Всего новостей: 2525914, выбрано 4 за 0.030 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фирсов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияСМИ, ИТМедицинавсе
Россия. СФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 марта 2018 > № 2544793 Алексей Фирсов

Пожар в системе. Социальные последствия трагедии в Кемерове

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Дистанция между населением и государством станет все более драматичной. Государство все больше будет восприниматься как внешняя, почти обезличенная и недружественная сила, не способная защитить своих граждан, но обладающая репрессивным ресурсом и высокими декларативными амбициями

Кемеровская трагедия повергла страну в эмоциональный парализующий шок. Продолжив и вызвав в актуальной памяти ряд предыдущих массовых катастроф, она получит долгосрочные социальные последствия. Эти тренды в общественных настроениях не охватят, конечно, все население страны, но получат отчетливое, ярко выраженное звучание.

Огромные пластиковые ангары под названием «торгово-развлекательные центры» еще долго будут под подозрением, а их посещение будет долго вызывать устойчивые ассоциации с событиями в Кемерово. Этот вид бизнеса скомпрометирован.

Дистанция между населением и государством станет все более драматичной. Государство все больше будет восприниматься как внешняя, почти обезличенная и недружественная сила, не способная защитить своих граждан, но обладающая репрессивным ресурсом и высокими декларативными амбициями. Россию еще больше станет охватывать волна жесткой критики истеблишмента, которая стала общим местом в современном мире.

Получит подтверждение чувство глубокой нравственной и управленческой коррозии, лежащей в основании системы, которую невозможно ликвидировать отдельными кадровыми замещениями. Усилится разрыв между публичной риторикой и реальными процессами внутри общества.

Публичная картинка победы Владимира Путина в президентской кампании будет вытеснена из общественного поля через хронологическую связь с трагедией. На дальнейший образ президента существенно повлияет форма его реакции на это событие.

Продолжится формирование накопленного эффекта от череды подобных по эмоциональным эффектам историй. Не факт, что именно в этот раз, но еще один или два подобных случая суммарно вызовут последствия, сопоставимые с колоссальной имиджевой катастрофой, которая получит необратимое влияние на ментальное здоровье нации и будущее всей общественной системы.

В комбинации с нарастающим внешним давлением трагедия будет определять отношение к стране как к крайне специфичному политическому пространству. При этом государство будет признаваться недееспособным в работе по снижения репутационного урона. Иными словами, часть социально активного населения будет скрыто (не обязательно при внешних декларациях) стесняться принадлежности к России, что создаст сложный психологический комплекс.

Снизится имиджевый эффект от военных технологических разработок по принципу: зачем нам разящее всех оружие, если нет возможности защищать людей внутри государства.

Очевидно, произойдет, вернее, уже произошла имиджевая катастрофа для региональных властей и чиновников, связанных с пожаром, в первую очередь, для губернатора Амана Тулеева и руководства МЧС.

Повысится уровень социального пессимизма, не столько за счет самой трагедии, сколько за счет ощущения невозможности изменений и отсутствия у государства инструментов канализации настроений в прямое позитивное или даже протестное действие.

Те слои населения, которые имеют возможности выезда за рубеж на постоянное место жительства, постараются этим воспользоваться. Причем ключевым аргументом для них станет следующее соображение: «Мы делаем это даже не для себя, а для своих детей».

Россия. СФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 марта 2018 > № 2544793 Алексей Фирсов


Россия. ЮФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 июля 2017 > № 2252072 Алексей Фирсов

Судья и психоанализ. Портрет уходящей недели

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Почему людей больше раздражает не Сечин со своей яхтой, а свадьба в семье местного чиновника

Ключевая проблема, которая лежит в основании нынешней модели общества, — это колоссальные социальные диспропорции, нарушение интуитивно понимаемого принципа социальной справедливости. Даже такой популярный сюжет как коррупция приобретает свою значимость именно как причина этих диспропорций; сама по себе коррупция мало кого бы трогала в России ввиду своей тотальности. Но она становится способом для объяснений парадоксов окружающей жизни.

Сюжеты, подобные свадьбе дочери судьи Елены Хахалевой, плохи тем, что они активируют скрытые социальные обиды, дают им символическое выражение, как во фрейдизме сон служит символом скрытых в человеке комплексов. Но, в отличие от психоанализа, никакой внятной терапии государственная идеология сегодня предложить не может, предпочитая просто вытеснять проблему. Ведет это, как известно, к острым неврозам.

Конечно, можно успокаивать себя тем, что техника блокировки социальных неврозов становится все более изощренной: мощные психотропные вещества, хорошо обученные санитары, дозированная картина мира не позволят пациентам буйствовать в палате. Но здесь, возможно, купируются только старые, классические риски. Одновременно со средствами контроля прогресс производит и способы их обойти или использовать в деструктивных целях.

Политолог Глеб Кузнецов описывает нам явление «краснодарской свадьбы» через призму распространенного в регионах социального цинизма:

«Так называемый простой человек в любом субъекте федерации постоянно сталкивается с условной Хахалевой: местечковыми олигархами — судебными, административными, из бизнеса или политики. Показная роскошь региональных элит вызывает огромный отклик и большое возмущение — это истории из обычной жизни. Наши элиты не понимают, в каком мире они живут, они, в отличие от Запада, не научились жить изолированно. Семейные кланы, сочетающие экономические возможности, присутствие в политике и в судебной власти, — обычное дело в западном мире, но там люди научились жить своей жизнью, не выставляя ее напоказ. Наша элита не ощущает, что не надо показывать себя обществу, что надо контролировать показное потребление. Раздражает людей не условный Сечин со своей супругой и яхтой, а местный чиновник, с которым в своей жизни взаимодействует каждый человек. Сечин — это сказка, а Хахалева — соцреализм».

Особенность подобных резонансов состоит в том, что они, создавая информационную волну, достигают гораздо реального результата по дискредитации сложившегося порядка вещей, чем осознанные усилия оппозиции. Тусклые дебаты Алексея Навального и Игоря Стрелкова вызвали в целом скепсис и снисходительное пожимание плечами. Судья Елена Хахалева, вернее, волна ее имени, сделали гораздо больше для поддержки общественного разочарования в элитах.

Хотя на это дело можно смотреть ровнее и спокойней, как это делает Александра Архипова, культуролог из РАНХиГС:

«Сейчас свадьба — это обряд перехода, в котором человек резко меняет свой социальный статус. Кроме того — это завязывание отношений одной группы людей с другой. Это значимый повод показать, что с группой выгодно иметь дело: есть смысл заключать контракты, торговать, вступать в военные союзы. Поэтому должны быть продемонстрированы все богатства. Свадьба — яркий пример феномена «демонстративного потребления». На нее тратится заведомо больше денег, чем группа имеет. Краснодарская история на самом деле следуют традициям российских свадеб — это тип купеческого демонстративного поведения, что очень распространено на юге России.

Хорошая свадьба «по понятиям» никогда не будет играться соизмеримо с доходами родителей жениха и невесты; я знаю ситуацию, когда люди занимали денег на свадьбу, а потом всю жизнь отдавали. Проблема в том, что традиция демонстративных праздников умирает. Современная свадьба в городских кругах столицы — это сдержанное мероприятие ровно по доходам. Поэтому любая богатая свадьба воспринимается как демонстративное поведение не для своих: посмотрите, какие мы богатые, какие вы бедные. И это вызывает сильную социальную вражду».

Россия. ЮФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 июля 2017 > № 2252072 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов

Идеология потребителя: как торговля влияет на политическую стабильность

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Что делать оппозиции в симбиозе потребления и власти?

Резонансная идея запретить крупным торговым сетям работу в выходные дни натолкнулась на ожидаемое неприятие населения. Замер ВЦИОМ, сделанный для экспертного центра «Платформа» по программе изучения потребительских стереотипов граждан, так описывает отношение к этой инициативе: 15 % опрошенных ее поддерживают, 82 % настроены негативно. При этом 68 % респондентов указывают, что такая инициатива создаст личные неудобства, а 39 % прогнозируют рост цен в небольших магазинах за счет снижения конкуренции.

Напомним, что обоснований у подобного запрета было несколько. Одно из них сформулировал сенатор Лисовский, и по своему существу оно апеллировало к поддержке малого бизнеса и сельхозрынков; по мысли сенатора, они получили бы в этом случае конкурентные преференции. Второй аргумент, выдвинутый митрополитом Илларионом, больше касался духовных аспектов: людям по воскресеньям пристойней молиться и заниматься внутренним развитием, чем торговать или совершать покупки.

Оба этих подхода не учитывают, что за последние десятилетия продуктовый шопинг перестал быть простым этапом в пищевой цепочке населения. Как и торговля не является примитивным посредником между заводом и холодильником. Сформирована «вселенная» потребления, внутри которой люди не просто утоляют голод и не только расширяют линейку вкусовых ощущений. Для них это момент реального выбора, мучительных сомнений и обретения себя; выбор между двумя видами соусов заставляет их рефлексировать не меньше, чем на избирательном участке, — в этом выборе консьюмерист обретает свободу. Он, возможно, потому так легко и отдает право выбора в политике, что ему есть куда этот выбор сублимировать.

Шопинг — это инструмент обретения индивидуальности и социальной маркировки. Как философски заметил мне во время экспертного опроса топ-менеджер крупной ретейловой структуры, «в природе нет двух одинаковых чеков и, тем более, нет одинаково заполненных холодильников». Если супермаркет для потребителя — это большая вселенная, то персональный холодильник — ее отражение в микрокосмосе. Складывая в корзину банки и упаковки, гражданин формирует свой характер, свой стиль и свой химический состав. Члены партии ЗОЖ гордо (пусть и волевым усилием) обходят стороной кондитерские отделы. Ценители грубых, но сильных удовольствий формируют архитектуру из пачек пельменей. Гурманы и эстеты хмуро оглядывают прилавки с российскими сырами. Они помнят то время. Да, то время. Они ничего не забыли и не простили.

Сыры, кстати, любопытный индикатор настроений активной части социума. Потеря импортных поставок европейского сыра в ходе российских контрсанкций болезненно отозвалась в среде креативного класса. Сыр стал символом либерального сопротивления. Конечно, люди не выходили на улицы с требованием вернуть им сыр (это было бы слишком по-мещански), но они понимали, что в этом запрете все коварство власти. Ширилось подозрение, что именно через сыр власть мстит интеллигенции за митинги на Болотной и проспекте Сахарова. Символическая ценность этого продукта определялась через связь с Европой и мировой культурой, в которой голубой рокфор, хорошее вино, европейская премьера, посещение выставки, курорта Форте-дей-Марми и вечерняя беседа интеллектуалов слились в один образ. Но было бы ошибкой думать, что такое влияние на life style касается только элитарного потребления. Подобное происходит во всех классах общества за исключением наиболее бедных слоев, где стоит вопрос физического выживания. Меняются бренды, но не игра ими.

Характерная фигура потребителя: человек пристально вглядывается в мелкий шрифт, который описывает состав продукта. Нет ли там ГМО? Нет ли пальмового масла, иных вредных добавок? Потребитель становится одержим мифом «всего натурального». Задняя часть упаковки с текстом — эта штука посильней «Фауста» Гете, вот где пульсирует интерес к жизни. Отсюда все большая акцентуация на качестве продуктов. Когда социологи спрашивали, на каких вопросах в области продовольствия должна сосредоточиться власть, первую позицию занимает поддержка отечественного производителя (58 % от опрошенных), а на втором месте — контроль качества — 52 %, на третьем — поддержка фермерства. Низкие в качестве ключевого приоритета называют меньше трети — 27 % респондентов.

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Внутри культуры упаковки человек не будет предъявлять избыточных требований на политическом уровне. Потребитель — не человек баррикады. Его протест не нацелен менять строй привычных вещей. Даже экономический кризис сам по себе не создает угрозы для этого универсама потребления. Товары ведь остаются; да, дистанция до них увеличивается, уже не все, что раньше, потребитель может взять с полки. Но пока еще работает настрой: «нужно больше напряжения, надо крутиться». Хуже будет, если регулирование пойдет по венесуэльскому варианту и начнет исчезать сам предмет вожделений. Вот это уже может привести к сильной социальной фрустрации.

Хрупкий мир потребления можно сломать ради быстрой тактической выгоды: например, зафиксировать цены или ценовые надбавки, что приведет к вымыванию целой группы товаров с прилавков. Интуитивно чувствуя это, потребитель скептичен в отношении государственного регулирования. Так, задавая вопрос об отношении к ограничению цен с целью поддержки малообеспеченных слоев, мы получили такую картину: только 14 % являются сторонниками жесткого ценового регулирования, еще 32 % выступают за смешанные меры рыночного и административного характера и 50 % против всякого вмешательства в ценовую политику. Альтернативой, по мнению и населения и экспертов, кажется стимулирование крупных торговых сетей к гибкой социальной политике: расширение системы скидок, специальных акций, развитие инструмента социальной продовольственной карты. Иными словами, негласный социальный договор, который предполагает таргетированную поддержку малообеспеченных социальных групп.

Однако при всем лоялизме потребителя для власти здесь есть свой риск: для консюмериста она тоже становится объектом потребления. Гражданин постепенно начинает относиться к ней как к сервису, а не как к сакральной сущности. При таком восприятии чиновник это уже кто-то вроде продавца, функция по обслуживанию населения, которая оплачивается через налоговую систему. И точно так, как потребитель выставляет требования к сервису в магазине, он начнет выставлять их к институтам власти.

А что делать оппозиции в описанном симбиозе потребления и власти? — Играть на этом же поле. Учиться связывать свою программу с миром повседневности, миром комфорта. Антропологически типаж консюмериста не очень симпатичен, но он состоялся, он доминирует в обществе. Тот слой, который мы называем элитой, является таким же потребителем, только в большом масштабе, а значит, можно говорить о ментальном совпадении всех слоев общества. Все хотят потреблять. Возможно, когда-то мир вернется к эпохе больших мобилизующих идей. Но в его высокой, холодной и разреженной атмосфере прежний мещанский быт может показаться нежным и трогательным воспоминанием.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 апреля 2017 > № 2138339 Алексей Фирсов

Made in Russia: об особенностях национального бренда

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Медийная культура Запада транслирует последовательный образ России как «отморозка» с заточкой в кармане и специфичными понятиями о добре и зле, поддерживающего режим в Сирии, который, по мнению международной аудитории, использует химическое оружие

«Биография» страны, как и человека, — это сумма сделанных выборов, решений, каждое из которых — контур незавершенного рисунка. Условная линия, проходящая через точки ключевых решений, чертит сложную фигуру — то, что становится сжатым образом страны, ее национальным брендом. Бренд может казаться статичной и жесткой конструкцией, но именно потому, что в его основе — момент выбора, он на деле открыт и подвижен, продукт социального творчества.

Одной своей стороной бренд обращен внутрь, к своему населению. Другой — к внешнему миру. Ни в том, ни в другом случае национальный бренд России сегодня не описан и не стал осознанным сообщением. Он формируется либо стихийно, либо, в худшем случае, искусственно, но не нами и вместо нас.

«Стихийное формирование бренда сродни отсутствию миссии, что в результате не позволяет формулировать стратегические цели, — говорит директор Национального института конкурентоспособности Андрей Шестопалов. — Как следствие, становится невозможным сформировать эффективную структуру и сфокусировать ресурсы на главном. Возвращение к архаике и консерватизму не может дать сильной идеи. Идеи, которые сегодня движут миром, — это освоение планет и дальнего космоса, кратное увеличение возможностей человека через интеграцию с искусственным интеллектом, излечение от сложных болезней и значительное продление жизни. Это территория принципиально новых смыслов». Шестопалов хочет этим сказать, что описание бренда в понятийной сетке прошлого грозит неизбежным регрессом.

События, которые определяют сегодня восприятие России, представлены во внешней среде критически негативно. Крайние точки, по которым проходит линия рисунка, примерно таковы: брутальная фигура Владимира Путина, малайзийский Boeing и украинский конфликт, олимпийский допинг, сложные репутационные кейсы ряда чиновников и представителей крупного капитала, ситуация с либеральными свободами, коррупционный шлейф, предстоящий чемпионат мира по футболу с призывами его бойкота; Сирия — поддержка режима, который, по мнению международной аудитории, использует химическое оружие. По значению, интенсивности каждого из этих моментов можно было бы составить полезную карту рисков; возможно, этим кто-то и занимается.

Иными словам, медийная культура Запада транслирует последовательный образ «отморозка» с заточкой в кармане и специфичными понятиями о добре и зле. Его принято бояться и сторониться. И хотя порой романтичные девушки влюбляются в хулиганов (в нежном и хрупком мире осталось слишком мало субъектов, которые умеют по-настоящему драться), в целом возникла ситуация, когда общение становится дискомфортным. Такая ситуация может казаться внутри России тупиком, но она — тупик, если сводить репутацию только к набору PR-технологий и надеяться, что проблему может решить очередной Ketchum (PR-агентство, представлявшее в прошлом интересы России за рубежом).

Структура национального бренда более сложная, чем поток последних событий. Помимо текущих событий в нем есть более фундаментальные черты, которые могут «излучать» целый диапазон инвариантов. Например, С-400 и мощное ядерное оружие — это тоже своя, «тяжелая» часть бренда. Нефтяная труба и газ. Драматическая история прошлого века. Огромное пространство, которое кажется пустым. Понятие «отсталости», свойственное оценочным критериям Запада или понятие «возможности», созданное ситуацией постоянного выбора. Для интеллектуалов — русская литература или балет. Это более глубокий слой, но он связан с первым: либо поддерживает его, либо вступает с ним в конфликт.

Отдельный, автономный слой бренда — это набор лубочных картинок: медведи, икра, водка и т.д. Или доведенные до лубочного шаблона образы национальной культуры: телеканал «Царьград», мужской клуб «Распутин». Эти втянутые в структуру бренда комичные образы, кстати, могут выполнять позитивную роль «ложной мишени» — они часто помогают выйти из затруднительных положений в коммуникациях. «О, русский — водка, Достоевский», и разговор уходит в область периферийных значений, блокируя неуместную серьезность.

И наконец, эмоциональная оболочка бренда, которая окружает его содержание. «Непредсказуемость», «безоглядность», «покорность», «жертвенность» и т. п. — эти шаблонные черты «национальной личности» тоже входят в структуру образа, становятся приправой его восприятия, которая определяет не состав ингредиентов, но акценты вкуса. В итоге получается сложная композиция: смысловое ядро как набор ключевых стереотипов, «политический уровень» — повестка текущего момента, уровень эмоциональных реакций. Есть еще уровень персонального опыта. Но это не все и не главное. Собственно, отсутствующий элемент и показывает, почему национальный бренд России не сформирован.

Бренд описывается прошлым, подтверждается настоящим, но его смысл и задание — нацеленность в будущее. Рисунок потому и открыт, что в нем есть обещание, свобода и направление нового штриха, приглашение присоединиться к рисованию. Но текущая идеология не стала ценностным предложением для будущего. Она объясняет настоящее, в котором в ней есть место пятой колонне, вражескому поясу, объяснению текущих трудностей. Но нет того мессианского импульса, который был сильным козырем Советского Союза.

СССР давал миру не только сибирскую нефть и не только страх ядерного возмездия. Он пытался сформулировать универсальное предложение. Оно могло шокировать, пугать, но и магнетически притягивать. Конечно, не все страны и культуры формируют свою ценностную платформу. Но тогда они присоединяются к тем, кто это сделал. Россия, в силу своей традиции и амбиций, не может согласиться на эту вторичную роль, но в силу внутреннего ценностного раскола не может выработать свою. Отсюда — обреченность на непонимание и отсутствие реальных союзников. Геополитическое одиночество.

«Евразия», «Русский мир», «Православная цивилизация» — эти идеологические субстраты хороши для того, чтобы посылать сигнал внутрь контура, мобилизовывать внутреннюю среду, пусть и с угасающим уже эффектом. Однако в них нет достаточного ценностного потенциала для экспорта. Вот пример. Допустим, в наших домашних заготовках западный мир структурирован через категории общества потребления, разрушения традиционных ценностей, гегемонизма, сексуальных перверсий и тому подобное. Однако страна, образ которой в свою очередь описан через систему коррупционных связей, ушедшую в космический отрыв элит и колоссальные социальные диспропорции, не может выступать равнозначной альтернативой, даже если критика признается справедливой.

Почему отлаженная, эффективная на тактических уровнях идеологическая машина государства буксует в этом направлении? Отчасти потому, что не создана интеллектуальная команда, которая, с одной стороны, может решать эту задачу, с другой — имеет доступ к механизмам ее решения. Но это технический уровень. Непростой, но решаемый. Сложнее с более фундаментальным уровнем проблемы.

Задача не в том, чтобы составить очередной документ и интегрировать его в большую концепцию внешних коммуникаций. А в том, чтобы преодолеть раскол между декларацией и реальностью. Успех христианства был обеспечен не текстом евангельской проповеди, а практикой первых общин, ее подтверждающих. Точно так же кризис католичества накануне Реформации возник не потому, что проповедь устарела, а потому что церковная элита вступила в фазу этического распада. То есть вопрос не в тексте сообщения, а в его подтверждении своими действиями.

Поэтому причина внутреннего раскола — в несоответствии двух уровней: ценностного предложения населению и ценностных критериев элиты в отношении себя. Здесь наступает момент социального диссонанса. Как диссонирует пол из мореного дуба в кабинете руководителя компании с журчащим сортиром из прошлого века в цеху его предприятия. Это обстоятельство фундаментально блокирует возможность контр-игры в отношении отвратительного образа России в мире — формирования собственной глобальной идеи.

У страны есть возможности ее качественно прорисовать, но нет социального лифта для ее носителей. Это стимулирует население «отслаиваться» от репутационных проблем государства, переходить на уровень автономного существования. То есть вокруг институтов власти все шире формируется круг людей, которым по большому счету «все равно».

При этом ниша для новой идеологической платформы существует. Классические модели бренда, созданные в прошлом веке, отстают от реальности. Ни западная, ни китайская, ни исламская платформы в нынешнем виде не создают уже функцию мирового интегратора. Собственно, сбои в политическом проектировании последних лет, ошибки расчетов и зияющая непредсказуемость будущего, из которого начинает сквозить ужас катастрофы — свидетельство нового запроса.

Известный маркетолог, директор Института территориального маркетинга и брендинга Андрей Стась, отмечает здесь со скепсисом в отношении нынешних моделей: «Бренд России, как и других стран, играющих ключевую роль в современной геополитике (США, Великобритании, Китая), находится под одновременным разнонаправленным воздействием нескольких сил. Это и внутренние политические процессы, и восприятие внешней политики населением других стран, и публичная дипломатия стран-конкурентов-оппонентов. В этом потоке сообщений образ непосредственно страны, ее людей, природы, достижений, культуры теряет свои очертания.

Поэтому мы видим успешные целостные кампании по развитию брендов Сингапура, Хорватии, ЮАР, Уганды, Гонконга и других малых и средних государств, но практически не видим целостности брендов России, США, Великобритании, Китая. Что бы ни говорили о себе сейчас россияне и американцы, их усредненное восприятие человечеством как целевой аудиторией все равно будет строиться вокруг С-400 и «томагавков» соответственно. Впереди долгий и сложный процесс восстановления образа, сбора его отдельных фрагментов, поиска подходящего места для каждого из элементов национальной идентичности», — говорит Стась.

Поразительно, что у России — при ее сжимающейся экономике, слабости институтов и энергетической истощенности — здесь есть шанс. Потому что есть опыт авангардных решений, есть необходимость внутренней трансформации и сильный культурный слой. В каком-то смысле ситуация напоминает конец николаевской эпохи 19 века, когда в обществе уже накапливалась и сжималась энергия будущих изменений. Чтобы освободить эту энергию, надо вывести мысль из шаблонных решений, которые формируют современная публицистиках, система грантов, идеологическая разметка и главное — освободить процесс социального творчества, стимулировать ротацию элит.

Конечно, шансов на такой прорыв мало. Но их всегда очень мало. И тем не менее прорывы происходят.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 апреля 2017 > № 2138339 Алексей Фирсов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter