обратить внимание на предотвращение инцидентов вдоль международно признанной границы между Арменией и Азербайджаном.

Столь же важна диверсификация политики в отношении Абхазии и Южной Осетии, элиты которых имеют разные взгляды на перспективы своего существования. При этом координация интеграционных действий с Сухуми и Цхинвали должна вестись при четком понимании того, что у России есть свои интересы и резоны, а позиция Москвы несводима к функциям абхазского и югоосетинского лоббиста (в этом плане было бы полезно воздержаться от реализации планов «Единой Осетии» по крымскому образцу).

В ходе продвижения интеграционного проекта ЕАЭС в Армении для Москвы актуальной задачей видится выстраивание отношений со всем политическим спектром сил республики, дабы не допустить резкую поляризацию сил внутри нее из-за оценки отношений с Россией и евразийской интеграции. Конструктивные отношения с армянской оппозицией должны предотвратить превращение ее в инструмент США и Евросоюза в канун предстоящих в 2017 году парламентских и в 2018 году президентских выборов.

Думается, что выстраивание партнерства с США и их союзниками по противодействию радикальному джихадизму на Ближнем Востоке (с учетом влияния ситуации в этом регионе на Северный Кавказ) сможет также оказать позитивное воздействие на региональную безопасность. И не в последнюю очередь это может удержать разных региональных игроков от соблазна пойти по пути «разморозки конфликтов».

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2017, 6

Сергей МАРКЕДОНОВ

Россия. Украина. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 18 июня 2017 > № 2337173 Сергей Маркедонов


Армения > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 марта 2017 > № 2104350 Сергей Маркедонов

Что решается на выборах в Армении

Сергей Маркедонов

Предстоящие выборы в Армении интересны не только тем, удастся ли Сержу Саргсяну сохранить власть, поменяв президентский пост на премьерский. Эти выборы также важны с точки зрения международного позиционирования Армении. И тут перед Москвой, испытывающей острый дефицит союзников, встает непростой выбор: или диверсификация политических контактов, или односторонняя поддержка правящей партии

В Армении официально началась избирательная кампания перед парламентскими выборами, которые пройдут 2 апреля. Выборы эти незаурядные – они должны стать первым этапом реализации конституционной реформы, в результате которой Армения из полупрезидентской станет парламентской республикой. Основные властные функции будут сосредоточены в руках правящей партии (или коалиции) и правительства. Должность президента превратится в символический государственный пост.

Остроты ситуации добавляет и то, что переход к новой системе власти идет одновременно с завершением второго президентского срока главы республики Сержа Саргсяна. Это он заговорил о необходимости конституционной реформы еще в сентябре 2013 года. Столкнувшись с неожиданно серьезной конкуренцией на президентских выборах 2013 года (тогда главный конкурент, лидер партии «Наследие» Раффи Ованнисян набрал почти 37% голосов), команда Саргсяна задумалась, как им лучше обеспечить преемственность власти в будущем.

Варианты с третьим сроком или продлением президентских полномочий выглядели слишком рискованно – это могло спровоцировать жесткую реакцию со стороны США и Евросоюза, чего Ереван, вовлеченный в нагорно-карабахский конфликт, позволить себе не может. Поэтому для сохранения власти выбрали переход к парламентской модели. И если правящая Республиканская партия возьмет большинство в парламенте, именно она будет определять внутренние и внешнеполитические приоритеты страны.

В итоге на конституционном референдуме в декабре 2015 года 63% проголосовали за переход к парламентской системе. Тогда, как, впрочем, и сейчас, армянское общество гораздо больше интересовалось не содержанием конституционной реформы, а социально-экономическими проблемами и ситуацией в Нагорном Карабахе.

Однако предстоящие выборы интересны не только тем, повторит ли Саргсян судьбу экс-президента Грузии Саакашвили, который в свое время тоже пытался сохранить власть, перестроив страну из президентской республики в парламентскую. Помимо внутриполитического измерения, эти выборы важны с точки зрения международного позиционирования Армении. Теперь парламент будет играть несоизмеримо большую роль в выстраивании внешней политики страны. Сохранится ли курс на стратегический союз с Россией? Ведь в парламент собираются политики, настроенные критически в отношении власти, которая, с их точки зрения, проводит слишком односторонний курс, отождествляя интересы Армении почти исключительно с Москвой.

Политическая жизнь в Армении по-прежнему чрезвычайно многообразна и не сводится к простой схеме «власть – оппозиция, пророссийские – антироссийские силы». Практически по всем предвыборным объединениям рассредоточены бывшие министры, спикеры парламента и даже экс-президент, не говоря уже о действующих политиках, бизнесменах, успевших побывать и в роли чиновников, участников провластных коалиций и оппозиционеров.

Шансы правящей Республиканской партии на победу высоки. Пока в рядах оппозиции нет силы, достаточно сплоченной и хорошо финансируемой, чтобы повторить успех «Грузинской мечты» 2012 года. Да и вообще парламентская кампания пока не кажется жестко биполярной.

При этом Республиканская партия пытается представить избирателю новых лидеров. Первым номером в ее списке стал Виген Саргсян, действующий министр обороны и экс-глава президентской администрации. Его рассматривают как наиболее яркого представителя нового поколения армянской политической элиты. До сих пор сохраняется интрига с будущим трудоустройством президента Саргсяна. Окончательный ответ, видимо, станет известен только после выборов.

Потенциальным коалиционным партнером Республиканской партии в новом парламенте может стать старейшая армянская партия «Дашнакцутюн». Впрочем, несмотря на схожесть позиций двух сил, было бы неверно их отождествлять. Дашнаки раньше уже участвовали в проправительственных коалициях, но традиционно критикуют власти по «патриотической повестке дня» – например, за попытки сближения с Турцией. Правда, сейчас процесс нормализации отношений между Ереваном и Анкарой пребывает в глубоком застое, и такая проблема вряд ли возникнет.

Армянская оппозиция традиционно идет на выборы несколькими колоннами. Формально оппозиционными являются и блок Царукяна, и объединение «Выход/Елк», и коалиция Армянского национального конгресса (АНК) и Народной партии Армении. Но та же царукяновская партия «Процветающая Армения» раньше уже участвовала в проправительственных коалициях, и не исключено, что по итогам кампании повторит этот путь.

Другое дело – объединение «Выход», партия «Свободные демократы», коалиция Армянского национального конгресса и народников. Эти силы видят свою миссию в мирной смене всей существующей системы и вряд ли станут делить ее с республиканцами. Но этому, скорее всего, и после выборов будет сильно мешать их хроническая неспособность консолидировать усилия в достижении поставленных целей.

Помимо конкуренции между партиями и личных конфликтов между лидерами, в рядах армянской оппозиции хватает и внутрипартийных противоречий. Показательный пример – блок Оганян – Раффи – Осканян, названный по фамилиям трех экс-министров: одного – обороны (Сейран Оганян) и двух – иностранных дел (Вардан Осканян и Раффи Ованнисян). Уже на старте гонки эта тройка похожа на героев крыловской басни.

Отдельная тема – нагорно-карабахское урегулирование. По этому вопросу все политические силы в целом единодушны, но с определенными нюансами. Например, коалиция АНК и Народной партии, возглавляемая первым армянским президентом Левоном Тер-Петросяном, активно продвигает идею компромиссов и реалистичной оценки национальных ресурсов для обеспечения выгодного мира. Однако речь не идет об односторонних уступках, в чем экс-главу республики обвиняют его оппоненты. Достаточно сказать, что после прошлогодней эскалации на линии соприкосновения именно оппозиционер Тер-Петросян инициировал встречу с президентом Саргсяном, чтобы скоординировать действия всех политических сил страны.

В российских СМИ популярен стереотип, что власть в Армении пророссийская, а оппозиция прозападная. Но на деле «пророссийская власть» активно продвигает рамочное соглашение с ЕС, которое рассматривается как облегченная версия соглашения об ассоциации. Команда Саргсяна заинтересована в развитии европейского и американского направления армянской внешней политики, чтобы не допустить азербайджанской монополии на Вашингтон и Брюссель.

С другой стороны, экс-президент Левон Тер-Петросян, считающийся прозападным политиком, еще в 2008 году говорил о грузинских действиях в Южной Осетии как о «геноциде». Спору нет, объединение «Выход» гораздо более последовательно в своей критике властей за их пророссийский выбор. Но даже его лидеры призывают скорее к равенству в отношениях Москвы и Еревана, к пересмотру качества российского присутствия в Армении, а не его полному отрицанию.

Таким образом, вступление Армении в новый избирательный цикл станет тестом и для России, испытывающей острый дефицит союзников. Перед Москвой непростой выбор. Или диверсификация политических контактов, или односторонняя поддержка правящей партии. Во втором случае есть риск противопоставить себя в Армении всем тем, кто не готов поддержать власть. Что еще более опасно – такой односторонний выбор может привести к тому, что армянское общество начнет отождествлять все социальные, экономические и внешнеполитические проблемы страны с Россией.

Пока что Москва действует аккуратно, не допуская резких движений. В качестве дипломатического десантника в Ереван 3 марта отправился спикер Госдумы Вячеслав Володин. В новых условиях роль межпарламентской дипломатии именно на армянском направлении вырастет. Вскоре пройдут визиты Сергея Лаврова в Ереван и Сержа Саргсяна в Москву. Но скорее всего, российская дипломатия постарается не дать превратить себя в дополнительный электоральный ресурс для правящей Республиканской партии.

Армения > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 марта 2017 > № 2104350 Сергей Маркедонов


Армения. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 июля 2016 > № 1833711 Сергей Маркедонов

Беспорядки в Армении. Что это означает для России

Сергей Маркедонов

России необходимо отказаться от односторонней ориентации на правящую элиту Армении и перестроить свою мягкую силу с просоветской ностальгии на актуальные проблемы активных слоев населения. Застойный сценарий чреват украинизацией армянской политики, что может спровоцировать обострение в Нагорном Карабахе и закончиться хаосом в целом регионе

Несмотря на насыщенный информационный фон последних дней, Армения тоже смогла выкроить себе немного международного внимания. На этот раз причиной стала не военная эскалация в Нагорном Карабахе, а общественно-политические волнения внутри страны. Начавшись с захвата полицейского поста в Ереване, они уже переросли в массовые беспорядки с баррикадами и ранеными.

Традиционные протесты

Общая канва событий такова. Воскресным утром, 17 июля, в административном районе армянской столицы Эребуни вооруженная группа захватила расположение полка патрульно-постовой службы – во время захвата погиб заместитель начальника этого подразделения, а остальных сотрудников взяли в заложники. Захватчики заявили, что представляют движение «Сасна црер» («Храбрые сасунцы») – название отсылает к средневековому армянскому эпосу о борьбе богатырей Сасуна с арабским нашествием. Они потребовали освободить из тюрьмы известного армянского комбатанта, ветерана войны в Нагорном Карабахе и радикального оппозиционера Жирайра (Жиро Сефиляна).

В 2012 году Жирайр стал одним из создателей и лидеров движения «Предпарламент» (также известного как «Учредительный парламент»), выступавшего за смену действующей власти и полную перезагрузку самого армянского национально-государственного проекта. Благодаря громким революционным заявлениям, протестным митингам и частым арестам Сефилян стал известным персонажем армянской политики. Последний раз он был арестован за месяц до начала нынешних беспорядков. Хотя массовой поддержки в армянском обществе у Сефиляна не было, в определенных кругах лидер «Предпарламента» считался символом нонконформизма и последовательной борьбы с властями.

Между тем захват полицейского подразделения – это лишь верхняя, видимая глазу часть айсберга, под которым скрывается сложное переплетение внутренних и внешних проблем сегодняшней Армении. Иначе этот захват так и остался бы изолированным событием, а не всколыхнул всю страну, вызвав волну массовых протестов и столкновений с полицией.

Был ли захват неожиданностью, экспромтом группы радикалов? Конечно, какая-то доля неожиданности тут была, но вряд ли мы можем говорить о том, что общественно-политическая жизнь Армении в последние годы отличалась особой стабильностью. Самое яркое тому подтверждение – прошлогодние протесты «Электромайдана», когда повышение тарифов на электричество привело к долгим и массовым акциям протеста почти во всех крупных городах страны. Кстати, в тех протестах тоже отметились сторонники Жирайра Сефиляна.

Чуть раньше, в октябре 2013 – мае 2014 года, в Армении шли протесты против перехода к накопительной пенсионной системе. Тогда появлялись различные гражданские инициативы: «Я против!», «Нет грабежу!» и еще несколько. При этом ни в 2015-м, ни в 2014 году в протестах не участвовала ни одна политическая партия из тех, что представлены в Национальном собрании республики или в Совете старейшин (городском парламенте) Еревана. Также и сегодня протестующие не столько поддерживают конкретных лидеров или захват заложников, сколько недовольны действующей властью.

Тут можно вспомнить, что в Армении люди в принципе привыкли очень активно выражать свой протест. Под лозунгами «Миацума» (единство с Нагорным Карабахом) в конце 1980-х республика с трехмиллионным населением собирала миллионные митинги. Практически ни одни президентские выборы в Армении не проходили без сверки их итогов с мнением улицы. События 1 марта 2008 года даже вошли в историю под названием «кровавая суббота». При этом одни и те же политики могли выступать и как охранители, защищающие существующий порядок, и как оппозиционеры, требующие смены власти. Так, например, было с Левоном Тер-Петросяном в 1996 году (когда после его победы на президентских выборах власти разгоняли массовые протесты) и в 2008 году (когда экс-глава государства, ставший оппозиционером, обвинял власти в нарушениях).

Смена поколений

Казалось бы, на протяжении всего постсоветского периода лидерам Армении удавалось успешно преодолевать такие кризисы. Так было после выборов 1996, 2003, 2008 годов или прошлогоднего «Электромайдана». Для этого использовались различные методы, от перетягивания оппозиционеров на свою сторону и частичных уступок до жесткого административного давления и даже политических преследований неугодных. Однако за все эти годы в Армении так и не удалось создать процедуру цивилизованной смены власти и обновления элит.

В результате в армянском обществе стала широко распространена своеобразная фетишизация перемен. Изменение существующего порядка становится самоцелью, а цена вопроса не принимается в серьезный расчет. Непраздный вопрос, в какой степени те, кто называет себя сторонниками «Предпарламента» или «Храбрыми сасунцами», готовы решать проблемы экономики, социальной сферы, внешней политики? Насколько адекватна их подготовка задачам управления государством?

Но сегодня против властей работает несколько новых факторов, от которых все сложнее отмахиваться. Прежде всего, это смена поколений. В активную общественную жизнь постепенно входят люди, родившиеся накануне или уже после распада СССР и поэтому не знающие никакой иной реальности, кроме национальной независимости. Их требования носят, как правило, максималистский характер, а представленность во власти, скажем мягко, ничтожно мала. Можно говорить о том, что их представления о будущем туманны и расплывчаты, но не считаться с ними с каждым годом будет все труднее.

При этом не удовлетворен запрос на альтернативное видение будущего страны. Стремление к переменам почти не представлено в политической элите Армении, где господствуют политики, сформировавшиеся еще в советские времена и ориентированные на поддержание сложных бюрократических балансов, но не на развитие. Существующий партийно-политический спектр не дает ни четких программ, ни ярких лидеров.

Отсюда возникает спрос на радикализм, включая и насильственные действия, и терроризм, что крайне опасно для самого существования Армении. И этот тезис вовсе не преувеличение в условиях неурегулированного конфликта в Нагорном Карабахе и существующей изоляции Армении. Две из ее четырех границ (турецкая и азербайджанская) закрыты, а две другие (грузинская и иранская) из-за особенностей отношений Грузии с Россией и Ирана с Западом тоже довольно проблемные окна во внешний мир.

Поэтому не стоит недооценивать роль апрельского обострения в Нагорном Карабахе в сегодняшних протестах. С точки зрения критиков, армянские власти не проявили тогда (и не проявляли ранее) достаточной жесткости, отстаивая национальные интересы страны. С этим связано и участие ветеранов карабахского конфликта в захвате полицейского поста. Другой вопрос, в какой степени реалистичны представления предпарламентариев и различных гражданских активистов о международной реальности, если они возлагают всю вину на власть и на поддерживающую ее Россию.

Роль России

То, что Москва пытается балансировать между Арменией и Азербайджаном, многих армянских политиков и общественных деятелей не устраивает, они требуют ясности в отношениях. Наверное, это недовольство могло бы остаться в спящем режиме, если бы не недавний всплеск насилия в Карабахе, где азербайджанская армия использовала приобретенное в России оружие. Можно сколько угодно говорить о том, что у Азербайджана четыре основных поставщика вооружений (помимо России, это Украина, Израиль и Турция, через которую в страну поступают и натовские образцы), в Армении все равно многие будут уверены, что такое поведение России недопустимо.

Особенно когда Армения – единственная страна Закавказья, согласившаяся участвовать в евразийских интеграционных проектах Москвы (ОДКБ и ЕАЭС). На ее территории располагается 102-я военная база Вооруженных сил РФ в Гюмри, а российские пограничники вместе со своими армянскими коллегами охраняют границы Армении. Наконец, самая большая часть армянской диаспоры (около 1,2 млн человек) живет в России. Все это, а также то, что Кремль теснейшим образом сотрудничает с действующей властью и практически игнорирует оппозиционеров и правозащитников, создает устойчивый негативный образ России, особенно среди представителей молодого поколения, не имеющих советского опыта и воспринимающих Россию просто как одного из внешних игроков.

В итоге протесты в Армении сопровождаются жесткой критикой в адрес России. Назвать сегодня эти взгляды доминирующими нельзя, но полагаться на прежнюю инерцию в отношениях между Ереваном и Москвой (так называемую дипломатию тостов) уже невозможно. Сколько угодно (и это будет справедливо) можно говорить, что НАТО не представляет для Армении альтернативу России (хотя бы потому, что в НАТО входит Турция), а Россия активно участвует в нагорно-карабахском урегулировании (именно в Москве достигли соглашения о прекращении огня в Карабахе после недавней эскалации). Однако без трансформации российской политики на армянском направлении дело не сдвинется.

России необходимо отказаться от односторонней ориентации на правящую элиту и заняться перестройкой своей мягкой силы с просоветской ностальгии на актуальные проблемы активных слоев населения страны. Застойный сценарий чреват украинизацией армянской политики, что вдвойне рискованно из-за неразрешенного конфликта в Нагорном Карабахе. Ведь любая нестабильность внутри Армении может закончиться обострением противостояния на линии соприкосновения, вмешательством внешних сил и нарастанием хаоса уже не в одной стране, а в целом регионе.

Впрочем, карабахский конфликт до определенного предела выступает и фактором сдерживания. Политические силы Армении, включая даже радикальных националистов, опасаются, что распри внутри страны спровоцируют их геополитических оппонентов на решительные действия. А это может поставить на кон национальную государственность Армении, а не только личную биографию отдельного политика. Другое дело, что вечно эксплуатировать этот сюжет не получится и рано или поздно Армении все равно придется решать связанные с этими политиками проблемы.

Армения. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 июля 2016 > № 1833711 Сергей Маркедонов


Абхазия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 июля 2016 > № 1824954 Сергей Маркедонов

Почему абхазские майданы не связаны с геополитикой

Сергей Маркедонов

Сегодня в Абхазии спор идет не о том, хорошо или плохо с Россией, а о качестве независимости (пускай и частично признанной и добытой при поддержке Москвы). Задача выхода из грузинского политического поля решена, но остается конфликт между стремлением к собственной государственности и реальной зависимостью от России в сфере финансов, обороны, безопасности

В Абхазии прошел один из самых странных референдумов в истории страны. На голосование был вынесен вполне важный вопрос – нужно ли проводить досрочные выборы президента. Но явка оказалась рекордно низкой – по данным ЦИК республики, она составила всего 1,23%. Даже для небольшой Абхазии количество проголосовавших смотрится удивительно: 750 человек поддержали идею досрочных выборов, а 761 – высказались против.

Регулярно досрочные выборы

Абхазский референдум был попыткой одним махом разрубить сложный узел противоречий между властью и оппозицией, завязавшийся еще два года назад. В мае 2014 года недовольство предыдущим президентом Абхазии Александром Анквабом переросло в массовые выступления и в итоге закончилось президентской отставкой и досрочными выборами. Они состоялись в августе того же года. Тогда протесты возглавлял Форум народного единства и его лидер Рауль Хаджимба. Он выиграл досрочные выборы 2014 года, превратившись из жесткого оппозиционера в президента.

Однако было бы большим упрощением считать протесты 2014 года единым порывом всего абхазского общества. Это видно уже по тому, что результат Хаджимбы на президентских выборах был далеко не центральноазиатский. Он получил в первом туре лишь 50,6% голосов, в то время как его главный оппонент Аслан Бжания (работавший в команде ушедшего в отставку Александра Анкваба) набрал чуть менее 36%.

При этом многие сторонники отставленного Анкваба рассматривали смену власти и досрочные выборы как нелегитимный акт и едва ли не госпереворот. Отсюда и происходит их готовность жестко оппонировать новой власти буквально с первых же дней после ее утверждения. Таким образом, старый политический кризис не урегулировали с помощью надежных компромиссов, закладывая предпосылки для новой нестабильности.

Власть и оппозиция в Абхазии в 2014 году поменялись местами, но не стали от этого более конструктивными. И вопрос о недоверии новому президенту Раулю Хаджимбе возник отнюдь не сейчас. Еще осенью прошлого года оппозиционная партия «Амцахара» пыталась вынести вотум недоверия президенту, критикуя его практически за то же самое, за что еще недавно критиковали их самих, когда они были у власти. Это и коррупция, и отказ от полноценного диалога с оппозицией, и нежелание реформировать систему управления и развивать собственно абхазские социально-экономические ресурсы, не полагаясь всецело на поддержку Москвы.

17 марта нынешнего года оппозиция развернула кампанию по сбору подписей за проведение референдума о доверии президенту республики, а через месяц необходимые для этого документы и порядка 19 тысяч подписей были представлены в ЦИК республики. Если бы за недоверие Раулю Хаджимбе высказалось большинство избирателей, в Абхазии провели бы еще одни досрочные президентские выборы.

Казалось бы, инициатива перешла в руки оппозиции. Но 1 июня президент Хаджимба без особой медийной подготовки вдруг объявил, что референдум пройдет в середине июля – из-за необходимости «сохранить общенациональное согласие и стабильность в государстве». Понятно, что решение президента во многом объяснялось тем, что курортный сезон не лучшее время для предвыборной агитации. К тому же в своих выступлениях абхазские власти постоянно подчеркивали, что референдум – затратное мероприятие, поэтому его итоги (в случае нужного для Хаджимбы результата) следует воспринимать как окончательно закрывающие тему досрочных президентских выборов.

Накануне голосования оппозиционеры попытались снова перехватить инициативу – 5 июля выступили за перенос референдума на осень. С этим требованием и собирались митинги за отставку главы абхазского МВД Леонида Дзапшбы – его обвиняли в использовании админресурса для срыва народного волеизъявления. Последующая отставка главного полицейского республики стала очередным доказательством того, что с оппозицией в Абхазии принято считаться. Однако Хаджимба, пожертвовав фигурой министра, отказался от переноса. Тогда оппозиция не нашла ничего лучше, чем призвать к бойкоту. В итоге два потенциала сложились: противники власти не пошли на участки, выражая свое гражданское недовольство, а сторонники справедливо рассудили, что срыв голосования фактически будет для команды президента победным результатом.

Сейчас и власть, и оппозиция пытаются извлечь выгоду из прошедшего референдума. Президент Хаджимба заявил, что теперь вопрос о досрочных выборах можно будет поставить снова только через два года. К этому времени в любом случае подойдет к концу большая часть его первого срока. Формально получается, что президент выполнил все необходимые правила: пошел навстречу оппозиции, согласился провести референдум. Теперь, когда явка избирателей побила все возможные антирекорды, он будет стараться закрыть тему.

Казалось бы, для оппозиции такие итоги референдума стали провалом. Однако во время массовых протестов в начале июля оппозиционеры показали свои немалые возможности – отставки ключевых министров не происходят каждый день. И, скорее всего, в дальнейшем оппоненты Хаджимбы не останутся в роли статистов.

Геополитический консенсус

Что же лежит в основе абхазской политической турбулентности? Почему время от времени массовые выступления сотрясают республику, а кризисы в отношениях властей и оппозиции воспроизводятся на новом витке? Возможна ли в обозримой перспективе стабилизация Абхазии?

Прежде всего, абхазскую внутреннюю политику следует рассматривать как самостоятельную, без жесткой привязки к кавказским геополитическим раскладам. Спору нет, все в этом мире взаимосвязано. Но абхазская внутриполитическая нестабильность имеет собственные причины, которые никак не связаны с вопросом о статусе республики, ее отношениями с Грузией, Россией, мировым сообществом в целом.

Со времен распада СССР внутри Абхазии не было споров, кто у них главный стратегический союзник. И дело здесь не в какой-то особой расположенности маленькой Абхазии к большой России. Свой список проблем с русскими есть и у абхазов – начиная с истории Лыхненского восстания 1866 года (и последующей массовой эмиграции абхазов в Османскую империю) и до грузино-абхазского конфликта 1992–1993 годов. В Сухуми неоднозначно оценивают роль Москвы и во время войны начала 1990-х годов, и потом, когда Москва ввела блокаду и санкции против непризнанной республики. Но какие бы неоднозначные оценки ни давали абхазы российской политике, именно Россию они рассматривают как гаранта самоопределения Абхазии.

Уточним. Не самоопределения вообще, а ухода от Грузии. В вооруженном противостоянии с Тбилиси в начале 1990-х годов Абхазия потеряла порядка трех пятых своего довоенного населения. Между тем никто, кроме России, сегодня не готов выделять средства на восстановление республики и выступать в роли спонсора ее безопасности. Конечно, тут у Москвы есть собственные планы относительно своего присутствия в Черноморско-Кавказском регионе. Но на грузинском направлении интересы Москвы и Сухуми совпадают. При этом в отличие от Южной Осетии Абхазия не стремится вступить в состав России и пытается выстраивать асимметричные отношения с Москвой, соблюдая собственный интерес.

На этом фоне лишь немногие европейские дипломаты (и то по большей части непублично) готовы признать, что у Абхазии есть собственные интересы. Но никакой внятной стратегии, что с этими интересами делать, у них нет. Максимум, на что готов пойти Брюссель, это «вовлечение без признания». И критерии такого «вовлечения», объявленного несколько лет назад, остаются до сих пор неясными. Поэтому главные фигуранты нынешнего абхазского противостояния не соревнуются в выборе за Россию или Европу. Фактически самого выбора для них нет.

И Рауль Хаджимба, и Аслан Бжания каждый по-своему боролись за отделение Абхазии от Грузии. Каждый поучаствовал в становлении ее государственности, оба работали в органах ее безопасности. И за тем и за другим стоят ветераны грузино-абхазской войны. Хаджимба не единожды менял свой статус, успев побывать и во власти (даже в роли неудавшегося преемника первого президента республики Владислава Ардзинбы), и в оппозиции. Именно Хаджимба-оппозиционер сыграл решающую роль в досрочном уходе своего предшественника Александра Анкваба, политические союзники которого теперь добиваются отставки Хаджимбы-президента.

И сегодня в Абхазии спор идет не о том, хорошо или плохо с Россией, а о качестве независимости (пускай и частично признанной и добытой при поддержке Москвы). Задача выхода из грузинского политического поля решена, но остается конфликт между стремлением к собственной государственности и реальной зависимостью от России в сфере финансов, обороны, безопасности. Проблема, не имеющая однозначного и легкого решения.

Протестные традиции

В последние годы любой разговор о политической нестабильности на постсоветском пространстве сводится к теориям цветных революций и майданным технологиям. Время от времени тема «майдана в субтропиках» поднимается и применительно к Абхазии. Но вряд ли стоит проводить аналогии между абхазскими и украинскими протестами.

Вся абхазская позднесоветская и постсоветская история богата социально-политическими протестами без всякой привязки к Украине. Можно вспомнить и знаменитый Лыхненский сход 1989 года, поставивший вопрос о целесообразности пребывания тогдашней Абхазской АССР в составе Грузинской ССР, и президентские выборы 2004–2005 годов, разрушившие операцию по передаче власти доверенному преемнику, и досрочный уход от власти президента Анкваба в 2014 году.

Традиция массовых выступлений существовала в Абхазии еще в советский период. Даже в сталинские времена были сходы против того, чтобы считаться частью Грузинской ССР (например, Дурипшский сход 1931 года), не говоря уже про относительно либеральные по сравнению со временем «большого террора» 1950–1970-е годы. Примерно раз в десять лет (1967, 1977–1978, 1989) здесь возникали движения протеста и петиционные кампании.

Фактически единственным исключением из этого правила было правление первого президента постсоветской Абхазии Владислава Ардзинбы. Но в основе его единоличного руководства была харизма политика, возглавившего и обеспечившего выживание Абхазии в годы войны и санкций. Это было время реального делегирования абхазским обществом всей полноты власти своему лидеру. Но продержалась такая система недолго – уже во время второго президентского срока Ардзинбы в республике появилась влиятельная оппозиция (движение «Амцахара» возникло в апреле 2001 года на базе ветеранской организации). Преемник первого абхазского лидера Сергей Багапш как публичный политик уступал Ардзинбе, но он сумел создать систему конструктивного взаимодействия между разными политическими силами, оставив пространство и для оппозиции, и для гражданского общества, и для СМИ.

Проблема сегодняшней Абхазии в том, что среди ведущих политиков сейчас нет ни ярких лидеров-харизматиков, ни осторожных модераторов-прагматиков, готовых учитывать все разнообразие мнений и интересов. Отсюда и раскол, который можно остановить или введя четкие и устраивающие всех политические правила игры, или личным авторитетом первого лица, с чем после смерти Владислава Ардзинбы и Сергея Багапша очевидный дефицит.

Есть в нынешнем внутриабхазском конфликте и личностный фактор. Он не играет определяющей роли, но его невозможно игнорировать, особенно в условиях маленькой республики с сильными неформальными связями, где система госуправления не может быть строго вертикальной. Поэтому абхазскую политику нельзя слепо подгонять под российские представления о стабильности и ее тотальной пользе. Выстраивание жесткой вертикали в маленькой республике не даст положительного результата.

Несмотря на небольшие размеры, Абхазия имеет собственные традиции политической жизни, и было бы неверно пытаться изобразить абхазские протесты антироссийскими по аналогии с Украиной или считать правящую команду носителем единственной правды. Скорее важно наладить конструктивный диалог между властями и оппозицией, так как и те и другие сегодня обращают свои взоры именно к Москве. Удачный выход из внутреннего конфликта был бы полезен для всех, кто готов видеть Москву в качестве партнера и союзника. И не только в Абхазии.

Абхазия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 июля 2016 > № 1824954 Сергей Маркедонов


Грузия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 4 июня 2016 > № 1863273 Сергей Маркедонов

О том, какую роль сыграл Георгиевский трактат в истории России и Грузии и как отношения двух стран влияли на развитие грузинского национального проекта, в интервью «Росбалту» рассказал доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ Сергей Маркедонов.

— 4 августа (24 июля по старому стилю) 1783 года был подписан Георгиевский трактат, закрепивший покровительство и верховную власть Российской империи над грузинским царством Картли-Кахети. Сегодня этот договор оценивается довольно неоднозначно. В России предпочитают говорить преимущественно о том, что, подписав его, Российская империя спасла Грузию от Персии и Османской империи. В Грузии документ считают «кабальным». Но если постараться подойти в вопросу без эмоциональных оценок, то что можно сказать о роли, которую Георгиевский трактат сыграл в истории России и Грузии?

— Однозначных выводов, конечно, здесь быть не может. Для России конца XVIII века выход к Грузии был крайне важен в контексте расширения границ, усиления влияния на Северный Кавказ и продвижения на Восток. Для нее тогда остро стоял вопрос инфраструктуры и безопасности в этом регионе. Сейчас говорят, что это старые имперские задачи. Но в тот период, когда трактат был подписан, другие задачи российское государство ставить перед собой и не могло. Это было время борьбы империй — можно было быть или империей, или ее частью.

Так что с этой точки зрения продвижение на Кавказ представлялось крайне важным. Понятно, что эта задача решалась не одномоментно. Говорить о том, что вопрос присоединения Грузии был решен во время подписания Георгиевского трактата, просто некорректно. Он не предполагал прямое вхождение в состав Российской империи всех грузинских земель, которые в то время не составляли единое государство. Подписывая трактат в Георгиевске, царь Картли-Кахетии Ираклий II отказывался от «всякого вассальства или под каким бы то титулом ни было, от всякой зависимости от Персии или иной державы» и признавал покровительство России. Но так или иначе, Георгиевский трактат стал очень важной частью утверждения России в регионе и ее продвижения на Восток. Кроме того, он способствовал ослаблению позиций традиционных российских оппонентов — Персии и Османской империи.

И впоследствии именно «под российской шапкой» постепенно происходил процесс формирования грузинского национального ядра. В состав Российской империи первые грузинские земли вошли в 1801 году, и только в результате серии войн XIX столетия с Персией и Османской империей были присоединены многие территории, входящие в состав современной Грузии. К примеру, Ахалкалаки и Ахалцихе отошли к России после Адрианопольского мирного договора 1829 года, Аджария — только в результате русско-турецкой войны 1877-78 годов. Но старт этому процессу был дан именно благодаря подписанию Георгиевского трактата. Это был первый шаг к собиранию грузинской земли.

Кроме того, переориентация на Россию принесла Грузии приобщение к Европе. Сам запрос на европеизацию сформировала Российская империя. Только тогда к грузинам пришли европейская литература, культура, повседневный уклад жизни. К середине XIX века Тифлис стал европейским городом. К примеру, при графе Михаиле Воронцове, который был наместником на Кавказе в 1840-50-х годах, в Тифлисе появилась итальянская опера. 5 сентября 1845 года тифлисцы и гости города услышали на сцене театра первую оперу — это была «Фенелла, или Немая из Портичи» Даниэля Обера. Александр Дюма в книге «Путешествие по Кавказу» писал: «За свою жизнь я видел почти все театры, но ни один из них по красоте не может сравниться с Тифлисским». Построен, к слову сказать, он был по проекту специально приглашенного итальянского архитектора Джованни Скудиери. Грузия в определенном смысле превратилась в жемчужину Российской империи. Вряд ли все это было бы возможно при османах или персах.

— Но в то же время из-за процессов, которым положил начало Георгиевский трактат, Грузия в итоге потеряла независимость и государственность. Понятно, что история не терпит сослагательных наклонений, но если бы Ираклий II не пошел на сближение с Россией, были ли вообще шансы эту государственность сохранить в условиях постоянной угрозы со стороны Персии и Турции?

— Возможно, государственность и не была бы уничтожена, но вот каково было бы ее качество — большой вопрос. Да и, как я уже сказал, единой грузинской государственности в конце XVIII века в принципе не было. Сам вопрос о существовании некой Грузии в тот период абсолютно искусственный. Грузией тогда называли иногда и весь Кавказ в целом. Имеретия — это была одна государственность, Картли-Кахетия — другая, Мегрелия с князьями Дадиани — третья.

Еще раз повторюсь: грузинские земли, которые легли в основу современной независимой Грузии, сформировались благодаря Российской империи. И вовсе не потому, что она была такой альтруистической державой. Это наши сегодняшние профессиональные патриоты говорят, что Россия, в отличие от Англии, всегда всем помогала и желала только добра. Любая империя играет в свои игры. Она не помогает, а решает свои задачи. И продвигает интересы других ровно в той степени, насколько они совпадают с ее собственными. И Россия, и Англия развивали промышленность и инфраструктуру на подконтрольных территориях в своих целях, но в то же время они объективно помогали формированию предпосылок для возникновения будущих независимых государств.

— А насколько грузинский нобилитет чувствовал себя комфортно среди российского дворянства?

— Он стал его частью, хотя в империи не все дворянские роды были утверждены в княжеском достоинстве. Тем не менее, многие грузинские князья стали выдающимися государственными и военными деятелями России — например, Багратиони или Чавчавадзе. Грузинская знать породнилась со многими русскими дворянскими родами. Ее представители учились в лучших российских университетах, посещали европейские столицы.

Кстати, Грузия сыграла немалую роль в покорении Северного Кавказа. Притом не только офицеры. В отражении атак Шамиля участвовали и милицейские грузинские формирования. А почитайте текст приветствия предводителя Тифлисского дворянства Дмитрия Кипиани к Великому Князю Михаилу Николаевичу после победы у Красной Поляны в 1864 году! Он проникнут духом верноподданичества и поддержки: «Ваше Императорское Высочество! Вы довершили покорение Кавказа и тем внесли в историю неразлучное с вашим именем событие громадной важности. Избранные грузинским дворянством, приносим Вашему Императорскому высочеству поздравление от имени всего сословия».

— Тем не менее, в XIX веке уже начал формироваться грузинский национальный проект. На что он опирался?

— В XIX веке Грузия развивалась, как тут не вспомнить Михаила Юрьевича Лермонтова, «за гранью дружеских штыков». И постепенно эта грань становилась слишком тесной. Формировалась территория, и одновременно — представление о том, что ей нужен собственный выход в мир. Влияние Европы, которое пришло через Россию, и процессов, происходивших в ней в XIX веке, также оказалось весьма значительным.

В итоге к началу ХХ века начал формироваться не только грузинский националистический проект, но и армянский, азербайджанский и даже северокавказский. Это был неизбежный процесс.

Получилось, что в рамках имперского дискурса помощь Грузии и ее участие в жизни страны приветствовались, а националистический дискурс все это отталкивал. Возникло большое противоречие, проявившееся во время революционных потрясений, распада Российской империи и формирования национального государства. В мае 1918 года была провозглашена независимая Грузинская демократическая республика, которая в течение трех лет своего существования была в антагонизме и с «белой», и с «красной» Россией.

Противоречия не закончились и в советский период. Любое национальное государство начинается с границ, а значит — и с территориальных претензий. И Грузия, возникшая в 1918 году, не смогла до конца решить проблему территориальной целостности. Речь идет не только о конфликтах на территории современных Южной Осетии и Абхазии, но и с соседями — Арменией и Азербайджаном. Эту «работу» завершила уже советская власть. Проводя свою генеральную линию, она, как в прошлом и Российская империя, формировала через национальную политику предпосылки для возникновения будущих отдельных государств. Ну а когда СССР начал распадаться, на первый план опять вышли противоречия грузинского и других малых национальных проектов.

— В разговорах с теми, кто хорошо помнит советский период, можно нередко услышать, что «так хорошо, как Грузия, не жила почти ни одна республика СССР». Тем не менее, националистическое движение в Грузии к концу 1980-х годов можно сравнить разве что с прибалтийскими. Как объяснить этот парадокс?

— Безусловно, если исходить из материальных критериев, — например, того, как решалась проблема снабжения, — то Грузия жила намного лучше большинства регионов РСФСР. Но ведь национальный проект не строится исключительно на количестве масла и молока.

Мне кажется, что удивительным образом на «уход» Грузии от СССР повлиял процесс десталинизации. Он в Грузии многими воспринимался как покушение на некий особый неформальный статус республики. После тбилисских событий 1956 года связь с большим советским проектом стала слабеть. Проявлялось это в очень разных сферах. Например, сильно сократилось количество грузин в советской армии — до того «откосов» почти не было. Меньше людей шли и в военные училища. Потом подключились антисоветские, диссидентские движения. Стала расти теневая экономика. Все это стало хорошей почвой для нового этапа развития националистических настроений.

— В совместной истории России и Грузии есть как весьма неоднозначные, так и определенно положительные для обеих сторон моменты. Можно ли использовать их как фундамент для построения новых российско-грузинских отношений?

— Я думаю, что наши отношения не следует излишне историзировать. Все эти моменты должны быть уделом профессиональных специалистов, а не предметом сиюминутных телеспоров и газетных сенсаций. Если мы начинаем спускать исторические споры на массовый уровень, то появляется масса спекуляций. Так что выстраивать отношения на истории вряд ли возможно. Историю можно использовать только как вспомогательное средство. Нужно искать какие-то современные прагматические развязки, и на их фоне можно апеллировать к каким-то сюжетам прошлого для подтверждения нынешней повестки. Только тогда есть шанс продвинуться вперед.

Беседовала Татьяна Хрулева

Грузия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 4 июня 2016 > № 1863273 Сергей Маркедонов


Южная Осетия. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 июня 2016 > № 1776554 Сергей Маркедонов

Референдум в Южной Осетии. Как с ним поступят

Сергей Маркедонов

Вопрос референдума переносят на период, когда появится много новых обстоятельств. К тому времени в Южной Осетии выберут президента, в Грузии – парламент и сформируют новое правительство, не говоря уже о появлении новой американской администрации, с которой придется согласовывать и кавказское меню. Тут Москве спешить незачем

«Мы поддерживаем территориальную целостность и суверенитет Грузии, что включает и Южную Осетию. Поэтому мы не признаем любую попытку Южной Осетии добиться свободы или претендовать на суверенитет». Так официальный Вашингтон отреагировал на инициативу югоосетинских властей провести референдум о вступлении этой частично признанной республики в состав России в 2017 году.

В последние несколько лет положение дел в Южной Осетии и вокруг нее не часто становилось предметом острой полемики. По итогам пятидневной войны 2008 года в Закавказье установился новый статус-кво. С помощью России Южная Осетия не просто избежала поглощения Грузией, но и заметно улучшила свое военно-политическое положение. Под контроль Цхинвали перешли Ахалгорский (Лениногорский) район и лиахвский коридор – четыре села, которые позволяли Тбилиси отрезать югоосетинскую столицу от Рокского туннеля, стратегически важной связующей нити с Россией. Москва из миротворца и модератора превратилась в патрона Южной Осетии, гаранта ее безопасности и экономического восстановления, даже если о темпах и качестве последнего можно (и нужно) спорить.

Запад существующее положение дел не признал и продолжает поддерживать территориальную целостность Грузии и осуждать Россию за поддержку сепаратизма. Но ни НАТО, ни США не стали оспаривать сложившийся баланс сил, тем более военными методами. Коалиция «Грузинская мечта», пришедшая к власти в 2012 году, хоть и продолжила прозападный курс Михаила Саакашвили, одновременно стала выстраивать более прагматичные отношения с Москвой. Серьезных обострений не вызвала даже так называемая бордеризация, когда власти Южной Осетии при российской поддержке установили пограничные знаки и колючую проволоку на линии разделения с Грузией.

Вероятность военного противостояния в этой части Кавказа в отличие от Нагорного Карабаха сегодня невысока. Но одно дело сохранение порядка, установленного восемь лет назад, и совсем другое – попытки его изменить, особенно на фоне неутихающей конфронтации между Россией и Западом. Присоединение Крыма на Западе восприняли как опасный прецедент для едва ли не тотального пересмотра границ между бывшими союзными республиками. Многие связали украинские события в одну цепочку с пятидневной войной 2008 года. Но означает ли это, что югоосетинский референдум подтверждает правильность подобных оценок? Стоит ли ожидать эскалации противостояния России и Запада в Закавказье?

Внутренний запрос

«Де-факто государства воспринимаются только в контексте их взаимодействия с внешними игроками и мирными процессами», – замечает британский исследователь Лоренс Броерс. В полном соответствии с этим тезисом вопрос о югоосетинском референдуме, обращенный к представителю Госдепа во время его брифинга 26 мая, был обозначен как «российская проблема».

Не возражая против данной оценки, к ней необходимо добавить другой важный тезис. Постсоветские частично признанные и непризнанные республики часто рассматривают исключительно в контексте геополитических игр, как производные то от косовского прецедента, то от казуса Крыма. То есть тех международных тем, которые определяют отношения между Россией и Западом. Но на деле ситуация в Южной Осетии имеет собственную динамику и развивается без всякой привязки к событиям в Крыму или в Косове.

Идея об объединительном референдуме появилась вовсе не в марте 2014 года. Голосование за выход Южной Осетии из состава Грузии и вступление в состав России через объединение с «братской Северной Осетией» проводилось после распада Советского Союза дважды. Первый раз в январе 1992 года, на пике военного противостояния с Тбилиси. Второй – в ноябре 2006 года, во время нового размораживания конфликта с Грузией. В отличие от Абхазии югоосетинский проект изначально формировался не столько как сепаратистский и нацеленный на обретение своего национального государства, сколько как ирредентистский, ориентированный на объединение двух Осетий под эгидой России. Естественно, Россия реагировала на эти инициативы не из альтруистских соображений, а преследуя свои эгоистические интересы. Но только к ним проблема не сводится.

«Эта территория не имеет никакого экономического фундамента вообще», – констатирует известный шведский кавказовед Сванте Корнелл. «Южная Осетия намного меньше, у нее нет Черного моря, как у Абхазии», – вторит ему британский эксперт Томас де Ваал. Отсутствие достаточных ресурсов для самостоятельной государственности – вот идея, которая постоянно присутствует в высказываниях про Южную Осетию американских и европейских исследователей и политиков.

И в самом деле, по данным переписи населения Южной Осетии 2015 года (первой со времен распада СССР), там сейчас проживает 51 тысяча человек. По оценкам грузинских властей, количество жителей и вовсе не превышает 15–20 тысяч. Для сравнения: в Северной Осетии (которая формально по статусу ниже Южной, получившей несколько признаний) проживает более 700 тысяч человек.

Южная Осетия критически зависима от российского финансирования. В 2014 году югоосетинский бюджет получил из России 6,7 млрд рублей, в 2015 году – 6,6 млрд. В 2016 году собственные доходы Южной Осетии составляют менее 8% от общего размера бюджета (8,9 млрд рублей), остальное – финансовая помощь России. Добавим к этому отсутствие мощной диаспоры (как есть, например, у армян Нагорного Карабаха), которая могла бы продвигать имидж республики за ее пределами.

Однако национально-государственное строительство не ограничивается только количественными параметрами. Отсутствие необходимых ресурсов для самостоятельной государственности не делает Южную Осетию ближе к Грузии и не лишает ее собственной мотивации, которую нельзя свести к руке Кремля. Достаточно вспомнить президентские выборы 2001 и 2011 годов, когда жители республики голосовали против кандидатов, поддержанных Москвой.

Тем, кто выносит строгие и морализаторские приговоры Южной Осетии, стоит помнить, что в советское время в отличие от Абхазии она была гораздо более интегрирована в общегрузинские процессы. А в период перемирия 1992–2004 годов поддерживала многосторонние контакты с Тбилиси, что открывало возможности сохранить ее в составе Грузии. Но жесткое, наступательное поведение грузинского руководства (в радикально-националистическом облачении во времена Гамсахурдиа и в радикально-прозападном во времена Саакашвили) радикализировало позиции южных осетин. Оба вышеупомянутых грузинских дискурса включали в себя антироссийские элементы, что для осетинского народа, разделенного между автономиями РСФСР и Грузинской ССР, было негативным сигналом. Во многом из-за этой наступательной политики Тбилиси, где Южную Осетию рассматривали как слабое звено в сепаратистской цепи, были последовательно ликвидированы возможности реализовать югоосетинский проект в рамках грузинского государства.

Запрос на единство с Россией (либо в форме интеграции, либо прямого вступления в ее состав) при полном понимании дефицита собственных демографических, социально-экономических и военно-политических ресурсов – прямое следствие грузино-югоосетинского этнополитического конфликта. Позиция властей Южной Осетии тут опирается на мнение рядовых жителей, для которых объединение с Россией – это шанс, что Москва укротит местных чиновников и повысит качество управления до российских стандартов. Кремль, хоть и имеет в Южной Осетии контрольный пакет, далеко не всегда напрямую модерирует внутриреспубликанские дискуссии. И не планирует делать это в будущем.

Смягчить и отложить

Если же говорить о содержании самого референдума, то у руководства Южной Осетии есть как минимум две его версии. В варианте президента Леонида Тибилова речь идет не о голосовании за прямое вхождение в состав РФ, а за изменение статьи 10 республиканской Конституции. Она дает право вступать в союзы с другими государствами; предлагается конкретизировать это положение на примере России. Глава Южной Осетии подчеркивает, что такая формула освобождает Москву от ненужных рисков.

Второй проект, предложенный спикером национального парламента Анатолием Бибиловым, более радикальный. Именно под лозунгами объединения его партия «Единая Осетия» выиграла парламентские выборы 2014 года, а он сам получил спикерское кресло.

Пока принято решение перенести референдум на более поздний срок, после окончания президентской кампании. Это говорит о некоем компромиссе между президентом и спикером.

Такой компромисс оправдывается заботой о мире и стабильности и поддерживается Москвой. Для Кремля перенос референдума выгоден во многих отношениях. Во-первых, это избавляет его от критики ястребов за «сдачу позиций» и недостаточную жесткость в отношении Запада и его постсоветских союзников. Референдум ведь не признается нежелательным публично.

Во-вторых, вопрос референдума переносят на период, когда появится много новых обстоятельств. К тому времени в Южной Осетии выберут президента, в Грузии – парламент и сформируют новое правительство, не говоря уже о появлении новой американской администрации, с которой придется согласовывать и кавказское меню. Тут Москве спешить незачем.

Рациональных резонов включать Южную Осетию в свой состав у российского руководства нет. Двусторонний договор, заключенный в марте 2015 года, дает Москве все необходимые инструменты для сохранения своего эксклюзивного влияния. Уже сейчас югоосетинский пограничный пост располагается всего в 450 метрах от автомагистрали, которая фактически связывает три государства Закавказья. Внутри частично признанной республики пророссийский выбор – это пункт консенсуса власти и оппозиции. И все это достигнуто без формального объединения и оспаривается критиками России лишь риторически. А вот включение Южной Осетии в состав РФ будет воспринято на Западе без всяких нюансов как продолжение крымского выбора, что приведет к новому витку конфронтации со всеми прилагающимися рисками.

Южная Осетия. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 июня 2016 > № 1776554 Сергей Маркедонов


Армения. Азербайджан > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 мая 2016 > № 1752894 Сергей Маркедонов

Готова ли Армения признать Нагорный Карабах

Сергей Маркедонов

Карабах был и будет для Армении важнейшей стратегической целью. Но поднимать вопрос о признании еще не значит признавать Нагорный Карабах юридически. Апелляция Армении к независимости Карабаха в нынешних условиях ограниченного размораживания – это скорее попытка нащупать новые границы допустимого и ввести непризнанную республику в переговорный процесс

Из-за апрельского обострения боевых действий в Нагорном Карабахе мир снова заинтересовался этим давним кавказским конфликтом. Тем более что сейчас этот интерес повышается из-за турецкого фактора и выборочного сотрудничества России и Запада вокруг урегулирования. Но как бы ни были важны геополитические аспекты, первоосновой конфликта все равно остается столкновение интересов людей, проживающих в самом регионе. А значит, и эффективность урегулирования будет зависеть прежде всего от них.

Когда в начале мая кабинет министров Армении утвердил правительственное заключение по законопроекту о признании Нагорного Карабаха, многие заговорили, что Ереван близок к повторению абхазско-югоосетинского сценария. Но в документе речь шла лишь о том, что признание будет обусловлено «дальнейшим развитием, в том числе и ролью внешних факторов». Следовательно, пока рано делать вывод, что Ереван готов безоговорочно поддержать нагорно-карабахскую независимость. Но и без привязки к формально-правовой стороне дела понимание роли и значения самого Нагорного Карабаха в конфликте крайне важно для того, чтобы выстроить верные алгоритмы урегулирования.

Внешняя сторона

Историческим предшественником непризнанной Нагорно-Карабахской республики (НКР) была Нагорно-Карабахская автономная область (НКАО). В момент своего провозглашения в сентябре 1991 года НКР заявляла о своей территории как о бывшей автономии Азербайджанской ССР и Шаумяновском районе, который не являлся ее частью. В результате военных действий в 1991–1994 годах НКР потеряла контроль над этим районом, а также над небольшими кусочками бывшей НКАО (примерно 327 кв. км), но при поддержке Армении компенсировала свои потери, присоединив пять смежных азербайджанских районов целиком и два неполностью. Площадь районов, подконтрольных армянским силам, превышает размеры бывшей автономной области. Апрельские боевые действия лишь незначительно изменили эту конфигурацию в пользу Баку.

Нагорный Карабах сильно отличается от других непризнанных государств, возникших на обломках Советского Союза. В отличие от Абхазии и Южной Осетии, признанных Россией и еще несколькими странами, независимость Карабаха не признана никем, включая Армению. В отличие от Приднестровья Карабах не принимает участия в переговорах по определению собственного будущего. И даже закамуфлированного полупризнания в виде участия в работе контактной группы, которым обладают ДНР и ЛНР, у Нагорного Карабаха нет.

Для международного сообщества с формально-правовой точки зрения это часть Азербайджана. В этом плане подходы России не слишком отличаются от позиций США или Евросоюза. Москва, признающая итоги выборов в Абхазии и Южной Осетии, неизменно выступает с заявлениями о том, что избирательные кампании в Нагорном Карабахе противоречат территориальной целостности Азербайджана, которую Россия поддерживает. Непризнанную республику посещают дипломаты – посредники из Минской группы ОБСЕ. Но на ее переговорный статус такие визиты не влияют.

Тем не менее, согласно «базовым принципам» урегулирования конфликта, по которым между Москвой, Вашингтоном и Парижем есть консенсус (редкий случай в сегодняшней дипломатической практике), разрешение армяно-азербайджанского противоборства предполагает среди прочего и «промежуточный статус для Нагорного Карабаха, обеспечивающий гарантии безопасности и самоуправления», и юридически обязывающий референдум для определения его будущего.

В контексте апрельской эскалации многие эксперты и дипломаты вспомнили про соглашение о бессрочном прекращении огня от 12 мая 1994 года. Глава МИД РФ Сергей Лавров во время своего недавнего визита в Ереван даже призвал к его неукоснительному соблюдению, подчеркнув таким образом, что для Москвы действующий статус-кво не разрушен окончательно. Но, говоря про соглашение 22-летней давности, следует иметь в виду, что подписано оно было не только представителями Армении и Азербайджана, но также и Нагорного Карабаха.

Впрочем, в своеобразном соревновании с другими постсоветскими непризнанными государствами у Карабаха есть и определенные преимущества. Он единственный может похвастаться, что получает финансирование из американского госбюджета. Благодаря активной армянской диаспоре еще в годы перестройки движение армян Нагорного Карабаха воспринималось многими на Западе как протест против сталинской национальной политики и репрессивной советской системы. Такое представление было упрощением, но возымело конкретные политические последствия. По справедливому замечанию Арега Галстяна, специалиста по американской внешней политике, «Армения и Нагорный Карабах были включены в гуманитарные правительственные программы по линии “Закона в поддержку свободы”. При этом Азербайджан не включили в эти программы из-за “незаконной блокады границы с Арменией” (поправка 907)». Начиная с 1998 фискального года Карабах получает помощь, которую определяет Конгресс США и выделяет, прежде всего, Агентство международного развития (USAID).

И хотя при президенте Буше-младшем многие пункты поправки 907 были заморожены, полностью ее не отменили, несмотря на все усилия Баку и общие интересы Азербайджана и США в энергетике. Ни Абхазия, ни Южная Осетия не могут похвастаться конгрессменами, официально поддерживающими их национальное самоопределение, как это происходит с Карабахом. Мало того, парламенты нескольких американских штатов (в том числе Массачусетса, Мэна, Калифорнии), высший представительный орган власти австралийского штата Новый Южный Уэльс и региональный парламент испанской Страны Басков принимали резолюции в поддержку Нагорного Карабаха с просьбами к центральной власти признать его независимость. Конечно, это были символические акции, но все равно не стоит недооценивать фактор общественного мнения в процессе принятия решений в странах Запада.

Сегодня армяно-азербайджанский конфликт не воспринимается как одна из постсоветских proxy wars между Россией и Западом, а Карабах не считают марионеткой Москвы. Это дает Еревану определенное пространство для маневра и возможность сохранять конструктивные отношения не только с Россией, но и с США и Евросоюзом. В ходе апрельской эскалации Армения и Нагорный Карабах не получили однозначной поддержки, но в то же время однозначного осуждения за удержание статус-кво тоже не было (иначе повторения сценария Сербской Краины 1995 года было бы трудно избежать).

Внутренняя сторона

Было бы неверно ограничивать значение Карабаха исключительно внешней политикой. Карабахский вопрос тесно связан с историей превращения Армении из советской национальной республики в независимое государство. Александр Искандарян и Бабкен Арутюнян, говоря об особенностях армянской постсоветской исторической науки, использовали удачную метафору «карабахизация историографии». С неменьшим основанием это определение можно применить и к политической жизни в Армении.

Первый президент постсоветской Армении Левон Тер-Петросян ворвался в позднесоветскую публичную политику как лидер комитета «Карабах». Многие выходцы из Нагорного Карабаха сделали стремительную карьеру в армянской политике. Это и Роберт Кочарян (президент Армении в 1998-2008 годах), и действующий министр обороны Сейран Оганян (до этого он занимал тот же пост в Нагорном Карабахе, в его честь армянские позиции на линии соприкосновения называли «линией Оганяна»). В Карабахе начинал и нынешний глава Армении Серж Саргсян – еще в советский период он работал в партийных и комсомольских структурах автономной области. Во время военного конфликта с Азербайджаном в 1993–1994 годах Саргсян возглавлял Минобороны Армении, при нем было достигнуто соглашение о прекращении огня. Смещение с поста первого президента Армении Левона Тер-Петросяна в 1998 году тоже было связано с Карабахом – многим позиция президента в конфликте с Азербайджаном казалась слишком мягкой.

Сейчас словосочетание «карабахский клан», которым описывали значительную часть армянских элит в 1990-х, стало неактуальным. В президентском окружении появилось много людей, не связанных с Нагорным Карабахом. Но поддержка самоопределения армян в бывшей автономной области остается среди важнейших приоритетов официального Еревана. Апрельское обострение объединило даже таких непримиримых политических оппонентов, как Серж Саргсян и Левон Тер-Петросян.

Было бы серьезным упрощением полагать, что Нагорный Карабах лишь послушно исполняет волю Еревана. В 1994–1998 годах, когда в Армении была запрещена одна из старейших армянских партий, «Дашнакцутюн», в Нагорном Карабахе она была у власти. И если Ереван более гибок в вопросе о возвращении пяти районов под контроль Баку (чего требуют и «базовые принципы»), то сам Карабах не усматривает в этом оккупации и предпочитает говорить о «поясе безопасности». Такой подход можно считать радикальным, но его все равно необходимо учитывать, потому что иначе власти Нагорного Карабаха могут открыто противодействовать планам мирного урегулирования.

Еще один важный аспект – отношение к Карабаху армянской оппозиции. Оно еще более радикальное, чем у действующей власти. Недавний проект о признании независимости Карабаха, предложенный на рассмотрение правительству, был разработан оппозиционерами, а не представителями провластной коалиции. Так что критики власти, выступающие за диверсификацию внешней политики Армении (в том числе и за снижение зависимости от России) и бравирующие демократической риторикой, в вопросе о статусе Карабаха не будут более уступчивыми. Многочисленные примеры из постсоветской армянской практики доказали обратное (куда как активнее за признание Карабаха ратует оппозиционная партия «Наследие»).

Независимо от формального признания, Карабах был и будет для Армении и армянской диаспоры важнейшей стратегической целью. Но поднимать вопрос о признании, продвигать его с помощью медийного и лоббистского ресурса еще не значит признавать Нагорный Карабах юридически. В Ереване прекрасно понимают, что не обладают российским потенциалом для внешнеполитического ревизионизма (хотя и в случае с РФ издержки от следования этому курсу велики). Отсюда – ставка на минимализм. Иначе вполне очевиден риск остаться в полной изоляции.

Кроме того, апелляция к независимости Карабаха в нынешних условиях ограниченного размораживания – это попытка нащупать новые границы допустимого и ввести непризнанную республику в той или иной форме в переговорный процесс. Ведь любое окончательное решение без учета позиции людей, проживающих в регионе, зыбко и уязвимо. Другой вопрос, что с этим тезисом автоматически связана тема оккупации азербайджанских районов, не входивших в состав автономной области советских времен, и возвращения туда беженцев. Но в столкновении двух этих позиций и возникает возможность для дипломатического торга и выработки компромисса. Если, конечно, задаться этой целью.

Армения. Азербайджан > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 мая 2016 > № 1752894 Сергей Маркедонов


Россия. Турция > Внешэкономсвязи, политика > newskaz.ru, 30 ноября 2015 > № 1565974 Сергей Маркедонов

Российско-турецкое уравнение

Сергей Маркедонов, доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета

Инцидент с российским бомбардировщиком, сбитым турецкими ВВС, всего за несколько часов радикально изменил двусторонние отношения Москвы и Анкары. Существуют ли варианты, при которых возможно нахождение взаимоприемлемого компромисса между сторонами? Или страны уже прошли некую "точку невозврата" и впереди нас ожидает только конфронтация?

Российско-турецкие отношения – это уравнение со многими переменными. И перед тем, как приступать к его решению, следует понять, почему предыдущие попытки найти правильный ответ оказались неудачными. Ведь ноябрьская трагедия не открыла каких-то сверхновых проблем между Москвой и Анкарой. Она лишь подчеркнула те сюжеты, которые ранее считались либо второстепенными, либо незначительными.

Во-первых, нынешний кризис в российско-турецких отношениях в очередной раз продемонстрировал, что даже растущие экономические связи при имеющихся внешнеполитических расхождениях не гарантируют переход количества проектов и контрактов в качественное стратегическое взаимодействие. Ранее эта истина доказывалась на примере сотрудничества России со странами Балтии, Германией, Европейским союзом в целом. Теперь пришел черед Турции.

До последнего момента эта страна была крупным партнером России, занимавшим шестое место с товарооборотом 31,6 миллиардов долларов по итогам 2014 года. Но при этом практически по всем ключевым политическим сюжетам, имеющим особое значение как для Москвы, так и для Анкары, у сторон были разночтения. Так было в ситуации по Сирии, Крыму, Нагорному Карабаху. Своя специфика в политике Турции на абхазском направлении. Известный турецкий эксперт, профессор Мустафа Айдын называл эту ситуацию "парадоксальным партнерством", а его коллега Бюлент Араз – "соревновательным".

Во-вторых, антизападная риторика и критика США и стран ЕС, которой было в избытке в выступлениях Эрдогана и его соратников по Партии справедливости и развития, не может быть надежным гарантом того, что тот, кто ее использует, будет непременно эффективным стратегическим союзником России. Любая риторика не может быть самоцелью, она важна лишь в увязке с другими проблемами.

И отсюда следует, в-третьих, что бы ни говорили "профессиональные оптимисты" по поводу исчезновения сфер влияния и наступлении "политики XXI века", фактор силы в разрешении гражданских, межконфессиональных и этнополитических конфликтов никуда не делся.

Причины российского вмешательства в сирийский кризис еще получат свое системное академическое изучение, не подверженное эмоциям текущего момента. Однако уже сейчас видно наличие в нем постсоветской доминанты. Еще с осени прошлого года на российском Северном Кавказе появились группы джихадистов, которые продекларировали свою верность "Исламскому государству". И сегодня мы получаем немало сообщений информационных лент о контртеррористических мероприятиях на территориях Дагестана, Кабардино-Балкарии, в ходе которых ликвидируются боевики, связанные с этой структурой. Среди тех, кто воюет в Сирии, есть и граждане РФ, и выходцы из соседних с Россией стран (Грузии, Азербайджана, республик Средней Азии). Таким образом, в действиях Москвы видно стремление нанести превентивные удары по противникам, предотвратив коллапс государственности как таковой на Ближнем Востоке и распространение джихадистской угрозы в направлении постсоветского пространства в целом и России в частности.

Но, пробив ближневосточный потолок и выйдя на защиту сферы российских особых интересов за пределами постсоветского пространства, Москва со всей неизбежностью должна была вступить на поле, которое считают своим другие игроки, начиная от Саудовской Аравии и Катара и заканчивая Ираном и Турцией.

У Анкары на сирийском направлении были свои приоритеты, не совпадавшие с подходами и оценками Москвы. И расхождения между странами были озвучены отнюдь не в 2015 году.

Фактически у сторон была разная геополитическая оптика. Если Москва рассматривала в качестве главной своей мишени "Исламское государство", "Фронт ан-Нусру" и другие джихадистские структуры, видя в президенте Асаде легитимного главу Сирии, то Анкара делала ставку на успех "арабской весны" и перекройку Ближнего Востока по своим лекалам. И в этих планах не было места для Башара Асада, а главными угрозами виделись курдские движения (не только в Сирии, но и в соседних странах), призрак независимого Курдистана и "алавитский режим".

Особая статья – поддержка Турцией тюркских народов Ближнего Востока. В контексте нынешней российско-турецкой истории речь идет о сирийских туркоманах (туркменах). Между тем, данный вопрос, как и нагорно-карабахский конфликт, и азербайджанское направление внешней политики Анкары является и сюжетом внутренней повестки. Турция не первый год позиционирует себя, как защитница "тюркского мира", что приводило даже к обмену публичными дипломатическими уколами между ней и Китаем из-за проблемы уйгуров в Синьцзяне.

Но, признавая ответственность Анкары за нынешний всплеск конфронтации, не стоит игнорировать и тот факт, что, в отличие от саудовского и израильского фактора, турецкое направление не было должным образом проработано еще до начала военного вмешательства в сирийский конфликт и в первые месяцы после него. Речь, прежде всего, об уточнениях сфер интересов, контроля и минимизации последствий от потенциальных конфликтов.

Москва полагала, что стратегический уровень двустороннего взаимодействия оградит страны от инцидентов, подобных случившейся трагедии. Увы, этого не произошло. Что тут сыграло решающую роль, личные амбиции Реджепа Эрдогана, соображения пиара, внутренней политики (поскольку в турецком истеблишменте присутствуют и свои "ястребы", требующие большей активности на Ближнем Востоке) – вторичный вопрос. Конфронтация – уже случившийся факт.

Но признание этого не означает, что ухудшение двусторонних отношений Турции и России – это раз и навсегда данная реальность.

Прежде всего, потому, что обе страны уже переживали периоды, когда отношения скатывались не просто к нулевой, а к отрицательной отметке. Так было в 1990-х годах во время первой чеченской кампании. Однако к началу 2000-х этот негативный тренд удалось переломить.

И сегодня, действуя жестко там, где этого требуют обстоятельства, не следует делать из жесткости некий фетиш. Не в последнюю очередь потому, что в самой Турции присутствуют разные политические силы, в том числе не заинтересованные в радикальном сдвиге от идеалов светского государства к разным версиям исламизма (пускай и в условно "умеренно варианте"). Не говоря уже об уязвимости самой страны от "Исламского государства", готового к конфронтации не то что с Эрдоганом, а с Саудовской Аравией, афганскими талибами и "Аль-Каидой", и потерях от разрыва российско-турецких социально-экономических связей.

Как бы кому ни хотелось, но турецкий фактор на Ближнем Востоке будет присутствовать вне зависимости от того, какими будут двусторонние отношения между Россией и Турцией.

Между тем, многие игроки в сирийской игре (и не только в ней) заинтересованы в нарастании конфликта между евразийскими гигантами (и потому нельзя исключать и попыток столкнуть лбами Москву и Тегеран, Тегеран и Анкару). Именно поэтому сегодня любое решение по Турции должно приниматься на холодную голову и не в формате искусственного выбора между толстовским всепрощенчеством и "войной за проливы". Между этими двумя крайностями есть масса промежуточных вариантов, соответствующих российским интересам. И находить их, не скатываясь к простым решениям – первейшая задача для Москвы сегодня.

Не только на ближневосточном направлении, поскольку российские интересы с Анкарой пересекаются и на Кавказе, и в Крыму, и в Центральной Азии.

Россия. Турция > Внешэкономсвязи, политика > newskaz.ru, 30 ноября 2015 > № 1565974 Сергей Маркедонов


Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230707 Сергей Маркедонов

Признание – не догма

Пополнят ли ДНР и ЛНР ряды самопровозглашенных образований

С.М. Маркедонов – доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета.

Резюме «Минский процесс» обозначил возможность превращения Донбасса в новый полигон для непризнанной государственности. На этом пути возможны варианты в диапазоне от Чечни и Сербской Краины до приднестровского опыта

Украинский политический кризис продолжается. Несмотря на мирный процесс, стартовавший в начале сентября, вооруженное противостояние на юго-востоке страны не прекратилось. Сохраняется и напряженность в отношениях между Россией и Западом, рассматривающих Украину в качестве своеобразного «момента истины» при формировании конфигурации постсоветского пространства на среднесрочную и долгосрочную перспективу. И хотя не разрешены базовые противоречия, которые актуализировали сегодняшний конфликт, интенсивность военного противостояния в Донбассе снизилась, активизировались различные переговорные форматы.

В этом контексте все более вероятно превращение части Донецкой и Луганской областей в территорию «замороженного конфликта», где будет развиваться новая непризнанная государственность. В настоящий момент практически невозможно прогнозировать, в каких формах она будет существовать. Будут ли это две отдельные «народные республики» (Донецкая и Луганская), провозглашенные в апреле 2014 г., или состоится их объединение? Получит ли дальнейшее развитие проект «Новороссия», выходящий по своим целям и задачам за границы сегодняшнего контроля ополченцев? Есть ли у Киева возможности ликвидировать образования, которые украинские власти называют «террористическими и сепаратистскими» анклавами? Сможет ли Москва, несмотря на санкции, поддержать республики, рассматривающие ее как гаранта их самостоятельного развития, безопасности и источник военно-политической помощи?

При ответах на поставленные вопросы придется учитывать и меняющийся международный контекст, и способность президента Украины Петра Порошенко выстроить эффективную систему государственной власти, и готовность вчерашних «военных менеджеров» из ДНР и ЛНР, закрепивших свои позиции выбрами 2 ноября, к формированию чего-то большего, чем федерация полевых командиров. Однако предварительные выводы относительно новой актуализации практик строительства непризнанных образований уже можно делать. Крайне важным представляется обсуждение возможностей, которые сегодня получили «народные республики» Донбасса.

Непризнанные государства: постсоветский опыт

Феномен непризнанной государственности не является порождением советского (или советско-югославского) распада, как об этом часто говорят. Образования, возникавшие в результате революций, различных практик национального самоопределения (которое постфактум называли освобождением) или внешнеполитических игр, но не получавшие при этом широкого или ограниченного признания своей государственности, существовали задолго до 1991 года. В таком статусе побывали даже такие европейские страны, как Франция (после Великой Французской революции), Нидерланды, Бельгия, Ирландия. Некоторое время без признания существовали РСФСР и СССР (те же США признали «новые реалии в Евразии» лишь в 1933 году). В 1949–1971 гг. в ООН была не представлена Китайская Народная Республика (КНР). Интересы Китая представляла Китайская Республика (Тайвань). Только Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН № 2758 «Восстановление законных прав Китайской Народной Республики в Организации Объединенных Наций» от 25 октября 1971 г. изменила порядок, существовавший в течение двух десятилетий.

Однако процесс распада СССР дал впечатляющий список образований, существующих в реальности, но лишенных признания со стороны стран, входящих в ООН. На сегодняшний день сохранилась инфраструктура четырех образований де-факто (Приднестровская Молдавская Республика, Абхазия, Южная Осетия и Нагорно-Карабахская Республика), два из которых получили ограниченное признание отдельных стран. Они смогли пережить конфликты с теми государствами, к которым формально приписаны, сформировать свои органы власти, управления, силовые структуры, провести не одну избирательную кампанию. Но главное – получить легитимность от своих «непризнанных граждан».

При этом важно иметь в виду, что помимо этих образований в 90-е гг. прошлого века было предпринято несколько неудачных попыток объявления независимости, ее вооруженной защиты и внутренней институционализации (самый яркий пример – это Чеченская Республика Ичкерия на Северном Кавказе).

В августе 1990 г., еще до образования Приднестровья, на территории Молдавии была провозглашена Гагаузская Республика. Однако впоследствии Гагаузия (один из «пионеров» среди непризнанных советских образований) не вышла из состава Республики Молдова. В 1994 г. парламент Молдавии принял Закон об особом правовом статусе Гагаузии (Гагауз-Ери), наделивший регион с компактным проживанием гагаузов правами автономии. И сегодня большая часть его политических сил не выступает за отделение от «материнского» государства.

Непризнанные образования, возникшие в результате распада СССР, оказались зарифмованы с этнополитическими противоборствами. В 1992 г. в зонах грузино-осетинского и молдавско-приднестровского конфликтов достигнуто прекращение огня. В 1994 г. это удалось сделать в Абхазии и в Нагорном Карабахе, а в 1996 г. в Чечне. Однако хотя масштабные военные столкновения прекратились, политическое решение не было найдено. Конфликты (равно как и статус непризнанных образований) были «заморожены». В каких-то случаях это определялось военно-политическим балансом сил (Нагорный Карабах), в других ситуациях силовые аспекты дополнялись социально-психологическими и правовыми резонами (Чечня с ее «отложенным статусом» на 5 лет). Однако «заморозка» не могла быть долговременной, поскольку в изменении сложившегося баланса сил были заинтересованы стороны, считавшие себя проигравшими. Стремление изменить положение возникало по мере того, как желающие реванша накапливали необходимые ресурсы.

Сразу отметим: такое наращивание ресурсов и сегодня достигнуто далеко не всеми (в самом худшем положении здесь Грузия и в чуть лучшем Азербайджан). Периодически попытки изменить «замороженное состояние» предпринимали Россия в 1999–2000 гг. в Чечне, Грузия в 1998 и в 2001 гг. в Абхазии, в 2004 г. в Южной Осетии. Азербайджан в отличие от Москвы и Тбилиси сосредоточил внимание на изменении дипломатических форматов мирного урегулирования и добился неплохих результатов, если считать таковым перевод карабахского урегулирования в формат переговоров Ереван–Баку без Степанакерта. Между тем за это время, по справедливому замечанию российского политолога Дмитрия Тренина, «непризнанные республики реально приобрели все атрибуты государственности – от конституций и кабинетов министров до полиции и вооруженных сил».

В августе 2008 г. с признанием независимости Абхазии и Южной Осетии Россией создан прецедент пересмотра межреспубликанских границ как межгосударственных. После этого на территории бывшего СССР появились частично признанные государства, то есть образования, которые не являются членами ООН, но в то же время признаются как независимые государства некоторыми членами мирового сообщества. Однако помимо них непризнанными государствами по сей день остаются Нагорный Карабах и Приднестровье. Сами конфликты, упомянутые выше (включая и те случаи, где обеспечено частичное признание), не разрешены политически. Все это не может не вызывать беспокойства внешних игроков, так как споры вокруг статуса и перспектив образований с «оспоренным» (определение Гэйл Лапидус) и «подвешенным» (определение Александроса Янниса) суверенитетом грозит превращением их в очаги нестабильности.

Конечно, в своих устремлениях непризнанные республики поддерживались внешними силами, преследовавшими собственные интересы. В условиях прямого военно-политического противостояния «материнского образования» с территорией, стремящейся к сецессии, чреватого нарушением определенного баланса сил и статус-кво, внешнее вмешательство практически неизбежно. К слову сказать, данная практика не является российским ноу-хау. Взять хотя бы поддерживаемую Анкарой Турецкую Республику Северного Кипра или бывший сербский автономный край Косово, чья самостоятельность выглядела бы проблематично без прямой помощи США и стран Евросоюза.

Юго-восток Украины: новая площадка для непризнанных республик

Украинский кризис привел не только к смене власти в Киеве и новому витку противостояния между Западом и Россией, но и спровоцировал серьезный кризис политической идентичности граждан независимой Украины. Снова, как и в начале 1990-х гг., актуализировался запрос на самоопределение и формирование своей государственности, даже в тех случаях, когда состоятельность такого проекта без поддержки извне была неочевидна и даже сомнительна.

В апреле 2014 г. провозглашены Донецкая, Луганская, Харьковская, Одесская народные республики. Однако после начала АТО (антитеррористической операции, как украинские власти определили действия против сторонников самопровозглашенных образований Донбасса) до референдума о статусе непризнанных республик дошли только ДНР и ЛНР. После трагических событий 2 мая в Одессе стало ясно, что у сил пророссийского «анти-Майдана» в городе и области нет достаточных ресурсов. Что же касается сторонников Харьковской народной республики, то, по словам члена координационного совета движения Юрия Апухтина, они «не смогли согласовать вопросы» и не «сошлись в формулировках» с представителями двух донбасских республик.

В итоге референдум о статусе состоялся только в Донецкой и Луганской областях. В результате вооруженного противостояния с центральной властью (которое достигло пика в июле-августе нынешнего года) ДНР и ЛНР утратили контроль над многими населенными пунктами (Мариуполь, Славянск, Краматорск). Но эта борьба радикализировала позиции ополченцев и сделала их диалог с Киевом (несмотря на имеющиеся противоречия в их стане) намного более проблематичным. На момент подписания Минского протокола 5 сентября 2014 г. две донбасские республики контролировали территорию в 16 тыс. км², на которой проживало 4,5 млн человек. Зона контроля включала областные центры Донецк и Луганск, а также такие ключевые населенные пункты, как Новоазовск, Горловка, Макеевка.

С формально-юридической точки зрения две республики Донбасса не получили признания даже со стороны Москвы. Еще на начальной стадии конфликта президент Владимир Путин на совместной пресс-конференции с действующим председателем ОБСЕ 7 мая 2014 г. обратился к лидерам ДНР и ЛНР с просьбой перенести намеченные на 11 мая референдумы о статусе вне Украины. Реакция Москвы на волеизъявление жителей Луганской и Донецкой областей, обнародованная 12 мая 2014 г., также отличалась сдержанностью. В сообщении пресс-службы президента РФ было сказано, что Россия «с уважением относится к волеизъявлению населения Донецкой и Луганской областей и исходят из того, что практическая реализация итогов референдумов пройдет цивилизованным путем, без каких-либо рецидивов насилия, через диалог между представителями Киева, Донецка и Луганска». «В интересах налаживания такого диалога приветствуются любые посреднические усилия, в том числе по линии ОБСЕ», – отметил тогда Кремль. В этом же духе выдержаны и документы «Минского процесса», подписанные в сентябре. Более того, МИД России, традиционно критично настроенный к любым украинским инициативам, поддержал законопроект «Об особом порядке самоуправления отдельных районов Донбасса», внесенный Порошенко для рассмотрения в Верховной Раде: «Рассчитываем, что все положения закона будут ответственно выполняться. Очевидно, что попытки известных политических групп на Украине отменить его или изменить его существо вновь отбросят ситуацию к конфронтации на юго-востоке, подорвут усилия международного сообщества и здравых политиков в самой стране по нормализации». Даже выборы 2 ноября 2014 года в двух донбасских республиках Москва предпочла трактовать, как «одно из важнейших направлений Минских договоренностей», признав при этом итоги избирательной кампании в Верховную Раду Украины.

В то же самое время Россия фактически выступает военно-политическим гарантом существования ДНР и ЛНР. И без ее деятельной позиции наступление украинских войск и Национальной гвардии на Донецк и Луганск в конце августа могло бы завершиться успехом Киева. О политике России в вооруженном конфликте на территории Донбасса иной раз принято рассуждать как об иррациональных и неясных до конца действиях. Между тем подходы Москвы поддаются несложному объяснению. С одной стороны, после присоединения Крыма и нескольких волн санкций против Российской Федерации, последовавших за этим, российское руководство не заинтересовано в углублении и без того острых противоречий с Западом. Тем более что открытое присоединение территорий Восточного Донбасса (с населением, превышающим численность жителей Крыма и разрушенной в ходе многомесячных боев инфраструктурой) легло бы дополнительным бременем на бюджет (несопоставимым с косвенной поддержкой двух непризнанных республик).

С другой стороны, для Кремля не представляется возможным повторение сценария «Сербская Краина-1995», когда сепаратистские силы, ориентированные на «государство-патрона» терпят сокрушительное поражение, а их инфраструктура полностью ликвидируется. При таком итоге «государство-патрон» лишается возможности влияния на соседнюю страну и широкого международного дипломатического торга вокруг определения ее перспектив с учетом собственных интересов. Как следствие, поддержка «минского статус-кво» как лучшего из возможных вариантов.

Однако стоит обратить внимание на два момента. И протокол, и меморандум, заключенные по итогам работы «трехсторонней контактной группы» по Украине в Минске, подписаны представителями ДНР и ЛНР. Без формального признания они ответственны за реализацию условий перемирия (и за обмен пленными, и за соблюдение режима прекращения огня). Они же (а кто еще?) рассматриваются в качестве субъектов «инклюзивного национального диалога» на Украине. Определенный вклад в институционализацию двух республик вносит и сам Киев. Речь идет, в первую очередь, о проектах двух законов «Об особом порядке самоуправления отдельных районов Донбасса» и «Про недопущение преследования и наказания участников событий на территории Донецкой и Луганской области». Критики Порошенко выступали против этих инициатив неспроста, поскольку они косвенным образом (не в строго юридическом, а в политическом смысле) признали за территориями, подконтрольными двум донбасским республикам, особое положение среди других регионов Украины.

Новое Приднестровье или новый Донбасс?

Представители ДНР и ЛНР обозначили в качестве «своих» территорий не нынешнюю конфигурацию, а Луганскую и Донецкую области целиком (проект же «Новороссия» и этим не ограничивается). Однако, как известно, политика – это искусство возможного. К слову сказать, другие непризнанные образования стоят перед той же проблемой, когда заявленная ими территория и реальный контроль над ней не совпадают. Так в ходе военных столкновений с Азербайджаном в начале 1990-х гг. Нагорный Карабах потерял контроль над Шаумяновским районом. Южная Осетия до августа 2008 г. не контролировала села так называемого «Лиахвского коридора» и Ахалгорский район, а Абхазия – Кодорское ущелье (обеспечение безопасности и интеграция Гальского района, и в особенности, паспортизация и предоставление гражданства грузинскому населению этой территории до сих пор остается острой проблемой для Сухуми).

Нынешний кризис вокруг Украины далек от разрешения. Ситуация может качнуться в ту или иную сторону в зависимости от широчайшего спектра проблем (энергетика, противостояние Запада и России, отношения Киева и Москвы, кампания по выборам в Верховную Раду, противоречия внутри украинских элит и многое другое). Однако если процесс деэскалации, начатый в Минске, с трудом, но будет реализовываться, у ДНР и ЛНР появляется реальная возможность на выстраивание своей де-факто государственности. Хотя бы в имеющихся сегодня территориальных форматах.

Никаких гарантий, что этот процесс пройдет успешно не существует. Во-первых, среди украинских политиков независимо от их партийной принадлежности существует консенсус относительно территориальной целостности страны. Даже по поводу статуса Крыма, что уж говорить о Донбассе. «Нам для того нужен режим прекращения огня как можно дольше, чтобы получить и свои высокоточные приборы, и военную и финансовую помощь Запада», – заявил Юрий Луценко. Оценки советника президента Порошенко, сделанные им за несколько дней до выборов в Верховную Раду, конечно же, необходимо рассматривать с поправкой на жесткую избирательную кампанию в условиях вооруженного конфликта. Тем не менее, данный подход сегодня является ведущим в украинском внутреннем дискурсе. И в этой связи сценарий силового изменения «минского статус-кво» более чем реален. Он может проходить либо в формате «Сербской Краины» (удача для центральной власти и провал двух непризнанных республик), либо по лекалам югоосетинской авантюры Михаила Саакашвили, которая привела к признанию бывшей грузинской автономии и провалу политики «собирания страны».

Однако, помимо фактора Киева и поддержки украинской территориальной целостности Западом важны внутриполитические реалии. Именно они обеспечили выживание Абхазии, Приднестровья или Южной Осетии, и, напротив, стали препонами для развития ичкерийского национально-государственного проекта.

Говоря о внутренних ресурсах для развития, следует отметить, что по численности населения и по территории две республики Донбасса превышают любое из имеющихся де-факто образований постсоветского пространства. Для сравнения, площадь Приднестровья составляет 4 163 кв. км, а численность населения там оценивается в 555 тыс. человек. В Абхазии на площади 8,7 тыс. кв.км проживает около 243 тыс.человек (грузинские статистики дают цифру 178 тыс. человек). Южная Осетия –

это 3,84 тыс. кв. км и различные оценки численности населения – от 8 до 72 тыс. человек. Нагорный Карабах имеет более сложную политико-географическую конфигурацию из-за оккупации пяти районов целиком и двух частично за пределами бывшей Нагорно-Карабахской автономной области и утратой некоторых частей своей «заявленной территории». Но его население оценивается в 137 737 человек.

Донбасские образования сегодня стало модно сравнивать с Приднестровьем. По словам Эрика Ливни и Тома Коупа, они «были добывающими и промышленными центрами своих метрополий, обладали похожим человеческим капиталом и ресурсной базой. В советском плановом хозяйстве им отводилась роль производственных центров, притягивавших внутреннюю миграцию из числа (преимущественно русских) инженеров, техников, шахтеров, металлургов. Это наследие дает им преимущество по сравнению с тремя крошечными этническими анклавами на Кавказе, которые исторически сосредотачивались на туризме (Абхазия) и сельском хозяйстве (Южная Осетия и Карабах)». Но если не брать за основу некоторые внешние сходства, существуют и принципиальные различия. У истоков приднестровского проекта стояли производственники («красные директора»), имевшие значительный управленческий опыт не только на региональном, но и на общесоюзном уровне (не говоря уже про депутатство в Верховном совете Молдавии). До распада СССР будущие лидеры Приднестровской Молдавской республики уже имели за плечами два года политической борьбы, которая позволила кристаллизовать идеологию и приоритеты (вопрос о языке, сохранении Советского Союза, а после его распада – отношений с Россией и Украиной, нахождении 14-й армии на Днестре). Но даже по сравнению с Крымом, где движение за присоединение к РФ возглавили лидеры, сделавшие успешную политическую или бизнес-карьеру в период украинской независимости (Сергей Аксенов, Алексей Чалый, Владимир Константинов) на Донбассе дефицит опытных кадров. На первые роли здесь вышли те, кто был в тени или на вторых ролях, маргиналы, оттесненные представителями Партии регионов. То есть теми, кто многие годы успешно конвертировал свою «пророссийскую позицию» в лояльность Киеву и кто в течение последних нескольких лет до «второго Майдана» представлял всю Украину целиком.

В отличие от Абхазии, Южной Осетии и Нагорного Карабаха в вооруженном конфликте на Донбассе отсутствует четко выраженный этнический момент. И русские, и украинцы есть по обе стороны баррикад. Но даже фактор территориальной консолидации, работающий при отсутствии четких этнических разделительных линий в Приднестровье (где вокруг проекта ПМР объединялись в разное время и русский Игорь Смирнов, и украинец Евгений Шевчук, и молдаванин Григорий Маракуца), в Донбассе не стоит переоценивать. Выходцы из этого региона есть как в рядах ополчения, так и среди украинских добровольческих батальонов и Национальной гвардии. Население Донбасса расколото относительно видения перспектив как региона, так и Украины в целом. При этом за донбасские республики воевали не только граждане России, но и выходцы из других областей Украины, недовольные «вторым Майданом» и политикой новой власти. Стоит также отметить и пассивность значительной части населения, готовой к поддержке того, кто в итоге окажется сильнее.

Между тем де-факто государство – это не только опыт конфликта и военно-полевого менеджмента, но и навыки его укрощения в тот момент, когда необходимо консолидировать власть и повернуть народную стихию к рутинной работе (как это было в Нагорном Карабахе в период президентства Аркадия Гукасяна). Иначе на выходе получается «федерация полевых командиров» в ее ичкерийском формате. Следовательно, без привлечения «специалистов» (включая и бывшую региональную и местную бюрократию) не получится, поскольку на одной героике экономические и социальные проблемы не решишь, а всякая слава имеет тенденцию уменьшаться при столкновении с повседневными заботами. И приднестровский проект, и национально-государственное строительство в непризнанных образованиях Закавказья сопровождались и выстраиванием собственной «исторической политики» (в которой помогали профессиональные историки, журналисты, политологи), а также собственных экономических стратегий. Вопреки стереотипам, позиция Москвы далеко не всегда была в пользу поддержки непризнанной государственности (особенно в 1990-х начале 2000-х гг. на фоне конфликта в Чечне) и де-факто образования полагались во многом на собственные рецепты выживания и мобилизации ресурсов.

Не стоит забывать, что выстраивание институтов ДНР и ЛНР будет начинаться в условиях де-факто разделенного Донбасса и раскола в умонастроениях его жителей. В этом контексте сила примера в выборе лояльностей станет крайне важным фактором. Не зря многие украинские эксперты, не склонные к шапкозакидательству и показному патриотизму, предлагают отпустить Восточный Донбасс в «свободное плавание», показав ему некий позитивный пример. Понятное дело, с позитивом на сегодняшней Украине явный дефицит, а апелляция к опыту Западной Германии 1949–1989 гг. выглядит необоснованной натяжкой. Но здравое зерно в данных рассуждениях имеется. Без своей элиты на одной лишь военно-политической поддержке Москвы привлекательного образа не построить и «вторым Приднестровьем» не стать. И в этом плане популярные ныне эгалитарные идеи и некое демонстративное пренебрежение «умниками» (которые отождествляются с настроениями в пользу Киева и Запада) требуют, как минимум, значительной корректировки. Многие эксперты справедливо отмечают, что подобная политика оттолкнула от лидеров Донбасса многих потенциальных союзников. Это и профессорско-преподавательский состав вузов, недовольный украинизацией и не согласный с победой «второго Майдана», и бизнес (отпугиваемый постоянными разговорами руководства ДНР и ЛНР о «национализации» и необходимости «раскошелиться для народа»), и управленцы, изначально готовые «подняться против переворота в Киеве». Очевидно, что без поддержки этих групп трудно наладить текущую работу, сохранить элементарный порядок и сделать заявку на альтернативу украинскому государственному проекту. Что, кстати, отчасти удавалось и удается Приднестровью при сравнении с Молдавией. Неслучайно даже такой известный критик российской политики и приднестровской «квазигосударственности», как Оазу Нантой, в интервью Международной кризисной группе заявил, что «не столько силен приднестровский сепаратизм, сколько слаба молдавская государственность».

Сила или слабость украинской власти станет не менее важным фактором для развития ДНР и ЛНР. В данном случае речь идет не о жесткой военной силе. В случае украинских успехов на ниве экономического реформирования, национального строительства, минимизации коррупции, достижения более высоких стандартов жизни (какими бы труднодостижимыми ни казались эти цели) властям двух непризнанных республик будет трудно поддерживать идеи о пользе «затягивания поясов» и необходимости мобилизации перед лицом угрозы Киева. Хотя бы в силу того, что эксплуатировать этнический фактор, который используется в Закавказье, для них проблематично.

Таким образом, «минский процесс», вызванный невозможностью украинского блицкрига – с одной стороны, и неготовностью Москвы к признанию ДНР и ЛНР, а также к мультипликации крымского опыта на юго-востоке Украины – с другой, обозначил возможность превращения Донбасса в новый полигон для непризнанной государственности. Траектория развития двух республик этого региона еще формируется, в ней много сложных переменных, требующих качественного решения. Но уже очевидно: чтобы с самопровозглашенными республиками стали всерьез считаться (вопрос о признании в данном случае не так уж принципиален) нужна эффективная работа по выстраиванию властных институтов. Перед ними также стоит задача преодоления всесилия полевых командиров, налаживания хозяйственной деятельности и формирования элиты, понимающей (при всей ограниченности ресурсов и возможностей) свои перспективы. На этом пути возможны варианты в диапазоне от Чечни и Сербской Краины до приднестровского опыта. Или формированию уникальной донбасской модели.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230707 Сергей Маркедонов


Россия. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 18 сентября 2014 > № 1177327 Сергей Маркедонов

Маркедонов: бюрократы в Крыму уже освоили пророссийскую риторику

Политолог, доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета Сергей Маркедонов принял участие в международной медиаконференции "СМИ в новых геополитических реалиях", которая организована МИА "Россия сегодня" и прошла в Коктебеле 12-15 сентября. В интервью Константину Гродзинскому Маркедонов ответил на несколько вопросов о нынешней ситуации в Крыму.

— Сергей Мирославович, были ли у вас неофициальные контакты с крымчанами? Что вы почерпнули для себя из неформального общения?

— Есть определенный круг вопросов, о которых люди думают после вхождения в состав России, и эти вопросы в живом общении более четко фокусируются. Люди довольны тем, что нет войны, довольны тем, что объединились с Россией, потому что не воспринимали Украину как родное государство. Но есть и недовольство по нескольким моментам. Во-первых, тем, что вчерашние украинские чиновники вдруг повально стали поборниками российского выбора. Многие рвутся в "Единую Россию", а вчера они были в Партии регионов или среди "помаранчевых". Но сейчас совершенно уверенно себя чувствуют. То есть, условно говоря, "чаловцы" отодвинуты бюрократами, которые прекрасно освоили пророссийскую риторику.

Второй момент недовольства — инфраструктурный. Общий тренд — нужно, чтобы нормально заработала паромная переправа, чтобы мост через пролив был построен. Без этого нет нормального курортного сезона, нет достатка. Многие озабочены возможностью заработать. Есть и ценовой рост, и бюрократические вещи: надо переоформлять водительские права, документы на дом или машину. И это все вызывает недовольство. Но когда спрашиваешь, жалеете о своем российском выборе? Отвечают, что нет! А трудности — временные.

— Вы изучали историю казачества. 7 сентября в Симферополе состоялся строевой смотр крымского казачества, в котором приняли участие все казачьи организации полуострова. На ваш взгляд, имеет ли это движение в Крыму исторические корни?

— В Крыму не имеет. Вообще, нынешнее казачество можно рассматривать лишь как неоказачество. Потому что старое казачество в 1920 году прекратило свое существование. Сословие было упразднено, административно-территориальные единицы и войска казачьи были ликвидированы. В 80-е годы была попытка создать нечто новое, опирающееся на какие-то исторические традиции. Если говорить о полуострове, то не будем забывать, что Крым в течение длительного времени был частью Крымского ханства. С 60-х годов XV века по 1783 год. А Крымское ханство было вассалом Оттоманской Порты. И как раз казаки боролись с Крымским ханством и Оттоманской Портой.

— Чем, по-вашему, выборы в Крыму отличаются от выборов в других регионах России?

— Безусловно, они отличаются от прочих российских выборных кампаний, потому что это первые выборы в составе России, восстановленном Отечестве. Из-за этого энтузиазм избирателей выше, чем в других регионах. Что касается форматов борьбы, критики, то они не отличались от общероссийских.

— Вы много занимались Кавказом, ваше мнение о мусульманском вопросе в Крыму?

— Я думаю, что этот вопрос здесь не такой острый. В Крыму не было межконфессиональных конфликтов. Ногайцы, казахи, киргизы, крымские татары — это народы кочевые. У кочевников ислам всегда существовал в более умеренных формах, чем у оседлых народов.

Что касается радикальных групп, то здесь присутствуют Хизб ут-Тахрир больше, чем салафиты, которых в прессе называют ваххабитами. Хизб ут-Тахрир — более умеренный вариант, хоть и радикальный. Существует проблема выстраивания отношений с этими людьми, поскольку фактор веры очень важен. Мусульмане должны себя чувствовать нормальными гражданами России. В Российской Федерации есть опыт Поволжья, как пример мирного сосуществования представителей различных конфессий.

— В Крыму нельзя не спросить о "крымской весне". Почему события в Крыму и в Донбассе пошли по разному сценарию?

— В Донбассе, во-первых, не было опыта конституционной борьбы за свой особый статус. В Крыму он был. Здесь был Мешков. В начале 90-х годов здесь побеждал пророссийский блок. Все-таки Крым имел статус автономной республики, и этого тоже не было в Донбассе. Плюс само население Донбасса всегда было политически более пассивным, вплоть до 2014 года. В Крыму была критическая масса людей, которые поддержали Россию. В Донбассе были разные настроения, часть регионов голосовала за то, чтобы присоединиться к Днепропетровской области. Многие люди там и сейчас смотрят на ситуацию так, что, мол, кто победит, мы того и поддержим. Лидеры повстанцев Донбасса были совершенно новыми. Кто такой Пономарев в Славянске? Мыловар. Моторола — бензозаправщик. Среди них не было спикеров парламента, бизнесменов уровня Чалого, то есть люди не статусные.

У крымских лидеров был опыт, в том числе и в украинских органах власти.

Движение Крыма за воссоединение с Россией возглавили люди раскрученные. Чалый — известный предприниматель. Константинов и Аксенов — известные политики.

Россия. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 18 сентября 2014 > № 1177327 Сергей Маркедонов


Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966395 Сергей Маркедонов

Хватит кормить кого?

Северный Кавказ: от проблемы региона к общероссийскому сюжету

Резюме Северный Кавказ – территория этнополитического и религиозного взаимодействия, которая может сыграть немалую роль в укреплении России и ее позиций в мире. Но она имеет шанс превратиться и в опасный фронтир, который останется вызовом, даже если Москва посчитает его «кормление» слишком затратным проектом.

Ситуация на Северном Кавказе остается одной из самых остро дискуссионных в российском экспертном сообществе и у зарубежных авторов. При этом в последние годы происходят серьезные сдвиги в определении приоритетов для обсуждения. Если раньше происходящее рассматривалось прежде всего в контексте межэтнических отношений и региональной политики, то сегодня данная тема превратилась в сюжет общероссийского масштаба. На первый план выходят не Чечня, Ингушетия или Дагестан сами по себе, а их восприятие «ядром России».

Какова цена Северного Кавказа для Российской Федерации? Не только и не столько материальная, но и политическая. Усиливает или ослабляет страну этот проблемный регион? Расширяет ли Северный Кавказ возможности России в международной политике? В какой степени можно доверять северокавказским региональным элитам и готовы ли жители Москвы и других центральных территорий воспринимать выходцев из республик турбулентного региона в качестве сограждан, а не «чужаков»? Нужно ли «кормить Кавказ», поддерживая дотационные субъекты Юга России? И не только кормить, но и призывать оттуда солдат в Вооруженные силы, привлекать управленческие, научные кадры, студентов и аспирантов, взаимодействовать с местным бизнесом? Вот круг вопросов, которые оказываются в фокусе северокавказской повестки дня.

Все эти проблемы возникли не сегодня. Они формировались с того момента, как новая Россия, едва отразив попытки взять реванш сторонниками советского проекта, столкнулась с сепаратистским вызовом в Чечне, а затем и с многочисленными этнополитическими и религиозными проблемами в южной части страны. И за два десятилетия после распада Советского Союза обращение к северокавказским сюжетам раз за разом происходило не только в актуально-политическом, но и в историческом контексте. Чего стоит одна лишь «черкесская проблема», ставшая особенно актуальной в период подготовки к проведению XXII зимних Олимпийских игр в Сочи. И все это, не говоря уже о многочисленных «войнах» исторической памяти и памятников, в которых генералы Ермолов, Засс, адмирал Лазарев и имам Шамиль из кумиров и антигероев прошлого превращаются в участников современной общественно-политической дискуссии. Только осенью 2013 г. в поле внимания СМИ и экспертов попали два характерных события. Первое – открытие реконструированного мемориала «Дади-юрт» в Чечне в память о жертвах одного из эпизодов Кавказской войны (1819). В ответ на эту акцию, всецело поддержанную Рамзаном Кадыровым, активисты организации «Офицеры России» предложили президенту Владимиру Путину установить памятник известному генералу императорской России Алексею Ермолову. Второе – критическое заявление главы Дагестана Рамазана Абдулатипова по поводу гимна Краснодарского края, в котором, по его мнению, содержатся признаки межнациональной розни (в тексте есть слова: «на врага, на басурманина мы идем на смертный бой»).

Сегодня остроту ситуации добавляет практически повсеместный рост идей сепаратизма, при котором не только окраины, но и центр просчитывают возможные издержки и приобретения от совместного проживания. Между тем нахождение адекватных ответов на обозначенные выше вопросы по своему значению выходит далеко за рамки северокавказской географии. Во многом это определение российской гражданско-политической идентичности, активная фаза формирования которой еще не завершилась. Разрешение кавказских головоломок – не в последнюю очередь вклад в будущий российский государственный проект. И во внутренней, и во внешней политике.

Северный Кавказ vs Россия?

Уже стало трюизмом говорить о большой стратегической ценности Северного Кавказа для России и Евразии. По справедливому замечанию академика Юрия Полякова, «Кавказ – не ворота, которые можно открывать и закрывать». Это в первую очередь территория этнополитического и религиозного взаимодействия. При определенных обстоятельствах она может сыграть роль в укреплении России и ее позиций в мире. Но Северный Кавказ имеет шанс превратиться и в опасный фронтир. За последние 20 лет в направлении реализации «фронтирного» сценария уже сделано немало. Однако ситуация еще не стала необратимой. И для того чтобы приостановить нарастание негативных тенденций, требуется содержательный разговор о северокавказском измерении современной российской государственности.

Социологические исследования последних лет приводят к неутешительным выводам. В российском обществе нарастает негативное восприятие (вплоть до полного неприятия) Северного Кавказа. Нахождение его в составе России не воспринимается либо не рассматривается как ценность. В качестве цены сохранения российского единства предлагается введение фактического апартеида. Как правило, резкие всплески негатива происходят после резонансных террористических атак, таких как теракт в московском аэропорту Домодедово 24 января 2011 г. (крупнейшая акция в аэропортах мира по количеству жертв – 37 убитых). Согласно исследованию Левада-центра, проведенному по горячим следам трагического события (февраль 2011 г.), 24% респондентов заявили, что поддерживают идею закрытия административных границ между республиками Северного Кавказа и остальной Россией. Отвечая на вопрос о том, какие инструменты следует использовать для проведения политики на северокавказском направлении, 36% опрошенных заявили, что требуется ужесточить контроль над внутренней миграцией, а 18% поддержали отделение Северного Кавказа. Но и вне привязки к тем или иным террористическим атакам реакция респондентов на «северокавказские вопросы», как правило, жесткая. Согласно исследованию Левада-центра, специально посвященному «воображаемым врагам» (декабрь 2012 г.), «чеченские сепаратисты» и «исламские фундаменталисты» заняли, соответственно, второе и пятое место с 39 и 20% (в то время как США, НАТО и «западные силы» получили первое, третье и пятое). Согласно данным Института социологии РАН (2012 г.), около 10–15% респондентов поддержали лозунг «Россия для русских», а порядка 30% высказались за предоставление самому крупному этносу политико-правовых привилегий. В опросе Левада-центра (октябрь 2013 г.), проведенном в 130 населенных пунктах 45 регионов, 71% опрошенных поддержали идею «Хватит кормить Кавказ»; 63% высказались за ужесточение правил регистрации для приезжих, а также передвижения по стране в целом. На вопрос о том, когда респонденты испытывают неприятие и страх (согласно заявлениям – 61,5%), это происходит при встрече с выходцами из северокавказских регионов и мигрантами из республик Центральной Азии. Между этими двумя категориями (одна из которых представляет граждан России, а другая – иностранцев) респонденты не видят существенной разницы.

Один из главных теоретиков постсоветского транзита Дмитрий Фурман так описал этот феномен: «Мы добились на Кавказе чистой формальности. В низовом русском массовом сознании присутствует понимание того, что Северный Кавказ – это не Россия. Опросы показывают, что люди Северного Кавказа для простых русских людей более чуждые, чем, скажем, украинцы или белорусы. Всякие идеи по ограничению миграции относятся к азиатам, представителям азиатских, кавказских республик и к нашему Северному Кавказу тоже».

Запрос на политико-правовое обособление Северного Кавказа или введение норм апартеида в отношении этой части России существует и среди определенных общественных движений и во властных структурах. В последние годы в России сформировался общественно-политический тренд, который можно определить как «новый русский национализм» или «русский сепаратизм» («Русский гражданский союз», «Русское общественное движение», «Русская платформа», партия «Новая сила»). Он еще не стал в полной мере институциональным, хотя некоторые шаги сделаны. В отличие от предшествующих политиков, выступавших под лозунгами защиты русского народа и обеспечения ему преференций, «новые националисты» не отрицают ни демократии, ни федерализма. В выступлениях их представителей и идеологов находится место и для правозащитной риторики.В последнее время наибольшую активность проявляет партия «Новая сила». На ее счету акция «Стоп, миграция» и кампания «Ставрополье – не Кавказ». В 2010 г. был проведен интернет-опрос по поводу перехода Ставрополья в состав Южного федерального округа (ЮФО). Тогда число сторонников данной идеи достигло 10,5 тыс. человек. Ее озвучивали разные общественные организации края. Она была представлена и в ходе ставшего традиционным ноябрьского «Русского марша» в том же 2010 году. Предлагалось даже переименовать край в Ставропольскую русскую республику. Кампания 2013 г., организованная «Новой силой», закончилась после нескольких попыток превратить ее в общероссийское событие. Особенно резонансной стала тематическая массовая акция в Невинномысске 26 января 2013 г., когда правоохранительные структуры задержали 139 участников несанкционированного собрания.

Ряд идей, активно защищаемых «новыми националистами», вводится в публичный оборот и представителями исполнительной власти, и «системными» политиками, представляющими российский депутатский корпус. Отделение Ставрополья от Северного Кавказа поддерживал депутат Госдумы РФ от ЛДПР, член комиссии по делам СНГ Илья Дроздов. 2 августа 2012 г. губернатор Краснодарского края Александр Ткачев выступил с инициативой о создании на территории Кубани «казачьей полиции». На расширенном заседании коллегии краевого управления МВД Ткачев объяснил, что полицейские казаки должны не допустить массового переселения в подведомственный ему регион представителей северокавказских республик. Своей сверхзадачей кубанский губернатор обозначил превращение края в своеобразный «миграционный фильтр», поскольку, с его точки зрения, соседнее Ставрополье с этой ролью не справляется. «Здесь кубанцы, здесь у них свои законы, здесь они достаточно жесткие ребята», – резюмировал глава края.

Краснодарский край в 2014 г. будет принимать зимнюю Олимпиаду в Сочи. И это событие по своему значению уже сегодня вышло далеко за рамки очередного международного спортивного форума. Сочинские игры имеют важное символическое значение. Они призваны утвердить возвращение России в «высшую лигу» международной политики. Крайне важно и стратегическое значение Кубани в целом – третий показатель по численности населения после Москвы и Московской области (около 5,5 млн человек). Край включает в себя территорию черноморского побережья, оставшуюся в России после распада Советского Союза, а новороссийский и туапсинский порты занимают первое и третье место в стране по грузообороту.

К экстравагантным высказываниям вице-спикера Государственной думы и многолетнего лидера Либерально-демократической партии Владимира Жириновского все уже успели привыкнуть. Однако его призывы к ограничению рождаемости в республиках Северного Кавказа (посредством введения штрафа за третьего ребенка) и ограждению региона «колючей проволокой», высказанные в ходе телевизионного шоу Владимира Соловьева «Поединок» (26 октября 2013 г.), вызвали широкий общественно-политический резонанс и недовольство как северокавказских элит, так и правозащитников. Таким образом, идея отделения или как минимум обособления Северного Кавказа начинает рассматриваться «системными» политиками как потенциально привлекательная в работе с электоратом.

Сплошь и рядом представители российского чиновничества и депутатского корпуса применительно к жителям северокавказских республик используют термин «диаспора», хотя так называется землячество граждан одного государства на территории другого.

На этом фоне высшая российская власть последовательно отстаивает политическое единство граждан и территориальную целостность страны. Это нашло отражение и в создании Совета при президенте РФ по межнациональным отношениям (24 августа 2012 г. прошло его первое заседание), и в утверждении Стратегии государственной национальной политики до 2025 г. (19 декабря 2012 года). В этом документе в качестве главного приоритета обозначена необходимость упрочить «общероссийское гражданское самосознание и духовную общность многонационального народа России (российской нации)». То же выступление Жириновского не осталось без реакции президента. 6 ноября 2013 г. Владимир Путин на встрече с лидером ЛДПР недвусмысленно заявил собеседнику: «У вас устойчивый электорат, и нет необходимости обращаться к части своего электората, чтобы укрепить свои позиции в ущерб фундаментальным интересам страны». Однако, последовательно защищая принципы единой гражданской нации и отвергая ксенофобию, первые лица в некоторых выступлениях вводили определенные элементы противопоставления Северного Кавказа остальной России. Так, 21 декабря 2010 г. после резонансной акции на Манежной площади Владимир Путин (на тот момент глава правительства) заявил: «У каждого есть малая родина, мы гордимся ею. Но я 10 копеек не дам за здоровье человека, который, приехав из средней части России в республики Северного Кавказа, невежливо обойдется там с Кораном». Он призвал ужесточить правила регистрации для приезжих в крупных городах, если ими будут нарушаться «местные обычаи и законы». Выступая на форуме «Машук-2013» (август 2013 г.), глава правительства Дмитрий Медведев заявил о необходимости «переходного периода», прежде чем ввести прямые выборы глав регионов в тех случаях, «когда политическая культура еще несколько иная».

Не только ксенофобия

В выступлениях правозащитников и представителей американо-европейского экспертного сообщества растущее противопоставление Северного Кавказа остальной России объясняется укреплением ксенофобских настроений в центральной части страны. Это зачастую видится как наследие «имперской традиции» или проявление «великодержавного шовинизма». Спору нет, ксенофобия и русский этнический национализм играют свою роль в этом процессе. Однако было бы крайним упрощенчеством ограничивать анализ только такими сюжетами.

Во-первых, Северный Кавказ воспринимается как регион, несущий опасность и политическую нестабильность. И для таких выводов есть серьезные основания. Достаточно сказать, что в «Едином федеральном списке организаций, признанных террористическими Верховным судом Российской Федерации», среди 19 структур три связаны с Северным Кавказом (остальные 16 – иностранного происхождения, главным образом из стран Ближнего Востока, Афганистана, Пакистана). При этом «Кавказский Эмират» («Имарат Кавказ») стал единственной структурой, действующей на российской территории, которая была включена в «террористические списки» американского Госдепа, а действия лидера «Эмирата» Доку Умарова объявлены угрозой для интересов не только России, но и США. За 2012 г. на Северном Кавказе жертвами вооруженного насилия стали 1225 человек (700 убито и 525 ранено). Сегодняшний Северный Кавказ экспортирует нестабильность далеко за пределы самого региона. Террористические атаки северокавказских джихадистов имели место на железной дороге (поезд «Невский экспресс» между Москвой и Санкт-Петербургом в 2009 г.), в Москве (московское метро в 2010 г., аэропорт Домодедово в 2011 г.), в Волгограде (взрыв автобуса в 2013 году). Джихадисты Северного Кавказа также заявили о распространении активности на территорию Поволжского федерального округа. В последние несколько лет исламистские группы, включая и радикалов, стали намного более значимым фактором в социально-политической жизни Волжско-Уральского региона.

Во-вторых, за период между последней Всесоюзной (1989) и второй Всероссийской переписью населения (2010) произошло резкое изменение этно-демографического баланса в республиках Северного Кавказа. Некоторые авторы говорят о его «дерусификации» и даже определяют его как «внутреннее зарубежье России». Как бы то ни было, многие связующие нити между русским этническим большинством и северокавказским миром (в широком культурном смысле) оказались обрублены. Из семи республик Северного Кавказа только в маленькой Адыгее (окруженной Краснодарским краем) не произошло резкого снижения доли русских в общем составе населения. Эта тенденция наметилась еще в советский период (о чем свидетельствуют данные переписей 1959–1989 годов). Однако в последние два с половиной десятилетия она приобрела качественно иные масштабы. Так, в Дагестане доля русского населения сократилась с 9 до 3,5%, в Кабардино-Балкарии – с 31,95 до 22,55%, в Карачаево-Черкесии – с 45 до 31,4% (при этом из первой по численности группы русские в КЧР стали второй).

Отдельная строка – положение в Чечне и в Ингушетии. В 1989 г. русские составляли более 24% от населения Чечено-Ингушской АССР. По данным Всероссийской переписи 2010 г., русских в Чечне осталось 1,92%, а в Ингушетии – 0,78%. При этом выдавливание русского населения из Чечни сопровождалось массовыми эксцессами, которые не попали в фокус внимания ни отечественных, ни западных правозащитников. В одном из интервью председатель Форума переселенческих организаций Лидия Графова сделала очень непростое признание: «Мы виноваты перед русскими беженцами из Чечни. Мы – это в целом правозащитное движение. Именно с нашей подачи общественное сострадание замкнулось только на чеченцев. Это, наверное, заскок демократии – поддерживать меньшинство даже ценой дискриминации большинства».

Укрепились опасения по поводу внутренней миграции выходцев из региона в различные части большой России. Это далеко не единственная, но одна из причин того, что переселенческие программы по привлечению выходцев из трудоизбыточных Дагестана и Ингушетии в регионы, имеющие недостаток трудовых ресурсов (в одном из районов Тверской области – Наровчатовском – между 2002 и 2010 гг. население сократилось на 13,4%), так и не заработали хотя бы даже в частичном объеме. В 2010 и 2011 гг. удалось организовать переселение в Пензенскую область 150 человек из Дагестана и Ингушетии. Однако проект полпреда президента в Северо-Кавказском федеральном округе Александра Хлопонина (2010 г.) по переселению трудовых мигрантов из Ингушетии в Свердловскую область не увенчался успехом.

В-третьих, северокавказские республики неблагополучны с экономической и социальной точек зрения. Показатели экономического развития этих субъектов – самые низкие по России (с исключением для некоторых видов сельскохозяйственной продукции). Бывшие крупные предприятия тяжелой промышленности либо закрыты (Тырныаузский горно-обогатительный комбинат в Кабардино-Балкарии), либо с трудом выживают, резко сократив объемы производства («Электроцинк» в Северной Осетии, Каспийский завод в Дагестане, выпускающий продукцию ВПК). Символично, что в октябре 2010 г. в одной из заброшенных шахт Тырныаузского комбината спецназом ФСБ и МВД России проводилась спецоперация по ликвидации засевших там боевиков. Северокавказские республики сохраняют и первые строчки в рейтингах по уровню безработицы. СКФО в целом занял в 2012 г. первое место по количеству безработных (14,6%). Особенно высок уровень безработицы среди молодежи. Все это требует внимания федеральной власти, которое на фоне сложностей в соседних регионах (Ставропольский край) или в центре страны воспринимается как отдача приоритета Кавказу в ущерб остальной России.

В-четвертых, в последние два десятилетия критически снизился уровень участия республик Северного Кавказа в общероссийских процессах. Самый яркий показатель – служба в армии. За весь период после распада СССР так и не была решена проблема призыва из этого региона в ряды Вооруженных сил РФ. Явнус Джамбалаев, возглавляющий отдел призыва призывного пункта Дагестана (самый крупный субъект федерации на Северном Кавказе), считает, что до 31 декабря 2013 г. в российскую армию должны быть призваны 1335 человек. Это в два раза больше, чем призвано весной. Однако планы планами, а в ноябре к местам службы было отправлено две группы (170 и 149 призывников, соответственно). И это притом что Дагестан считается одним из самых «молодых» субъектов Российской Федерации. Таким образом, «успехи» по количественному увеличению призыва можно считать более чем скромными. В июле 2012 г. впервые за многие годы 150 чеченцев были призваны на военную службу в 249-й специальный моторизованный батальон внутренних войск России. Эта часть дислоцируется в Чечне на постоянной основе. Тогда новость из Чеченской Республики рассматривалась едва ли не как сенсация, несмотря на то что, по данным республиканского военкомата, численность граждан призывного возраста на подведомственной территории составляла около 80 тыс. человек.

В-пятых, сама российская власть поощряет управленческий партикуляризм на Северном Кавказе, что, с одной стороны, способствует решению ряда тактических проблем, но не помогает всесторонней интеграции региона в общероссийское политическое, правовое и культурное пространство. На сегодняшний день вопрос о выходе Чечни из состава России перестал быть политически актуальным. Чечня – единственная из непризнанных республик, отколовшихся от новых независимых постсоветских государств, которая была возвращена под контроль центральных властей. И не просто возвращена, а превращена в витрину образцовой лояльности центру. Политическая стабильность ставится в заслугу Кадырову как федеральной властью, так и экспертным сообществом. В 2009 г. в Чечне отменен режим КТО (контртеррористической операции) республиканского значения. Количество террористических атак, несмотря на то что они по-прежнему сохраняют актуальность, уменьшается. В 2012 г. от них пострадало 174 человека (82 убитых), что незначительно меньше, чем за 2011 г. (186 жертв, 92 убитых). Для сравнения, в соседнем Дагестане в 2012 г. жертвами терактов стали 695 человек (405 убитых). Осенью 2011 г. объявлено, что Кадыров окончательно искоренил кровную месть – вековой институт, побороть который не удалось ни царской, ни советской власти. За год Кадыров примирил 450 семей и уже распустил созданную им специальную комиссию по примирению за ненадобностью. Благодаря масштабным федеральным трансфертам республика стала региональным инвестиционным лидером.

Однако у этой блестящей вывески есть обратная сторона. Прежде всего следует вести речь о цене инкорпорирования Чечни в состав России. В республике де-факто установлен особый политический режим. На ее территории законы Российской Федерации действуют далеко не в полном объеме (фактически игнорируется конституционный принцип отделения религии от государства и образования, гендерное равенство). Более того, федеральные власти (суды, прокуратура и воинские части на территории Чечни) могут выполнять свои прямые функции лишь в определенной степени. Сегодня правоохранительные органы Чечни де-факто подчинены главе республики. Кампании по борьбе с радикальным подпольем проводит сама же республиканская власть. При этом благодаря «эффекту Кадырова» группы боевиков просто передислоцируются в другие республики Северного Кавказа (Ингушетия, Дагестан, Кабардино-Балкария) и за пределы России. Отдельные категории преступлений в Чечне не могут расследоваться находящимися в Чечне российскими следственными органами (убийства, похищения людей), а сроки наказания уроженцы республики отбывают только в исправительных учреждениях на территории Чечни (в случае их задержания за пределами республики их должны доставить этапом на историческую родину). Чеченские призывники не проходят действительную военную службу за ее пределами в других субъектах РФ, а сам призыв охватывает лишь небольшой круг призывной молодежи. Особый неформальный статус Чечни также вносит вклад в укрепление восприятия Северного Кавказа как государства в государстве.

Вне всякого сомнения, одним из главных событий 2013 г. стал арест бывшего мэра Махачкалы Саида Амирова, который долгие годы являлся одним из центральных персонажей в дагестанской элите. У него имелся прямой выход на высшее политическое руководство и крупный бизнес в Москве в обход республиканской власти. Было и свое слово в принятии важнейших управленческих решений не только в сфере его непосредственной компетенции. И свои «силовые ресурсы» (помимо административного влияния). Так, в 1999 г. во время рейда Шамиля Басаева и Хаттаба на Дагестан Амиров выставил собственный отряд в поддержку федерального центра. И эта поддержка, как и аналогичная помощь со стороны других региональных «баронов», была существенным фактором, обеспечившим России успех в борьбе с распространением сепаратистских метастазов по всему Северному Кавказу. Амиров не просто много лет занимал свой пост, но и получал высокие правительственные награды, а также публичную поддержку сверху. Его арест, если судить по первым месяцам после этой акции, не стал началом системных изменений в подходах федерального центра к организации власти и управления на Северном Кавказе.

Фигуры, подобные Амирову, возникли не в вакууме. Они оказались востребованными, когда самая крупная северокавказская республика была предоставлена самой себе и развивалась, имея по соседству сепаратистскую Ичкерию, а также была вынуждена разрешать непростой «лезгинский вопрос» с новым независимым Азербайджаном и урегулировать ситуацию с переселением кварельских аварцев из Грузии. Не говоря уже о проблемах приватизации и перехода от плановой советской системы к новым формам хозяйственности.

В-шестых, растущая обособленность Северного Кавказа (сопровождаемая ростом этнического национализма в 1990-х гг. и исламизацией в начале 2000-х гг.) связана не столько с усилиями местных или иностранных проповедников, сколько с распадом светской системы регулирования различных сфер жизни. В этом контексте следует особо отметить земельный дефицит и продолжающуюся урбанизацию. Сельские населенные пункты пустеют из-за того, что нет работы. Привычные этнические ареалы размываются, а принципы частной собственности вступают в противоречие с представлениями о собственности этнической, когда представители «своего народа» могут иметь преференции при доступе к имущественным и властным ресурсам на той или иной территории. И все это на фоне недостаточно эффективной судебной и управленческой системы. Отсюда и апеллирование к мечети, шейхам или салафитским группам как к возможным арбитрам. В итоге такая «конкуренция юрисдикций» ведет и к конфликтам, и к насилию, ибо есть проблемы с признанием того или иного религиозного авторитета единственно легитимным.Отделение и апартеид: опасные перспективы

Проблема сохранения Северного Кавказа в качестве полноценной части России налицо. Но в ее решении крайне важно избежать упрощений. Идея «отделить Кавказ» волевым решением центра или создать для него некие «особые условия» (де-факто апартеид), ставшая популярной в блогосфере, при ближайшем знакомстве с конкретикой не выдерживает критики. Во-первых, отделение не остановит этнической миграции (главная фобия москвичей и жителей крупных центральных городов России). Регион не является однородным, и вопреки некоторым устойчивым медийным штампам он не объединен некоей общей идеей противостояния Москве. Следовательно, в случае гипотетического отделения неизбежно встанет вопрос о границах, о количестве возможных государств и де-факто образований. На «отделенном Кавказе» не появится сильная государственность, зато вероятна «война всех против всех» (суфии против салафитов, исламисты против светских националистов, не говоря уже о противостоянии разных национальных проектов). Российский Кавказ в «свободном плавании» – это не Алжир начала шестидесятых. Здесь Российскому государству просто не с кем будет договариваться. Или придется вести переговоры с каждым мало-мальски значимым полевым командиром.

Во-вторых, встает вопрос о русских же, еще проживающих в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Адыгее и в небольшом количестве в Дагестане, Чечне и Ингушетии, а также о представителях народов Кавказа, находящихся на территории остальной части РФ от Ставрополья до Владивостока.

В-третьих, немаловажной является военная инфраструктура (части Каспийской флотилии, пограничные заставы, подразделения Министерства обороны). Данный вопрос опровергает мнение сторонников «экономии финансовых средств» для России путем прекращения финансирования Северного Кавказа. Проблема «хватит кормить» будет лишь трансформирована в другие приоритетные статьи расходов (строительство казарм, выделение квартир для военнослужащих и их семей, обустройство потенциальной госграницы и обеспечение ее функционирования). При этом сторонники идеи обособления Кавказа забывают о том, что в самом регионе есть значительное количество людей, заинтересованных в сохранении российской юрисдикции. Среди них те, кто воевал в 1990-х гг. на стороне России в Чечне, а в 1999 г. – в Дагестане, не говоря уже о представителях властных структур, полиции, бизнеса, простых обывателях.

В-четвертых, потеря Кавказа неизбежно обострит вопросы, которые ранее оставались в тени. В «урезанной» России на первый план выйдут проблемы других национально-государственных образований – Татарстан, Башкортостан, Тува, Якутия... Даже среди деятелей неоказачьего движения есть те, кто не считают себя русскими, а казачество рассматривают как уникальный народ. Следовательно, «отделение» Кавказа будет восприниматься как прецедент. И совсем не отвлеченно, как в случае с Косово, Абхазией или Южной Осетией.

В-пятых, утрата Северного Кавказа чревата серьезными издержками для российской внешней политики. Нахождение северокавказских республик с мусульманским населением в составе России давало и дает Москве возможность играть на многих геополитических досках и иметь влияние не только на Западе, но и в исламском мире. Учитывая растущую роль Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии в мировой политике, от такого инструмента было бы странно отказываться. И тем более выстраивать свое позиционирование на противопоставлении исламу и его приверженцам.

И последнее (по порядку, но не по важности). Следует отметить, что воплощение в современных условиях практики апартеида нереально. И не только в силу моральных или этических соображений. Расовая сегрегация былых времен в США, Австралии или Южной Африке могла работать при одном условии – гигантском образовательном разрыве между белым и «цветным» населением. Заметим, что как только уровень образования среди последнего вырос, началось движение за равные гражданские права и отмену апартеида.

Идеи «особого» или «закрытого» статуса Кавказа базируются на неадекватных представлениях о якобы имманентном «традиционализме» этого региона, преобладании там кровнородственных отношений. В действительности традиционные общественные структуры кавказских народов переживают серьезный кризис и трансформацию. Тот же чеченский тейп более не проживает компактно, не владеет общей землей. Институт старейшин вырождается, будучи подорван вооруженными конфликтами, когда обладание оружием становилось важнее возраста. Процесс исламского возрождения сопровождается конфликтом поколений. И для салафитской молодежи старшее поколение «неправильных», «поверхностных» мусульман не является авторитетом. По-видимому, прав российский исламовед Владимир Бобровников, утверждающий: «Дореволюционная мусульманская идентичность кавказских горцев резко и необратимо изменилась в ходе сначала дореволюционных российских реформ второй половины XIX века, а затем коллективизации и советских национально-языковых преобразований 1920–1950-х годов. Сами “горцы” в большинстве своем уже не горцы, а далекие потомки людей, когда-то живших в горах».

Более того, в начале XXI века мы имеем достаточно образованное общество в различных субъектах России вне зависимости от этнического происхождения. Добавим к этому их включенность в общероссийское и мировое информационное пространство. В этой связи любая попытка де-факто отменить в России равное гражданство и ввести апартеид вызовет ответную реакцию, спровоцирует девятый вал сепаратизма и разнонаправленного, но одинаково разрушительного для единства страны этнического национализма. Кто, в самом деле, добровольно согласится с введением «миграционных фильтров» для жителей Северного Кавказа, если таковые будут установлены в Ставрополье, на Кубани или в Москве официально? Риторический вопрос.

Отгородиться от миграции «чужаков» не получится и по другим причинам. Против этого работают объективные законы экономики, географии и демографии. Если население северокавказских республик увеличивается, земельных ресурсов в Чечне, Дагестане или Ингушетии физически не хватает, а уровень безработицы (особенно среди молодежи) высок, то выезд трудоизбыточного населения не остановить никакими кордонами. Более того, он желателен как социальная профилактика: без внутренней миграции у кавказского «котла» намного больше шансов взорваться.

***

Таким образом, идеи «русского сепаратизма» или введения апартеида не решат ни одной из актуальных проблем сложного региона и России в целом. Напротив, их практическая реализация способна спровоцировать новые конфликты, подстегнуть обособление различных частей и этнических групп России, а также дробление страны в целом. Однако констатация данного тезиса вовсе не означает, что власти, защищающие нынешний статус-кво, могут ограничиваться одной лишь дежурной критикой экстремистов. Идея «бегства от Кавказа» питается не только броскими популистскими лозунгами, но и бездействием тех, кто по своему статусу и положению должен заниматься профилактикой этнических и религиозных эксцессов, правовым разрешением имущественных, бытовых и иных споров.

Следовательно, главнейшей задачей сегодняшнего дня остается реальный, а не формальный приход Российского государства на Северный Кавказ. В виде интегрирующей силы, справедливого арбитра и гаранта безопасности. Взять хотя бы такой сюжет, как призыв в российскую армию юношей из северокавказских республик. В полиэтничном государстве призывная армия становится не просто силовой структурой, а важнейшим инструментом интеграции разных сегментов общества. Для перенаселенного и трудоизбыточного Кавказа с его высоким уровнем безработицы и средним возрастом в 26–28 лет армия может стать хорошим социальным лифтом и реальной альтернативой подполью и криминальному бизнесу. Говоря же о социально-экономическом развитии региона, следует ориентироваться в первую голову не на интересы крупных столичных бизнесменов, а на проекты, которые предоставят возможности местному населению (рабочие места, вовлечение малого бизнеса), что в свою очередь создаст дополнительные «якоря» для лояльности. И, конечно, с помощью эффективных программ внутренней миграции государство решит сразу несколько задач (освоение запущенных и малонаселенных регионов, снижение демографической нагрузки на Кавказ, втягивание ее жителей в общероссийские процессы). Государственная поддержка институтов гражданского общества в кавказских республиках смогла бы создать массовую опору для противодействия клановости и коррупции. Однако, рассуждая об этих мерах, следует иметь в виду: вне общероссийского контекста изменения на Северном Кавказе не получатся. Без качественных изменений всего государственного механизма и коренной реформы национальной политики, превращения ее из комплекса фольклорно-этнографических праздников в стратегию формирования российского гражданина оазиса процветания не создашь.

С.М. Маркедонов – приглашенный исследователь Центра стратегических и международных исследований (CSIS, г. Вашингтон).

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966395 Сергей Маркедонов


СНГ. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735494 Сергей Маркедонов

Беловежское наследие

Проблема российского сепаратизма после распада СССР

Резюме: Сама постсоветская Россия во многом возникла как сепаратистский проект, хотя данная риторика для ее легитимации и не использовалась. Сепаратизм был, если угодно вмонтирован в фундамент постсоветской российской государственности.

В декабре 1991 г. СССР прекратил существование. Однако драматические события последующих двух десятилетий показали, что в истории дезинтеграции рано ставить точку. Исчезновение Советского Союза как формально-юридический факт и исторический демонтаж советской государственности – вещи не тождественные. Точно так же, как распад Римской империи нельзя сводить к отречению Ромула Августула, Великую французскую революцию – к взятию Бастилии, а Октябрьскую революцию – к перевороту 25 октября (по старому стилю), так и конец СССР не ограничивается лишь форматом встречи лидеров России, Украины и Белоруссии в Вискулях. Свидетельство тому – восемь вооруженных конфликтов, появление де-факто государств, два из которых получили пусть и ограниченное, но международное признание, пограничные споры, межэтнические и межконфессиональные столкновения, межрегиональные противоречия. При этом в 2008 г. создан прецедент пересмотра границ между бывшими союзными республиками. Принимая во внимание неурегулированные этнополитические конфликты, трудно прогнозировать, когда и в каком виде будут признаны эти границы и в какой точке процесс самоопределения, запущенный еще в период горбачёвской перестройки, будет остановлен.

В первую очередь эти проблемы актуальны для России, считающей себя правопреемницей (и в некоторых случаях продолжательницей) Советского Союза. Самая крупная из союзных республик, обладательница ядерного потенциала и кресла постоянного члена Совбеза ООН претендует на геополитическое доминирование в Евразии, выступает против «однополярного мира» и глобальной гегемонии. Но у нее немало уязвимых точек в виде политически нестабильных зон (Северный Кавказ), малонаселенных отдаленных территорий (Дальний Восток и Сибирь), мягкой формы апартеида, при которой отдельные регионы рассматриваются как «внутреннее зарубежье». Социологические опросы фиксируют, что нынешняя территориальная и этнополитическая конфигурация России не устраивает многих граждан (начиная от недовольства по поводу присутствия в ее составе отдельных северокавказских республик и заканчивая неудовлетворенностью статусом этнического большинства). Нынешнее федеративное устройство (в особенности его асимметрия) многими видится как явление временное и не вполне адекватное актуальным общественным и государственным задачам.

При этом дискурс «распада» остается по-прежнему одним из ведущих. Практически все ключевые вопросы, будь то национальная безопасность, межэтнические отношения, внешняя политика, экономические реформы, организация местного и регионального управления рассматриваются в жесткой увязке с обсуждением издержек в виде возможной дезинтеграции страны, утраты суверенитета и государственности. Беловежская травма полностью не излечена, а страхи повторения сценария явно и латентно присутствуют у представителей государственного и интеллектуального истеблишмента.

Актуальность сепаратистского вызова для России сегодня определяется несколькими факторами. Во-первых, говоря словами профессора Принстонского университета Стивена Коткина, «Россия унаследовала все, что вызвало распад Советского Союза, а также сам распад». В самом деле, говоря о дезинтеграции СССР, эксперты и политики в первую очередь делают акцент на центробежных тенденциях «окраин» некогда единого государства. Между тем решающий вклад внесли не столько различные союзные республики, сколько РСФСР, не пожелавшая дальше тащить советское бремя (причины этого – отдельная тема) и де-факто возглавившая борьбу с союзной властью. В особенности в процессе и после принятия Декларации о государственном суверенитете от 12 июня 1990 года. Таким образом, сама постсоветская Россия во многом возникла как сепаратистский проект, хотя данная риторика для ее легитимации и не использовалась. Сепаратизм был, если угодно, вмонтирован в фундамент постсоветской российской государственности.

Во-вторых, в последние два десятилетия сепаратистский тренд значительно укрепился во всем мире. И это касается не только «горячих точек» в бывших европейских колониях, но и самой Европы. По справедливому замечанию болгарского эксперта Ивана Крастева, «Европа любит думать о себе как о стабильном континенте, но в действительности здесь за два десятилетия… создано и разрушено больше государств, чем в любом регионе мира в любое время. Даже больше, чем в Африке в период деколонизации 1960-х годов. 15 новых стран появились на месте СССР, семь на территории бывшей Югославии и две – Чехословакии. Вдобавок к этому четыре “непризнанные республики“ и еще другие, кто хотел бы пойти по их пути». В 2008 г. началось международное признание бывших автономий. США и их союзники инициировали процесс легитимации государственности бывшего сербского автономного края Косово, а Россия стала пионером в признании двух бывших автономий Грузинской ССР (Абхазия и Южная Осетия).

В-третьих, сама Россия создала прецедент пересмотра межреспубликанских границ на просторах бывшего Советского Союза. Это не означает, что проблемные территории внутри России в краткосрочной перспективе последуют абхазскому и югоосетинскому примеру. Однако, идя на одностороннее признание спорных территорий вне переговорного формата и международных институтов, Москва, какими бы резонами она ни руководствовалась, пошла на политический риск. Не исключено, что в кризисных ситуациях могут найтись заинтересованные игроки, готовые обратиться к абхазско-югоосетинскому варианту.

В-четвертых, в условиях мирового финансового кризиса центробежные тенденции способны спровоцировать проблемы обеспеченности ресурсами. Поскольку нынешняя относительная стабильность в России во многом базируется на том же фундаменте, что и в брежневском Советском Союзе, неблагоприятная конъюнктура на нефтяном рынке может привести к банальной нехватке средств. Чем это грозит? В случае с дотационными республиками Северного Кавказа – сокращением финансирования, а в случае с обеспеченными Татарстаном и Башкирией – попытками «заимствования» и перераспределения для «общих» интересов вкупе с давлением на властные прерогативы этих образований в составе Российской Федерации.

В-пятых, не впадая в крайности конспирологических теорий, необходимо иметь в виду и внешний фактор. В случае развития отношений с тем или иным государством (или центром силы) по негативному сценарию российские «болевые точки» могут использоваться если не для раздробления России, то для ослабления ее позиций.

Таким образом, признавая актуальность сепаратистского вызова, следует ответить на целый ряд принципиальных вопросов. В какой степени Россия уязвима для сепаратистских угроз? В какой форме они проявляются? И в чем их отличие от центробежных тенденций, приведших к распаду единого союзного государства и последующим острым этнополитическим конфликтам?

Под знаком преодоления распадаНачало 2000-х гг. стало временем, когда тема укрепления единства и преодоления «беловежского синдрома» превратилась в одну из ведущих в российском политическом дискурсе. Путинская стабильность регулярно противопоставлялась «лихим девяностым». Во многом именно на северокавказской теме и призывах покончить с терроризмом и сепаратизмом Владимир Путин триумфально взошел на политический Олимп. До вторжения отрядов боевиков Шамиля Басаева и Хаттаба в Дагестан у тогдашнего премьер-министра был невысокий рейтинг популярности и репутация «ставленника ельцинской семьи». Однако выступление исламских фундаменталистов в Ботлихском и Цумадинском районах Дагестана, поддержанное чеченскими полевыми командирами в августе 1999 г., вызвало панику в Москве и прогнозы о скором присоединении прикаспийской республики к де-факто независимой тогда Чечне. Готовность нового премьера жестко противодействовать подобному сценарию стала причиной стремительного взлета его популярности. Эта жесткость легитимировала факт передачи власти по наследству. Во многом легитимность первого срока Путина была обеспечена его политической линией на Кавказе и готовностью к сдерживанию аппетитов «региональных баронов» (первый же его указ в качестве президента от 13 мая 2000 г. создавал систему федеральных округов). Исключение чеченского сепаратистского проекта из актуальной повестки дня повлияло на укрепление авторитета Путина.

Добавим сюда и исправление законодательства субъектов Российской Федерации (в особенности это касается Татарстана и Башкирии), и отказ от прямых выборов региональных руководителей под предлогом борьбы с местничеством и экстремизмом. По справедливому замечанию профессора Джорджтаунского университета Чарльза Кинга, за время пребывания Путина на российском политическом Олимпе «автономистские и сепаратистские устремления смолкли». Действительно, на сегодняшний день в России нет мощных политических течений, которые настаивали бы на сецессии того или иного региона. В 2000-х гг. заметно снизилось влияние Всетатарского общественного центра (ВТОЦ), активно продвигавшего идеи независимости Татарстана. Защитники «ичкерийского проекта» либо находятся в эмиграции (Ахмед Закаев), либо перешли на службу к Рамзану Кадырову (Магомед Хамбиев). Сам же президент Чеченской Республики позиционирует себя не просто как лояльного Кремлю лидера, но и как «пехотинца Путина». Кремль в свою очередь рассматривает Кадырова как символическую фигуру в процессе преодоления дезинтеграции и пример для других региональных руководителей. Неслучайно многие нестандартные и подчас экстравагантные инициативы президента Чечни, идущие вразрез с российским законодательством, не получают своевременной и публичной оценки федерального центра.

Однако значение антисепаратистской борьбы не ограничилось для президента России одной лишь внутренней политикой. В 2001 г. включение Чечни в контекст противоборства с международным терроризмом способствовало существенной корректировке позиции Соединенных Штатов и некоторых государств Евросоюза в отношении действий Москвы на Северном Кавказе. Фактически можно говорить о переломе восприятия российской операции в Чечне и положения дел на Северном Кавказе в целом. Свидетельством этому – включение сначала Доку Умарова, а затем и «Эмирата Кавказ» в «террористические списки» Госдепа США в 2010 и 2011 годах. Редкий случай единодушия Москвы и Вашингтона на фоне многочисленных разночтений по Грузии, Сирии, Ирану, противоракетной обороне. Но все достижения, описанные выше, – лишь одна сторона медали. На другой ее стороне – растущая нестабильность на Северном Кавказе и в Поволжье и подъем русского этнического национализма.

Северный Кавказ: от этнического национализма к исламизмуВ 1990-х гг. Северный Кавказ фактически отождествлялся с Чечней. Сегодня главными источниками беспокойства стали Дагестан и Ингушетия. В значительной мере осложнилась ситуация в некогда более спокойной западной части российского Кавказа. Речь в первую очередь о Кабардино-Балкарии (КБР), которую чеченские сепаратисты 1990-х гг. называли не иначе как «спящая красавица Кавказа». И если террористическая атака на столицу республики Нальчик 13 октября 2005 г. рассматривалась и экспертами, и действующими политиками как экстраординарное событие, то в последние годы сообщения из КБР о взрывах, терактах и специальных операциях стали регулярными. В 2010 г. Кабардино-Балкария обошла Чечню по числу инцидентов. В январе-сентябре 2012 г. в результате террористических акций и диверсий в республике погибли более 90 и получили ранения более 40 человек. И даже в Чечне, несмотря на официальную отмену в 2009 г. режима контртеррористической операции, теракты не прекратились. Так, 6 августа 2012 г. в результате взрыва в Октябрьском районе Грозного погибли четыре человека, а еще три получили ранения.

Нынешняя нестабильная ситуация в Ингушетии, Дагестане, КБР или Чечне не может идентифицироваться как проявления сепаратизма. Те, кто стоит за террористическими акциями, не заявляют о необходимости создания независимых национальных государств. Более того, еще в октябре 2007 г. «Чеченская Республика Ичкерия» была упразднена ее лидером Доку Умаровым. Однако на смену националистическому дискурсу пришел радикальный исламизм, а главным оппонентом России вместо непризнанной Ичкерии стал сетевой исламистский проект «Эмират Кавказ». Этнический национализм на Северном Кавказе отступил. Вероятны, особенно при некачественной политике федерального центра, и определенные «возвратные движения». Но сегодня радикальные протестные движения, обращенные против центральной российской или республиканской власти, используют не этнонационалистический (или сепаратистский), а исламистский язык. С его помощью описываются теракты и диверсии, столкновения с военными и представителями правоохранительных структур.

Этнонационализм, на который в ранние 1990-е возлагались большие надежды, не смог разрешить и ряд насущных проблем этнических элит (в частности, надежды на территориальную реабилитацию). Пришедшие к власти этноэлиты также занялись приватизацией власти и собственности, забыв об обещаниях, данных представителям «своего народа». Очень большое влияние на спад популярности этнического национализма и сепаратизма оказал и провалившийся государственный эксперимент «Ичкерия». И дело здесь не в российском военном вмешательстве (хотя и оно заставило многих считать издержки отделения неприемлемыми). В де-факто независимой Чечне не удалось построить мало-мальски эффективное государство (хотя бы сравнимое с Абхазией или Нагорным Карабахом). Более того, дудаевско-масхадовская Ичкерия вела себя чрезвычайно агрессивно по отношению к соседям, что формировало у них образ России как меньшего зла по сравнению с «вольной Ичкерией». Следует отметить, что «чистый ислам» как проект для Кавказа не столько стал результатом вмешательства внешних сил (саудовцев или пакистанцев), а в первую очередь был порожден внутренней средой. Радикально-исламистский проект делал акцент на универсальных ценностях (вне этносов, вирдов, тарикатов, кланов) и эгалитаризме, противодействии коррупции и социальной несправедливости. Идеологи «чистого ислама» умело использовали и психологические методы воздействия, апеллируя к слоям молодежи, лишенным возможностей для карьерного роста и получения качественного образования.

Укоренение исламизма происходило в условиях отсутствия внятной стратегии социального, экономического и политического развития Северного Кавказа. В последние годы на уровне Министерства обороны не раз обсуждались идеи сворачивания или ограничения призыва из северокавказских республик. И хотя окончательно данный вопрос не разрешен (новый министр Сергей Шойгу пообещал, например, увеличить призыв из Дагестана), сама дискуссия показывает, что у государства есть проблемы с реализацией ключевой функции – интеграции полиэтничного населения в единую политическую нацию (а призывная армия – важнейший инструмент такой интеграции). Потворство местным бюрократиям при отказе от полноценной интеграции региона достигло критических пределов. Несменяемость региональных элит не столько продвигает стабильность, сколько провоцирует радикализм.

Следует также отметить, что рост популярности исламистских настроений в основном связан не с успешными усилиями проповедников, а с распадом светских систем регулирования различных сфер жизни. В этом контексте следует отметить земельный дефицит и продолжающуюся урбанизацию. Сельские населенные пункты (особенно в горах) пустеют из-за отсутствия работы. Привычные этнические ареалы размываются, а принципы частной собственности вступают в противоречие с представлениями о собственности этнической, когда люди из «своего» этноса могут иметь преференции при доступе к имущественным и властным ресурсам на той или иной территории. Ситуация усугубляется недостаточно эффективной судебной и управленческой системой. Отсюда и апеллирование к мечети, шейхам или салафитским (ваххабитским) группам как к возможным арбитрам. В итоге «конкуренция юрисдикций» ведет к конфликтам и насилию, ибо есть проблемы с признанием того или иного религиозного авторитета единственно легитимным.

Те, кто считает себя защитниками «чистого ислама», далеко не однородны. У них нет единой жестко структурированной организации. Даже различные подразделения «Эмирата Кавказ» («вилаяты» и «джамааты») действуют по большей части автономно. И мотивация, и степень радикализма различаются. Среди исламистов помимо тех, кто уже перешел черту закона, есть и те, кто просто не готов подчиняться официальным Духовным управлениям мусульман или воспринимают «чистый ислам» как моду, увлечение. Есть, в конце концов, просто сбившиеся с пути, дезориентированные люди. Так, в Дагестане в ноябре 2011 г. была даже создана комиссия по адаптации к мирной жизни тех, кто ранее ушел в подполье, а умеренно исламистское объединение «Ахлю-Сунна валь джамаа» было вовлечено в легальные социально-политические процессы. Резонансное убийство авторитетного суфийского шейха Саида-Афанди Чиркейского в августе 2012 г. заморозило этот процесс (не исключено, что надолго), но не отменило общественный запрос на такой диалог.

«Черкесский вопрос»Несмотря на выход исламизма на первый план, этнонационализм на Северном Кавказе сохраняется. В первую очередь он проявляется в «черкесском вопросе». Предстоящие в 2014 г. в Сочи зимние Олимпийские игры призваны продемонстрировать успехи России по преодолению трудностей переходного периода и стать символом ее возвращения в высшую лигу мировой политики. Но достижение таких целей уже сталкивается со сложностями. Для черкесского мира, разбросанного от республик Северного Кавказа (Адыгея, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия) и Краснодарского края до Турции, Ближнего Востока, европейских стран и США, Сочи имеет особое значение. Именно здесь в 1861 г. был учрежден Меджлис, названный «великим свободным заседанием» и ставший попыткой объединиться перед лицом наступавшей на западный Кавказ Российской империей. А через три года, 21 мая 1864 г., русские войска заняли последний очаг сопротивления черкесов на Западном Кавказе – урочище Кбаадэ. Сегодня на этом месте располагается поселок Красная Поляна Адлерского района Сочи, одно из любимых мест отдыха представителей российской элиты.

Сочинская олимпиада актуализировала и политизировала «черкесский вопрос». Остроты ситуации добавило то, что грузинский парламент в 2011 г. признал «геноцид черкесов» в Российской империи. В действительности же общая проблема распадается на несколько. Во-первых, это земельный сюжет, усугубляющийся в контексте реформ местного самоуправления. Так, для Кабардино-Балкарии, где адыги (кабардинцы) составляют большинство, усилия по объединению балкарских населенных пунктов со столичным Нальчиком заложили конфликты, не распутанные до сих пор. Во-вторых, это вопрос о представительстве во власти. Данная тема более актуальна в Карачаево-Черкесии, где черкесы в меньшинстве. В-третьих, вопрос о репатриации адыгов на историческую родину. Он особенно обострился в связи с эскалацией гражданского противоборства в Сирии, где, по разным данным, проживает от 30 до 120 тыс. черкесов. С конца 2011 г. сирийские черкесы, ставшие заложниками конфликта, неоднократно обращались к Москве с просьбой о возвращении на историческую родину. До осени 2012 г. было подготовлено семь таких обращений. И в случае отсутствия российского «ответа» на «черкесский вопрос» нельзя исключать того, что на первые роли вместо умеренных лидеров выйдут радикалы.

Турбулентное ПоволжьеСитуация в Поволжье в последнее время все чаще приковывает к себе информационное внимание. К социально-политическому насилию на Северном Кавказе российское общество за последние два десятилетия успело привыкнуть. Но покушение на муфтия Татарстана Илдуса Файзова и убийство известного общественного деятеля и исламского богослова Валиуллы Якупова (в 2008–2011 гг. он был заместителем председателя Духовного управления мусульман Татарстана по работе с государственными структурами) вызвало шок, рост алармистских оценок и прогнозов. Эта атака стала первой террористической акцией против высокопоставленных представителей официального мусульманского духовенства за пределами Северного Кавказа. Специалисты напомнили, что раскрутка маховика религиозно-политического насилия в Дагестане началась со знакового убийства муфтия Сайидмухаммада-Хаджи Абубакарова 21 августа 1998 года. Дагестанский муфтий, так же как и Файзов с Якуповым, был оппонентом салафитского ислама. В октябре 2012 г. в канун мусульманского праздника Курбан-байрам ФСБ России заявила о предотвращении масштабного теракта на территории Татарстана. За день до этого в Казани был введен режим КТО и проведена спецоперация против экстремистов, подозреваемых в убийстве Якупова и в покушении на Файзова.

Остроты ситуации добавляет стратегическая важность региона для России в целом. Запасы нефти и газа в Поволжье составляют, соответственно, 13% и 12% от общероссийских ресурсов, а его доля в промышленном производстве приближается к 24%. Безопасность здесь приобретает не только внутреннее, но и международное значение. Несмотря на все противоречия между Россией и НАТО, в Ульяновске открыт транзитный центр альянса для поставки военных грузов в Афганистан. Добавим, что в 2013 г. столица Татарстана будет принимать 27-ю Универсиаду, а в 2015 г. – 16-й чемпионат мира по водным видам спорта. В 2018 г. в Казани, Самаре и Нижнем Новгороде пройдут матчи мирового футбольного чемпионата – событие, которое по своему значению сопоставимо с Олимпийскими играми.

Долгое время ситуация там противопоставлялась процессам на Северном Кавказе. И для этого были как исторические, так и актуальные социально-политические основания. Волго-уральские земли намного дольше интегрированы в состав российского государства (под разными идеями и знаменами). Во многом феномен «традиционного ислама» или «лояльного мусульманства» сформировался именно здесь. В сентябре 1788 г. на территории современного Приволжского федерального округа появилось Оренбургское магометанское духовное собрание, ставшее первым системным опытом организации взаимодействия между российской властью и мусульманской общиной.

В 1990-х гг. Татарстан и Башкирия, конечно, создали Москве немало проблем, однако в поисках модели республиканского суверенитета и особой роли в рамках Российской Федерации религиозная тема была отодвинута на второй план. Казалось бы, для радикализма на Волге, Каме и Урале не было серьезных предпосылок. В отличие от Кавказа Поволжье в намного большей степени урбанизировано и интегрировано с остальной Россией. В сравнении же с европейскими муниципалитетами на поволжской территории не существовало особых мусульманских городских кварталов, изначально провоцирующих религиозную замкнутость и ксенофобию. И отнюдь не случайно, согласно одному из социологических опросов, проведенному в середине 1990-х гг. в Татарстане, 44,6% татарского сельского населения и 33,5% городского считали, что «религия роднит со своим народом», а 41% татар-горожан рассматривали исламские праздники как национальные. Однако распространение неофициальных исламских течений, не связанных с «традиционным» исповеданием мировой религии (включая и экстремистские течения), началось задолго до 2012 года.

Сегодня портрет неофициального и радикального ислама в Поволжье крайне многоцветен. Помимо салафитов в середине 1990-х – начале 2000-х гг. о себе заявили сторонники религиозно-политической партии «Хизб ут-Тахрир аль-Ислами». Многие журналисты и эксперты отождествляют их с ваххабитами, что не вполне корректно. Ведь и в теории, и на практике последние крайне негативно относятся к хизбутовцам, отвергая принципы всякой партийности и риторику партии, которая фокусируется на необходимости мирного построения халифата и демонтажа светской государственности. Кстати, во многом именно в силу описанных выше причин хизбутовцы не смогли укрепиться на Северном Кавказе. Там они столкнулись с противодействием не только властей, но и местных салафитов. Менее активным и многочисленным нетрадиционным течением, заявившим о себе на территории Приволжского федерального округа, является «Джамаат Таблиг» («Общество доведения»). Оно концентрируется на буквалистском соблюдении религиозных норм. Кроме того, в регионе действуют (хотя и не столь активно, как в начале 1990-х гг.) сторонники религиозных течений турецкого происхождения, ориентированных на «тюркизацию ислама» и «исламизацию тюркского мира», таких как «Нурджулар». Нередко ученики умеренных проповедников, войдя во вкус, не ограничиваются теологическими дискуссиями. Поволжье, в отличие от Ближнего Востока и даже Центральной Азии, является периферией и для салафитов, и для хизбутовцев. Поэтому часто идеологическая чистота не соблюдается ни теми, ни другими.

«Русский сепаратизм»В течение 1990-х гг. и первого десятилетия нового века ксенофобия разрозненных движений русских этнических националистов не рассматривалась как прямая угроза территориальной целостности и государственности. Выступления на Манежной площади в декабре 2010 г. и последующие акции русских националистических движений («русские марши», «русский Первомай», выступления под лозунгами «Хватит кормить Кавказ!») показали, что, во-первых, отныне территориальной целостности угрожают не только сепаратистские и партикуляристские настроения «окраин», но и движение тех, кто представляет этническое большинство. Во-вторых, массовые беспорядки и погромы (и даже не столько они сами, сколько реакция определенной части российского экспертного и политического сообщества на «подъем русского духа») продемонстрировали, что в России формируется новая общественно-политическая сила. Ее можно определить как «новый русский национализм» или «русский сепаратизм». Сегодня она еще не стала в полной мере институциональной, хотя шаги к этому сделаны как раз в 2011 году. И хотя на сегодня у русского сепаратизма нет своих оформившихся партий, сочувствующие ему присутствуют в разных политических объединениях, включая и респектабельные парламентские фракции, и во властных структурах разного уровня. Исследование, которое провел аналитический Центр Юрия Левады 21–24 января 2011 г., то есть по горячим следам «Манежной площади», зафиксировало, что лозунг «Россия – для русских» поддерживают 58% респондентов. При этом 59% представителей других этнических групп рассматривают данный лозунг как крайне реакционный и даже «фашистский» по своей сути.

Начиная с декабрьских событий 2010 г. значительно активизировались выступления русских этнонационалистических сил за отделение российского «ядра» от Северного Кавказа. Таким образом, обозначился четкий общественно-политический запрос на сепарацию центральной части России и самого проблемного региона или в виде полного отделения северокавказских республик, или (в умеренной версии) в виде формирования особого режима их существования в составе России. Один из главных теоретиков постсоветского транзита Дмитрий Фурман так описал этот феномен: «Мы добились на Кавказе чистой формальности. В низовом русском массовом сознании присутствует понимание того, что Северный Кавказ – это не Россия. Опросы показывают, что люди Северного Кавказа для простых русских людей более чуждые, чем, скажем, украинцы или белорусы. Всякие идеи по ограничению миграции относятся к азиатам, представителям азиатских, кавказских республик и к нашему Северному Кавказу тоже». Именно это позволяет говорить о «новом русском национализме» как о специфическом виде не только ксенофобии, но и сепаратизма. Важно отметить, что определенную силу течению с самого начала придали «понимающие» комментарии респектабельных экспертов, журналистов, представителей власти, включая и либеральный спектр общественного мнения. Эти материалы появлялись не на маргинальных сайтах, а в известных изданиях и в прямом телевизионном и радиоэфире.

На первые роли в организации «русских сепаратистов» вышли «Русский гражданский союз» (РГС), который в начале сентября 2011 г. объединился с «Русским общественным движением» в рамках «Русской платформы». В понимании ее лидеров современная Россия должна трансформироваться из полиэтничной федерации в русское национальное демократическое государство. Особое внимание идеологи «Платформы» уделяют Северному Кавказу. С их точки зрения, необходим принципиальный пересмотр социально-политического статуса северокавказских республик, а также сворачивание их дотирования из федерального бюджета. Лидеры РГС выступают за изменение границ Северного Кавказа с целью выведения из состава республик приграничных районов с доминирующим русским населением и последующей эвакуацией русских, проживающих в самих республиках, а также форсированное закрепление за русскими статуса «титульной нации» в Ставропольском и Краснодарском краях. Приоритетом движения является ужесточение таможенно-пограничного контроля со странами СНГ и введение визового режима с республиками Центральной Азии и Южного Кавказа.

Таким образом, сепаратистская угроза в современной России значительно изменилась по сравнению с первыми постсоветскими годами. Теперь федеральному центру противостоят не яркие лидеры, такие как Джохар Дудаев или Аслан Масхадов, не де-факто государства (Чеченская Республика Ичкерия). Сепаратистская угроза связана не с организованными и структурированными светскими националистическими движениями в регионах, наподобие Всетатарского общественного центра. На первые роли вышли сетевые структуры, лидерство в которых подчас сложно или совсем невозможно установить. С одной стороны, это облегчает задачи государству, ибо нет необходимости для поиска коммуникаций и оптимизации противоречивых интересов. С другой стороны, точки, из которых исходят вызовы и угрозы, плохо просматриваются, если вообще идентифицируемы. Отсюда и невозможность почувствовать силу и ресурсы оппонентов. В идеологическом плане в регионах на первый план вышел протест, облаченный в религиозно-политические формы радикального исламизма. В то же самое время в центре страны намного более важным стал этнический национализм под лозунгами защиты русского большинства вплоть до реализации идеи его национального самоопределения. По образному выражению Эмиля Паина, мы можем говорить об ответном движении «этнополитического маятника», предполагающего русскую реакцию на самоопределение, парады суверенитетов и этнократические проекты в национальных республиках в составе Российской Федерации.

Как бы то ни было, отсутствие ярких лидеров, мощных и структурированных организаций не отменяет того, что для определенной части населения России нынешнее ее устройство, географическая и конституционная конфигурация неприемлемы. Таким образом, в отличие от Чечни 1990-х гг., сегодня и в регионах, и в центре России гораздо сложнее измерить конфликтное поле. Актов насилия много, но за каждым из них – своя конкретная история. Столь разнообразные по происхождению конфликты могут существовать, только когда социальные отношения базируются не на институтах, а на неформальных принципах. Ведь если нет возможностей для карьерного роста, ведения бизнеса и реализации гражданских проектов, социальная активность уходит в радикализм, а любая проблема решается через «отстрел» или шантаж. Выбор в пользу «отделения Кавказа» или превалирование религиозной лояльности над гражданской идентичностью разрушают единство страны. Очевидно, что с проблемами отчуждения и насилия невозможно разобраться без качественной национальной (не фольклорно-этнографической) политики и деприватизации власти. Следовательно, говорить о преодолении «беловежского синдрома» и окончании формирования российского постсоветского государственного проекта преждевременно.

С.М. Маркедонов – приглашенный исследователь Центра стратегических и международных исследований (CSIS, г. Вашингтон).

СНГ. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735494 Сергей Маркедонов


Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 14 сентября 2012 > № 642906 Сергей Маркедонов

«Кадыров демонстрирует, что одной Чечни ему маловато»

Сергей Маркедонов, эксперт по Северному Кавказу, о конфликте между президентами Чечни и Ингушетии

 Александра Белуза 

На все последние события на Северном Кавказе, будь то создание народных дружин в Дагестане или ссора Рамзана Кадырова и Юнус-Бека Евкурова, Кремль отвечает молчанием. О неформальных правилах игры рассказал известный кавказовед, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований в Вашингтоне Сергей Маркедонов. 

— Конфликт между Кадыровым и Евкуровым – личный или их просто используют для обострения ситуации на Кавказе?

— Конфликт, конечно, не личный, поскольку возник не сегодня. Проблема размежевания Чечни и Ингушетии возникла с момента распада Советского союза, когда две разные части некогда единой Чечено-Ингушской АССР выбрали разные пути развития. Одна из них провозгласила республику Ичкерию, другая – республику Ингушетию в составе России. Уже тогда встал вопрос, на что ориентироваться – на какие границы и документы. И что интересно – вопрос территориальных претензий к Ингушетии выдвигался и со стороны сепаратистских властей, и со стороны властей пророссийских. О том, что Чечня имеет претензии на территорию Ингушетии, в 1996 году заявлял Доку Завгаев, пророссийски настроенный. Спорили об этом еще в бытность ингушских президентов Аушева и Зязикова. Поэтому не Евкуров с Кадыровым эту тему открыли.

— Но почему Кадыров решил вернуться к земельному вопросу именно сейчас?

— Идет борьба за доминирование на Северном Кавказе, и Рамзан Кадыров давно уже демонстрирует, что одной Чечни ему маловато. Он специально выступает по каким-то сюжетам, выходящим за республиканские рамки, будь то Кондопога или ситуация в Ливане, или проведение Всемирного конгресса чеченцев. Он пытается играть доминирующую роль на Кавказе. И, конечно, ему надо демонстрировать, что для Кремля он просто незаменимый человек. Поэтому проводится определенная информация линия — она направлена на то, чтобы показать, что руководство Ингушетии неэффективно. И что если вы нам дадите полномочия – мы покажем, как надо стабилизировать Кавказ.

Государство само создало систему, при которой неформальные договоренности на Северном Кавказе значат больше, чем закон.

— Формально конфликт начал Евкуров, заявив, что никакой спецоперации в Ингушетии чеченцы не проводили. У Евкурова через год выборы – это может быть связано с этим?

— Евкурову конфликт не слишком выгоден. У него значительно меньше, чем у Кадырова, и ресурсов влияния на Кремль, и внутренних ресурсов. Ему сразу же припомнят Пригородный район. Его же собственная ингушская общественность спросит: «А почему вы, господин Евкуров, по поводу Пригородного района вели себя в 2009 – 2010 годах столь компромиссно? Вы с Мамсуровым договаривались об отказе от претензий на Пригородный район. Вы предатель, батенька». Зато это выгодно Кадырову, который ведет наступательную политику, ничем в общем-то не рискуя. Причем дело не только в доминировании, в удовлетворении амбиций. Дело еще и в том, что в условиях Кавказа земля — дефицитный ресурс. Кто контролирует землю, тот имеет и власть, и деньги.

Сергей Маркедонов – политолог, специалист в области истории и современных этнополитических проблем Большого Кавказа, эксперт Совета Европы. Много лет заведовал отделом проблем межнациональных отношений в Институте политического и военного анализа в Москве. В 2002-2010 гг. вел спецкурсы в ведущих российских вузах (МГУ, РГУУ, Дипломатической академии МИД РФ). С мая 2010 года - приглашенный научный сотрудник в Центре стратегических и международных исследований (Вашингтон, США). Автор около 400 академических статей. Написал также несколько книг, в том числе «Этнонациональный и религиозный фактор в общественно-политических процессах Кавказского региона» и «Турбулентная Евразия».

— Полпред президента Александр Хлопонин запретил главам республик устраивать публичную ругань о границе. Конфликт можно считать исчерпанным?

— Конечно, нет. Хлопонин — недостаточная инстанция.

— Он вроде как наместник на Кавказе.

— Он занимается туризмом на Кавказе, но всерьез говорить о его политическом функционале, на мой взгляд, нельзя. Пока я видел от него только стратегию социально—экономического развития Северного Кавказа, которая текстуально напомнила мне продовольственную программу брежневских времен. Кроме того, надо учитывать, что кавказские руководители многие вопросы часто решают в обход того же Хлопонина. Есть формальная система власти и есть неформальная, которая значит больше. Поэтому не исключаю, что обе стороны начнут сейчас через голову Хлопонина выходить на Кремль.

— Один регион хочет, выражаясь по—простому, оттяпать территорию другого региона. Почему это вообще стало возможно в одной и вроде бы единой стране?

— Напомню, что распад Советского союза начался с карабахского конфликта. Главы двух субъектов – коммунистические партии Армении и Азербайджана – не поделили Карабах. А центр вовремя не среагировал. Кстати, и сейчас реакции центра я не вижу. Путину вместо того, чтобы с журавлями летать, надо было пригласить под телекамеры двух глав и сказать: «Ребята, прекратите, это все российская территория, одни законы, одни порядки». Вместо этого посылаются разные сигналы, которые читаются тем же Кадыровым как полное благоволение. Ведь Москва молчит по всем вопросам. Создаются народные дружины в Дагестане – молчание. Казачья полиция на Кубани – молчание. Два раунда уже прошло дискуссии про границы между Чечней и Ингушетией – и снова молчание. Как это прочитывается? Что все можно.

— Можно ли говорить о том, что Москва теряет контроль в ситуации на Кавказе?

— Она уже давно его потеряла, если говорить не о портретах Путина в Грозном как показателе контроля, а о соблюдении российских законов и правилах игры.

— Но ведь главы республик подчиняются президенту.

— Формально, да. Но можете вы сегодня поехать в Чечню и заключить какую—нибудь сделку с недвижимостью? Вы будете это делать? Думаю, 99% населения страны не будет. Или другой пример — поедете вы с семьей в Джейрахский район Ингушетии горными лыжами заниматься? Вряд ли. Вот и все. Смотрите, тот же шейх Саид Афанди Чиркейский – он конкретно в дагестанских обстоятельствах значил больше любого российского министра. И от его слова зависело больше, чем от слова того же Хлопонина или, например, Дворковича. Если это контроль, то, наверное, я чего—то не понимаю.

Государство само создало систему, при которой неформальные договоренности на Северном Кавказе значат больше, чем закон. Вот я договорился с Кадыровым – это что—то значит. А в принципе российские законы там не значат ничего. Когда Кадыров вызывает генералов федеральных структур на планерку и устраивает им разнос – это контроль?! Не сегодня это началось. Просто Кавказ – это серьезная проблема, ей надо системно заниматься. А никто не хочет. Поэтому работает схема распилов и внешней лояльности: мы будем закрывать глаза на то, что вы там пилите—делите, а вы нам давайте 90% за «Единую Россию» и Владимира Владимировича. Они и дают. Им дали установку – они ее выполняют. Если бы была установка на российский закон, может быть, они бы ее выполняли в меру сил. Но установки нет. Передатчик молчит.

— В связи с конфликтом некоторые эксперты заговорили о том, что возможна новая война на Кавказе.

— Такого рода разговоры – пальцем в небо. Да, на Кавказе нестабильно. Конфликт Евкурова и Кадырова может спровоцировать рост напряженности, но какая это будет война? Война всего Кавказа против России? Нет, такого не будет. Конфликт между ингушами и чеченцами? Возможен. Если вовремя не будет принято нужных решений. Но как конфликт, а не как военные действия. На Кавказе много конфликтных полей. В ситуации с убийством шейха Саида Афанди Чиркейского можно говорить о разрастании противостояния между мусульманами—суфитами и мусульманами—салафитами в Дагестане. Это одно поле. В случае разрастания конфликта по линии Евкуров—Кадыров можно будет говорить о межреспубликанском противостоянии. Это другое поле. Но война на Кавказе – звучит слишком обще. Из серии «мировая война грядет».

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 14 сентября 2012 > № 642906 Сергей Маркедонов


Грузия. Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 августа 2011 > № 739702 Сергей Маркедонов

С историей наперевес

Черкесский вопрос между Россией и Грузией

Резюме: Мобилизуя фактор «российской угрозы», президент Грузии с успехом отражает выступления оппозиции и позиционирует себя в качестве главного патриота и защитника государственности. Черкесский вопрос, возможно, не последний в череде кавказских «геноцидов», которые Тбилиси готов признавать.

Геополитическая картина Большого Кавказа недавно была дополнена новыми яркими штрихами. 20 мая 2011 г. парламент Грузии единогласно признал события 1763–1864 гг. в западной части Кавказа «геноцидом Российской империи против черкесского народа». В принятом документе утверждается, что на протяжении 100 лет Российская империя проводила в отношении черкесов колониальную политику. Военные действия на Кавказе в XVIII–XIX веках квалифицированы как «российско-кавказская война». Высший законодательный орган Грузии констатировал гибель от действий Российской империи свыше 90% черкесского населения. Решение грузинского парламента также признает беженцами черкесов, переселившихся в 1860-х гг. в пределы Османской империи, и их потомков, впоследствии рассеявшихся по миру.

Оговоримся сразу. Понятие «геноцид» применительно к истории черкесов (адыгов) прежде уже было использовано в законодательстве субъектов Российской Федерации. В феврале 1992 г. соответствующая оценка была дана в Кабардино-Балкарии и в апреле 1996 г. в Адыгее (обращение президента и Госсовета республики в российскую Госдуму). Но в мае 2011 г. понятие «геноцид» введено в политико-правовой оборот не отдельными субъектами федерации, а независимым государством, признанным ООН и проводящим весьма активную региональную и международную политику.

Остроту ситуации добавлял тот факт, что грузинские парламентарии приурочили свое решение к 21 мая. В северокавказских республиках с адыгским населением (Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Адыгея), а также среди черкесов диаспоры (Турция, страны Ближнего Востока, Европа, США) в этот день отмечается трагическая годовщина. 21 мая 1864 г. русские войска заняли последний очаг сопротивления черкесов на Западном Кавказе – урочище Кбаадэ (Кбаада). Тогда же четвертый сын императора Николая I великий князь Михаил Николаевич принял там парад русских войск. Сегодня на этом месте располагается поселок Красная Поляна Адлерского района Сочи, ставший за последние годы одним из любимых мест отдыха представителей российской элиты.

Для русского оружия это была большая победа после многолетней кровопролитной борьбы. Представители адыгских народов понесли серьезные демографические потери из-за военных действий, болезней и изгнания. Конечно, история российского проникновения на Кавказ не исчерпывается лишь трагедиями (этнополитическими и человеческими). Приход России в регион способствовал всесторонней модернизации Кавказа и его европеизации. Именно через русскую культуру адыги, тюркские, вайнахские народы приобщались к культуре мировой. Подобная диалектика характерна не только для кавказской истории, но практически для любой точки мира, куда распространялись колониальные владения, будь то Индия или Балканы, Америка или «черный континент».

Политически мотивированная резолюция

Однако какой бы противоречивой и трагической ни была черкесская история XIX столетия (и вообще вся история Кавказа), вовсе не она определила политический выбор грузинской государственной элиты в мае 2011 года. События прошлого извлечены политическим классом Грузии для реализации задач, которые, по его мнению, соответствуют интересам государства. Начнем с того, что будь грузинские лидеры последовательны, им пришлось бы наряду с резолюцией о «геноциде черкесов» принимать документ «Об ответственности грузинского народа» за участие в этом процессе. Ведь в XIX веке именно грузинское дворянство считалось главным проводником имперской политики на Кавказе, а десятки и сотни офицеров грузинского происхождения несли службу в рядах русской армии.

Так, через две недели после парада победителей, 9 июня 1864 г., тифлисский предводитель дворянства Дмитрий Кипиани обратился с приветствием к наместнику на Кавказе, великому князю Михаилу Николаевичу Романову (тому самому, который 21 мая принимал парад на Красной поляне): «Ваше Императорское Высочество! Вы довершили покорение Кавказа и тем внесли в историю неразлучное с вашим именем событие громадной важности. Избранные грузинским дворянством, приносим Вашему Императорскому высочеству поздравление от имени всего сословия».

Однако элиту сегодняшней Грузии вопросы академической историографии не интересовали. Правовая мотивация не присутствовала в числе ее приоритетов. Иначе резолюция о «геноциде» не содержала бы очевидные юридические несуразности, такие как придание закону обратной силы. Так, политика Российской империи на Кавказе в XVIII–XIX веках осуждается в соответствии с IV Гаагской конвенцией об обычаях и законах сухопутной войны от 18 октября 1907 г. и Конвенцией ООН о предотвращении и наказании геноцида от 9 декабря 1948 года. То есть на основе правовой базы, которая была принята намного позже Кавказской войны. Добавим к этому, что Российская Федерация не является правопреемником Российской империи.

Таким образом, запрос на признание «геноцида черкесов» возник по чисто политическим причинам. Он стал прямым следствием августовской войны 2008 г., когда грузинам была нанесена самая чувствительная после распада Советского Союза национальная травма. В 1992–1994 гг. фактически уже отделившиеся от нее «мятежные республики» Абхазия и Южная Осетия не добились международной легитимации. В 2008 г. две бывшие грузинские автономии оказались не только признаны Россией, но и прирастили территории за счет Кодорского ущелья, Ахалгорского района и Лиахвского коридора. Грузия же получила новый поток беженцев, крах надежд на быструю североатлантическую интеграцию и вообще на реальную, а не риторическую военно-политическую поддержку со стороны Европейского союза и США. В этих условиях страна с небольшими ресурсами пыталась нащупать точки воздействия на Москву. Задача облегчалась тем, что «проблемные узлы» имеются по другую сторону Кавказского хребта, где Россия противостоит исламскому радикализму и значительно ослабленному, но не искорененному этническому национализму. Это и определило стремление Грузии активизировать северокавказское направление внешней политики, попытавшись таким образом взять реванш за утрату Абхазии и Южной Осетии.

Заигрывать с исламскими радикалами Тбилиси не мог по многим причинам. Во-первых, из-за боязни дополнительной внутриполитической дестабилизации (опыт Панкисского ущелья конца 1990-х гг. до сих пор воспринимается в Грузии очень чувствительно). Во-вторых, из-за нежелания испортить отношения с Западом, и в первую очередь с Соединенными Штатами. В последние годы Вашингтон рассматривает борьбу северокавказских джихадистов в контексте мировой исламистской угрозы. Свидетельством тому является включение Доку Умарова, а затем и «Эмирата Кавказ» в специальные списки террористов и террористических организаций Госдепартамента. Иное дело этнический национализм, который легко встроить в рамки антиимперского дискурса, популярного в некоторых политических и интеллектуальных кругах Запада. Таким слабым звеном России на Кавказе оказался черкесский вопрос.

Черкесский вопрос в постсоветской России: непростая динамика

Черкесы – один из народов российского Кавказа. Различные его подгруппы (зачастую сохранившие за собой идентичность, определенную еще в советские времена) являются «титульными этносами» в Адыгее, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии.

Кого можно считать черкесами? Шапсугов Краснодарского края (по данным переписи 2002 г., их численность оценивалась в 3,2 тысячи человек, но экспертные оценки дают цифры до 10 тысяч). Адыгов (адыгейцев) из Адыгеи (108,1 тысячи). Кабардинцев (всего по России около 520 тысяч, в Кабардино-Балкарии – около полумиллиона, это самая большая этническая группа в республике, 65% от общей численности населения). Черкесов (в Карачаево-Черкесии около 50 тысяч, всего по стране около 60 тысяч). Абазин (почти 38 тысяч, на территории КЧР порядка 32 тысяч). Впрочем, по поводу идентификации абазин (этот этнос ближе всего к абхазам с лингвистической и этнокультурной точки зрения) идут споры и в академической, и в политической среде.

Таким образом, если использовать общий этноним «черкес» для характеристики различных адыгских групп, то после Турции именно Россия будет второй страной, имеющей на своей территории этот этнический элемент. Добавим, что в отличие от Турции (где нетюркская идентификация годами последовательно запрещалась, а сегодня приветствуется по большей части на этнокультурном, но не политическом уровне), в России имеются три национальные автономии. КБР, КЧР и Адыгея еще с советских времен испытали на себе «империю позитивного действия» (термин американского историка Терри Мартина), когда государство акцентировало внимание на этнических различиях, закрепляя их на территориальной основе и путем разнообразных образовательных и прочих программ (издания на родном языке, квоты для «национальных кадров»). В результате в недрах советского строя в обозначенных образованиях были взращены и воспитаны этнонациональная номенклатура (которая в период «перестройки» легко освоила язык этнополитического самоопределения) и гуманитарные кадры (которые в те же 1980-е гг. с легкостью переключились с освещения вопросов коллективизации и индустриализации на темы «геноцида» и «национально-освободительной борьбы»).

Черкесская проблема, как и многие другие этнополитические вопросы, не была «открыта» горбачёвской перестройкой. В той или иной форме она и прежде обсуждалась историками, литераторами и присутствовала на уровне обыденного сознания. Но либерализация на исходе существования СССР дала политический импульс, и с этого момента черкесский вопрос стало можно использовать как инструмент в борьбе за власть и собственность. В начале 1990-х гг. адыгские движения повсюду заявили о себе на Западном Кавказе. Однако реализовывалась эта «заявка» по-разному.

В Адыгее, например, главной проблемой стало «отделение» от Краснодарского края (в состав которого в советский период она входила в качестве автономной области) и обоснование претензий на собственную республику с гарантиями для «титульного этноса». Было разработано и принято избирательное законодательство, которое в итоге обеспечило этническому меньшинству (около четверти населения) контроль над ключевыми позициями во власти. В «двусоставных республиках» (КБР и КЧР) рассматривалась проблема «развода» адыгских и тюркских этносов и образования отдельных субъектов (Черкесии, Карачая, Кабарды, Балкарии). Озвучивалась и идея «черкесского интегризма», которая в ту пору не превратилась в доминирующую.

Свою потенциальную силу адыгские движения показали в начале 1990-х, когда в ходе грузино-абхазской войны поддержали родственных им абхазов (народ абхазо-адыгской группы кавказской семьи языков). За 14 месяцев вооруженного конфликта через Абхазию прошло около 2,5 тысяч адыгских добровольцев. Начальником штаба, а затем министром обороны Абхазии во время военных действий (а потом и в мирное время – в 2005–2007 гг.) был кабардинец Султан Сосналиев. Именно кабардинский отряд во главе с Муаедом Шоровым взял штурмом здание Совмина Абхазии, где в годы конфликта располагалась прогрузинская администрация.

Отметим, что в ту пору «черкесский вопрос» лишь в небольшой степени был проблемой во взаимоотношениях федерального центра и регионов. По справедливому замечанию сотрудника Школы восточных и африканских исследований Лондонского университета Зейнела Бесленея, к середине 1990-х гг. национальные движения «поглотил истеблишмент, потому что прежние местные бюрократические элиты к тому времени уже адаптировались к постсоветским условиям и уверенно восстановились на правящих позициях». Происходило это не без помощи национальной интеллигенции. Однако сформулировать некую общечеркесскую повестку дня союз номенклатуры, нового бизнеса и интеллигенции не смог, хотя отдельные шаги были сделаны (межпарламентская кооперация и даже создание межпарламентской координирующей структуры). Проблемы в каждой из республик северо-западной части Кавказа оказались слишком разными. Как бы то ни было, Москва приноровилась к новым реалиям и смогла остудить «горячие головы».

Но «умиротворение» базировалось в первую очередь на бюрократических принципах. Новая элита и сформировавшийся бизнес инкорпорировались в систему административного рынка, а «генералы от науки» прекрасно устроились в разных диссертационных советах от Краснодара до Ростова-на-Дону. Что же касается «романтиков», то к 2000 г. их, казалось, окончательно вытеснили на обочину, превратив в маргиналов. Добавим к этому рост радикальных исламистских настроений, которые объективно и субъективно работали против этнонациональной идеи в любом ее формате и проявлении. Однако подобного рода «бюрократическое замирение» оказалось недолговременным и не слишком эффективным. В итоге этнический национализм, казалось бы, заглохший, обрел новую жизнь.

Причин для поворота было несколько.

Во-первых, разочарование в политике Москвы. Многие острые вопросы (представительство во власти, земля) были отданы на откуп местным чиновникам, оторвавшимся от нужд народа.

Во-вторых, рефлексия по поводу исламистов. Оказалось, что исламисты с их бессмысленной жестокостью намного опаснее «имперской России». И направлены их действия не столько против чиновничества (которое как раз страдало в меньшей степени), сколько против рядовых граждан. Это, в частности, наглядно показали события в Нальчике 13 октября 2005 года.

В-третьих, региональная и центральная власть «проспала» молодых интеллектуалов, в первую очередь гуманитариев. Тех, кто оказался не востребован на узком (и искусственно суженном) научном рынке своих республик. Эта более свободная в выражении своих мыслей группа оказалась в подвешенном состоянии.

В-четвертых, попытки распространить на Северный Кавказ политику «укрупнения регионов», апробированную в Сибири и Уральском регионе. Идея объединения Адыгеи и Краснодарского края спровоцировала в 2005 г. широкую дискуссию об историческом прошлом черкесов. Именно тогда адыгское движение развернуло кампанию по поводу признания геноцида. И реакцию на нее российских властей вряд ли можно признать удовлетворительной. Так, в 2006 г. Госдума после затягивания с ответом обозначила свою позицию следующим образом: черкесов нет среди народов, пострадавших в годы нацистской оккупации, а потому вести речь о «геноциде» невозможно. На волне критики «лихих 90-х» был упущен из виду тот важный факт, что в 1994 г. (130-я годовщина окончания Кавказской войны) президент Борис Ельцин принес извинения за неоправданное насилие, использованное Российской империей.

В-пятых, тень Олимпиады-2014, которая должна состояться в канун 150-летней годовщины покорения Кавказа, также легла на черкесский вопрос. Многих представителей адыгской интеллигенции на Северном Кавказе и в диаспоре возмутило то, что в июле 2007 г. во время презентации сочинской олимпийской программы в Гватемале Владимир Путин, перечисляя прежних жителей Сочи, назвал греков, колхов и казаков, но ни единым словом не упомянул черкесов. Более того, на Олимпиаду в Ванкувере Олимпийский комитет России в качестве представителей Кубанского региона (где расположен Сочи) и его культуры отправил казачий хор, в то время как отношения черкесов и казаков были крайне непростыми. При этом в отличие от 1980-х гг. ускорение процессам формирования «нового национализма» придают более качественные информационные системы (интернет, социальные сети), а также более глубокая интеграция с окружающим миром (в самые сжатые сроки можно ознакомиться с материалами черкесской диаспоры в Турции, арабских странах, США).

Все это стало тем горючим материалом, которым Тбилиси не преминул воспользоваться.

Северный Кавказ во внешней политике Грузии: от вражды к сотрудничеству

Назвать отношения народов Северного Кавказа и Грузии добрососедскими неверно. Долгие годы Грузия воспринималась как проводник российской имперской политики (не зря в начале 1990-х гг. в северокавказских республиках благодаря Абхазии и Южной Осетии укрепился образ этой страны как «малой империи»). После распада Советского Союза имидж грузинского государства был испорчен благодаря крайнему этническому национализму, который исповедовали его отцы-основатели, в особенности первый президент Звиад Гамсахурдиа. В грузино-осетинский конфликт оказалась вовлечена Северная Осетия. В Пригородном районе этой республики и сегодня проживает около 7,5 тысяч беженцев-осетин из бывшей Юго-Осетинской АО и внутренних областей Грузии. Часть из них обосновалась в домах, ранее принадлежавших ингушам. В значительной степени беженцы из Южной Осетии стали опорой североосетинских радикалов в их споре с соседней Ингушетией. Намного больший эффект в масштабах уже не одного, а нескольких субъектов РФ на Северном Кавказе произвел грузино-абхазский конфликт. Он противопоставил Грузию черкесскому миру, а также сепаратистской Чечне. Об участии черкесов в военных действиях 1992–1993 гг. сказано выше. В Дагестане Тбилиси воспринимался негативно из-за дискриминационной политики в отношении кварельских аварцев, а также других дагестанских народов, проживавших в восточной части Грузии.

Однако с середины 1990-х гг. ситуация начала меняться. Большую роль в «смене вех» грузинской политики сыграла позиция Абхазии в ходе первой чеченской кампании. Сухуми не пришел на помощь Ичкерии. Это способствовало сближению позиций Тбилиси и Грозного. Помимо этого грузинские власти пытались обыграть с Ингушетией тему «общего врага» (осетин). Так, в марте 1997 г. в Назрани прошла встреча президента непризнанной Чечни Аслана Масхадова, президента Ингушетии Руслана Аушева и министра обороны Грузии Вардико Надибаидзе. Тогда же в Тбилиси открылось «Полномочное представительство Чеченской Республики Ичкерия».

Но грузино-ичкерийский альянс просуществовал недолго. Во-первых, оказалось, что целью чеченских сепаратистов было всего лишь получение альтернативных выходов во внешний мир, диверсификация коммуникаций и, в конечном итоге, снижение геополитической зависимости от России. При этом никто из них не собирался соблюдать грузинские законы и принятые в этой стране правила. И тем более бороться за территориальную целостность Грузии. Во-вторых, после трагедии 11 сентября 2001 г. укрывательство таких одиозных личностей, как Руслан Гелаев, на грузинской территории противоречило взглядам уже не только Москвы, но и Вашингтона.

Новый всплеск интереса к Северному Кавказу случился в Грузии после войны 2008 года. Первой целью, которую выбрало грузинское руководство, стала сочинская Олимпиада. С точки зрения многих грузинских политиков и экспертов (как оппозиционных, так и сторонников власти), проведение зимних олимпийских игр на территории известного российского курорта сделает уход Абхазии необратимым. Отсюда и актуализация черкесского вопроса в его прошлом и настоящем. Весной и осенью 2010 г. в Тбилиси при поддержке официальных властей и известных западных аналитических центров (Jamestown Foundation) прошли конференции, объединенные общим названием «Сокрытые нации, длящиеся преступления: черкесы и народы Северного Кавказа между прошлым и будущим». Именно эти мероприятия вывели черкесский вопрос на парламентский уровень. Грузинский парламент получил ходатайства от организаторов этих форумов о необходимости признать «геноцид черкесов» и начал законодательную подготовку резолюции.

В декабре прошлого года инициативу парламентариев публично поддержал и министр внутренних дел Грузии Вано Мерабишвили (самый влиятельный политик в стране после Михаила Саакашвили). В интервью российскому изданию «Коммерсантъ-Власть» на вопрос «Готовится ли в парламенте признание геноцида черкесов?» он без обиняков ответил: «Да, готовится». На реплику же «Но это еще больше осложнит отношения с Россией» Мерабишвили возразил: «А что, разве бывает еще больше?». Продвигая черкесский вопрос, грузинские политики проигнорировали даже дружеские советы из Вашингтона. Так, 16 февраля 2011 г. в рамках слушаний в профильном комитете Сената директор американской национальной разведки Джеймс Клэппер в открытом докладе «Оценка угроз в мире разведывательным сообществом США» недвусмысленно заявлял: «Публичные намерения Грузии привлечь некоторые этнические группы Северного Кавказа также вносят вклад в эту напряженность».

Обращение Тбилиси к черкесской теме продиктовано несколькими обстоятельствами.

Во-первых, необходимостью политически расколоть адыгские и абхазские движения.

Во-вторых, стремлением противопоставить Абхазию и Россию. Известно, что в Сухуми рассматривают события Кавказской войны как трагедию абхазского народа. Эмиграция абхазов в Османскую империю началась после прихода России в Абхазию в первой четверти XIX века, а после восстания 1866 г. исход стал массовым. Опустевшая Абхазия оказалась объектом колонизации и хозяйственного освоения другими этническими группами, прежде всего грузинами и мегрелами. Показательно, что 15 октября 1997 г. Народное собрание (парламент) Абхазии принял постановление «Об акте депортации абхазов (абаза) в XIX веке». В нем, в частности говорилось, что «колониальная политика Российской империи в годы русско-кавказской войны (1817–1867 гг.) и в последующие периоды нанесла абхазскому (абаза) народу, его генофонду непоправимый урон». Сегодняшние лидеры частично признанной республики не раз заявляли о необходимости реэмиграции потомков абхазских махаджиров. И это их стремление вызывает как минимум сдержанную реакцию Москвы.

В-третьих, желанием создать прецедент и вывести черкесский вопрос на международный уровень. Не следует забывать, что ходатайство о признании «геноцида черкесов» уже находится на рассмотрении в парламенте Эстонии (активисты черкесских движений призывают Таллин не столько к признанию, сколько к лоббированию их проекта на уровне Европарламента и в целом ЕС). И при любом ухудшении отношений России с внешним миром тему «геноцида» можно использовать как дипломатический инструмент (как это делают Соединенные Штаты и страны Евросоюза в отношении Турции по армянскому вопросу). Например, это может послужить поводом для кампании за бойкот Игр-2014. (Аналогичный подход был опробован накануне пекинской Олимпиады в связи с Тибетом.)

В-четвертых, поиск способов «сатисфакции» уже не первый год является эффективным внутриполитическим оружием команды Михаила Саакашвили. Мобилизуя фактор «российской угрозы», президент Грузии с успехом отражает выступления оппозиции и позиционирует себя в качестве главного патриота и защитника государственности. Черкесский вопрос, возможно, не последний в череде кавказских «геноцидов», которые Тбилиси готов признавать. Сегодня в парламенте Грузии уже дискутируется вопрос о признании «геноцида» чеченцев и ингушей (или вайнахов в целом).

Возможные последствия

Однако после принятия майской резолюции у Тбилиси появляются и новые проблемы. Создан серьезный политический прецедент, открыт ящик Пандоры. В истории народов и Северного, и Южного Кавказа хватает темных пятен. Здесь и сталинские депортации, и межэтнические противостояния, и переселения, и расказачивание. Таким образом, использование «карты геноцида» сможет стать весьма активным. Достаточно лишь грамотно организовать пиар, заручиться политической и ресурсной поддержкой заинтересованных игроков. Можно предположить, например, что если не официальный Ереван, то организации армянской диаспоры способны начать кампанию обращений в грузинский парламент по поводу признания геноцидом событий 1915 года. Между тем сама ситуация вокруг данного вопроса способна столкнуть Тбилиси с крайне важными для него партнерами – Азербайджаном и Турцией, которые весьма чувствительны к этой проблеме. Хотя самая многочисленная черкесская община проживает в Турции, правительство этой страны воздерживается от акцентирования этнической проблематики. Здесь до сих пор настаивают на существовании единой турецкой политической нации и опасаются прецедентов самоопределения. Нельзя сбрасывать со счетов и российско-турецкое взаимодействие. Начиная с 2008 г. Россия, опередив Германию с товарооборотом в 38 млрд долларов, стала самым крупным торговым партнером Турции. А потому Анкара была бы заинтересована в снижении накала вокруг «черкесской проблемы» и других еще более острых этнополитических вопросов.

Между тем в сложившейся ситуации российской власти следует подумать о программе ответных мер. Посылать громы и молнии в адрес Тбилиси вряд ли стоит. Если уж Кремль решил поднять ставки в геополитической игре на Большом Кавказе, признав независимость Абхазии и Южной Осетии, надо быть готовым и к контрударам, какими бы нелогичными и нелепыми они ни казались.

Должна ли Россия принимать в ответ жесткие меры или, напротив, стоит сделать ставку на покаяние? Такая черно-белая постановка вопроса неверна в принципе.

Прежде всего, нельзя попасть на крючок организаторов майского голосования и начать противодействие «черкесскому миру» или «устремлениям адыгского народа». В Грузии ждут «медвежьей реакции» в виде закрытия черкесских газет, сайтов, репрессий в отношении активистов и шельмования их в качестве «агентов Грузии». Если все эти акции начнут осуществляться, то лучшего подарка Саакашвили и его соратникам придумать невозможно. Это гарантированная информационная шумиха и раздувание темы бойкота Сочи уже совсем на ином уровне.

Неизбежна и радикализация черкесских движений. На сегодняшний день они раздроблены, сосредоточены на локальных сюжетах, а потому потенциально способны к компромиссам. Грузия рассматривается многими в качестве не более чем инструмента. Инициатива по признанию «геноцида» выдвинута грузинскими политиками и лишь некоторыми группами черкесских националистов, чье мнение разделяют отнюдь не все граждане России кабардинской, адыгейской, черкесской, абхазской, абазинской национальности, а также представителями адыгской диаспоры в Турции и странах Ближнего Востока.

Показателен репортаж, подготовленный известным турецким журналистом и активистом черкесского движения Фехимом Тастекином и красноречиво озаглавленный «Грузия плавает в мутной воде» (ежедневная газета «Радикал» от 26 мая 2011 года). Тастекин описывает реакцию черкесской общины в Кайсери (крупнейший центр черкесской диаспоры в Турции), когда на объявление о признании «геноцида» Грузией аудитория отреагировала не аплодисментами, а молчанием, понимая, что Тбилиси ведет свою игру, а вовсе не стремится к поддержке адыгов. «Согласно распространенному (среди черкесов Турции. – Авт.) мнению, единственной целью Грузии является изоляция Абхазии и Южной Осетии, возвращение под контроль этих двух стран, в настоящее время признанных Россией, и продолжение противостояния своему большому соседу. Одним словом, Грузия обращается к Северному Кавказу с политикой, направленной на провоцирование антироссийских настроений с помощью США, в то время как во многих частях Кавказа растут требования независимости для коренных народов. Однако история говорит нам, что эта тактика не является достаточным условием для объединения народов в регионе и вырывания Кавказа из пасти России. Более того, пока Тбилиси не изменит политику по отношению к Абхазии и Южной Осетии, его слова о единстве Кавказа звучат неубедительно», – резюмирует Тастекин.

Как бы то ни было, России не следует занимать позицию страуса. Очевидно, что без внятной интерпретации исторических событий не обойтись. Как не избежать и поисков союзников и партнеров среди представителей черкесской диаспоры, многие из которых (в особенности после признания Абхазии) настроены прагматично по отношению к России. Не пройти и мимо таких проблем, как разрешение земельного вопроса в Кабардино-Балкарии, адекватное представительство во власти в Карачаево-Черкесии, репатриация адыгов на историческую родину. Грамотная и качественная работа над решением конкретных проблем, волнующих россиян черкесского происхождения, поможет отвлечь их от фантомов, предлагаемых Тбилиси. В любом случае в формировании послеавгустовского статус-кво на Большом Кавказе появились новые сюжеты, которые любой политик должен учитывать.

С.М. Маркедонов – приглашенный исследователь Центра стратегических и международных исследований (CSIS, г. Вашингтон).

Грузия. Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 августа 2011 > № 739702 Сергей Маркедонов


Армения. Турция > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739728 Сергей Маркедонов

Нелинейное примирение

Армяно-турецкая нормализация в прошлом и будущем

Резюме: Кризис и спад армяно-турецкого процесса не привел к его политической смерти. Идеи нормализации и примирения с соседом стали частью внутреннего дискурса и в Армении, и в Турции. Сближение перешло в плоскость сложных согласований и торга как внутри самих «мирящихся» стран, так и между «большими державами», от которых зависит внешний контекст.

Геополитические перспективы Южного Кавказа (Закавказья) во многом зависят от динамики армяно-турецких отношений. После распада Советского Союза взаимные конфронтационные настроения, распространенные в двух этих государствах, существенно затрудняют превращение Кавказского региона (и без того начиненного неразрешенными этнополитическими конфликтами) в территорию мира и поступательного развития. Армяно-турецкая нормализация создала бы дополнительные предпосылки для урегулирования застарелого конфликта между Арменией и Азербайджаном (стратегическим союзником Турецкой Республики) из-за Нагорного Карабаха. Открытие армяно-турецкой границы позволит Армении вырваться из региональной изоляции (сегодня две из четырех межгосударственных границ страны закрыты), стать транзитным государством и получить выход в Европу.

Для Турции же налаживание связей с Арменией способствовало бы движению к трем стратегическим целям ее внешней политики: сближению с Европейским союзом, широкому проникновению на Кавказ (не ограничиваясь кооперацией с Азербайджаном) и превращению в самостоятельный (менее зависимый от США и НАТО) центр в Евразии. Однако за два десятилетия, прошедших после распада Советского Союза и появления на карте мира Республики Армения, продвинуться от конфронтации к добрососедству не удалось.

Армяно-турецкая нормализация востребована и из-за внешних обстоятельств. Революционные потрясения в странах Ближнего Востока чреваты непредсказуемыми сценариями (рост политического исламизма, более активное вовлечение Ирана в ближневосточную геополитику, эскалация напряженности между Тегераном и Вашингтоном, ухудшение ирано-израильских и турецко-израильских отношений). Все эти «фоновые» факторы могут коснуться и Южного Кавказа. Перед лицом возможных угроз урегулирование старых конфликтов (или как минимум серьезное продвижение в этом направлении) позволило бы и Анкаре, и Еревану сосредоточиться на разрешении и предотвращении новых рисков и кризисов.

1990-е годы: первые шаги навстречу друг другу

По справедливому замечанию турецкого исследователя Мустафы Айдына, «отношения с Арменией были для Турции особенно сложным вопросом из-за наследия взаимного недоверия между обеими странами и народами, а также исторического багажа, от которого они не сумели освободиться». Однако изначально и Анкара, и Ереван проявили интерес к политике добрососедства. Турецкая Республика признала независимость Армении уже 16 декабря 1991 г. (через восемь дней после подписания Беловежских соглашений и за пять дней до принятия Алма-Атинской декларации, зафиксировавшей основные принципы Содружества независимых государств). Схожим образом армянская элита пыталась начать политический диалог «с чистого листа».

Еще в конце 1989 г. будущий первый президент Армении Левон Тер-Петросян говорил о пантюркизме как «об окончательно перевернутой странице в истории Турции». Первое постсоветское правительство, состоявшее из представителей Армянского общенационального движения (АОД), начало проводить в жизнь курс на «историческое примирение» с соседом. В июне 1992 г. Тер-Петросян встретился с тогдашним турецким премьер-министром Сулейманом Демирелем. Это произошло в рамках Организации черноморского экономического сотрудничества (ОЧЭС), инициированного Анкарой проекта по экономической интеграции стран Кавказа и Черноморского бассейна. Затем лидеры провели двустороннюю встречу. В апреле 1992 г. Ереван посетил посол Турции в России Волкан Вурал, а в августе 1992 г. делегация турецкого МИДа. Именно через Турцию в Армению (уже блокированную со стороны Азербайджана) было поставлено 100 тысяч тонн пшеницы, оттуда начались поставки электроэнергии.

Однако практически сразу же после распада СССР в армяно-турецких отношениях остро встал вопрос о границах. Ереван всегда испытывал неоднозначные чувства по поводу границы, определенной мирным договором 1921 года. Депутаты национального парламента вновь независимой Армении заявили об отказе от признания границ, установленных не Ереваном, а Москвой. В итоге уже весной 1992 г. Анкара заявила, что будущие дипломатические отношения возможны только после снятия всех пограничных споров и формально-правового признания Ереваном границ, сложившихся на 1991 год.

Помимо проблемы разграничительных линий напряженность между двумя странами усиливалась вследствие разных трактовок событий 1915 г. в Османской империи. В пункте 11 Декларации о независимости Армении (принята 23 августа 1990 г.) целью провозглашалось «международное признание геноцида армян 1915 г. в Османской Турции и Западной Армении». Таким образом, помимо гуманитарного аспекта (необходимость признания понесенных армянским народом жертв) в документе содержалось определение части территории современной Турецкой Республики как «Западной Армении».

Жирный крест на первой попытке нормализации поставила эскалация конфликта между Арменией, де-факто государством Нагорно-Карабахской Республикой (провозглашена в сентябре 1991 г.), с одной стороны, и Азербайджаном, с другой. После того как в 1993 г. попытки Баку подавить армянское вооруженное сопротивление в Нагорном Карабахе закончились неудачей (пиком военных успехов азербайджанской армии стало лето 1992 г.), формирования НКР при поддержке регулярной армии Армении предприняли ряд эффективных военных операций. Армянские силы вышли за пределы территории бывшей НКАО (Нагорно-Карабахской Автономной области в составе Азербайджанской ССР), занимая поочередно Кельбаджарский (апрель 1993 г.), Физулинский и Джебраильский (август 1993 г.), Кубатлинский (август-сентябрь 1993 г.), Зангеланский (ноябрь 1993 г.) районы. Все эти операции сопровождались эксцессами и преследованиями этнических азербайджанцев.

Наращивание вооруженного противостояния спровоцировало открытое выступление Турции на стороне тюркоязычного Азербайджана, связи с которым в Анкаре рассматривались как приоритетные. В апреле 1993 г. Турция закрыла сухопутную границу с Арменией (чуть более 300 км). Но хотя общественное мнение Турции требовало применить к Армении более жесткие меры и активнее поддержать Азербайджан, официальная Анкара ушла от прямого вовлечения в военное противоборство. Турецкая дипломатия прибегла по большей части к «мягкой силе», стремясь мобилизовать международное общественное мнение против действий Еревана. Именно тогда в широкий оборот были запущены такие понятия, как «армянское вторжение», «армянская агрессия» или «оккупация». В Турции также велась информационная кампания по обличению Армении, якобы оказывающей помощь Рабочей партии Курдистана (организации, которую в Турции рассматривают как террористическую).

После того как 12 мая 1994 г. вошло в силу Соглашение о бессрочном прекращении огня в зоне нагорно-карабахского конфликта, Анкара выступила с инициативой разместить в регионе международные миротворческие силы. Идея до сих пор не реализована. Нагорный Карабах представляет собой уникальную «горячую точку» постсоветского пространства, где противников не разделяют миротворцы, а перемирие держится на одном юридически обязывающем документе (хотя периодически и нарушается мелкими стычками и перестрелками). В итоге, по справедливому замечанию ереванских политологов Александра Искандаряна и Сергея Минасяна, армяно-турецкие отношения перешли в фазу «статики».

15 лет «застоя»

В 1993–2008 гг. в процессе армяно-турецкой нормализации наступила продолжительная пауза. Армения осталась единственным государством Южного Кавказа, с которым у Турции не было дипломатических отношений. Закрытием сухопутной границы с Арменией Анкара пыталась усилить геополитическую изоляцию последней (к этому времени сухопутная граница с Азербайджаном была уже закрыта). Изоляция усугубилась после того, как с помощью нефтепровода Баку–Тбилиси–Джейхан (открыт 13 июля 2006 г., общая протяженность 1773 км) и газопровода Баку–Тбилиси–Эрзерум (открыт 25 марта 2007 г., общая протяженность 970 км) Турция укрепила коммуникационные связи с двумя другими кавказскими республиками – Грузией и Азербайджаном. Эту же линию по углублению региональной изоляции Армении должен был продолжить и железнодорожный проект Баку–Ахалкалаки–Тбилиси–Карс (его реализация началась в 2007 г. при решающей финансовой роли Турции). Еще в 1996 г. турецкий МИД заявил, что «до тех пор, пока Армения не предпримет шаги в направлении достижения соглашений с Азербайджаном, решение держать на замке границу останется в силе».

Практически в течение всех лет «застоя» этот подход в той или иной мере воспроизводился. Позиция же Армении значительно ужесточилась, когда президентское кресло занял Роберт Кочарян (1998–2008 гг.). Как утверждают ереванские политологи, именно тогда тема международного признания геноцида армян стала рассматриваться как «неконвенциональное оружие» против Турции. Выступая на 53-й сессии ООН, Кочарян попытался вернуть в сферу международной политики «армянский вопрос». Позиция второго президента Армении по всему комплексу армяно-турецких отношений была в целом гораздо более жесткой. На саммит ОЧЭС, прошедший в Стамбуле в июне 2007 г., Кочарян не поехал, мотивировав свой отказ отсутствием дипломатических отношений между странами.

Между тем, даже резкое ухудшение двустороннего армяно-турецкого диалога не привело к его полной и окончательной «заморозке». В Турции звучали мнения о том, что сухопутная блокада не достигает своей цели. Об этом, в частности, говорили представители администрации пограничных с Арменией регионов. Так, губернатор Карса заявлял в одном из своих выступлений: «Жизнь в нашей провинции умирает на глазах из-за того, что нет прямого выхода за рубеж». В 1996 г. открылось авиационное сообщение Ереван–Стамбул (позже к нему добавится рейс Ереван–Анталия). В 1995 г. Стамбул посетил спикер национального парламента Армении Бабкен Араркцян. Заметим, что этот визит состоялся в год, который не только Армения, но и армяне диаспоры отмечали как восьмидесятилетие геноцида армян в Османской империи.

Несмотря на закрытие сухопутной границы в течение всего «застойного периода», регулярно осуществлялся торговый оборот (как правило, через третьи страны). По словам сопредседателя Турецко-Армянского делового Совета Каана Сояка (апрель 2009 г.), товарооборот между Турцией и Арменией в нынешних условиях (отсутствие дипломатических отношений и закрытая сухопутная граница) составляет 150 млн долларов, а в случае открытия границы может вырасти до 300 миллионов. В 2001–2004 гг. функционировала Турецко-Армянская комиссия по примирению, в процессе работы которой на уровне экспертов высказывалась идея о желательности нормализации двусторонних отношений (а в перспективе и исторического примирения). Все эти факты сами по себе и вместе взятые создавали предпосылки для выхода из застоя и перехода к новой попытке преодоления конфронтационного сценария.

2008–2009 годы: ветер перемен

9 июля 2008 г. во влиятельном издании The Wall Street Journal Europe вышла статья третьего президента Армении Сержа Саргсяна под заголовком «Мы готовы разговаривать с Турцией». Армянский лидер справедливо констатировал, что и турки, и армяне пытаются разными способами преодолевать закрытую сухопутную границу: «Они получают выгоду от регулярных рейсов из Еревана в Стамбул и Анталию. Есть многочисленные автобусные маршруты и такси через Грузию, и даже грузовики предпринимают долгие объезды, таким способом помогая торговле между нашими странами».

Статья привлекала к себе интерес не только потому, что глава Республики Армения призывал соседнюю страну к пересмотру внешнеполитических приоритетов. Автор – человек, никогда не принадлежавший к «либеральному лагерю» внутри Армении и ранее не замеченный в стремлениях к улучшению двусторонних отношений с Турцией. Напомним, что Серж Саргсян до своего президентства занимал ключевые позиции в силовых структурах Армении (то есть по определению более консервативной части республиканского истеблишмента, привыкшего хотя бы в силу профессии с подозрением смотреть на соседнюю державу). Впрочем, экспромт 9 июля был хорошо подготовлен. Двумя неделями ранее Саргсян пригласил своего турецкого коллегу Абдуллу Гюля посетить футбольный матч между командами двух стран в рамках отборочного цикла чемпионата мира. А это приглашение стало, в свою очередь, результатом начавшегося непубличного переговорного процесса между Ереваном и Анкарой.

Что же заставило третьего президента Армении констатировать: «Не существует альтернативы установлению нормальных отношений между нашими двумя странами. Я надеюсь, что наши правительства смогут пройти через порог новой открытой двери»? Существовало несколько причин для такой «смены вех». Одним из главных последствий нагорно-карабахского конфликта стала экономическая и геополитическая изоляция Армении. Республика имеет только два окна в мир через Иран и Грузию. И оба ненадежны. Первое слишком зависит от глобальной политической ситуации, которая все менее предсказуема, политики Соединенных Штатов и других ведущих держав в отношении Тегерана. Второе делает Ереван заложником российско-грузинских отношений. «Пятидневная война» в Грузии в августе 2008 г. воочию продемонстрировала эту зависимость (а также уязвимость позиций Армении). В этом плане определенное потепление армяно-турецких отношений могло бы оторвать весь комплекс связей между Анкарой и Ереваном от разрешения нагорно-карабахского конфликта. И Вашингтон, и Москва обозначили свою заинтересованность в таком развитии событий в 2007–2008 годах.

Что касается Турции, то, во-первых, попытки нормализации контактов с Арменией стали важной частью кавказской стратегии Анкары. В отличие от США и Евросоюза, Турция не новичок в кавказской «большой игре». В XVI–XVIII веках исторический предшественник Турецкой Республики – Османская империя – вела борьбу за доминирование на Кавказе с Персией, а в XVIII – начале ХХ века – с Российской империей. Значительная часть территорий нынешних государств Южного Кавказа в различные периоды входили в состав Турции.

В начале 1920-х гг. основатели современной Турецкой Республики и лидеры Советской России договорились о статус-кво в регионе. Турецкая Республика фактически выступала в роли гаранта автономии Нахичевани в составе Азербайджана и Аджарской АССР в составе Грузии. Однако в годы холодной войны Турцию оттеснили от разрешения этнополитических проблем Кавказа. Она играла роль главного партнера США и натовского плацдарма на Юге. Между тем относительная пассивность Анкары определялась не только геополитическими соображениями. Создатели республиканского строя Турции – кемалисты – стремились оборвать все связи с наследием Османской империи (включая и исторический нарратив, и представления об «османском геополитическом пространстве», которое включало Балканы и Кавказ). Отсюда и акцент на «национальных» началах в противовес региональным (в которых, как считали отцы-основатели республики и хранители ее идеалов, рисковала раствориться турецкая национальная «самость»).

После распада СССР в 1991 г. Турция вернулась в кавказскую геополитику. Этому способствовало, во-первых, образование тюркоязычного независимого государства – Азербайджанской Республики (Турция признала его 9 декабря 1991 г.) и этнонациональное самоопределение тюркских народов Северного Кавказа, а во-вторых, наличие многочисленной «кавказской диаспоры» в самой Турции. По различным оценкам, на территории Турецкой республики проживает сегодня от 2,5 до 7 млн выходцев из Кавказского региона. Для установления точной цифры существуют объективные трудности. В XIX веке (период массового наплыва выходцев из Кавказа в Турцию) иммигрантов называли «черкесами», хотя помимо адыгов в Османскую империю переселялись и чеченцы, и представители дагестанских этнических групп, и осетины. В-третьих, с окончанием холодной войны и распадом биполярного мира Турция столкнулась с многочисленными новыми вызовами. Региональные конфликты в Нагорном Карабахе, Южной Осетии, Абхазии, Чечне происходили в непосредственной близости от ее государственных границ. В-четвертых, значительную роль в активизации турецкой внешней политики на кавказском направлении сыграло политико-философское осмысление места и роли Турции в глобальном мире.

По мнению историка и журналиста Игоря Торбакова, новое внешнеполитическое освоение Кавказа Анкарой базируется на идеологии «неоосманизма»: «Его истоки уходят в начало 1990-х гг. – эпоху президента Тургута Озала. Однако подлинный расцвет течения совпадает с приходом к власти в Турции умеренно-исламистской ПСР (Партии справедливости и развития. – Ред.). Одним из основных идеологов неоосманизма является главный внешнеполитический советник Гюля и Эрдогана профессор Ахмет Давутоглу… В отличие от кемалистов, неоосманисты с готовностью включают в турецкое наследие и османское прошлое, и османское геополитическое пространство… По мнению Давутоглу и его последователей, Турция отнюдь не находится на обочине НАТО, Европейского союза или Азии. Турция, утверждают неоосманисты, расположена в самом центре Евразии и непосредственно – исторически и географически – связана с такими стратегически важными регионами, как Балканы, Ближний Восток и Кавказ. Неудивительно поэтому, что неоосманисты являются сторонниками гораздо более активной внешней политики – особенно на территориях, относящихся к османскому геополитическому пространству».

Эта стратегия уже принесла свои плоды на ближневосточном направлении турецкой политики. «Турция заново открывает Ближний Восток». С помощью этой метафоры аналитик RAND Corporation Стив Ларраби пытается описать усилия, которые в последние годы предпринимает Анкара в этом крайне сложном для глобальной повестки дня регионе. В последние пять лет Турция сделала серьезнейший прорыв в развитии двусторонних отношений с Сирией, хотя еще в начале 2000-х гг. Анкару и Дамаск было трудно заподозрить во взаимных симпатиях, а эксперты даже предполагали возможность осуществления военных сценариев. В 2004 г. впервые в истории сирийский президент посетил Турцию. Сегодня же дипломаты двух стран в конструктивном ключе обсуждают такие вопросы, как разделение водных ресурсов Евфрата или противодействие курдскому движению. Это, среди прочего, сделало Дамаск намного более осторожным в подходах к признанию геноцида армян. И последнее соображение (по порядку, но не по важности) – интерес Турции к Европе, который посредством «обнуления отношений с соседом» только усиливается, пишет Ларраби. Анкара пыталась (правда, без особого успеха) участвовать в урегулировании острого внутреннего кризиса в Сирии весной 2011 года.

В 2008–2009 гг. Армения и Турция пытались стремительно наверстать упущенные за 15 лет возможности. 6 сентября 2008 г. президент Турции Абдулла Гюль впервые посетил Ереван (его визит назвали «футбольной дипломатией»), а 22 апреля 2009 г. при посредничестве швейцарских дипломатов Ереван и Анкара подписали «Дорожную карту» конкретных мероприятий по нормализации отношений. Однако наибольшего продвижения в процессе нормализации Армения и Турция достигли 10 октября 2009 г., подписав в Цюрихе «Протокол о развитии двусторонних отношений» и «Протокол об установлении дипломатических отношений».

Подписание этих документов – не просто значительный шаг вперед в процессе примирения Армении и Турции, хотя бы потому, что две страны взяли на себя и политические, и юридические обязательства. Названы конкретные сроки реализации объявленных инициатив. Так, в «Протоколе о развитии двусторонних отношений» Анкара и Ереван «договорились открыть общую границу в течение двух месяцев после вступления в силу данного Протокола». В «Протоколе об установлении дипломатических отношений» стороны «договорились установить дипломатические отношения со дня подписания данного Протокола в соответствии с Венской конвенцией о дипломатических отношениях от 1961 года, обменяться дипломатическими представительствами». Оба документа могли вступить в силу «в один и тот же день – в первый день месяца, следующего за обменом инструментами ратификации». Создание же рабочей группы под руководством двух министров иностранных дел с целью разработки механизмов функционирования межправительственной комиссии (и подкомиссий в ее составе) планировалось через два месяца после вступления в силу «Протокола о развитии двусторонних отношений между Республикой Армения и Турецкой Республикой». Таким образом, в разговоре Еревана и Анкары изменился не только тон, но само содержание, от слов перешли к делу. Оба протокола дали свою интерпретацию такого критически важного для двусторонних отношений сюжета, как геноцид армян в Османской империи. Это – «диалог в исторической плоскости между двумя народами, направленный на восстановление взаимного доверия, в том числе с помощью научного беспристрастного изучения исторических документов и архивов для уточнения имеющихся проблем и формулирования предложений». Диалог планировалось развивать в формате «подкомиссии, занимающейся исторической плоскостью» (она будет работать внутри армяно-турецкой межправительственной комиссии).

От прогресса к новому «застою»?

Однако эти два юридически обязывающих документа не прошли фазу ратификации в национальных парламентах Армении и Турции. Парламент Турецкой Республики начал рассмотрение обоих протоколов практически сразу после их подписания 21 октября 2009 года. Оппозиция в знак протеста покинула зал заседаний, а многие представители правящей Партии справедливости и развития вели себя весьма сдержанно. Создалось впечатление, что немедленная ратификация документов не входит в число их приоритетов.

Естественно, снова зазвучал «карабахский фактор». Тема, которая была проигнорирована Турцией во время подписания двух протоколов, получила второе рождение после цюрихской церемонии. О необходимости совместить два мирных процесса турецкий премьер Реджеп Тайип Эрдоган заявил в ходе своих встреч с американским президентом Бараком Обамой (7 декабря 2009 г.) и главой российского правительства Владимиром Путиным (13 января 2010 года). По справедливому замечанию турецкого эксперта Митата Челикпала, «Эрдоган слишком сильно связал себя с этой проблемой (нагорно-карабахской. – Ред.), и люди, принимающие решения в Анкаре, возлагают всю ответственность на армянскую сторону».

В Армении же вхождение в фазу «застоя» также сопровождалось жесткими спорами и массовыми проявлениями публичного недовольства. Как бы то ни было, 12 января 2010 г. Конституционный суд (высшая судебная инстанция Армении) признал: два армяно-турецких протокола соответствуют Основному закону страны. Казалось бы, вот он, долгожданный шаг к укоренению армяно-турецкого примирения в массовом сознании граждан Армении. И этот шаг приветствовал Госдепартамент США. Однако это решение вызвало жесткую реакцию Турции. Все дело в том, что Декларация о независимости Армении (считающаяся составной частью Основного закона страны) содержит пункты о необходимости международного признания геноцида армян и упоминание «Западной Армении». Таким образом, получалось, что подписанные Анкарой и Ереваном документы соответствуют требованиям не просто признания геноцида, но и определенного признания «Западной Армении», то есть территориальной проблемы.

В обеих странах далеко не все оказались готовы к быстрому пересмотру сложившихся мифов, стереотипов, подходов. И Анкара, и Ереван не смогли реализовать задачи, которые ставились ими при запуске процесса «перезагрузки». Наивно полагать, что армянские и турецкие дипломаты начали примирение ради абстракций. Каждая сторона преследовала вполне конкретные прагматические цели. Армения пыталась вбить клин между Баку и Анкарой. Турция надеялась на отдаление Еревана от армянской диаспоры, которую демонизируют и в Анкаре, и в Баку. Турецкие дипломаты также просчитались, надеясь на то, что изоляция их визави сделает собеседников сговорчивее. По мере отдаления от поставленных целей обе стороны теряли интерес к мирному процессу. Как результат, замедление темпов ратификации и многократное воспроизведение на новом витке старых претензий и упреков.

Однако армяно-турецкое примирение никогда не было исключительно внутриполитической проблемой двух соседних республик, его нельзя свести к формату взаимоотношений Еревана и Анкары. Это – часть большой кавказской игры, в которой у «больших игроков» есть собственные соображения. И в Соединенных Штатах, и в России существовали свои резоны для участия в армяно-турецкой перезагрузке. В отличие от грузинской темы здесь позиции Москвы и Вашингтона полярно не отличаются друг от друга, каждый по-своему заинтересован в сотрудничестве с Турцией. Если у США налажен высочайший уровень кооперации с Турцией в сфере безопасности (от него весьма сложно отказаться), то у России имеются серьезные интересы в развитии совместных энергетических проектов («Южный поток» – наглядный тому пример). При этом Армения – важный партнер и Вашингтона, и Москвы. И в первом, и во втором случае нельзя сбрасывать со счета позиции армянского лобби.

Что же получилось в «сухом остатке»? Активизация поисков возможных схем по разменам. Как следствие, чем больше американские и российские политики говорили о невозможности сочетать армяно-турецкое примирение и нагорно-карабахское урегулирование, тем сильнее эти два процесса сближались и влияли один на другой. Точнее сказать, они мультиплицировали сложности, которых и без того хватает в каждом из них.

В итоге 22 апреля 2010 г. в преддверии девяносто пятой годовщины геноцида армян в Османской империи президент Армении Серж Саргсян выступил с обращением к нации. В этом обращении он заявил о необходимости приостановки двух протоколов об установлении дипломатических отношений и развитии двусторонних связей, подписанных его страной и Турцией в октябре 2009 г. в Цюрихе. По мнению армянского тюрколога Рубена Мелконяна, президент Армении лишь формализовал фактический кризис процесса нормализации.

Однако, констатируя спад в сложной динамике армяно-турецкой нормализации, нельзя говорить о ее полной остановке. Армянский лидер приостановил ратификацию протоколов, но так и не вышел из мирного процесса окончательно. Два цюрихских документа не аннулированы, а глава Армении готов к продолжению диалога. В конце концов, мирные процессы никогда не развиваются линейно. Для того чтобы идеи добрососедства, высказанные еще харизматическим президентом Турции Тургутом Озалом, сработали (например, в отношениях с Сирией или в меньшем объеме с Ираном и Грецией), потребовался не один год. Что же касается кипрского конфликта, прорыва так и не произошло, несмотря на определенную позитивную динамику начала 2000-х годов. Прошлогодняя победа на президентских выборах в непризнанной Турецкой Республике Северного Кипра Дервиша Эроглу, последовательного противника объединения острова, – яркое тому доказательство.

С армяно-турецким процессом та же история. Кризис и спад не означают политическую смерть. Идеи нормализации и примирения с соседом стали частью внутреннего дискурса и в Армении, и в Турции. Сегодня уже не турки с армянами, а армяне между собой и турки между собой спорят о том, что надо сделать, чтобы помириться. С меньшими издержками и затратами для себя, конечно же. Но в любом случае взаимоотношения вышли на иной уровень. Процесс нормализации перешел в плоскость сложных согласований и торга как внутри самих «мирящихся» стран, так и за их пределами между «большими державами». Однако примирение двух исторических противников уже не раз случалось, Армения с Турцией не открывают здесь ничего принципиально нового. Существует опыт и греко-турецких отношений, и болгаро-турецких, и польско-украинских, и польско-литовских, и германо-российских, и венгерско-румынских, не говоря уже об израильско-германском примирении, и превращении в ближайших союзников таких исторических противников, как Германия и Франция. Естественно, историческое примирение должно прежде всего соответствовать национальным интересам примиряющихся сторон, а также быть политически рентабельным. В противном случае ожидать нового «ветра перемен» придется еще долго.

С.М. Маркедонов – приглашенный исследователь Центра стратегических и международных исследований (CSIS, г. Вашингтон).

Армения. Турция > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739728 Сергей Маркедонов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter