Всего новостей: 2528376, выбрано 3 за 0.030 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Колесников Андрей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСудостроение, машиностроениеЭкологияХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромвсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 15 ноября 2016 > № 1968537 Андрей Колесников

Реформируй это

Андрей Колесников о том, в чем виноваты «гайдаровцы» и за что мы должны быть им благодарны

Прошло 25 лет с начала либеральных экономических реформ в нашей стране, с момента формирования правительства Бориса Ельцина, давшего политическую крышу преобразованиям, и Егора Гайдара, создавшего «дорожную карту» и осуществлявшего транзит к рыночной экономике и строительству институтов нового государства.

Четвертьвековой юбилей проходит почти незаметно. Идеологема «лихих девяностых» стерлась от частого употребления и перестала кого-либо пугать. При этом всего 11% респондентов, согласно данным «Левада-центра» за декабрь 2015 года, относятся к гайдаровским реформам положительно, 58% — отрицательно, из них 31% — резко отрицательно.

Ельцина нет. Гайдар умер — мина непонимания миллионами людей реформ, заложенная еще в 1990-е, уверен, сыграла в его слишком ранней кончине свою определяющую роль.

Ругать Гайдара и его команду уже многим надоело, а на государственном уровне из этого почти не делают политику. Кто-то уже ничего не помнит, кому-то неинтересно, иные занимаются мифотворчеством, в учебниках истории об этом системообразующем периоде принято писать крайне уклончиво. Консенсуса нет. Руководство страны, не сильно это афишируя, никогда не позволяло себе лично шельмовать Гайдара, а его прямые интеллектуальные наследники все еще влиятельны в определении повестки экономической политики.

В общем, серьезные вопросы о том, что значили эти реформы для страны и повлияли они или не повлияли на сегодняшнее наше состояние, в основном мучают самих реформаторов.

15 ноября, в день 25-летия первого заседания нового правительства, патриарх российских реформ Евгений Ясин собирает специальное мероприятие в ВШЭ. А до этого под эгидой Фонда Егора Гайдара состоялась дискуссия с участием многих значимых фигур того (отчасти нынешнего) времени, где, в частности, выступил яростный оппонент своих былых соратников по семинарам молодых экономистов и команде Гайдара Андрей Илларионов.

Да, не хочется задавать самим себе вопрос: вытекал ли из 1991 года 1996-й — выборы Ельцина как источник модели олигархического капитализма? Из которого, в свою очередь, вытекла модель госкапитализма постельцинского типа, та, которая господствует сейчас, стирая, как ластиком, результаты гайдаровских реформ: согласно докладу ФАС, 70% российской экономики — под государством, под его видимой рукой и воздействиями его ощутимых интервенций.

Логически рассуждая об этом «пролитом молоке» реформ, можно предположить, что да, последовательность событий говорит в пользу их причинно-следственной связи. Сами реформаторы признают, что, когда начинали в 1980-е свои семинары, они осмеливались формулировать повестку лишь постепенных, градуалистских реформ, в рамках советской системы, никакими Чикаго и Милтоном Фридманом не пахло, они всего лишь изучали польский, венгерский и югославский опыт. Кроме того, совершенно не думали ни о каких политических факторах, социальных барьерах, не говоря уже о ныне часто упоминаемых «культурных кодах», ломающих все попытки реформирования институтов и среды.

То есть были экономическими детерминистами — не монетаристами, а марксистами, верящими в то, что преобразования в экономике автоматически поменяют всю систему.

Но есть пара существенных нюансов. А как еще они могли рассуждать в 1979, 1982, даже 1987 годах, когда план реформ после знаменитых семинаров на Змеиной горке и в Лосево под Ленинградом фактически был ясен? С позиций профессоров Чикаго, Гарварда, Принстона? Они все, или почти все, «велосипеды» экономической теории, и прикладные способы их использования изобретали сами. В то самое время, когда нынешние обладатели западных степеней по экономике, знающие все про ошибки реформаторов, или в детский сад ходили, или еще не родились.

Притом что сама возможность получить какую-нибудь там PhD — прямое следствие гайдаровских реформ.

Системные дискуссии о том, какой должна быть работающая экономика и вообще страна, шли только в среде экономистов. Не юристов. Не историков. Не философов, которых тогда, как и социологов, давно, сильно и безнадежно прижали. И это тоже было объективным ограничением формулирования даже интеллектуальных, не говоря уже о прагматических основ реформ семидесятилетней империи

Более того, эти дискуссии шли в очень узкой среде экономистов, к которым во второй половине 1980-х присоединялось считаное число неэкономистов — на семинарах присутствовали Юрий Левада и Симон Кордонский. А уж объединить усилия в условиях «культуры изолята» и в попытках внятного формулирования интеллектуальной повестки реформ смогли только две маленьких группы — Чубайса в Питере и Гайдара в Москве.

Могли ли они думать, что из либерализации цен таким, а не другим способом учреждения свободы торговли так, а не иначе из приватизации плохой, а не хорошей спустя два десятилетия вырастет госкапитализм в экономике и гибридный авторитаризм в политике? Нет, конечно.

Только к сентябрю 1991-го эта команда поняла, что реформы придется проводить не в границах Союза ССР, а в границах России и для этого придется приложить некоторые политические усилия. Боялись не чекистов, а профсоюзов, которые никак себя не проявили. Совершенно не предугадали степени криминализации экономики и общественных отношений.

Горизонт планирования собственной жизни в правительстве ограничивали несколькими месяцами. Попадали в больницы от переутомления.

Собственную работу до утра называли по-кэрролловски «безумным чаепитием».

А каким интеллектуальным кайфом было просто само по себе общение в коридорах «Волынского», рабочего центра экономических реформ, на Старой площади с теми же Евгением Ясиным, Яковом Уринсоном, Анатолием Чубайсом, Сергеем Васильевым, Сергеем Павленко, Андреем Илларионовым, Владимиром Мау, Алексеем Улюкаевым, не говоря уже о Егоре Гайдаре. Тогда это все еще была одна команда. Во всяком случае так казалось…

О политике, политической поддержке, политической партии, коалиции за реформы и модернизацию не думали вообще. «Кто ж тогда знал, — иронически заметил во время дискуссии в Фонде Гайдара Петр Авен, — что Чубайса надо было назначать не на приватизацию, а в КГБ».

Ошибок не бывает в экономических моделях, проряженных изящным орнаментом математических формул, но то, что происходило в конце 1980-х — начале 1990-х ни одна из них не в состоянии описать. Не зря Егор Тимурович прохладно относился к экономическим моделям, которые теряли невинность при столкновении с политэкономической реальностью. Иначе Центральный экономико-математический институт с его «ухом» на фасаде спас бы советскую экономику еще в 1970-е.

Виноваты ли реформаторы первой волны в том, что происходит сейчас с экономикой и политикой? Отвечу вопросом на вопрос: а виноват ли профессор Лешек Бальцерович, архитектор польских реформ, в том, что сейчас во главе Польши консерватор, «путинизирующий» свою страну, Анджей Дуда?

Реформы и реформаторы нигде и никогда, даже там, где транзит прошел наилучшим образом, не могут быть популярными. Общественное мнение во всех странах одинаковое: идут реформы — плохо, не идут — вообще ужасно.

В силу конкретно исторических обстоятельств, наличия или отсутствия нефти, особенностей политической культуры и культуры как таковой, методов строительства институтов, а главное, наличия или отсутствия ротации власти в каждой из постсоветских стран транзит пошел своим путем.

Переформулирую вопрос: является ли заслугой Бальцеровича то, что в Польше, в отличие от России и несмотря на тяжелые процессы, которые сейчас происходят в политической системе этой страны, существуют работающие политические институты, свободная общественная среда и политическая культура демократии? Не уверен. Потому что в их стране и без Бальцеровича иначе строилась не экономическая, а политическая традиция. И теперь есть страховочная сетка: институты государства, гражданское общество, «Комитет обороны демократии», «Газета выборча» и «якоря» членства в европейских структурах — ЕС, НАТО, ОЭСР.

Россию же давно сорвало со всех «якорей», одна татуировка с «якорем» осталась, на считая профиля Сталина и «Маринки в анфас». А институт в персоналистской системе только один: президент. Такая система отказывается понимать, что такое право собственности и честная конкуренция.

Можно согласиться с Дароном Аджемоглу и Джеймсом Робинсоном, что важнее всего институты и их качество. А география, культура, история второстепенны.

Южная Корея лучше, чем Северная, а корейцы — те же самые.

Однако институты создаются и формируются этой географией, этой культурой и этой историей. И у наших реформаторов институты вышли такими, какими могли выйти с учетом этой культуры и этой истории (черт с ней, с историей с географией, иначе можно увязнуть в споре о роли Гольфстрима в характере технического регулирования).

Виноваты гайдаровцы? Хорошо, смотрим еще на несколько попыток реформирования страны. Основы рыночной экономики созданы. Пришел вождь Твердая Рука, будет наводить порядок. Недоделаны структурные реформы — пенсионная, социальная, армии, здравоохранения, образования, административная. Не снесены расплодившиеся бюрократические барьеры. Пишется «программа Грефа».

И потом годами высчитывается, на сколько процентов она реализована. И пока снимается один барьер и высчитывается процент, рождается еще десять барьеров.

Пока Россия вручную улучшает инвестиционный климат, в тюрьму идет Михаил Ходорковский. Начинается пенсионная реформа, а потом накопленные деньги «замораживаются» и обнаруживаются в размороженном виде в Крыму.

Опять реформаторы виноваты? Ну да, особенно те, кто пошел в эту власть и идет по пути, описанному формулой «гибель и сдача советского интеллигента». Виноваты ли реформаторы в том, что, артикулируя повестку новой волны реформ, не учли наличие непреодолимых политических преград и рогаток? Наверное, нет. Виноваты ли в том, что тогда делали вид и потом, когда сочиняли следующий документ — «Стратегию 2020», тоже делали вид, что корень проблем исключительно в экономике, а не в политике? И бились упорно головой в одну и ту же точку в Кремлевской стене, в которой покоится прах Сталина И.В. и других товарищей? Да.

Из усилий Гайдара по крайней мере выросла партия — праволиберальная, пережившая несколько реинкарнаций. Правда, подписавшая себе приговор политическими компромиссами и святой верой в возможность авторитарной модернизации, хотя на ее знаменах было написано во всех видах слово «свобода».

Исходили из допущения, что сначала в это слово должно поверить первое лицо, а потом уж разберемся с представлениями народа.

В результате сейчас даже партию праволиберальную создать нельзя — в этой нише копошатся спойлеры с левыми взглядами.

Ошибки, компромиссы, недопонимания. Говорить об этом надо. Спорить надо — «до основанья, до корней, до сердцевины». Но и понимать объективные ограничения первых реформаторов и их роль в истории — тоже.

Все они — разругавшиеся, живущие сейчас очень по-разному, находящиеся в добром здравии и ушедшие — герои России. Основатели нового государства. Создатели рыночной экономики, благодаря которой тот кафкианский замок, который построен сейчас, еще не рухнул на головы дорогих россиян, все играющих в войнушку с Западом с помощью пульта от телевизора. Вот здесь точно есть преемственность:

основы рынка оказались настолько прочными, что никакими контрсанкциями и вторжениями насквозь коррумпированного государства в экономику их не сломать.

И да, в этом смысле наше первое лицо должно быть благодарно Гайдару — народ хотя бы накормлен, хотя во все меньшей степени обут и одет.

Гайдар и его команда приходили, чтобы дать стране свободу. Дали свободу экономике. Но мало кто замечает, что дали свободу и обществу. Оно до сих пор свободно. И вольно поддерживать кого угодно. Оно, как известный герой Мольера, который не знал, что говорит прозой, живет остатками гайдаровского либерализма, ненавидя или равнодушно относясь к этому самому Гайдару.

А ведь рано подводить итоги. Строго говоря, судя по событиям на Украине, в Крыму, в постсоветских республиках, в непризнанных государствах, по перманентной кузькиной матери, которой мы грозим Западу, СССР еще продолжает разваливаться. И либеральные экономические реформы отнюдь не закончены. Часть даже еще не сформулирована (Бог в помощь Алексею Кудрину). Что уж говорить про реализацию, если в последние годы прошли успешные контрреформы.

Так что все еще впереди. Включая изучение уроков 1990-х.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 15 ноября 2016 > № 1968537 Андрей Колесников


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 20 января 2016 > № 1660793 Андрей Колесников

Страна – зал ожидания: как определиться с нежелательным будущим

Андрей Колесников

Сегодняшняя система не адаптирована к жизни при нефти ниже $80 за баррель. Начинает осыпаться социальная основа ее существования. Но пока верховная власть будет оцениваться посткрымским большинством как основной источник справедливости, символической мощи и финансовой помощи, никакие революции и конвертации социального в политическое невозможны

Как мы прогнозируем будущее? Какие усматриваем взаимосвязи между причинами и следствиями? Вытекает ли будущее напрямую из прошлого? Как в старом одесском анекдоте: если от Сони утром выходит полковник, это не значит, что начнется война.

Мы не только иногда не слишком точно экстраполируем тенденции вчерашнего дня в завтрашний день, но и не всегда правильно расшифровываем сигналы. Например, история с протестами дальнобойщиков: от нее многие ждали едва ли не смены политического строя, а это была всего лишь просьба к первому лицу обратить внимание на проблему и помочь ее решить. Потому что в стране без институтов решить ее может только верхний начальник.

Если в стране ухудшается экономическая ситуация, это не значит, что по всей России начнутся массовые политические протесты. Это даже не означает, что в стране начнутся массовые социальные протесты – только точечные. Без конвертации в политические. Потому что для этого нет инструментов и каналов – например, представительная демократия существует сегодня не для представительства граждан, а для самосохранения власти.

Социальные протесты опять-таки будут не столько против, сколько за – за то, чтобы первое лицо помогло деньгами, восстановило справедливость, отменило глупость. Никто и не собирается политизировать социальные проблемы. Даже не потому, что боятся тюрьмы, а потому, что искренне не понимают, какая связь между внутренней и внешней политикой и слабым рублем, высокой инфляцией, провалом рынка труда, тихим грабежом пенсионеров – от смехотворной индексации пенсий до отмены копеечных льгот, падением производства и ВВП.

Тем не менее сами по себе исторические зависимости есть. Как у Бориса Пастернака в ранней редакции «Высокой болезни», той самой, где «Однажды Гегель ненароком…»: «Чем больше лет иной картине, / Чем наша роль на ней бледней, / Тем ревностнее и партийней / Мы память бережем о ней… / И время сгладило детали. / А мелочи преобладали». Именно что мелочи стираются из памяти, особенно если прошлое оценивать с партийных позиций. И тогда, как сказано в поздней редакции той же «Высокой болезни»: «Уж я не помню основанья / Для гладкого голосованья».

Так вот если напрячь память, поискать «основанья для гладкого голосованья»: вытекал ли, например, Крым из последних 15 лет истории России – рационально, говоря в терминах и логике хотя бы 2000 года, когда Россия все еще присоединялась к «семье цивилизованных народов»? Нет, потому что в этой семье не присоединяют таким способом сопредельные территории, как, сидя за обеденным столом, нормальные люди не сморкаются в скатерть. Безусловно, да – если исходить из анализа действий, риторики и эволюции власти за эти самые последние 15 лет.

Как в этих обстоятельствах думать о будущем? Каковы технологии этой рефлексии?

Власть думает о будущем в терминах гадания на нефти и ее цене. И в терминах дорожных карт: как что-то изменить по мелочам, не меняя главного – политической рамки.

А надо, во-первых, посмотреть на большую картинку: к 2025 году Европа может получить 100 млн климатических беженцев, а есть еще гуманитарные беженцы, есть трудовые мигранты. И это будет не только проблема Европы, это будет проблема России. Как готовиться к этому, не допустить фашизации массового сознания – одной из возможных реакций на этот наплыв, что будет в этой ситуации с властью?

Продолжение истории с демографией: к 2030 году в России на одного работающего придется один пенсионер, что означает коллапс пенсионной системы. Во всяком случае той системы, которая существует сегодня.

Еще один тренд – горизонтализация общественных связей при равнодушном и самодостаточном государстве: даже если все НКО объявить иностранными агентами, гражданское общество не перестанет помогать сирым, убогим, больным, непросвещенным, а для этого – самоорганизовываться. В нем будут возникать новые центры легитимности – даже не в противовес государству, а просто без него. Готово ли государство к такому развитию событий, какие мысли у него возникают на этот счет? Скорее всего, никаких.

Во-вторых, чтобы понять, как жить дальше, нужно для начала думать не об образе желаемого будущего, а об образе нежелательного будущего. Думать не о том, какой мы хотели бы видеть Россию в условном 2030 году, а какой мы не хотели бы ее видеть.

Глубина сегодняшнего кризиса – экономического, политического, ментального – такова, что начинать приходится с негативной программы. Внутри сегодняшней политической рамки, с сегодняшними именно политическими ограничениями никакая модернизация, никакие сколько-нибудь значимые перемены, в том числе в экономике, невозможны.

Горбачевская перестройка проиграла потому, что она проводилась в рамке, развитие внутри которой было ограничено красными флажками социалистического выбора. Горбачевская перестройка победила потому, что она указала направление движения, открывавшего возможности для развития. Но для того чтобы начать мучительный трансформационный монтаж, который уже где-то в середине нулевых превратился в замороженную стройку, нужно было инициировать демонтаж старых конструкций. Позитивная программа Горбачева была одновременно негативной программой.

Где-то, наверное, на втором году перестройки я спросил у своего ныне покойного отца, который больше сорока лет проработал в советской системе управления, из них два десятилетия на Старой площади, в аппарате ЦК: «Что будет?» «Как скажут сверху, так и будет», – спокойно, совсем не запальчиво ответил он. Я сильно возмутился. В оптике четвертьвековой давности это был ответ номенклатурщика-ретрограда. В переводе на сегодняшний политологический диалект этот ответ выглядит так: «Все модернизации в России начинаются сверху, и никак иначе». Спрос на перемены в середине 1980-х был? Безусловно. Произошли бы они, если бы кто-то наверху не сформулировал предложение на этот спрос? Еще циничнее и определеннее: если бы кто-то не разрешил демократию и гласность? Ответ: нет.

Народ, согласно формуле Пушкина, в массе своей безмолвствует. В лучшем случае «посткрымское большинство» способно на аккламацию с криками, как в старом советском сатирическом скетче: «Правильное решение!» Даже протест дальнобойщиков не шел дальше вялых требований призвать к ответу Ротенбергов и Медведева. То есть содержал в себе просьбу к президенту о помощи.

Социальный протест современного типа не конвертируется в политический, потому что по жанру это не протест против власти, против системы, а жалоба в высшую инстанцию.

Да, конечно, форму и содержание власти в России меняет не большинство, а меньшинство. И да, сама эта смена происходит не где-нибудь, а в Москве. Но ключевое меньшинство в этой самой тайной или явной коалиции за модернизацию должно находиться в самом ядре власти, даже не на Краснопресненской набережной, а в Кремле и на Старой площади.

Можно сказать, что сегодняшняя система не адаптирована к жизни при нефтяной конъюнктуре ниже $80 за баррель. Начинает осыпаться социальная основа ее существования. Но пока верховная власть будет оцениваться «посткрымским большинством» как основной источник справедливости, символической мощи и отнюдь не символической финансовой помощи, никакие революции и конвертации социального в политическое невозможны.

Пока страна напоминает большой зал ожидания на очень большом вокзале. Табло пустое. Нет ни самого поезда (кроме бронепоезда на запасном пути), ни конечной станции, даже цена билета не определена. Больше того, никто и не торопится никуда ехать: низы надеются на лучшее; верхи, поглядывая на нефтяную конъюнктуру, пересчитывают деньги и озираются вокруг, с кого бы еще что-нибудь собрать.

Пауза затягивается. Никто не знает, сколько времени есть у общества и сколько – у власти, чтобы выйти из зала ожидания.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 20 января 2016 > № 1660793 Андрей Колесников


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 20 февраля 2014 > № 1013308 Андрей Колесников

В поисках Грааля: что академики-экономисты посоветовали Путину

Андрей Колесников, обозреватель «Новой газеты»

Ученые РАН убеждены, что экономику можно заставить расти со скоростью 6-8% в год

Президент Владимир Путин встретился с «экспертной группой ученых-экономистов РАН». В постсоветской истории России академики-экономисты играют специфическую роль — ими пугают действующие правительства. Можно было бы добавить — «либеральные правительства», но сегодня в огосударствленной экономике, регулируемой в режиме ручного управления, либерализм в дефиците, поэтому академический призыв должен объясняться как-то иначе. Например, советник президента Сергей Глазьев настоял. Или нужно было поддержать моральный дух академического сообщества в период его полураспада и бюрократического соло на ФАНО (Федеральное агентство научных организаций). Или все-таки чуть припугнуть министров финансово-экономического блока. Или Путин, бьющийся над загадкой затухающего роста, действительно пытается нащупать альтернативные решения.

Или ему просто приятно, когда главный академик Владимир Фортов обещает рост 6-8%.

Когда-то «духовный отец» Олег Сосковец, первый вице-премьер правительства, заказывал академикам альтернативную экономическую программу для того, чтобы уязвить своего визави и оппонента Анатолия Чубайса. Политико-аппаратная логика была ясна. В некотором смысле академики были и у власти — это когда правительство Евгения Примакова, кстати, участвовавшего во встрече с президентом и недавно опубликовавшего статью о том, что надо отказаться от либерализма (да отказались уже сто раз!), так и не реализовало свои одиозные решения и по этой причине вошло в историю как самый либеральный кабинет министров. Управленческий паралич привел к тому, что правительство в чистом виде осуществило политику laissez faire, и экономика, которую оставили в покое, очень быстро восстановилась после кризиса.

И вот снова с академиками поговорили. Путин сказал: «Хорошо известно, что в Академии наук сформированы сильные традиции долгосрочного прогнозирования и исследования в области экономики: это еще с советских времен, школа у нас складывалась не один год». А потому нужно «поискать вместе конкретные меры по стимулированию экономического роста».

В советской академии действительно были сильные традиции – не столько долгосрочного прогнозирования, сколько поисков волшебного Грааля оптимального планирования.

Этим занимались в ЦЭМИ. Дело закончилось тем, что место оптимального планирования занял рынок разной степени свободы и на прилавках волшебным же образом немедленно появились товары. Коллеги из академических институтов призывались в ряды дачных сидельцев-спичрайтеров. Но вряд ли их усилия можно было назвать продуктивными. Подарить на день рождения секретарю ЦК Борису Пономареву обоснование третьего этапа общего кризиса капитализма они еще могли. А вот спасти советскую экономику — нет. На закате советской власти в Институте экономики АН, когда его возглавил Леонид Абалкин, была вольница для молодых ученых, многие из которых потом далеко продвинулись, в стенах института были все возможности для творчества и быстрого старта. Большинство молодых реформаторов были учениками ключевых академических фигур, например Станислава Шаталина. Потом неприглядные экономические реалии (реформы — дело жестокое и грязное, это не вздохи на скамейке в пансионате Совмина Союза) развели в разные стороны учеников, делавших реформы, и учителей, эти реформы критиковавших. Но мало чем помогших экономике СССР, когда с 1987 года союзный кабинет министров распирало от академиков, членкоров, докторов и кандидатов.

Никакой школы мирового уровня так и не было создано в интерьерах академии. Если не считать, конечно, индивидуального успеха академика Леонида Канторовича, автора книги «Экономический расчет наилучшего использования ресурсов» и лауреата Нобелевской премии. А за последние годы пришло понимание того, что экономика – наука интернациональная (как, впрочем, и любая другая) и в России она переселилась именно туда, где не выстраивают единственно верные учения и не строят гетто — в частности в «Вышку» и в РЭШ (до той поры, пока их не разгромили, по крайней мере). К тому же здесь какой-то сбой в целеполагании: академическая наука изучает экономику, но крайне редко дает рецепты правительствам, хотя иногда действительно происходит перетекание идей и даже людей во власть.

Вряд ли серьезные экономисты стали бы говорить в сегодняшних условиях о росте в 6-8%.

За счет чего? И — страшно сказать — зачем? Чтобы обеспечить советские количество, а не качество? Да и рецепты известны заранее: вон, академик Александр Некипелов призвал потратить золотовалютные резервы — чего добру пропадать. А Владимир Фортов вдруг ударился в рассуждения об электроэнергетике, которую сейчас дербанят товарищи госкапиталисты, и пожаловался на то, что он предлагал ряд изобретений РАО «ЕЭС». Которого нет в живых уже пять с половиной лет. Но академики часов не наблюдают.

В общем — надо потратить побольше денег и внедрить всякие изобретения. Примерно так трактовалась роль научно-технического прогресса в раннюю перестройку. Тогда, помнится, добивались «ускорения»… То есть мы сталкиваемся с доминирующим советским мышлением четвертьвековой давности, обанкротившимся очень быстро. Кстати, это даже в те годы хорошо понимал, в частности, Юрий Маслюков, который, верстая план последней, так и не состоявшейся, пятилетки, столкнулся с кризисом идей. Он же потом и поработал на ключевой позиции в правительстве академика Примакова: напомним — самом либеральном в мире.

Общий вывод доклада академиков огласил Владимир Фортов: «…те цели, которые вы поставили в ваших указах от 7 мая 2012 года, — они могут быть реализованы, но для этого, конечно, нужно много чего сделать».

Вывод нетривиальный. Хотя иногда лучше чего-нибудь не сделать, чем сделать.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 20 февраля 2014 > № 1013308 Андрей Колесников


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter