Всего новостей: 2464057, выбрано 2 за 0.016 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Мид Уолтер Рассел в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Мид Уолтер Рассел в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134533 Уолтер Рассел Мид

Джексонианский бунт

Американский популизм и либеральный порядок

Уолтер Рассел Мид – профессор-стипендиат Джеймса Кларка Чейса по международной политике и гуманитарным предметам в Колледже Барда и почетный научный сотрудник Гудзоновского института.

Резюме Мировой порядок должен опираться не на консенсус элит и баланс сил, а на свободный выбор национальных сообществ, которые испытывают не меньшую потребность в защите от внешнего мира, чем в получении выгод от взаимодействия с ним.

Впервые за 70 лет американский народ выбрал президента, подвергшего беспощадной критике политику, идеи и институты, лежащие в основе послевоенного поведения Соединенных Штатов на мировой арене. Никто не знает, какой именно курс будет проводить администрация Трампа, как будет меняться политика и предпочтения нового президента, когда он столкнется с потоком событий и кризисов. Но никогда еще со времен администрации Франклина Рузвельта не велось таких фундаментальных и глубоких дебатов по поводу американской внешней политики.

Со Второй мировой войны стратегия США формировалась двумя крупными школами мысли, но обе они преследовали цель создать стабильную систему международных отношений, в центре которой Соединенные Штаты. Гамильтонианцы полагали, что США должны прийти на смену Великобритании в качестве «гироскопа мирового порядка», как выразился советник президента Вудро Вильсона Эдвард Хаус в годы Первой мировой, поскольку это отвечает американским интересам. После окончания Второй мировой войны гамильтонианцы создали институты финансовой и оборонной безопасности западного мира ради возрождения мировой экономики, сдерживания Советского Союза и продвижения интересов США. После распада СССР гамильтонианцы удвоили усилия по созданию всемирного либерального порядка, понимаемого прежде всего через призму экономики.

«Вильсонианцы» также считали, что создание мирового либерального порядка отвечает жизненно важным интересам Америки, но подходили к нему с точки зрения ценностей, а не экономики. Считая коррумпированные и авторитарные режимы за рубежом главной причиной конфликтов и насилия в мире, они стремились к новому миропорядку посредством экспорта таких ценностей, как права человека, демократическое управление и власть закона. На поздних этапах холодной войны одно из направлений этого лагеря, либеральные институционалисты, сосредоточили усилия на распространении международных институтов и все более тесной интеграции мирового сообщества на базе их продвижения. Другая же ветвь, неоконсерваторы, полагали, что либеральную повестку лучше всего распространять через односторонние действия Вашингтона (или в добровольном союзе с партнерами-единомышленниками).

Споры между фракциями иногда были острыми и существенными, но происходили в рамках приверженности общему мировому порядку. Однако когда этот проект затрещал по швам в последние десятилетия, непререкаемое влияние глобалистов на внешнюю политику США стало ослабевать. Раздались более националистические голоса, настроенные против глобализма, а общественность все больше разочаровывалась в идее построения мирового порядка, подвергая сомнениям проповеди внешнеполитического истеблишмента.

Джефферсонианская и джексонианская школы, правившие бал до начала Второй мировой войны, но впавшие в немилость в годы расцвета либерального порядка, вернулись с мыслями об отмщении. Джефферсонианцы, включая так называемых современных реалистов, утверждают, что, если Америка будет более сдержанна на международной сцене, это снизит издержки и риски мировой политики. Они стремятся узко определять интересы США и отстаивать их самым безопасным и экономичным способом. Либертарианцы доводят принцип до крайности, находя союзников среди многочисленных левых фракций, выступающих против гуманитарных интервенций, призывают к сокращению военных расходов и к тому, чтобы правительство больше сил и средств тратило на внутренние программы. И сенатор от штата Кентукки Рэнд Пол, и сенатор от штата Техас Тед Круз, похоже, решили, что смогут оседлать поднимающуюся волну джефферсонианского мышления во время республиканских праймериз в рамках президентской кампании. Но Дональд Трамп почувствовал нечто, чего не поняли его политические соперники: по-настоящему восходящая сила в американской политике – вовсе не джефферсонианский минимализм, а джексонианский националистический популизм.

Политика коллективной идентичности бьет рикошетом

Популизм Трампа уходит корнями в мышление и культуру первого президента-популиста Эндрю Джексона. Для джексонианцев, составивших костяк страстных сторонников Трампа, Соединенные Штаты – не политическое государство, созданное и определяемое рядом интеллектуальных предпосылок, восходящих к эпохе Просвещения, и нацеленное на выполнение универсальной миссии. Скорее это национальное государство американского народа, главные задачи и приоритеты которого находятся внутри страны. Джексонианцы рассматривают американскую исключительность не как следствие неоспоримой привлекательности идей или даже исключительного призвания Америки по преобразованию мира, а как следствие уникальной приверженности страны идеям равенства и достоинства каждого гражданина. Роль правительства США, как верят джексонианцы, – осуществлять предназначение страны, заботясь о физической безопасности и экономическом благополучии американского народа на родине. И делать это при минимально возможном вмешательстве в личные свободы, которые делают страну уникальной.

Популистов джексонианского толка внешняя политика волнует лишь время от времени, да и в решении общеполитических вопросов они принимают лишь эпизодическое участие. Потребовалось особое сочетание сил и тенденций для мобилизации данного мировоззрения в прошедшем избирательном цикле, и большинство этих сил действовали внутри страны. Стремясь объяснить всплеск джексонианских настроений, обозреватели изучают такие факторы, как стагнация заработной платы, потеря качественных рабочих мест неквалифицированными рабочими, упадок гражданской жизни, наркомания, которой заражены крупные города по всей стране. Но это частичный и неполный взгляд на происходящее.

Коллективная идентичность и культура исторически играли важную роль в американской политике, и 2016 г. не был исключением. Джексонианская Америка чувствовала себя на осадном положении, поскольку ее ценности подвергались нападкам, а будущее оказалось под угрозой. При всех своих недостатках Трамп казался джексонианцам единственным кандидатом, готовым сражаться за их выживание.

Некоторые события пробуждают у джексонианцев неподдельный интерес, и они включаются в политическую жизнь, но ненадолго. Одно из таких событий – война. Когда нападает враг, джексонианцы встают на защиту родины. Самый сильный фактор, влияющий на их участие во внутренней политике, – понимание того, что американскому миру, который им так дорог, угрожают внутренние враги, будь то сговор элит или иммигранты разного происхождения. Джексонианцев беспокоит, что правительство может оказаться во власти враждебных сил, намеренных преобразить суть Соединенных Штатов. Коррупция их не слишком тревожит, поскольку они считают ее неискоренимым злом. Но глубоко волнует то, что они считают извращением: когда политики пытаются использовать правительство для угнетения, а не защиты народа. А именно это, по мнению джексонианцев, происходит в последние годы, когда могущественные силы в американской элите, включая истеблишмент обеих партий, действуют сообща против их интересов. Из этого следует вывод о непатриотичности верхушки; «патриотизм» же определяется как инстинктивная лояльность благополучию и ценностям джексонианской Америки. И по большому счету это недалеко от истины. Многие американцы с космополитическим мировоззрением считают своей главной этической задачей работу во благо человечества в целом. Джексонианцы же полагают, что главный нравственный долг – забота о благополучии граждан США и процветании Отечества. Если космополиты считают джексонианцев отсталыми шовинистами, то джексонианцы числят космополитическую элиту в предателях американского народа, поскольку космополиты не ставят благополучие сограждан на первое место.

Сомнение джексонианцев в патриотизме элиты усугубилось в последние десятилетия, когда страна стала проводить выборочную политику коллективной идентичности. Сегодня мы видим множество гражданских, политических и академических движений, отстаивающих интересы разных этнических, расовых, гендерных и религиозных групп. Элиты постепенно соглашаются с требованиями культурного признания, которые выдвигают афроамериканцы, латиноамериканцы, женщины, ЛГБТ-сообщество, коренные народы Америки, американцы-мусульмане. Большинство джексонианцев не вписываются ни в одну из этих категорий, что еще больше осложняет ситуацию.

Белые американцы, объединяющиеся в соответствии со своей европейской этнической принадлежностью, сталкиваются с некоторым противодействием. Например, у американцев итальянского и ирландского происхождения имеются давние и славные традиции организации клубов и обществ по принципу идентичности. Но эти старейшие этнические общины приходят в упадок, поскольку существует негласное табу на выпячивание европейского происхождения белых американцев. Таким образом, многие белые оказались в обществе, которое постоянно твердит о важности идентичности, ценит этническую самобытность и предлагает экономические выгоды и социальные преференции всем, кроме них. Для американцев смешанного европейского происхождения или для миллионов людей, считающих себя просто американцами, существует мало приемлемых способов прославлять свое наследие или хотя бы заявить о нем.

Тому есть множество причин, уходящих корнями в сложный процесс интеллектуального осмысления истории США. Однако они вовсе необязательно понимаются на интуитивном уровне оставшимися без работы фабричными рабочими и их семьями. Растущее сопротивление многих белых избирателей так называемой «политкорректности», равно как и растущее желание сформулировать собственное понимание групповой идентичности иногда (но отнюдь не всегда) может смахивать на расизм. Однако люди, которым все время внушают, что они расисты, если позитивно думают о своих корнях или своем происхождении, в конце концов решат извлечь максимум пользы из своего расизма, коль скоро их все равно в этом обвиняют. Появление так называемого движения «альт-райт», или альтернативные правые, по крайней мере отчасти объясняется этими чувствами.

Возникновение движения «Жизнь чернокожих имеет значение» и разрозненные, иногда насильственные протесты против полицейского произвола в последние годы несколько размыли общую картину культурного отчуждения джексонианцев – опять-таки, не только из-за расового вопроса. Джексонианцы инстинктивно поддерживают полицию и армию. С их точки зрения, люди на передовой линии фронта по защите общества иногда допускают ошибки, но это неизбежно в пылу сражения или при столкновении с преступниками. Многие джексонианцы считают, что несправедливо и даже аморально требовать от солдат или полицейских рисковать жизнью и подвергать себя стрессу, если диванные критики будут потом рассуждать о том, был ли у них другой выбор. Следовательно, протесты, которые многие американцы расценили как поиск справедливости, джексонианцы зачастую расценивают как нападки на общественный порядок и правоохранительные органы.

Контроль над огнестрельным оружием и иммиграцией – два других вопроса, которые высветили убеждение многих избирателей в том, что политический истеблишмент обеих партий враждебен главным национальным ценностям. Люди, не принадлежащие к лагерю джексонианцев, зачастую не могут понять, как сильно тех затрагивают эти вопросы и как предложения, касающиеся контроля над стрелковым оружием и реформы иммиграционного законодательства, усиливают у них подозрение, что космополитическая элита все взяла под контроль.

Право на ношение оружия играет уникальную и священную роль в джексонианской политической культуре, и многие джексонианцы считают Вторую поправку самой важной в Конституции. Они верят, что право на революцию, закрепленное в Декларации независимости – это крайняя мера, на которую свободолюбивые люди могут пойти, чтобы защитить себя от тирании – и полагают, что данным правом невозможно будет воспользоваться в случае запрета на ношение оружия. Для них право каждой семьи на самозащиту без упования на государство – не абстрактный идеал, а практическая необходимость – и нечто, до чего элитам нет дела, или чему они активно противостоят (джексонианцев все больше заботит то, что демократы и центристы-республиканцы пытаются разоружить их; это одна из причин, по которой массовые убийства из стрелкового оружия и последующие призывы к контролю над ним порождают всплески продаж оружия, несмотря на общее снижение преступности).

Что касается иммиграции, то здесь большинство людей, не принадлежащих к джексонианскому лагерю, неверно интерпретируют источник и характер озабоченности. В обществе ведется много дискуссий о влиянии иммиграции на заработную плату низкоквалифицированных рабочих; идут разговоры о ксенофобии и исламофобии. Но в 2016 г. джексонианцы стали смотреть на иммиграцию как на умышленную и сознательную попытку маргинализировать их в собственной стране. Теория демократов о «формирующемся демократическом большинстве» на базе неуклонного снижения голосующего белого населения в процентном отношении была расценена джексонианской Америкой как заговор с целью умышленного изменения демографии американского общества. Когда джексонианцы слышат о том, что элиты поддерживают высокий уровень иммиграции и видят, что тех не беспокоит проблема незаконной иммиграции – они не думают сразу же о своих бумажниках. По их мнению, элита таким способом стремится отстранить их от власти в политическом, культурном и демографическом отношении. Недавно прокатившаяся по стране волна непредсказуемых терактов привела к тому, что проблемы иммиграции и личной безопасности слились в одно «ядовитое» целое.

Короче, в ноябре многие американцы выразили своим голосованием отсутствие доверия не к конкретной партии, а к правящему классу в более общем смысле и связанной с ним мировой космополитической идеологии. Многие голосовавшие за Трампа были меньше озабочены проталкиванием какой-то конкретной программы; прежде всего они хотели остановить приближение страны, как им казалось, к неминуемой катастрофе.

Что ждет впереди

Что все это означает для внешней политики США? Многие прежние президенты существенно пересматривали свои идеи и мировоззрение, оказавшись в Овальном кабинете и, наверно, Трамп не будет исключением. Не вполне ясно также, к каким последствиям приведут его попытки воплотить в жизнь свою нетрадиционную политику (неудача может разочаровать джексонианцев и отвратить их от бывших героев; именно это произошло с президентом Джорджем Бушем-младшим, подобное грозит и Трампу).

В настоящий момент джексонианцы скептически настроены в отношении политики взаимодействия со всем миром, проводимой Соединенными Штатами как гарантом построения либерального порядка. Однако ими больше движет недоверие людям, проводящим внешнюю политику, своего же четкого и однозначного альтернативного плана действий у них нет. Они возражают против недавно заключенных торговых соглашений не потому, что понимают детали и последствия этих чрезвычайно сложных договоренностей, а потому что, по их мнению, американские переговорщики не руководствовались интересами США. Большинство джексонианцев не слишком хорошо разбираются во внешней политике и не надеются стать экспертами в этой области. Для них лидерство – вопрос доверия. Если они верят в лидера или политическое движение, то готовы соглашаться даже с той политикой, которая может казаться неразумной и противоречащей здравому смыслу. Они больше не доверяют американскому истеблишменту, и пока доверие не восстановится, будут держать Вашингтон на коротком поводке. Если перефразировать то, что неоконсерватор-интеллектуал Ирвинг Кристол написал о сенаторе Джозефе Маккарти в 1952 г., джексонианцы знают о Трампе одно: он безоговорочно на их стороне. Они не могут сказать того же о политических элитах страны. Вряд ли их озабоченность можно считать нелегитимной, потому что проект США по построению мирового порядка отнюдь не процветает.

В последнюю четверть века западные политики увлеклись опасно упрощенческими идеями. Они посчитали, что капитализм удалось укротить, и он больше не приведет к экономическим, социальным и политическим потрясениям. Им казалось, что нелиберальные идеологии и политические эмоции выброшены на свалку истории, и в них верят лишь откровенные неудачники – люди, «хватающиеся за оружие, религию или антипатию к непохожим на них людям… для объяснения собственных неудач», – как выразился Барак Обама в своей знаменитой речи 2008 года. Время и нормальные исторические процессы разрешат проблему, построение либерального мирового порядка было лишь вопросом проработки деталей.

В свете такого мировоззрения многие события последних лет – от терактов 11 сентября и войны с терроризмом до финансового кризиса и подъема гневного националистического популизма по обе стороны Атлантики – оказались неприятным сюрпризом. Становится все яснее, что глобализация и автоматизация способствуют разрушению той социально-экономической модели, которая лежала в основе послевоенного процветания и социального мира внутри Америки, и на следующем этапе развития капитализма вызов будет брошен самому фундаменту мирового либерального порядка и многим его национальным основам. В этом новом мировом беспорядке нельзя больше отрицать влияние политики идентичности. Западные элиты уверовали, что в XXI веке космополитизм и глобализм восторжествуют над автаркией и приверженностью своей этнической группе. Они не поняли глубоких корней коллективной идентичности в человеческой психике, а также того, что корни должны прорасти и найти выход в виде соответствующей внутренней и внешней политики. Не поняли они и того, что те самые силы социально-экономического развития, которые закреплялись с помощью космополитизма и глобализации, в итоге породят возмущение, сопротивление и восстание по мере того, как общественность (Gemeinschaft) будет отторгать рыночное общество (Gesellschaft), выражаясь терминами классической социологии, принятыми столетие тому назад.

Следовательно, вызов для мировой политики в грядущие дни – не столько в том, чтобы завершить построение либерального миропорядка на традиционных принципах, сколько найти способ остановить размывание либерального миропорядка и стабилизировать систему международных отношений на более устойчивой основе. Мировой порядок должен опираться не на консенсус элит и баланс сил, а на свободный выбор национальных сообществ, которые испытывают не меньшую потребность в защите от внешнего мира, чем в получении выгод от взаимодействия с ним.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 2, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 10 апреля 2017 > № 2134533 Уолтер Рассел Мид


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110713 Уолтер Рассел Мид

Возвращение геополитики

Ответный удар ревизионистских держав

Резюме: Знаменитый тезис Фукуямы о том, что после холодной войны наступил «конец истории», касался идеологии. Но многие восприняли распад СССР еще и как конец геополитики. Это оказалось иллюзией.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 3, 2014 год.

2014 г. начался очень бурно – на первый план вновь вышло геополитическое соперничество. Российские вооруженные силы захватывают Крым, Китай выступает с агрессивными заявлениями из своей прибрежной акватории, Япония отвечает на это все более резко, Иран пытается использовать альянс с Сирией и «Хезболлой», чтобы доминировать на Ближнем Востоке… Словом, старомодные силовые игры возвращаются в международные отношения.

Соединенные Штаты и Европейский союз обеспокоены таким поворотом событий. Они предпочли бы оставить в прошлом территориальные и силовые проблемы геополитики, сосредоточиться на вопросах мирового порядка и глобального управления, связанных с либерализацией торговли, нераспространением ядерного оружия, правами человека, верховенством закона, изменениями климата и т.д. С момента окончания холодной войны главной целью внешней политики США и ЕС было смещение акцента международных отношений с противостояний с нулевой суммой на тематику обоюдной выгоды. Втягивание в соперничество, от которого веет временами старой школы международных отношений, как сейчас на Украине, не только отвлекает от важных тем, но и влияет на сам характер международной политики. Атмосфера становится мрачной, перспективы поддержания и продвижения мирового порядка туманны.

Но Запад и не мог рассчитывать на то, что классические приемы геополитики так легко уйдут в прошлое. Крах Советского Союза был истолкован в корне неверно: речь шла об идеологическом триумфе либеральной капиталистической демократии над коммунизмом, а не о том, что жесткий режим отжил свой век. Китай, Иран и Россия так и не смирились с геополитическим порядком, сложившимся после холодной войны, и предпринимают все более активные попытки его разрушить. Процесс не будет мирным, и, независимо от того, преуспеют ли в этом ревизионисты, их действия уже подорвали баланс сил и изменили динамику международной политики.

Ложное чувство безопасности

Когда закончилась холодная война, многие американцы и европейцы, по всей видимости, думали, что наиболее жгучие геополитические вопросы в принципе решены. Оставалось несколько относительно менее значимых проблем, таких как раздираемая противоречиями бывшая Югославия и палестино-израильский конфликт. Границы, военные базы, борьба за национальное самоопределение и раздел сфер влияния перестанут, как они полагали, быть важнейшими проблемами мировой политики.

Людей нельзя винить в том, что им свойственно надеяться. Подход Запада к реалиям мира после биполярного противостояния был разумным. Вообще трудно представить, как обеспечить стабильность, не отказавшись от геополитического соперничества в пользу либерального миропорядка. Однако на Западе часто забывают о том, что сам этот проект базируется на геополитическом фундаменте, заложенном в начале 1990-х годов.

Реалии тогдашней Европы включали объединение Германии, распад Советского Союза, интеграцию государств бывшего Варшавского договора и республик Балтии в НАТО и Евросоюз. На Ближнем Востоке это доминирование суннитских держав – союзниц США (Саудовской Аравии, государств Персидского залива, Египта и Турции) и взаимное сдерживание Ирана и Ирака. В Азии – безоговорочное господство Соединенных Штатов, имевших договоры о безопасности с Японией, Южной Кореей, Австралией, Индонезией и другими странами региона.

Такое положение отражало тогдашнее соотношение сил, и оно оставалось стабильным, пока эта расстановка не менялась. К сожалению, многие наблюдатели ошибочно восприняли геополитические условия, временно сложившиеся в начале 1990-х гг., и окончательный исход идеологической борьбы между либеральной демократией и советским коммунизмом как единое целое. Знаменитый тезис политолога Фрэнсиса Фукуямы о том, что с завершением холодной войны наступил «конец истории», касался идеологии. Но для многих распад СССР означал не только прекращение идеологической борьбы человечества, но и финал геополитики.

На первый взгляд, такой вывод представлялся экстраполяцией аргументов Фукуямы, а не их искажением. В конце концов, идея конца истории вытекала из геополитических последствий идеологической борьбы со времен немецкого философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, который сформулировал ее в начале XIX века. По мнению Гегеля, битва при Йене в 1806 г. положила конец войне идей. Для Гегеля полный разгром прусской армии Наполеоном в результате короткой кампании символизировал триумф Французской революции над лучшей армией предреволюционной Европы. Это означало конец истории, утверждал Гегель, потому что в будущем только государства, перенявшие принципы и методы революционной Франции, будут способны соперничать и выживать.В приложении к реалиям постбиполярного мира аргумент был истолкован в том духе, что в будущем, чтобы сохранять способность к конкуренции, государства должны перенять принципы либерального капитализма. Закрытые коммунистические общества типа СССР явили полное отсутствие творческой инициативы и неспособность развернуть эффективное производство. Поэтому они не смогли соперничать с либеральными государствами ни в экономическом, ни в военном отношении. Их политические режимы оказались непрочными, поскольку либеральная демократия – единственная форма общественного устройства, обеспечивающая свободу и человеческое достоинство, столь необходимые для поддержания стабильности современного общества.

Чтобы успешно бороться с Западом, нужно уподобиться ему, но тогда возникает риск превратиться в слабое пацифистское общество, не готовое вообще ничего отстаивать. Поэтому угроза миру может исходить только от «государств-изгоев», вроде Северной Кореи, но, хотя у них достаточно воли, чтобы бросить вызов Западу, устаревшая политическая и социальная структура не позволит им подняться выше уровня простого раздражителя (если, конечно, они не обзаведутся ядерным оружием).

Таким образом, бывшие коммунистические государства, включая Россию, оказались перед выбором. Они могли запрыгнуть на подножку уходящего экспресса модернизации и стать либеральными, открытыми и миролюбивыми, а могли продолжать держаться за свое оружие и свою культуру и смотреть, как их обгоняет весь остальной мир.

Вначале казалось, что это сработало. История закончилась, фокус сместился с геополитики на развитие экономики и ядерное нераспространение, в международной политике на первый план вышли такие вопросы, как изменение климата и торговля. В совокупности «закат геополитики» и «конец истории» открывали перед Соединенными Штатами заманчивые перспективы: меньше вкладывать в международную систему и больше от нее получать. Можно было сократить военные расходы, урезать ассигнования Госдепартаменту и уделять меньше внимания внешней политике – а мир все равно оставался бы процветающим и все более свободным.

Такое видение казалось привлекательным и либералам, и консерваторам. Администрация Билла Клинтона сократила бюджеты Пентагона и Госдепа и с трудом убедила Конгресс продолжать выплачивать взносы в ООН. В то же время политики полагали, что международная система станет более прочной и всеобъемлющей, продолжая при этом отвечать американским интересам. Республиканские неоизоляционисты, в частности бывший член Палаты представителей от Техаса Рон Пол, утверждали, что, учитывая отсутствие серьезных геополитических вызовов, Соединенные Штаты могут существенно сократить расходы на военные нужды и международную помощь, продолжая получать выгоду от глобальной экономической системы.

После 11 сентября 2001 г. президент Джордж Буш-младший строил внешнюю политику, рассматривая в качестве единственно опасных оппонентов ближневосточных террористов. Поэтому он начал против них длительную войну. В некотором отношении казалось, что мир вернулся в поле истории. Но представление администрации Буша о том, что демократию можно быстро перенести на арабский Ближний Восток, начиная с Ирака, свидетельствовало о глубокой вере в американскую фортуну.

Президент Барак Обама исходил из убеждения, что «война против терроризма» чрезмерно раздута, история действительно закончилась и, как и во времена Клинтона, приоритетом является распространение либерального мирового порядка, а не классические геополитические игры. Администрация сформулировала амбициозную повестку дня по поддержанию этого порядка: противодействие стремлению Ирана получить ядерное оружие; урегулирование палестино-израильского конфликта; глобальный договор об изменении климата; масштабные торговые соглашения в Тихоокеанском регионе и в Атлантике; договоры по контролю над вооружениями с Россией; налаживание отношений США с мусульманским миром; продвижение права на однополые браки; восстановление доверия европейских союзников и прекращение войны в Афганистане. Обама планировал значительно сократить военные расходы и уменьшить вовлеченность в дела ключевых регионов мира – Европы и Ближнего Востока.

Ось короедов?

Все эти благие намерения вот-вот пройдут проверку. Спустя четверть века после падения Берлинской стены мир выглядит менее постисторическим. Об этом говорит противостояние между ЕС и Россией по поводу Украины, в результате которого Москва присоединила Крым; активная конфронтация Китая и Японии в Восточной Азии; межрелигиозные конфликты как элемент международного соперничества и гражданские войны на Ближнем Востоке. Разными способами и с разными целями Китай, Иран и Россия пытаются пересмотреть итоги политического урегулирования коллизий холодной войны.

Отношения между этими тремя ревизионистскими державами очень непростые. В долгосрочной перспективе Россия опасается подъема Китая. Взгляды Тегерана на мировое устройство практически не совпадают с представлениями Пекина и Москвы. Иран и Россия экспортируют нефть и заинтересованы в том, чтобы цены оставались высокими; Китай – крупнейший потребитель, и ему было бы выгодно снижение цен. Политическая нестабильность на Ближнем Востоке может дать преимущества Ирану и России, но представляет серьезные риски для Китая. Поэтому говорить о стратегическом альянсе трех государств не приходится, а со временем, особенно если им удастся подорвать американское влияние в Евразии, противоречия между ними, скорее всего, усилятся.

Единственное, в чем они не перечат друг другу, так это убеждение в необходимости пересмотреть статус-кво. Россия хочет восстановить Советский Союз, насколько это возможно. Китай не намерен ограничиваться второстепенной ролью в мировых делах и не готов принять нынешний уровень влияния Соединенных Штатов в Азии и территориальный статус-кво в регионе. Иран мечтает изменить нынешний порядок на Ближнем Востоке, где лидирует Саудовская Аравия и доминируют суннитские государства, став его центром.

Лидеры трех стран также едины во мнении, что основным препятствием на пути к воплощению их ревизионистских планов является мощь США. Их враждебность по отношению к Вашингтону и поддерживаемому им миропорядку носит одновременно наступательный и оборонительный характер: они не только надеются, что ослабление Америки поможет установить собственные порядки в соответствующих регионах, но и опасаются, что Вашингтон попытается их свергнуть в случае роста недовольства внутри. Ревизионисты стараются избегать прямой конфронтации с Соединенными Штатами, за исключением тех редких случаев, когда ситуация явно складывается в их пользу (как при вторжении России в Грузию в 2008-м и при захвате и аннексии Крыма в этом году). Вместо того чтобы напрямую бросить вызов статус-кво, они ищут возможности ослабить нормы и отношения, на которые он опирается.

С тех пор как Обама стал президентом, каждая из трех стран реализовывала определенную стратегию с учетом своих сильных и слабых сторон. Парадоксально, но Китай, обладающий наибольшим из всей тройки потенциалом, недоволен результатами больше других. Его попытки укрепить позиции в регионе лишь прочнее сплотили азиатских союзников вокруг США и подогрели национализм в Японии. По мере роста возможностей Пекина у Токио все меньше надежды. Стремление Китая к власти встретит адекватное сопротивление Японии, и напряженность в Азии, скорее всего, отразится на глобальной экономике и международной политике.

Иран, по многим аспектам самое слабое из трех государств, оказался самым успешным. Вторжение американских войск в Ирак и их преждевременный вывод позволили Тегерану укрепить давние связи с основными центрами влияния вдоль иракской границы, что существенно изменило конфессиональный и политический баланс сил в регионе. В Сирии Иран при содействии «Хезболлы», своего давнего союзника, смог остановить наступление повстанцев и поддержать правительство Башара Асада, несмотря на активное противодействие со стороны США. Триумфальное шествие Realpolitik в регионе серьезно повысило влияние и авторитет Ирана. В целом «арабская весна» ослабила суннитские режимы, баланс сил продолжает смещаться в пользу Тегерана. Этому способствуют и растущие разногласия между суннитскими правительствами по поводу «Братьев-мусульман», их последователей и ответвлений.

Россия оказалась ревизионистом средней руки – более влиятельным, чем Иран, но слабее Китая, более успешным в геополитике, чем КНР, но не добившимся таких результатов, как Иран. России удалось достаточно эффективно вбить клинья в отношения между Германией и США, но стремление президента Владимира Путина возродить Советский Союз сковано недостаточными экономическими возможностями страны. Чтобы построить реальный евразийский блок, как мечтает Путин, России придется списать долги и оплачивать счета бывших советских республик, а это непозволительная роскошь.

Несмотря на подобную слабость замысла, российский президент тем не менее действовал необычайно успешно, срывая проекты Запада на бывшей советской территории. Ему удалось остановить экспансию НАТО, Грузия лишилась части территории, Армения вошла в сферу влияния России, присоединен Крым. Действия по ситуации на Украине стали неожиданным, неприятным и унизительным ударом для Запада. С западной точки зрения, Путин обрекает свою страну на беспросветное будущее – бедность и маргинализацию. Но Путин не верит, что история закончилась. На его взгляд, он укрепил свою власть внутри страны и напомнил враждебным западным державам, что у русского медведя по-прежнему острые когти.

Державы, которые будут

Ревизионистские державы преследуют различные цели и обладают далеко не одинаковыми возможностями, поэтому обеспечить глобальное, системное противодействие им, как это было во времена СССР, невозможно. Как следствие, американцы очень медленно осознают, что эти государства подорвали евразийский геополитический порядок и затруднили реализацию планов США и Европы по строительству выгодного всем постисторического миропорядка.

Следы ревизионистской деятельности остались повсюду. В Восточной Азии, где расположены самые быстрорастущие экономики мира, агрессивная позиция Китая пока не принесла ощутимых геополитических результатов, но уже кардинально изменила политическую динамику. Политика в Азии сегодня строится вокруг национального соперничества, территориальных претензий, наращивания ВМС и весьма схожих между собой исторических споров. Возрождение национализма в Японии как реакция на действия Китая запустило в регионе процесс, когда националистический подъем в одной стране подпитывает аналогичные настроения в соседних. Китай и Япония используют все более жесткую риторику, наращивают военные расходы, чаще провоцируют двусторонние кризисы и в целом все более явно вводят в практику противостояние с нулевой суммой.

Европейский союз по-прежнему остается в постисторической эпохе, но республики бывшего СССР за пределами Евросоюза живут в совершенно иных реалиях. В последние несколько лет надежды на трансформацию бывшего Советского Союза в постисторический регион померкли. Захват украинской территории Россией – только последний из серии шагов, превративших Восточную Европу в зону острого геополитического конфликта и сделавших невозможным стабильное и эффективное демократическое управление за пределами стран Балтии и Польши.

На Ближнем Востоке ситуация еще острее. Мечты о том, что арабский мир решительно движется к демократии, – а ими руководствовались администрации Буша и Обамы во внешней политике, – не оправдались. Вместо того чтобы строить либеральный порядок в регионе, Соединенные Штаты столкнулись с разваливающейся государственной системой, созданной еще в 1916 г. в результате соглашения Сайкса-Пико, по которому были разделены ближневосточные провинции Османской империи. Система управления разрушена в Ираке, Ливане и Сирии. Обама предпринимает максимум усилий, чтобы отделить рост влияния Ирана в регионе как геополитическую составляющую от вопроса соблюдения им Договора о нераспространении ядерного оружия. Но из-за того, что Израиль и Саудовская Аравия опасаются региональных амбиций Ирана, делать это все труднее.

Еще одним препятствием на пути заключения соглашений с Ираном является Россия, которая использовала свое место в Совете Безопасности ООН и поддержку Асада, чтобы помешать США добиться целей в Сирии.

Россия считает влияние на Ближнем Востоке важным фактором соперничества с Соединенными Штатами. Это не означает, что Москва на рефлекторном уровне будет противодействовать США, используя каждую возможность, но взаимовыгодные решения, к которым так стремятся американцы, иногда будут заложниками российских геополитических интересов. Решая, как надавить на Россию в связи с украинским кризисом, к примеру, Белый дом не может не просчитывать возможные последствия для ее позиции по войне в Сирии и ядерной программе Ирана. Россия не способна превратиться в гораздо более богатую или более крупную державу, но ей удалось утвердить себя как более важный фактор в американском стратегическом планировании, и теперь у нее в руках рычаги, которые она может использовать, чтобы добиться важных для себя уступок.

Успех ревизионистских держав осложняет положение государств, обеспечивающих статус-кво. Ухудшение ситуации особенно заметно в Европе, где катастрофа с единой валютой разделила общественное мнение и заставила сосредоточить все внимание на проблемах ЕС. По-видимому, Евросоюзу удалось избежать худших последствий кризиса евро, но его готовность и способность предпринимать эффективные действия за пределами европейских границ существенно подорвана.

Соединенные Штаты не испытали того экономического недуга, который пришлось перенести Европе. Но страна столкнулась с тяжелым внешнеполитическим наследием эры бушевских войн – масштабной системой слежки, медленным восстановлением экономики, непопулярным законом о здравоохранении. Общество охвачено пессимизмом. Американцы, придерживающиеся как левых, так и правых взглядов, ставят под сомнение преимущества нынешнего миропорядка и компетентность его архитекторов. К тому же простые обыватели разделяют мнение элиты о том, что в мире после холодной войны Америка должна меньше вкладывать в международную систему и больше от нее получать. Поскольку этого не произошло, люди стали винить своих лидеров. В любом случае общество не жаждет новых масштабных инициатив дома или за границей, а циники с презрением и скукой отворачиваются от поляризованного Вашингтона.

Придя к власти, Обама планировал сократить военные расходы и уменьшить значимость внешнеполитических вопросов, укрепляя при этом либеральный миропорядок. Пройдя чуть больше половины своего президентского пути, он оказался вовлеченным в разного рода геополитические соперничества, которых надеялся избежать. Реваншизм Китая, Ирана и России пока не разрушил миропорядок, сложившийся в Евразии после холодной войны; возможно, и не разрушит. Но эти государства превратили бесспорный статус-кво в оспариваемый. Американские президенты больше не обладают свободой действий при продвижении либеральной системы, им приходится укреплять геополитический фундамент.

Сумерки истории

22 года назад Фукуяма опубликовал книгу «Конец истории и последний человек», но возвращение геополитики в современный мир, кажется, окончательно опровергает его тезисы. И все же реальность намного сложнее.

Идея конца истории, напоминал читателям Фукуяма, принадлежит Гегелю. Последний утверждал, что, хотя революционное государство восторжествовало над старым режимом, противостояния и конфликты продолжатся. Он предсказывал мятежи на периферии, даже когда коренные земли европейской цивилизации перейдут в постисторическую эпоху. Учитывая, что к периферии Гегель относил Китай, Индию, Японию и Россию, неудивительно, что спустя более 200 лет мятежи не прекратились. Мы живем скорее в период сумерек истории, нежели ее конца.

Если взять за основу гегелевское представление об историческом процессе, сегодня можно было бы сказать, что с начала XIX столетия мало что изменилось. Чтобы обладать влиянием, государства должны предлагать идеи и развивать институты, которые позволяют им использовать титанические силы индустриального и информационного капитализма. Альтернативы нет – общества, которые не способны или не готовы идти по этому пути, превращаются в марионеток истории, а не ее творцов.

Но путь к постмодернити тернист. Чтобы укрепить свою мощь, Китаю, например, придется пройти процесс экономического и политического развития, требующего решения проблем, с которыми сталкивалось и современное западное общество. Однако нельзя быть уверенным, что движение Китая к стабильной либеральной современности будет менее бурным, чем, скажем, Германия. Сумерки истории – ?неспокойное время.

Вторая часть книги Фукуямы привлекла к себе меньше внимания – возможно, потому, что была не слишком лестной для Запада. Рассуждая о том, каким будет постисторическое общество, Фукуяма пришел к обескураживающему открытию. В мире, где главные проблемы решены и геополитика подчинена экономике, человечество будет очень похоже на склонного к нигилизму «последнего человека», созданного воображением философа Фридриха Ницше. Это самовлюбленный потребитель без особых устремлений, если не считать очередной поездки в торговый центр.

Другими словами, люди будут очень напоминать сегодняшних европейских чиновников или вашингтонских лоббистов. Они достаточно компетентны, чтобы решать свои проблемы в среде постисторических людей, но им трудно понять мотивы и противодействовать стратегии силовых политиков старого образца. В отличие от менее развитых и менее стабильных оппонентов, постисторические люди не готовы чем-то жертвовать, они сосредоточены на ближайшей перспективе, легко отвлекаются и не способны на дерзновенные поступки.

Реалии личной и политической жизни в постисторическом обществе кардинально отличаются от ситуации в таких странах, как Китай, Иран и Россия, где солнце истории еще высоко. Дело не только в личностях и ценностях, которые выходят на передний план, – по-разному работают институты, и сами общества сформированы на иной идеологии.

Общество, где преобладают ницшеанские «последние люди», не понимает и недооценивает своих предположительно примитивных оппонентов в считающихся отсталыми обществах. Это подобно слепому пятну, которое, пусть и временно, но закрывает другие преимущества этих стран. Возможно, история неумолимо течет в направлении либеральной капиталистической демократии, а солнце истории действительно может скрыться за горами. Но даже если тень увеличится и появятся первые звезды, такие фигуры, как Путин, останутся на мировой политической сцене. Они не исчезнут в ночи, а будут бороться до последнего луча света.

Уолтер Рассел Мид – профессор внешней политики и гуманитарных наук в колледже «Бард» имени Джеймса Кларка Чейса и обозреватель журнала The American Interest.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110713 Уолтер Рассел Мид


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter