Всего новостей: 2528376, выбрано 13 за 0.019 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Артемьев Максим в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромвсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 12 апреля 2018 > № 2566412 Максим Артемьев

Забытые цели. Какие обещания не сдержал Медведев за последние пять лет

Максим Артемьев

Историк, журналист

В 2013 году правительство России публично поставило себе несколько задач в сфере экономики. К 2018 году кабинет министров начисто забыл о прежних обещаниях

Отчету правительства в Государственной думе создали негативный фон последние санкции США против России. Бравурный доклад после обвала фондового рынка и падения курса рубля стал невозможен по определению. Глава кабинета министров Дмитрий Медведев выступал перед депутатами в момент размещения твита Трампа, где президент США назвал отношения с Россией самыми худшими за все время, включая период холодной войны.

Медведев начал свой доклад со сложной внешней ситуации: «Мировой финансовый кризис, обвал сырьевых рынков, санкции, закрытие финансовых и технологических рынков». Правда, как Россия будет выходить из изоляции, он так и не сказал (формально внешняя политика страны вне компетенции премьер-министра), представив вместо этого картину «блестящей изоляции» страны, погруженной в продуктивное самоуглубление. Мол, любые санкции против нас мы превращаем в стимулы для развития.

Медведев говорил почти как «мотивационный оратор»: давайте видеть в любом вызове и проблеме положительную сторону, новый шанс. Как и положено выступающему на подобном поприще, премьер овладел новомодным жаргоном: «стресс-тест», «пазл», «топ-100», «стартап», «социум» вместо «общество». Политик даже защищал этот новояз, отвечая на вопрос одного из депутатов, — сейчас не конец XIX века, когда писали русские классики.

По большому счету в нынешней конструкции власти отчет правительства не то, что рутинное или ритуальное, а просто бессмысленное действо. Это легко доказывает документ под названием «Основные направления деятельности правительства до 2018 года». Медведев почему-то о нем умолчал. Более того, данный документ каким-то образом исчез с сайта правительства. А зря. То, что правительство Медведева обещало пять лет назад, сегодня выглядит особенно поучительно. Приведем несколько цитат из программы, выпущенной в начале 2013 года.

«В частности, необходимо создать благоприятные условия для роста располагаемых доходов населения в 1,3–1,4 раза с 2013 по 2018 год». В реальности четыре года подряд доходы населения снижаются, уменьшившись на 11,1%.

Согласно документу, внутренние затраты на исследования и разработки должны были составить к 2018 году 2,48% к ВВП. По последним опубликованным данным этот показатель равен 1,1%.

«Поставка на внешний и внутренний рынки свыше 230 самолетов и 400 вертолетов» — до сих пор недостижимая мечта. «В 2018 году будет обеспечено вхождение двух российских вузов в первую сотню ведущих мировых университетов». Вошел только один — МГУ, и то лишь в 2017 году. В 2018 году совсем неочевидно, останется ли вуз в этой сотне.

«Показатель ожидаемой продолжительности жизни при рождении достигнет в 2018 году 74 лет». Во вчерашнем выступлении Медведев признал, что реальная продолжительность «почти 73 года».

И так почти по всем пунктам обещаний правительства. Неудивительно, что перед своей отставкой, необходимой по конституции, глава правительства не счел нужным вспоминать про маниловские планы пятилетней давности.

Мы же напомнили про «Основные направления», чтобы показать, как мало в современной России самые солидные правительственные документы соответствуют реальности. Ни послания президента, ни отчет правительства не могут считаться чем-то основополагающим или хотя бы принимаемым всерьез. Тем более при нынешней конституции и при нынешнем составе парламента, что и показало последовавшее обсуждение. Ни одного глубокого серьезного вопроса по существу от депутатов. Ни одного предложения реальных альтернатив в речах лидеров фракций. Вместо этого лишь повторение одних и тех же мантр вроде введения монополии на водку.

Фактически десять лет россияне живут в условиях если не кризиса, то стагнации. Сравнительно быстрый экономический рост закончился в 2008 году, как раз после того, как в 2007-м страна достигла исходных параметров 1990 года. Спустя десять лет понимаешь, что скачок 1999–2007 годов был всего лишь восстановительным ростом, помноженным на рост цен на нефть. Далее, когда потенциал экстенсивного роста закончился, экономика впала в депрессию, и правительство так и не смогло предложить методов ее лечения. В 2013–2017 годах ВВП практически не рос. В Китае за это время ВВП увеличивался на 6–7% ежегодно.

Как при такой ситуации можно говорить о достижениях? Неудивительно, что Медведев предпочел говорить не о макроэкономике, а о разного рода PR-проектах.

«Мы быстрее всех за эти годы выросли в рейтинге делового сообщества Doing Business. Наши ребята начали участвовать в соревнованиях профессионального мастерства WorldSkills совсем недавно и уже заняли первое место».

Премьер сказал, что «эти шесть лет были периодом большой стройки». Действительно, определенные достижения имеются, но все они носят исключительно точечный характер: олимпийские объекты в Сочи, стадионы к чемпионату мира по футболу. Нет комплексного прорыва в качестве жилья и инфраструктуры, нет развития села, малых и средних городов. Ипотека, на которую так уповает правительство, остается средством поддержать интересы банков и снять с государства заботу об обеспечении жильем россиян.

Упомянутое премьером завершение «строительства первой очереди космодрома Восточный» вообще стало символом неэффективности и расточительства государственных средств: сроки возведения этого объекта превысили все мыслимые пределы. Указ о строительстве Путин подписал в 2007 году, первый запуск состоялся в 2016-м. За прошедшее время было только три старта, один из которых завершился неудачей. При этом решение о строительстве Байконура приняли в феврале 1955-го, а искусственный спутник Земли запустили на орбиту в октябре 1957-го. И это в условиях нищей и разоренной войной страны, в безлюдной и безводной пустыне, с технологиями полувековой давности.

В действительности и депутаты, и все, кто слушал отчет правительства, думали только об одном: кто придет на смену нынешним министрам? До ритуальной отставки российского кабинета министров остался ровно месяц.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 12 апреля 2018 > № 2566412 Максим Артемьев


Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 22 марта 2018 > № 2544728 Максим Артемьев

Русский бунт: жители Волоколамска бросают вызов власти

Максим Артемьев

Историк, журналист

Решение о создании единой управляющей структуры для Москвы и области назрело и перезрело. Но пока региональные чиновники не готовы брать на себя ответственность и совместно решать острую проблему мусорных полигонов, в вопросы экологии и закрытия свалок приходится вмешиваться лично президенту страны

Произошедшее в одном из самых маленьких и бедных городков Подмосковья Волоколамске, несмотря на замалчивание многими СМИ, моментально получило мощнейший резонанс благодаря социальным сетям и YouTube. Драматические кадры избиения главы района и закидывания снежками губернатора Андрея Воробьева под скандирование «Позор!», просмотрели миллионы интернет-пользователей.

Кто-то увидел в этом провокацию с целью продвижения идей «оранжевой революции», кто-то — печальное следствие оторванности власти от народа. Третьи — отчаяние этого самого народа. Четвертые — грустное похмелье после триумфальных для власти президентских выборов.

Но важнее другое: случившееся в Волоколамске — показатель перемен в общественном сознании и серьезный вызов власти. Именно проблемы экологии выходят на первый план в повестке дня политической и общественной жизни. Это объясняется целым рядом причин.

Чистота и безопасность окружающей среды касаются всех без исключения. Их состояние видно всем невооруженным глазом, уровень загрязнения каждый ощущает на себе. Проблемы экологии легко объединяют вокруг себя людей, поскольку касаются нередко десятков тысяч граждан, проживающих вместе, в одном районе. Им легко собраться, наладить общение между собой, выдвинуть активистов. Их не нужно откуда-то свозить — все происходит по месту жительства.

Современные средства коммуникаций позволяют самоорганизоваться в считаные часы. А запрос среднего класса на пристойную жизнь включает в себя одним из первых пунктов именно требование комфортной окружающей среды.

Еще в советское время тема охраны природы, и в частности борьба за сохранение чистоты Байкала, а затем — против переброса рек на юг, стала одной из немногих доступных лазеек для неформальной общественной активности. Вспомним, что в перестройку именно на экологической тематике поднялись многие активисты и будущие политики. Чернобыльская катастрофа показала степень возможных последствий техногенных аварий. Борьба со строительством АЭС и ГЭС, например в Башкирии или на Алтае, привлекала на митинги сотни тысяч человек. Борис Немцов, кстати, стал депутатом, критикуя планы по возведению Горьковской атомной станции теплоснабжения.

Затем, в девяностые годы, вынужденные бороться за свое выживание россияне на какое-то время отошли от природоохранной тематики.

Но как только происходит переход общества от фазы выживания к фазе устойчивого развития, экология мгновенно оказывается в центре внимания.

Поэтому, если обратиться к публичной политике, ставка Алексея Навального на борьбу с коррупцией представляется малоэффективной, поскольку коррупция — тема абстрактная, напрямую большинства людей либо не касающаяся, либо всякий раз задевающая малое их число. В этом смысле Ксения Собчак более чутка к настроениям россиян. На «зеленой» тематике легче сформировать ряды последователей, вывести граждан на акции протеста.

Тема же мусорной утилизации издавна является крайне актуальной, и не только в России. Несколько лет назад в Италии кризис с уборкой мусора в Неаполе стал одной из причин падения правительство Романа Проди. В 2016-2017 годах внимание Украины было привлечено к львовским мусорным свалкам и неспособности мэрии решить проблему вывоза отходов, ставшей актуальнейшим политическим вопросом.

Для Московской области, окружающей многомиллионный мегаполис, проблема утилизации мусора является более чем актуальной. Столица ежедневно выбрасывает на ее территорию от 9000 т до 15 000 т отходов. Прибавим к ним и собственное «производство» мусора, лишь ненамного уступающее московскому.

Во всем развитом мире принято совместно — и силами мегаполиса, и окружающей его агломерации — решать проблемы утилизации мусора. То, что они могут принадлежать к разным административным образованиям, не проблема. Для этого создаются органы совместного управления, так называемые «метро». Эти совместные органы управления занимаются в том числе сбором и вывозом мусора. Скажем, мэрия Портленда в Орегоне договаривается с несколькими графствами, на территории которых расположен город, о том, что они вместе будут решать проблему утилизации отходов. По тому же принципу решается и ряд других вопросов — транспортных, инфраструктурных, культурных. Ведь это именно то, что важно для всех жителей. В итоге мусороперерабатывающие заводы находятся за городом, а в городе — общий театр.

Для России это непривычно. Здесь принято решать подобные проблемы путем нажима сверху. В итоге в 2012 году было принято решение об изъятии из Московской области нескольких районов и передаче их Москве — так появилась Новая Москва. Сделано это было грубо, волюнтаристски, без обсуждения с жителями.

Но главное даже не в том, как это было проведено, а в результатах. Мусорная проблема в итоге обострилась — в историю со свалкой Кучино в Балашихе в 2017 году даже пришлось вмешиваться президенту страны.

И теперь, буквально после выборов, разгорается новый конфликт в Ядрово. Лучше не стало. А ведь у Москвы и области — миллион общих проблем начиная с транспортной. Например, в 2005 году протесты против оптимизации льгот начались именно с вопроса оплаты проезд на автобусе между городом и областью. Множество проблем с застройкой, парковками и городским планированием просто «висит в воздухе», и решение о создании совместного управленческого органа назрело и перезрело.

Рассуждения о раздельном сборе мусора — это замечательно, но в сложившейся ситуации они напоминают паллиативную медицину. Такие методы не могут вылечить, они лишь облегчат страдания жителей, и то ненадолго. Не решив проблему в принципе, не создав цепочку под единым руководством от мусоропровода до мусороперерабатывающего завода, мы так и будем упираться в очередные «Ядрово». А президент ядерной сверхдержавы — к вящему позору всей страны и руководства Московской области — будет лично заниматься помойками и поправлять губернатора, не понимающего, как срочно надо решать проблему.

Владимир Путин в своем послании признался, что правительство сдерживало экологический нажим на бизнес, не ужесточая требований, но дальше так продолжаться не может. Волоколамск это ясно показал. Сегодня взрыв произошел там. Завтра он может случиться где угодно. Поэтому на ближайшие годы и перед новым правительством, и перед обществом в целом встает задача перехода к совершенно новой экологической политике. И обойтись здесь без участия гражданских активистов невозможно. Весь вопрос в том, будет ли общественная активность возникать стихийно, как в Волоколамске и не пора ли перенести ее в правовое поле. И будут ли активисты услышаны властью или им потребуются неординарные действия для привлечения внимания к себе.

Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 22 марта 2018 > № 2544728 Максим Артемьев


Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 января 2018 > № 2447927 Максим Артемьев

Итоги блокады Донбасса. Украинская экономика усиливает связи с Россией

Максим Артемьев

Историк, журналист

Вступление Украины в Евросоюз обозримом будущем вряд ли возможно, а оказывать ей необходимую помощь он не способен

2017-й год начался для Украины с объявления блокады Донбасса. Инициативу проявили оппозиционные общественники во главе с Семеном Семенченко — бывшим командиром батальона «Донбасс», а ныне депутатом Верховной Рады. Украинское правительство поначалу восприняло это крайне негативно, как говорил тогда его глава Владимир Гройсман: «Речь идет о том, что, по предварительным расчетам, 75 тысяч [человек] могут потерять работу. Мы потеряем $3,5 млрд — это валютные поступления, что негативно повлияет на курс гривны».

Но напор общественности был так силен, что 15 марта Кабмин принял решение ввести блокаду на экономическое сообщение с неподконтрольным Юго-Востоком Украины. Каковы же итоги принятого решения? Ситуацию необходимо рассматривать шире — в свете российско-украинского конфликта.

Начиная с 2014 года, на положение украинской экономики напрямую влияют два новых фактора — переход Крыма в состав России и война на Донбассе и его раскол. На стороне ДНР-ЛНР оказались основные населенные пункты — Донецкая агломерация с самим Донецком, Макеевкой, Енакиево и Горловкой, то есть с тремя из пяти крупнейших городов Донецкой области, а также Луганск и агломерация Алчевск-Стаханов с примыкающим к ним городами. Но при этом под контролем Украины остались Мариуполь (главный металлургический центр страны), Краматорск, Славянск и Константиновка в Донецкой области, и Лисичанск, Рубежное, Северодонецк (химический и нефтеперерабатывающий кластер) в Луганской. Также основные электростанции региона находятся на украинской стороне.

Ситуация характеризуется разрывом «по живому» давно устоявшихся коммуникаций. Угольная, металлургическая, коксохимическая отрасли Донбасса, равно как электроэнергетика и железные дороги действовали в едином комплексе. Теперь они разобщены.

Более того, невозможно инвестировать в модернизацию металлургических заводов Мариуполя — «Азовстали» и ММК, поскольку они фактически находятся на линии фронта с неопределенным будущим. То же самое касается Углегорской и Луганской ТЭС.

Таким образом, Донбасс, будучи старопромышленным районом с избыточным населением и ветхой инфраструктурой, и оттого находившийся в кризисе все время после распада СССР, получил еще шоковые удары. Блокада стала лишь последним из них. Прямой ущерб от нее составил, по оценке Нацбанка Украина, $1,8 млрд в 2017 году и $500 млн в 2018. Премьер-министр Украины Владимир Гройсман, подводя итоги года, сказал 27 декабря о сокращении ВВП Украины на 1% как результате блокирования неконтролируемых территорий.

Однако каковы же общие итоги года для экономики Украины? А они достаточно любопытны, если рассматривать их через призму российско-украинских отношений. Ведь Киев сделал ставку на минимизацию экономического сотрудничества между двумя странами. При этом надо учитывать, что с 2015 года действует запрет на прямое авиасообщение между Россией и Украиной, уменьшилось количество поездов, из Киева регулярно звучать призывы вообще запретить железнодорожное сообщение.

В 2016 году товарооборот России с Украиной сократился на 31,64% по сравнению с 2015 годом, а в течение 2017 наблюдался его резкий рост: в I квартале — на 38,17%, во II квартале — на 28,59%, в III квартале — на 14,72%. Таковы парадоксальные итоги.

В чем-то путь Украины повторяет путь государств Прибалтики, которые также резко оборвали в начале 90-х экономические связи с Россией, переориентировавшись на Евросоюз и другие страны Запада. Но есть и важные отличия. Во-первых, деиндустриализация Прибалтике далась довольно легко. На заводах работали в основном представители русскоязычных, и сокращения не приводили к значимым социальным конфликтам. Во-вторых, в силу малой численности населения этим странам было возможно принять модель посреднической экономики, обслуживая транспортные потоки между Россией и Западом. В-третьих, Евросоюз оказывал им с самых первых шагов значительную финансовую и иную помощь и они сравнительно быстро стали его членами.

Этих факторов на Украине нет. Деиндустрилизация приводит к серьезным трудовым конфликтам, как, например, в самом конце декабря на судостроительном заводе в Николаеве, в который был вынужден вмешиваться премьер Гройсман. Большинство украинских заводов, особенно в ВПК, предназначались для работы в тесной кооперации с предприятиями на территории России, и разрыв отношений приводит к тому, что, например, самый крупный завод Украины — «Южмаш», все время лихорадит.

От посреднической модели, которая позволяла как-то существовать в 90-е — начале 2000-х, получая по очень сниженным ценам российский газ, Украина также отказалась. Роль транзитера ее не устраивает, равно как и Россию, которая не хочет продолжения логистической зависимости от Украины.

Что касается Евросоюза, то вступление в обозримом будущем в его члены Украине не грозит, а в силу ее размеров оказывать ей необходимую помощь он не способен.

Кроме того, Украина — де-факто воюющее государство. Рост расходов на оборону происходит опережающими темпами, и она уже входит в пятерку первых государств на планете по проценту от ВВП, направляемого на нужды военных. Это резко сужает «горизонт» бюджетных маневров. Поэтому в экономике происходят совершенно естественные восстановительные процессы — а именно усиление экономических связей с Россией, которые резко «просели» в 2014-2016 годах. Усиление экономических связей с Россией происходит в рамках восстановления экономики вообще: экспорт по итогам десяти месяцев вырос на 20% и примерно так же выросла заработная плата.

Что бы не говорили политики, а человеческие и иные связи в одночасье не оборвать, как не оборвались они с той же Прибалтикой, которая стала важным центром туристического притяжения для россиян. Недаром в 2017 году только за девять месяцев Россию посетило больше граждан Украины (5,7 млн) чем за весь 2016 — 4,1 млн. Переводы от гастарбайтеров, в том числе из России, продолжают оставаться важнейшим средством пополнения валюты и поддержания курса гривны.

Но при этом надо понимать, что российско-украинские экономические отношения стабилизируются на уровне, значительно ниже предыдущего. Если в 2013 году Украина занимала 4,7% во внешнеторговом обороте России, то теперь только 2,2%.

Можно сделать следующие выводы. Несмотря на политические сложности и призывы, между Украиной и Россией останется весьма значительный спектр экономических связей, который будет основываться как на исторической преемственности, так и втекать из географии и гуманитарных связей.

Этот объем, достигнув своего восстановительного максимума на рубеже 2017-2018 годов, будет оставаться в ближайшие годы неизменным, если только не произойдет каких-либо чрезвычайных политических происшествий.

Ситуация на Донбассе может влиять больше на украинский ВВП, чем на внешнеторговый оборот между двумя странами. Регион, по сути, «выключается» из большой экономики в силу своего неопределенного статуса, и закрытия большинства предприятий на своей территории. Соответственно, продолжение блокады в перспективе мало воздействует на Россию или, даже, на Украину.

Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 января 2018 > № 2447927 Максим Артемьев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 декабря 2017 > № 2410060 Максим Артемьев

Старая русская нефть. Границы и экономика России веками прирастали благодаря добыче пушнины

Максим Артемьев

Историк, журналист

Трудно поверить, что великая империя расширялась, ориентируясь на ареал распространения маленьких зверьков, но это так. Или почти так

Зимой 1648 года от Рождества Христова, а от сотворения мира 7156-го, в Нижнеколымском остроге, что на Колыме, завязалась переписка. Челобитные казаков Семена Дежнева и Герасима Анкудинова шли на имя ни много ни мало батюшки царя. Причем адресовались они покойному к тому времени уже как три года Михаилу Федоровичу. Вести о том, что в России новый царь, до Колымы еще не дошли. В челобитных казаки спорили за право возглавить экспедицию на Анадырь — добывать соболя. Дежнев обещал доставить в казну «пять сороков десять» соболей (210 штук), Анкидинов перебил его, пообещав 280. Пришлось Дежневу надбавить еще десяток в счет будущей прибыли.

Трудно поверить, что великая империя расширялась, ориентируясь на ареал распространения маленьких зверьков, но это так. Или почти так. Именно желание добывать как можно больше собольих шкурок лежало в основе беспримерного в мировой истории географического расширения российского государства, которое менее чем за 60 лет передвинуло свои границы от Уральского хребта до Тихого океана, увеличившись более чем на 10 млн кв. км, что превышает территорию современных США или Китая. Аналогичный путь от атлантического до тихоокеанского побережья янки прошли почти за 250 лет. Причем покорение Сибири происходило не силами государства (да это было и невозможно при тогдашнем транспорте и логистике), а стараниями небольших отрядов зверолов и сборщиков ясака.

Мягкая валюта

Начиная примерно с IX–X веков, когда восточнославянские племена были вовлечены в международный товарооборот, меха стали основной статьей вывоза из Руси. Норманнские витязи, арабские и византийские купцы, а затем и торговцы из Западной Европы высоко ценили русскую пушнину. Спрос на нее объяснялся несколькими факторами. Во-первых, животные с шкурками требуемого качества не обитали в большей части цивилизованной Ойкумены. Во-вторых, редкость и дороговизна меха делала его не столько утилитарным товаром, сколько предметом роскоши. Знать, богатые люди демонстрировали престижное потребление, нося меховые наряды, недоступные простолюдинам. Недаром символом королевского величия стала горностаевая мантия. В-третьих, легкие и прочные шкурки белок и куниц служили теплоемким и удобным материалом для изготовления зимней одежды, в том числе домашней. В то время отопление жилищ было энергозатратным мероприятием. Люди постоянно мерзли в своих домах, ибо очаги обогревали лишь малую их часть, особенно в просторных замках аристократии.

Бюджет Киевской Руси во многом строился на торговле пушниной. Мехом взимали дань с покоренных племен и пошлину с торговых людей, одаривали князя в полюдье. В язык прочно вошли термины, свидетельствующие о значении пушнины. Это и русское слово для четырех десятков — «сорок» (этой мерой исчисляли количество шкурок), и исторические названия денег — куна (от куньего меха), векша (от беличьего меха), веверица (горностай), резана. И даже нынешняя непрезентабельная «рухлядь» происходит от «мягкой рухляди» — тогдашнего именования пушнины. В Хорватии национальной денежной единицей после восстановления независимости стала куна. Украина же выбрала более полновесную, как считали в Киеве, гривну. Сторонники «меховой теории» денежного обращения в древней Руси вообще считают, что беличьи шкурки ходили там как деньги наряду с золотой и серебряной монетой. Их стоимость колебалась от 1 до 0,3 г серебра.

Мехов требовалось много — на одну шубу уходило до 400 беличьих шкурок, почему их вывозили бочонками, куда вмещалось до 12 000 единиц. Добыть маленького проворного зверька без огнестрельного оружия было нелегко, а еще нужно умело снять шкурку со зверьков, выделать, довезти до потребителя.

Белка, она же векша и мысть, была наряду с куницей главным промысловым зверем на Руси. Именно в ее лесах водились самые пушистые белки, точно так же как наша куница-желтодушка имела более ценный мех, чем белодушка из Южной и Западной Европы.

Малый ледниковый период, достигший пика низких температур после 1560 года, вызвал увеличение спроса и рост цен на меха. Одновременно на середину XVI века пришелся и наплыв серебра в Европу из Америки, создавший избыток наличности.

К этому времени белка и куница как меховые зверьки утратили свою ценность. Главным объектом промысла стал соболь. Его шкурки были гораздо больше беличьих, а носкостью и красотой превосходили куньи. Соответственно, на шубу шло от 40 до 80 собольих шкур. В XII–XIII веках основной охотничий ареал располагался в северной Руси, на территории современных Архангельской и Вологодской областей (эти земли были освоены русскими сравнительно поздно, почему ранее соболя и не знали). После истребления там зверька охотники стали передвигаться на Восток.

В XIV–XV веках произошла колонизация Вятского края новгородскими ушкуйниками. Пушнина не была главным фактором в заселении новых земель, но сбрасывать со счетов ее нельзя. Главный же рывок к расширению территории России произошел в следующие два столетия. Подобно тому как Великие географические открытия XV–XVI веков стали следствием потребности европейцев в пряностях и желания покупать их без посредничества восточных купцов (Васко да Гама и Магеллан плыли на восток и запад вовсе не из научного интереса, а отыскивая кратчайший путь к специям), так и зауральская экспансия Руси явилась результатом великой гонки за соболиным мехом.

Казаки и зверопромышленники выполняли ту же роль, что и конкистадоры в Америке. Европейцы, не найдя в «Индиях» пряностей, переключили свое внимание на золото и в погоне за ним покорили Новый Свет. Как золотые россыпи манили Кортеса и Писарро, так и мягкая рухлядь влекла Ермака и Хабарова, Дежнева и Пояркова.

Изменились и внешнеэкономические условия. В 1553 году в Белом море появились суда англичан, и Ричард Ченслер получил от Ивана Грозного грамоту на беспошлинную торговлю и основал «Московскую компанию» (кстати, первое акционерное общество в истории) для торговли с Русью. Для Москвы англичане стали спасением, ибо из-за Ливонской войны пушная торговля при посредничестве Ганзейского союза оказалась под ударом. Так, в 1663 году «Московская компания» доставила в Лондон 500 бобровых шкур, 2900 тюленьих, 400 горностаевых, 2000 сотен «кошачьих» (не очень понятно, кого так называли в то время, возможно, норку или выдру), 1000 беличьих, 15 000 собольих.

Вслед за англичанами в Архангельск стали прибывать и голландцы — у них не было монополиста, подобного «Московской компании», и торговлю вели отдельные купцы. Они платили половину пошлины, но за счет оборотистости вытеснили в течение XVII века англичан. Только в 1646-м голландцы продали во Францию русского меха на 675 000 луидоров.

Третьими покупателями русского меха были немцы. Пушная ярмарка в Лейпциге приобрела всеевропейское значение. Товар доставлялся сюда посредниками из Данцига, Бреслау, Гамбурга, Любека, в том числе еврейскими торговцами и скорняками («кушнирами» — отсюда и фамилия) из Варшавы и Львова. Более 2500 человек — примерно 10–15% всего населения города — занималось выделкой мехов и пошивом из них. Уникальная архитектура Лейпцига и музыка Баха возникли во многом благодаря русским мехам.

Присоединение Сибири

Поэтому покорение Сибири Ермаком стало абсолютно закономерным шагом, сделанным ради пополнения бюджета, — соболь до Урала был быстро истреблен, хан Кучум платил дань Москве всего по 1000 соболиных шкурок в год, но затем и вовсе перестал. Его Сибирское ханство было основано на торговле мехами. Ханты и манси платили ясак пушниной, которую вывозили в основном бухарские купцы. Ермак, разбивший Кучума в 1582 году, продолжил его политику, собирая дань мягкой рухлядью, за счет чего смог отправить Ивану Грозному в дар 2400 соболей. Освоение Сибири шло именно северными, таежно-тундровыми путями, а не по югу, где имелись плодородные земли и климат был мягче. Тогдашняя столица Сибири Тобольск находится в таежной зоне. Сургут, лежащий среди комариных болот, освоенный заново только в 60–70-е годы XX века, когда начался нефтяной бум, был основан русскими первопроходцами еще в 1594-м. Далеко на севере находились такие ключевые центры, как Обдорск, Березов, Туруханск, Верхоянск. Это было связано с тем, что расселение русских по Сибири шло вслед за пушным зверем, которого перебивали очень быстро. Настоящим подвигом стало основание города Мангазея за полярным кругом, куда добирались торговцы пушниной не только сухопутным, но и морским путем. Так что заполярные Воркута и Норильск имеют за собой традицию, уходящую в глубь веков.

Перечисленные города служили не только торговыми факториями, но в первую очередь центрами сбора ясака. В отсутствие государственного аппарата, путей сообщения, при гигантских расстояниях, кочевом образе жизни новых подданных сбор налогов натурой, а именно шкурами зверей, был единственно возможным вариантом пополнения государственной казны.

Ясак платили все туземцы мужского пола старше 15 лет. Его размеры колебались в зависимости от местности, составляя от одного до 12 соболей. Там, где соболя было недостаточно, его заменял другой мех. Доходы от сделок с сибирской пушниной составляли в XVII веке около четверти всех доходов казны — 600 000 рублей. Ясачными мехами ведал Сибирский приказ, при нем была создана Соболиная казна. Купцы же закупали меха у ватаг промышленников — вольных звероловов, естественных конкурентов сборщиков ясака.

История русской меховой торговли в XVII–XVIII веках — это не только постоянная территориальная экспансия, но и борьба казны с частным предпринимательством. Царское правительство вводило всевозможные запреты и ограничения для купцов на скупку (например, у аборигенов) и вывоз мехов. Суть его политики в пушном деле заключалась в сосредоточении в своих руках денежных потоков для получения сверхдоходов. В конце концов в 1697 году ввели государственную монополию на ценные меха.

Иностранцы могли покупать пушнину только у государства, им запрещалось ехать вглубь России. Лучшие собольи шкурки полагалось сдавать в казну (как ясак или отдавать по установленным ценам), а для частной продажи оставался лишь второй сорт. Въезд и выезд из Сибири для купцов был разрешен только по одному пути — через Верхотурье, где находилась таможня, на которой обозы подвергались тщательному досмотру.

Разумеется, запреты порождали желание их обойти. Взяточничество воевод процветало. Никакие репрессии не помогали, первый сибирский губернатор князь Матвей Гагарин был даже повешен за злоупотребления в присутствии Петра I, но обман казны продолжался.

Покорение Америки

Середина XVII века считается историками, например Р. Х. Фишером, апогеем русской пушной торговли. Но вскоре над ней нависла угроза. Канада, тогда французская, выступила в роли конкурента. Зверобои, трапперы, торговцы наладили поставки в Европу мехов, в первую очередь бобровых. Они шли на изготовление бобровых фетровых шапок, которые оставались в моде почти 300 лет. В России же, в том числе в Сибири, бобров водилось совсем мало. Так европейский рынок пушнины в течение XVIII — начала XIX века был в значительной части россиянами потерян.

Но по мере того как Запад оказывался все более труднодостижим, раскрывался торговый потенциал Востока. Меха высоко ценились и в мусульманских Турции и Персии, и в Китае, который стал основным покупателем собольих мехов в XVIII веке. Правда, тамошние мандарины больше ценили горностая и песца, чем соболя. При этом торговля с Китаем изначально находилась в руках государства. С 1693 по 1762 год ежегодно отправлялись казенные караваны до Пекина, груженные пушниной, частные же были запрещены. Надо заметить, что китайцы не имели ничего против иностранных торговцев на своей земле, тогда как попытка русских купцов продавать меха непосредственно в Голландии закончилась провалом ввиду бойкота их местными торговцами, не желавшими лишаться сверхприбылей.

Однако торговцы пушниной и тут находили возможности для контрабанды и жульничества, поэтому правительство при Екатерине II, измученное борьбой со мздоимством чиновников, смотревших сквозь пальцы на саботаж фискальных усилий, отменило государственную монополию на торговлю с Пекином, которая в середине XVIII века приносила почти 40% таможенных поступлений в бюджет. Помимо прочего, перенаправление потоков мехов на Китай способствовало развитию, наконец, и Южной Сибири, там возникли новые города, такие как Селенгинск и Кяхта, ставшая центром китайской торговли. Мощный толчок в развитии получил Иркутск.

Последним рывком территориального расширения России, связанным с меховой индустрией, стала добыча морского зверя, а именно калана, «морского бобра», как его тогда называли. Впервые в большом количестве на каланов наткнулись участники экспедиции Беринга в 1741 году на Командорских островах. Зверь обладал мехом с уникальными свойствами, который промышленники быстро оценили. За каланами стали снаряжаться морские экспедиции — на Камчатку, Курилы, те же Командорские острова, затем на Алеутские, а после на Аляску и дальше к югу вплоть до Калифорнии.

Создание «Русской Америки» как раз и стало результатом погони за шкурами каланов. Зверь, и без того немногочисленный, истреблялся чрезвычайно быстро, и приходилось отыскивать все новые охотничьи угодья. В итоге до 1867 года над владениями русского царя не заходило солнце. Как и в Англии, первым отечественным акционерным обществом стала меховая «Российско-американская компания», учрежденная в 1799 году и совмещавшая в себе торговые и административные функции, управляя русскими владениями на Аляске подобно «Ост-Индской компании» в Индии.

Основными потребителями каланьего меха (ценой до 70 рублей за штуку) были китайцы. Именно для упрощения торговли с Китаем состоялось знаменитое плавание Ивана Крузенштерна и Юрия Лисянского в 1803–1806 годах. Мореплаватели хотели проверить возможность доставки мехов с Аляски и Камчатки не сухопутным путем, чрезвычайно затратным и трудным, а морским. Они привезли в Кантон на продажу несколько тысяч шкур каланов и котиков. Крузенштерн попытался открыть и Японию для аляскинских мехов, но безуспешно. Кругосветные плавания Михаила Лазарева и Василия Головнина также состоялись исходя из коммерческих интересов России на Аляске. Сотрудники «Российско-американской компании» чуть было не присоединили попутно к России Гавайские острова, служившие экспедиционной базой. Но Александр I не одобрил их инициативы.

С истреблением калана во многом связан и откат империи на Запад. Начиная с 20-х годов XIX века «Российско-американская компания» перестала приносить прибыль (ранее вложенный рубль давал пять). Содержать Аляску при ее удаленности и малом торговом потенциале при соседстве владений враждебной Англии стало накладно, и в 1867 году ее продали США.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 декабря 2017 > № 2410060 Максим Артемьев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 ноября 2017 > № 2400752 Максим Артемьев

Коробка с миллионом долларов. Сколько зарабатывают политтехнологи

Максим Артемьев

Историк, журналист

В России вернулись всенародные выборы губернаторов и депутатов по одномандатным округам. Но вернулась ли политическая конкуренция и можно ли говорить о возвращении «тучных лет» для политконсалтинговых компаний?

Начало 1990-х открыло широчайшие возможности для разных видов предпринимательства. Но одним из самых экзотических, интересных и таинственных стал бизнес в области политической рекламы и технологий. Ожесточенная борьба 1990-х породила спрос на услуги политконсультантов, называемых тогда «имиджмейкерами». В 1994-1997 годах я обучался в аспирантуре Академии госслужбы и писал диссертацию по политической психологии, тогда только появившейся, избрав темой психологическое воздействие в политической рекламе. Памятуя о том, что теория без практики мертва, я был вынужден принять участие во всех видах избирательных кампаний того времени — от президентских до местных — и воочию наблюдать за зарождением этого сегмента рынка.

Открывшуюся нишу политконсалтинга поделила разнообразная публика: и научные работники типа Игоря Бунина и Екатерины Егоровой-Гантман, и бывшие диссиденты, как Глеб Павловский, и вчерашние комсомольские работники, как Алексей Кошмаров или Алексей Ситников. Конкуренция была невелика — места под солнцем хватало для всех, благо спрос превышал предложение, а выборы шли непрерывной чередой и отличались высокой конкуренцией и числом участников. Небольшой спектр предложений объяснялся тем, что осознание того, что политконсалтинг вполне себе бизнес, пришло не сразу и мало к кому, к тому же многие поначалу не верили в его перспективы.

Вспоминаю тогдашний разговор с одним из руководителей крупной компании из этой сферы, который, когда я назвал то, чем он занимался, бизнесом, весьма удивился, ибо не позиционировал себя так. Та компания выросла из проведения тренингов по НЛП — вполне успешный бизнес (также стыдливо «бизнесом» не считаемый), и ее руководители поначалу считали политконсалтинг чем-то вроде приятного дополнения к основному направлению деятельности.

Те же, кто сразу осознал весь потенциал данной стези, получили немало бонусов. Политконсалтинг требовал минимальных затрат, практически никаких первоначальных вложений, он не отягощался помещениями или штатом.

Все, что требовалось от его пионеров — это некая назойливость, умение пустить пыль в глаза клиенту, ошарашить его рассказом о своих достижениях и об открывающихся перед ним возможностях. Поэтому большое внимание уделялось собственному имиджу.

Как и все остальные бизнесы того времени, политтехнологический развивался по «серым» схемам и при этом практически полностью был в тени. Если банк или торговую компанию нельзя все же было скрывать, то все финансовые операции на выборах проходили исключительно нелегально, никаких официальных договоров не оформлялось, памятником чему явилась пресловутая коробка из-под ксерокса с миллионом долларов, перехваченная в ельцинском штабе в 1996 году.

Впрочем, эта «засветка», как назвал ее тогдашний руководитель службы безопасности президента Ельцина Александр Коржаков, была единичным случаем, объясняемым исключительно политическими причинами. В целом же внимания налоговиков и чекистов политтехнологи не привлекали, ибо работали они не круглый год, их было мало и обороты, которые проходили через них, не шли ни в какое сравнение с оборотами крупных дельцов того времени.

Конец золотой эпохи

1996-2003 годы могут считаться «золотой эпохой» российского политического пиара. Первый звонок о том, что она завершается, прозвучал в конце 2003 года на думских выборах, когда «Единая Россия» разгромила в пух и прах своих оппонентов, пользуясь неограниченным административным ресурсом, монопольным положением на ТВ и авторитетом популярного президента. Но «час икс» наступил в сентябре 2004 года, когда, воспользовавшись терактом в Беслане, Кремль (не успела еще высохнуть кровь убитых детей) отменил губернаторские выборы. На этом фоне последующая отмена выборов в Думу по одномандатным округам, равно как почти повсеместное назначение руководителей городских администраций, прошла практически незамеченной.

Как отмечает политолог Вячеслав Смирнов, «это решение повергло в шок всех политтехнологов, особенно крупные компании, которые основные деньги зарабатывали именно на выборах губернаторов». С ним соглашается другой известный политолог Евгений Минченко: «очень сильно ударило [это решение] — выборы глав регионов, а также по одномандатным округам представляли собой два самых больших рынка. В итоге политтехнологи были вынуждены переквалифицироваться».

Для представителей этой профессии наступили тяжелые времена. По словам Смирнова, кто ушел в науку, кто занялся другим бизнесом. Знаю «полевиков», которые пошли в таксисты.

Кто поумнее перешел на работу в партии или в аппарат власти, обслуживать губернаторов, депутатов, есть примеры того, что технологи сами стали депутатами (например, Сергей Толмачев в Красноярске. — Forbes), рассказывает Смирнов. Минченко говорит о своей компании: «Мы занялись лоббизмом. Другие перешли на информационное сопровождение деятельности органов госвласти, «ИМА-консалтинг», например, выиграла подряд на пиар при проведении всероссийской переписи. Кто-то ушел в бизнес-консалтинг». Знаменитый ФЭП в трудные годы, как утверждает Смирнов, сидел на госзаказах, основным из которых был мониторинг региональной прессы. Он выполнял роль эдакого «мозгового треста». Те политтехнологи, кто работал с Кириенко, перешли вслед за ним в «Росатом».

По мнению Смирнова, известные компании выжили за счет того, что у них и прежде не было раздутого штата — в офисе на постоянной работе сидело 5-7 человек, включая секретарш, а для проведения кампаний нанимали разово людей из провинции. Таким образом, считалось, например, что в таком-то регионе «работает Кошмаров», а на самом деле работу выполняли ребята из Тулы. Когда приходил крупный заказ, допустим, с Украины, то выставлялись такие условия — $500 000 сразу на центральный офис, остальные расходы считаем по смете (для оплаты «полевиков». — Forbes). Именно по низам, по тем же «полевикам» отмена губернаторских выборов ударила сильнее всего.

Новая волна

После зимы протестов 2011-2012 годов произошла новая «реформа» политического устройства России. Вернулись всенародные выборы губернаторов, равно как и выборы депутатов по одномандатным округам. Но вернулась ли политическая конкуренция и можно ли говорить о возвращении «тучных лет» для политконсалтинговых компаний?

Вот мнение тех, кто непосредственно вовлечен в процесс. Вячеслав Смирнов: «Ситуация реально изменилась, в первую очередь появились праймериз «Единой России». Они более даже оживленны, чем собственно выборы. Кампания проходит именно там. Например, директор авиазавода конкурирует с начальником филиала нефтяной компании. На кону может стоять вопрос, кто захватит ЗАКС? У губернатора противостояние с мэром по поводу того, кто должен стать депутатом. Местная организация ЕР видит своих кандидатов, Москва настаивает на своих. В результате сложно выстроенной системы компромиссов выясняется, что, несмотря на формальную победу «Единой России», в ЗАКСе заседают представители больших корпораций, какой-нибудь местный молочный король, а они все люди обеспеченные и от губернатора не зависят».

Однако в целом, по мнению Смирнова, возрождение рынка для политтехнологов не происходит, поскольку должность депутата девальвировалась, она более не приносит денег, слишком много закон накладывает ограничений.

«Да и компаниям проще «купить» действующего депутата, договориться с ним по конкретному вопросу, чем проводить его через выборы», — говорит Смирнов. Девальвировалось и значение губернаторской должности — «только ты начал «пилить» бюджет, а тебя уводят люди в погонах».

Что касается губернаторских «выборов», то технология, по мнению политолога, здесь одна: «надо чтобы президент назначил тебя исполняющим обязанности». С ним соглашается Евгений Минченко: «Конкурентные кампании можно пересчитать на пальцах одной руки. Муниципальный фильтр дает возможность отсекать конкурентов еще на этапе выдвижения. Кроме того, в кампанию-2016 широко использовались договоренности, по которым в тех или иных округах ЕР не выдвигала своих кандидатов, с тем чтобы прошел представитель оппозиции».

Вячеслав Смирнов резюмирует: «С политического рынка ушло «поле». Раньше была важна агитация от двери к двери. Теперь ставка делается на встречи с трудовыми коллективами, а на них важно не рассказать о себе, а обеспечить заказами предприятие, открыть нужный маршрут автобуса. Ну или договориться, чтобы начальник привез сотрудников на избирательные участки. А это все не полевая работа в привычным смысле слова, с большими финансовыми затратами, которые идут через технологов. Для губернатора достаточно иметь пять-шесть советников максимум, остальное «тащит» на себе местное отделение партии власти и заместитель губернатора по связям с общественностью и политическим вопросам».

Евгений Минченко говорит об этом так: «Сегодня ключевые технологи не электоральные, а институциональные». Еще один известный политтехнолог Константин Калачев подтверждает: «Референдумные выборы сверхусилий требуют только в аппаратных раскладах». Он иронически добавляет: «Теперь политтехнологи учат друг на многочисленных общих тусовках и параллельно выстраивают отношения с генеральным заказчиком… С некоторых пор вклад политтехнологов в результат стало сложнее оценивать. Гамбургский счет в этом деле приказал долго жить. Важнее отношения с заказчиком и готовность поделиться гонорарами. Поэтому все приличные люди, кто смог и успел, постарались перекочевать в бизнес-структуры или непосредственно во власть».

Второй негативный фактор, по словам Смирнова: «исчезли олигархи — вольные игроки, сегодня все включены в систему». На той же Украине именно олигархи основные заказчики для политтехнологов. В России же «деньги поступают только по команде сверху».

Оценки сегодняшнего рынка политических услуг разнятся ввиду непрозрачности и запутанности отношений в этой сфере, большая часть средств не проходят прямо как политический заказ. Смирнов: «Если мы говорим про полиграфию, то, допустим, просят «Ростех» напечатать баннеры. Он это сделает, но в своих типографиях и в рамках внутрикорпоративных заказов. И эти деньги на рынок не выйдут. Или, например, некоего менеджера-пиарщика из госкомпании командируют на пару месяцев в регион, помочь губернатору с проведением выборов. Та премия, которую ему заплатят, также не будет нигде учтена как избирательные расходы».

Минченко: «Очень сложно разделять статьи расходов: где заканчивается выборы, где начинается обычный лоббизм?»

По «очень грубым» подсчетам Евгения Минченко, «рынок политконсалтинга после 2004 года упал в 5-10 раз, а после возвращения губернаторских выборов и одномандатников поднялся всего раза в два». По оценке Смирнова, губернаторская кампания может стоит 50 млн рублей (Минченко дает сумму в десять раз выше, но дело как раз в разнице между «чистыми» тратами и завуалированными), а всего в России в год осваивается примерно $4 млн в сфере избирательных технологий. Стоимость кампании в одномандатном округе, по оценке Минченко может доходить до 100 млн рублей (только не стоит умножать это число на 225 округов, конкурентных выборов совсем мало).

По моим наблюдениям, заказчики ныне очень строго и дотошно контролируют расходование средств. Даже компания, «под ключ» проводящая кампанию, не распоряжается ими сама, а каждый перевод денег, заключение каждого договора требует согласия юриста, представляющего клиента. Также резко возросла роль административного ресурса. Нанятый начальник штаба — всего лишь главный над политтехнологами, все принципиальные решения принимаются не им, а тем чиновником, который «курирует», а, по сути, руководит избирательной кампанией. И это объяснимо: без администрации невозможно ни составить график встреч, ни попасть ни в одну организацию, ни получить содействие в размещении наглядной рекламы, доступ в местные СМИ.

Смирнов резюмирует: «Существует своего рода биржа из огромного количества людей, которые хотят поработать политтехнологами. Вот мы сейчас готовимся к выборам президента России, и к нам поступает множество обращений от желающих поучаствовать. Всего же в масштабах России имеется человек двести профессионалов, для которых политконсалтинг — основной заработок. Но это без учета тех, кто инкорпорирован в аппараты партий, заксобраний, администраций, больших корпораций».

Десять советов

Как бы там ни было, на данный рынок возвращаются как старые команды, так и приходят новые. Клиенту бывает сложно разобраться в том, кто настоящий профессионал, а кто просто захотел по-быстрому заработать денег, поскольку на выборы, естественно, устремляется немало авантюристов и мошенников, не жалеющих усилий для саморекламы. Поэтому в качестве бонуса дадим несколько советов, как определить настоящего специалиста. Требования к нему можно уложить в десять пунктов:

Наличие опыта, включающего работу на разных уровнях избирательных кампаний (местные, региональный, федеральный), на разных территориях и как минимум с несколькими заказчиками. Политтехнолог, занятый только в одном регионе, неизбежно страдает от недостатка кругозора и воображения, а опыт работы с одним только клиентом (нередкий случай у технологов) может оказаться неприменимым в других случаях.

У него должны быть налаженные контакты в СМИ. Важнейшая составляющая пиар-кампаний на выборах — работа с масс-медиа. Журналисты относятся подозрительно к непроверенным источникам информации. Поэтому технолог должен быть им известен, внушать доверие. В идеале они должны обращаться к нему чаще, чем он к ним. Важный момент: даже размещение материалов в СМИ надлежит делать осторожно, пользуясь знакомыми каналами, во избежание утечки, понимая, какой эффект произведет публикация в том или ином издании или телеканале. То же относится к созданию рекламных роликов. При наличии личных отношений возможно и снижение цены при заказе.

Обладание устойчивыми связями в органах власти и политических структурах. В современной России избирательный процесс тесно переплетен со взаимодействием с административными органами. Если технолог неизвестен, например, аппарату губернатора или ему не могут дать характеристику в условном «Центре», значимость и влиятельность такого технолога сильно снижается. Технолог должен обладать авторитетом, позволяющим напрямую обратиться в руководство политической партии, к депутатам, в идеале — в администрацию президента. Многие вопросы решаются именно «наверху», и специалист должен быть «вхож».

Наличие своей команды (или широких профессиональных связей, позволяющих быстро привлечь лично знакомых и опытных людей, которым можно доверять). За исключением отдельных случаев, технолог предстает как руководитель группы, обеспечивающий полный набор услуг. У него свои спичрайтеры, «креативщики», дизайнеры, фотографы, операторы, «полевики» и т.д. Это обеспечивает слаженность работы команды, отсутствие в ней случайных людей.

Хорошо развитые коммуникативные навыки, умение и способность работать с самыми разными людьми, не отталкивая их. В избирательную кампанию к штабу кандидата подтягивается самая пестрая и неожиданная публика. Большая ошибка — вести себя с ней некорректно, не выслушивать, обрывать общение. Даже с городскими сумасшедшими в этот короткий, но напряженный момент надо быть аккуратными и осторожными. Любая проявленная грубость и нетактичность будет ложиться черным пятном на кандидата или партийный список. Напротив, с пользой могут быть использованы самые неожиданные люди, если они проявляют желание. Также важно не выделять любимчиков в команде, выслушивать все точки зрения, сглаживать конфликты, неизбежные при остроте борьбы.

Психологическая устойчивость. Избирательная кампания кратковременна и потому особенно напряженна, ибо в небольшой промежуток времени умещаются множество событий, часто непредсказуемых. Необходимо оперативно реагировать на быстро меняющуюся ситуацию, на действия соперников. Количество стрессов велико, причем часто они порождаются нервозностью кандидатов, и технолог обязан уметь их гасить, не давать распространяться конфликтам, выступать в роли релаксирующего всех психолога. При этом он должен быть гибким, но не ломающимся, твердо отстаивать принципиальные позиции, изначальное намеченные, за тактическими компромиссами не упускать из виду стратегическую цель.

Креативность мышления, но с хорошей долей саморефлексии. Крайне важна способность взглянуть на ситуации со стороны, глазами рядового избирателя, конкурентов, видеть политический процесс в полном объеме, представлять последствия предлагаемых инициатив и ходов.

Отказ решать проблемы с кондачка, не выяснив ситуации. Настоящий политтехнолог не может давать советы, не разобравшись в обстановке, не изучив ситуации. Поэтому если при первом разговоре с клиентом технолог начинает сыпать замечаниями, предложениями, да еще густо перемешанные со специфическим жаргоном, скорее всего, это плохой специалист. Отсутствие «понтов» — важный признак грамотного и порядочного технолога. Он не пытается показать себя всезнайкой, готов слушать, а не только говорить, много задает вопросов, старается побольше узнать о местной специфике.

Представленность политтехнолога в социальных сетях. «Молчунам» или незарегистрированным в них люди, скорее всего, просто нечего сказать. Регулярно публикуемые посты показывают уровень компетентности технолога, его осведомленности. Через них он осуществляет обратную связь, комментирует события в режиме онлайн.

Тотальная нацеленность на работу, отсутствие мелочности. После того как сумма контракта оговорена, технолог не должен заявлять, что «об этом не договаривались» и такие-то его услуги надо финансировать особо. На период кампании он полностью принадлежит заказчику и не может позволять себе иных дел и занятий. Не должно быть и конфликта интересов, работы на какого-то другого кандидата или партию, если это не оговаривалось особо.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 ноября 2017 > № 2400752 Максим Артемьев


Зимбабве > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 16 ноября 2017 > № 2390345 Максим Артемьев

История о свержении Мугабе. Почему переворот невозможен даже в Африке

Максим Артемьев

Историк, журналист

Главный урок нынешних событий в Зимбабве в том, что в современном мире, даже в nретьем, военные больше не имеют той свободы действий, что прежде

Переворот, действительно, невозможен, хотя он и произошел. И противоречия в этом нет никакого — в современной Африке, даже в Зимбабве, вооруженного захвата власти или смещения избранного президента силовым путем быть не может. Поэтому лидеры путча против Роберта Мугабе усиленно отрицают, что они захватили власть, а лишь говорят о «чистке криминальных элементов» в окружении президента, «с которым все в порядке».

После обретения в начале 1960-х годов независимости большинством стран Черного континента, на их территории воцарился невероятный хаос. На смену колониальному владычеству пришли голод, эпидемии, развал экономики, а главное, гражданские войны, этнические конфликты и всевозможные диктатуры, вплоть до самых изуверских, с людоедами во главе. Примечательный факт: уровень жизни реально рос лишь в апартеидной ЮАР, куда и рвались на работу сотни тысяч жителей Мозамбика и прочих бывших колоний, где «независимость» означала тотальную нищету.

Лишь с окончанием холодной войны, в 1990-е годы, Запад, бросивший Африку в 1960-е на произвол судьбы, обратил вновь на нее внимание. С его участием были завершены основные конфликты — в Либерии, Сьерра-Леоне, Конго, Анголе, Мозамбике и т. д. Члены Африканского союза под внешним давлением пришли к признанию основополагающего принципа: не признавать правительства, захватившие власть насильственным путем. Считалось, что родовая болезнь молодых африканских государств — политическая нестабильность и отсутствие уважение к закону — должна быть преодолена именно таким способом.

В последние годы в Африке случались перевороты, например на Мадагаскаре в 2009-м. Тогда бескровным путем к власти пришел молодой выходец из рекламного и медийного бизнеса, бывший диск-жокей, мэр столицы Андри Радзуэлина. И Африканский союз, и Сообщество развития Южной Африки не признавали его все пять лет его пребывания у власти, требуя проведения свободных выборов.

Военные Зимбабве, совершившие переворот, прекрасно об этом знают и никогда не назовут свои действия тем, чем они являются, а будут подыскивать для этого эвфемизмы, чем они и занимаются. Более того, велика вероятность того, что Мугабе дадут возможность какое-то время еще находиться у власти, сделав из него марионетку. Так поступили в 1965 году индонезийские генералы под руководством Сухарто, когда, взяв бразды правления в свои руки, не стали убирать сразу президента Сукарно – имевшего авторитет «отца нации» руководителя антиколониальной борьбы. У Мугабе схожий имидж великого борца с режимом белого меньшинства, он 11 лет провел в тюрьме. Поэтому избавиться от него так просто не получится.

Несмотря на свою удаленность и сравнительное малые размеры, Зимбабве хорошо известна в России, поскольку под руководством Мугабе она пережила несколько экономических катаклизмов, сделавших ее именем нарицательным. В 2007 году страна стала мировым рекордсменом по инфляции – 7600%, но на следующий год этот рекорд был ею побит, дойдя до 100 000%. Урожай кукурузы — основного продукта питания, сократился в четыре раза. Безработица достигла 80%, и такой же процент детей не ходил в школу. Система здравоохранения развалилась, и средняя продолжительность жизни сократилась на 35-40%.

Все это стало следствием авантюристической и популистской экономической политики Мугабе, который систематических изживал из страны белых фермеров, натравливая на них бандитов, называвших себя «ветеранами», и конфискуя у них земли. Вакханалия беззакония и коррупции привела к бегству капитала из страны.

Экономическому хаосу соответствовало укрепление авторитарного режима Мугабе. При этом надо иметь в виду, что, несмотря на все нарушения закона и прямое подавление оппозиции, в Зимбабве всегда проводились конкурентные выборы с реальными соперниками, а не подставными, как в России. То есть откровенной диктатуры в Зимбабве нет, там был популистский авторитарный режим по образцу венесуэльского, с сильной оппозицией в парламенте, с моментами, когда с нею приходилось делиться властью, как в 2009-2013 годах, когда был введен пост премьер-министра, который занимал Морган Цвангираи, главный оппонент Мугабе.

Надо иметь в виду, что 93-летний президент мог сохранять власть благодаря сложной этнической ситуации в стране. 70% населения принадлежит народности шона, и 20% — народности ндебеле, между которыми имеется острая вражда. Мугабе, как представитель шона, опирается на свой этнос, который сплачивается вокруг него, не желая поступаться влиянием. Кроме того, за ним стоят ветераны антиколониальной борьбы, силовики и молодые активисты правящей партии.

До последнего момента армия безусловно поддерживала Мугабе, опасаясь раскола элит и вспышки межэтнической войны, подобной той, что протекала в начале 1980-х. Тут стоит заметить, что все годы войны с белым меньшинством, Мугабе был мало известен в мире, все знали другого активиста — Джошуа Нкомо, которого поддерживал Советский Союз, тогда как за Мугабе был Китай и ряд западных стран. Но на первых же свободных выборах этнический фактор сыграл свою роль – Мугабе победил и сосредоточил в своих руках всю власть.

Большую роль в последние годы играла в политике вторая жена Мугабе Грейс, сорока годами его моложе. Она выступала как движущая сила, управляя своим престарелым мужем. Но фактор жены был двояким — с одной стороны она восполняла своей энергией недостающую витальность супруга, с другой – порождала сильнейшее неприятие вмешательством в политику и государственные дела.

Развязка наступила именно сейчас, поскольку в последние месяцы вспыхнул конфликт между первой леди и первым вице-президентом (их по конституции двое) Мнангагвой. В результате последний несколько дней назад был отстранен от должности и бежал из страны. Заметим, что Мнангагва никогда не был оппозиционером, а всегда был близком соратником Мугабе, ему, кстати, самому уже 75 лет. То есть речь не идет о каких-то идейных разногласиях, а почти исключительно о борьбе за власть.

Армия же перед лицом развала государственности и не прекращающихся скандалов, решила вмешаться. Ее командующий Чивенга также никакой не диссидент, а близкий Мугабе человек. Иными словами, ситуация напоминают ту, что была в Египте в 2011 году, когда армия сместила 83-летнего Хосни Мубарака, когда тот утратил контакт с реальность и ослабил хватку. Но только Мубарака сразу сняли с должности, а потом отдали под суд, а с Мугабе, видимо, поступят мягче. Как бы там ни было, но ясно, что 37 лет его правления истекли и что многострадальное Зимбабве ожидают новые времена.

Главный урок нынешних событий в этой африканской стране в том, что в современном мире, даже в третьем, военные ныне не имеют той свободы действий, что прежде, что они вынуждены маскировать свои действия. Провалившийся в прошлом году путч в Турции — тому доказательство. Эрдоганом были недовольны многие как внутри страны, так и вне. Но стоило армии попытаться взять инициативу в свои руки, как оказалось, что у нее нет сторонников.

Мугабе ненавидят очень многие, и он давно изгой в мировом сообществе. Однако радостных реляций ни из одной из столиц не последовало. Сложилась любопытная ситуация: многие рады, что его отстранили де-факто от власти, но признавать эту радость не смеют, призывая к демократическим принципам решения проблемы и к немедленному восстановлению законности.

Зимбабве > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 16 ноября 2017 > № 2390345 Максим Артемьев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 13 ноября 2017 > № 2386051 Максим Артемьев

Россия — не Москва. Почему в нашей стране одни регионы бедные, другие богатые

Максим Артемьев

Историк, журналист

Структура социально-экономической, политической и культурной жизни страны приводит к нерациональному использованию человеческих и природных ресурсов. Изменение государственного устройства должно идти рука об руку с революцией в сознании

Отличительной чертой советской жизни был резкий разрыв в уровне жизни между Москвой и остальной страной. Даже Ленинград и столицы союзных республик не могли сравниваться с главным городом страны по доступу к товарам, продуктам и услугам всех видов — от образовательных до медицинских.

Эта ситуация фиксировалась государственной политикой, делившей страну по категориям снабжения. В дефицитной экономике на всех сестер серег не хватало, приходилось жертвовать жителями провинции, в первую очередь РСФСР, для минимально приемлемого снабжения проживающих в критически важных городах.

Играли свою роль и соображения общей политики и пиара.

Из Москвы надо было делать витрину социализма, Прибалтику необходимо было «подкармливать», дабы там меньше раздражались оккупацией и т. д.

Но неравномерность охватывала не только снабжение. Она касалась всех сторон жизни. Основные образовательные, культурные и научные учреждения были собраны в Москве — «для пригляда». Еще в 1934 году в нее были переведены из Ленинграда Академия наук и ведущие исследовательские институты.

Правительство пыталось бороться с разбуханием столицы, прописку в ней все время ужесточали, принимались постановления о запрете на строительство в Москве новых заводов, КБ и НИИ, импульсивный Хрущев даже выселил в пригородный совхоз Министерство сельского хозяйства и хотел туда же отправить Тимирязевку, запретив в нее набор, но реалии жизни перемалывали даже волю главы ЦК. Ни народные артисты, ни великие ученые, ни главные конструкторы не желали ехать в тмутаракань. Образование, наука и культура в СССР по-прежнему делились на столичные и провинциальные.

У исторической России имелся шанс создать свой собственный Голливуд в Крыму. В СССР подобное было невозможно по определению. Кто бы из актеров и режиссеров рискнул покинуть московские квартиры и кто бы во власти отважился делегировать идеологический контроль за содержимым фильмов?

В этой чрезмерной централизации заключалось одно из важнейших отличий между СССР и остальным миром. В тех же США кинобизнес развивался в калифорнийском Голливуде, компьютерный — в Сиэтле и в Кремниевой долине и т. д. Лучшая медицина вовсе не была уделом Вашингтона или Нью-Йорка, самый известный кардиохирург Америки Майкл Дебейки работал в Техасе. В СССР не было таких интеллектуальных кластеров, даже в ВПК подавляющее большинство КБ и НИИ было сосредоточено в Москве и Подмосковье. Эксперимент Хрущева с Новосибирским академгородком не принес вдохновляющих результатов и был полумерой.

Итогом стали «колбасные электрички», ненависть к москвичам в армии, стремление попасть в столицу хоть в статусе «лимитчика» и уродливо перекошенная структура всей жизни.

Преодоление этого наследия являлось важнейшей задачей России. Но за 26 лет, прошедших с 1991 года — начала рыночных реформ, разрыв в уровне жизни между Москвой и периферией только увеличивался. Важнейшая задача по модернизации страны сорвана. Как объясняется этот парадокс и имеются ли шансы на его преодоление?

Центр жизни

Россия всегда развивалась как унитарное централизованное государство. Это объясняется особенностями ее истории и географии. При коммунистах она оставалась таковой в еще большей степени, несмотря на формальный статус федерации (что СССР, что РСФСР). Тут стоит отметить, что до 1917 года в России имелось две столицы — Санкт-Петербург и Москва, ни в чем не уступающих друг другу, были и другие города вполне европейского уровня, например Рига и Одесса.

Но в 1991 году, при распаде империи, прежде ничего не значившие формальные моменты неожиданно обрели статус ужасающей реальности. В соответствии с ними был разделен СССР (читай — историческая Россия), а то, что от него осталось, теперь должно было строиться как реальная федерация, при полном отсутствии к тому предпосылок. Ведь наделение наций автономным статусом происходило совершенно фантастическим образом. У бурят и ненцев, например, оказалось по три автономии; была учреждена даже Еврейская АО, где евреев под конец СССР не насчитывалось и пяти процентов.

Федерализация России вылилась в дележ власти, финансов и собственности, который базировался на мощи договаривающихся сторон.

Условно сильные регионы, например Татария, Москва, Башкирия, получили много, условно слабые — мало.

Первые проводили приватизацию по своей модели, а не «по Чубайсу», у них могли быть собственные налоговые отношения с центром и т. д. В результате те субъекты России, которые обладали изначальными преимуществами (природные ископаемые, ориентированные на экспорт производства, столичный статус), рванули резко вперед. Те же, на чью долю выпали депрессивные экономики, столь же сильно откатились назад (с показателей и без того не впечатляющих). Федерализация в этой ситуации означала разрыв солидарности между регионами и лозунг «Каждый выживает в одиночку».

Наметившийся после 1999 года откат к унитарности затронул исключительно политические аспекты жизни, но не коснулся экономики. Сильные так и остались сильными, и среди них, как и в девяностые, рельефно выделяется Москва (ее ВРП в четыре с лишним раза больше, чем у идущей за ней Московской области, в ней «крутится» до 80% российских финансов).

Часто задают вопрос — почему в больших странах, таких как США, Канада, Австралия, Китай, Индия, Бразилия, существует много центров, а в России — только один? Действительно, городская жизнь там рассредоточена. Вашингтон — вообще маленький город на фоне Нью-Йорка, Чикаго или Лос-Анджелеса, равно как Оттава на фоне Монреаля или Калгари, а Канберра в сравнении с Мельбурном и Сиднеем. В Китае Пекин уравновешивается Шанхаем и Гуанчжоу, в Индии Дели — Бомбеем и Калькуттой и т. д. Россия в этом смысле предстает исключением — при самых больших размерах территории в мире у нее только один значимый центр, на который замыкаются все аспекты жизни, — Москва.

Но этому существует естественное объяснение. В отличие от стран-колоний, таких как США или Австралия, Россия развивалась в окружении сильных соперников и постоянно была вынуждена вести войны. Это обуславливало необходимость в едином центре, удаленном к тому же от противника. Другая особенность России — малая плотность населения, притом что страна молодая (в отличие от Индии и Китая, где развитые города и торговые центры существуют уже много веков). Лавинообразное расселение русских по Евразии началось только в XVII веке. Для заселения городов не было соответствующего демографического потенциала, к тому же урбанизация запаздывала по сравнению с Европой и европейскими колониями.

Но это лишь объяснение, но не оправдание нынешнего положения. Уродливая структура социально-экономической, политической и культурной жизни страны приводит к нерациональному использованию человеческих и природных ресурсов, затрудняет доступ большей части населения к современным технологиям, в том числе в медицине и образовании.

Такой вопиющий разрыв в стандартах жизни между Москвой и периферией, какой существует в России, недопустим для государства, желающего называться современным. Почему в столице идет беспрестанная укладка асфальта и плитки, а в провинции во многих населенных пунктах — ужасающее бездорожье и обилие ветхого разваливающегося жилья, которым никто не занимается? Чем провинились живущие там люди? Справедливо ли сохранять такой подобный контраст в XXI веке? Ведь во Франции или Германии человек, проживающий в Мюнхене или Бордо, абсолютно ничем не обделен по сравнению с парижанином или берлинцем.

В России же, если хочешь проявить себя, скажем, в СМИ, — то езжай в Москву, поскольку нет ни одного серьезного общероссийского издания или телеканала, вещающего не из столицы (напомним, что резиденция CNN Теда Тернера — Атланта). То же самое касается приличного образования (не говоря про Америку, вспомним, что лучшие университеты Британии — в маленьких городках), лечения и т. д.

Больше Москвы

Нельзя сказать, что нелепость ситуации не сознается властью. Ведь даже в маленькой нефедеративной Чехии во второй по численности город Брно переведены Конституционный, Верховный, Высший административный суды, управление генпрокурора, омбудсмен, ведомство по защите конкуренции, поскольку чехи понимают всю бессмысленность сосредоточения ведомств в одной Праге.

С приходом Путина в Санкт-Петербург переехал Конституционный суд, Главный штаб ВМФ, ряд крупных компаний («Совкомфлот», «Газпром нефть») заставили зарегистрироваться в городе на Неве, но на этом все и закончилось). При этом ряд компаний, в отношении которых было объявлено, что они переезжают, так и не покинули Москвы, а с ВМФ вышла неразбериха, и часть персонала пришлось откомандировывать назад.

Говорить о том, что данное решение как-то всерьез повлияло на жизнь в стране, не приходится. Скорее, оно подчеркнуло и без того ничтожное значение Конституционного суда в нынешней политической конструкции.

Провал петербургской передислокации продиктовал решение о создании «инновационного центра» не в Томске или Новосибирске, а в Москве, в Сколково.

То есть и в без того перенасыщенную людьми и деньгами столицу решили втиснуть и доморощенную «Кремниевую долину» — к немалому смеху американцев, у которых, как известно, она находится за тысячи миль от Вашингтона и Нью-Йорка.

Более того, правительство так боялось упустить контроль за Сколково, что даже отобрало у Московской области несколько квадратных километров территории, чтобы «инновационный центр» располагался в Москве и юридически. Сколково стало откровенным признанием провала попыток рассредоточить жизнь в России более равномерно. Одновременно было принято абсолютно волюнтаристское решение о «Новой Москве» — безо всяких к тому предпосылок, анализа и консультаций с жителями.

Во всем мире проблема сосуществования мегаполиса с окружающими территориями решается через создание так называемого метро — совместных органов по управлению общими объектами, скажем, «метро» в Торонто или Портленде. Город и муниципалитеты договариваются о совместном вывозе и утилизации мусора, транспорте, совладении стадионами, театрами и т. д. Но у нас решили просто — отнять в надежде, что присоединение к Москве поможет поднять жизненный уровень новых территорий, — очередное свидетельство бессилия достичь этого иными способами.

Примерно, как с переездом в Санкт-Петербург, вышло и с попытками повысить качество жизни в отдельных регионах за счет проведения в них крупных мероприятий — Олимпиады в Сочи, саммита АТЭС во Владивостоке. Они так и остались яркими заплатами на удручающе безнадежном фоне, а после украинского кризиса и начала конфронтации с Западом будущее сочинской инфраструктуры вообще под вопросом.

Есть ли выход из тупика? Правительство, похоже, в этом разуверилось. Впрочем, его вполне устраивает ситуация, при которой большая часть страны безмолвствует и ожидает трансфертов из центра. Напротив, повышение жизненного уровня до московского чревато повышенными запросами к власти.

Из постсоветского опыта можно сделать вполне определенный вывод: никакие административные решения и бюрократические замены не способны в долгосрочной перспективе изменить ситуацию. Даже если бы в Санкт-Петербург перенесли Центробанк и Совет Федерации, ничего бы это не решило принципиально. Разумеется, децентрализация нужна, но не за счет вывода учреждений из Москвы, а за счет создания приемлемых альтернатив.

Вот сейчас проводится эксперимент с федеральными университетами. Стали они чем-то вроде Гарварда или Геттингена (не на международном уровне, а в масштабе страны)? Когда из Москвы абитуриенты начнут активно поступать, скажем, в Дальневосточный федеральный университет, причем на протяжении нескольких лет, можно будет говорить о наметившейся положительной тенденции.

Как показывает история, в том числе постсоветская, переламывать устоявшиеся тенденции — занятие чрезвычайно трудное. Это комплексная и долгосрочная задача.

Если мы посмотрим список подушевого ВРП в России, то Москва (на 2015 год) находится только на шестом месте, уступая в 4,5 раза Ненецкому автономному округу. Это говорит о том, что дело не в деньгах. Важно не просто экономическое выравнивание, но изменение в умах. Одних призывов и личных примеров (даже если Путин, выйдя на пенсию, вернется в Санкт-Петербург — хороший шаг по образцу американских президентов) недостаточно. Важно убедить население в практической пользе изменений. Никакие обещания не заставят родителей-москвичей отпускать детей в провинциальные вузы, если они не увидят для них там перспектив. Изменение структуры экономики, государственного устройства должно идти рука об руку с революцией в сознании.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 13 ноября 2017 > № 2386051 Максим Артемьев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 ноября 2017 > № 2378688 Максим Артемьев

Общество потребления. Почему россияне любят стоять в очередях

Максим Артемьев

Историк, журналист

Очередь в советское время — это следствие дефицита и всеобщей бедности. Сейчас стояние в очереди можно воспринимать как индикатор превращения России в нормальную капиталистическую страну

Новостные разделы интернет-СМИ переполнены сообщениями одно громче другого. Люди занимают очереди за айфонами за три дня. Место в очереди продается за 89 000 рублей. «Кавказцы» пролезли без очереди, разогнав силой впереди стоящих. Перепродаются только что купленные айфоны. Власти подогнали автобус к точке распродаж, дабы люди могли согреться и так далее.

Что все это означает? А означает только одно — еще одной приметой того, что Россия превращается в нормальную капиталистическую страну, стало больше. Нервный ажиотаж пред началом продаж очередной модной новинки, в данном случае — iPhone X — типичное поведение в развитых странах.

Очередь в советское время — это следствие дефицита и всеобщей бедности. В очереди стояли, чтобы купить необходимое. Сегодня дефицита нет в принципе и выделиться трудно. Раньше счастливый обладатель джинсов, кроссовок и тому подобной ерунды, шел по улице и все видели — он состоялся, он имеет доступ к дефициту, наверное, сынок заведующего базой или сам фарцовщик — человек, умеющий жить. Теперь выделиться можно только очень дорогими нарядами и причиндалами, но такой путь объективно открыт лишь для немногих, да и обладатели вещей с заоблачными ценами по улицам не хотят, и тусуются среди своих. А выделиться, тем не менее, хочется.

И остается один вариант — стать первым обладателем престижной вещи. Пусть на сутки раньше других, но раньше.

Вот в чем заключается психологический механизм предпродажной гонки, борьбы за место в очереди, за право первым ворваться в магазин. По большом счету, цена айфону, пусть и новейшей модели, — копейка. При большом желании «поднять» эту сумму может каждый второй, и даже дорогой чехольчик, или люксовое исполнение особой роли не сыграют и отношения к их обладателю не поменяют. А вот блаженное ощущение, что ты попал в число первых его владельцев, сродни чувству у спортсмена первым пересекшим финишную линию.

Конечно, российская специфика вмешалась в гонку за айфонами. Если на Западе все-таки в подобных очередях стоят в основном те, кто хочет первым приобрести лакомый товар, испытать драйв и впрыск адреналина в вены от рывка в открывшиеся заветные двери, то в России большую их часть, судя по опросам, составили банальные перекупщики, люди, желающие подзаработать на стремлении других первыми заполучить новый смартфон.

В массовом обществе, каковым Россия де-факто уже является, выделиться можно только на предметах массового же спроса, в самом широком смысле слова. Нужно, чтобы твое достижение было всем понятно и знакомо. iPhone знают все, как и то, что вышла очередная его модификация. А если бы человек купил (ну или сделал) нечто оригинальное и редкое, то его могли бы оценить только единицы.

Участие в стартовых продажах сродни участию по всевозможных шоу — жанр также возможный лишь в массовом обществе. В него может попасть любой желающий, входной билет для участия сравнительно недорог — цена того же айфона. Нужно только свободное время и определенная настойчивость и готовность толкаться локтями.

Что касается конкретного предмета ажиотажа — айфона, то хотя иные ученые уже и делают заявления о том, что этот смартфон становится предметом культа, а его фанаты образуют собой целую квазирелигиозную секту, то это, конечно, не так. В любую историческую эпоху имеются те или иные предметы, на которых фокусируется внимание общества, вокруг которых идут разговоры, вращаются интересы.

Скажем, в XVIII-XIX веках это были лошади. Мальчику было невозможно не разбираться в их мастях, породах, не знать самых быстрых скакунов. Все разговоры о конях и каретах тогда точь-в-точь напоминали разговоры XX века об автомобилях, их скоростях, марках и аксессуарах. И как барин в позапрошлом столетии старался иметь кучера побойчее и пощеголевитее, старался его принарядить, так и сегодня босс осознанно-придирчиво подбирает себе шофера.

Смартфоны сегодня заняли именно эту нишу. Тут несколько причин. Во-первых, они общедоступны и имеются практически у всех. Во-вторых, они многофункциональны. В-третьих, они реально необходимы. В-четвертых, имеются множество видов смартфонов, в самом разном ценовом диапазоне, и имеются возможности для их апгрейда.

День современного человека начинается и заканчивается с общения с этим девайсом. Причем особое положение он занимает в тех возрастных и целевых группах, в которых большое внимание уделяется именно «понтам». Девочка-подросток может выделиться в кругу подруг за счет смартфона с теми или иными наворотами. То же самое касается бизнес-кругов, для которых существуют свои показатели престижности — все эти Vertu и так далее. Вспоминаю, как несколько лет, когда были задержаны бандиты, избившие депутата Госдумы, то их главарь, крутил перед носом телекорреспондента своим Vertu, и хвастливо заявлял: «Вашей породе таких вовек не купить!»

Как бы там ни было, торговый ажиотаж вокруг новых смартфонов — свидетельство, скорее, здоровья нации, нежели обратного. Как некогда говорил один из американских вице-президентов: «в чем нуждается страна, так это в доброй пятицентовой сигаре». Перефразировав его, можно сказать, если главная потребность России будет заключаться в iPhone X — то мы сможем считаться нормальной страной.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 ноября 2017 > № 2378688 Максим Артемьев


Испания > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 12 октября 2017 > № 2349427 Максим Артемьев

День независимости: расплатится ли экономика Каталонии за самостоятельность

Максим Артемьев

Историк, журналист

История Европы XX века знает немало примеров провозглашений независимости. В одних странах перемены приводят к глубокой и затяжной рецессии, в других территориальное отделение заканчивается не столь драматично

Объявление независимости Каталонией, пусть и отложенное, представляет собой вызов — но не Испании, а самой себе в первую очередь. У королевства в любом случае сохранится налаженная система и внутреннего управления, и внешних связей, а мятежной провинции предстоит создавать все заново. Отделение части от целого всегда оказывается в конечном итоге головной болью для сецессионистов — об этом свидетельствует мировая практика.

Вспомним историю стран Балтии времен первого провозглашения независимости после 1918 года. Их экономики на протяжении столетий были частью экономики Российской империи, а Рига и Таллин служили ее важнейшими портами; уже в 1901 году Рижский порт по торговому обороту (195,8 млн рублей) вышел на первое место в империи. Мощная индустрия Риги (третье место в стране по числу промышленных рабочих) была ориентирована в первую очередь на потребности бездонного российского рынка. Достаточно вспомнить такие предприятия, как Русско-Балтийский вагонный завод, машиностроительный завод «Феникс», судостроительный завод «Ланге и сын», завод резиноизделий «Проводник» (до 14 000 работающих) по объему производства в своей отрасли занимавший второе место в России и четвертое (а по шинам — второе) место в мире.

То же самое можно сказать о текстильных фабриках Нарвы (Кренгольмская мануфактура была одной из крупнейших в мире). Россия была одновременно и крупнейшей сырьевой базой для промышленности Балтии. 63,5% продукции заводов и фабрик на территории Курляндии и Лифляндии шло в Россию, 29,5% — потреблялось на месте, и лишь 7% вывозилось за границу.

Внутренний же рынок вновь образованных стран Балтии (к тому же разделенных таможенными барьерами) был просто мизерным по сравнению с имевшимися производственными мощностями, а прежний рынок сбыта был безнадежно потерян. Также и транспортная инфраструктура, в первую очередь порты, рассчитанные на грузопотоки большой империи, оказались излишними по своим размерам. Отношения были разорваны не только с Россией. Литва после захвата Польшей ее столицы — Вильнюса, почти на двадцать лет прервала отношения с соседкой, через которую проходили важнейшие транспортные магистрали. В свою очередь Литва захватила Клайпеду-Мемель у Германии, что обусловило напряженные отношения еще и с ней.

Все это привело к затяжной рецессии и необходимости смены экономической модели. Страны Балтии превратились из бурно развивающихся промышленных регионов в поставщиков сливочного масла и свинины. Произошла деиндустриализация — цеха крупных предприятий стояли пустыми, а количество промышленных рабочих составляло около 40% от дореволюционного.

Примерно такие же процессы происходили в Ирландии после обретения независимости в 1922 году, полученной в борьбе против Британии. «Торговые войны» с Лондоном, споры о выплате земельных рент, протекционистские тарифы привели к тому, что страна оказалась на европейской обочине, а ее экономика — в депрессивном состоянии вплоть до 60-х годов. Из трехмиллионного населения 400 000 было вынуждено иммигрировать, не видя для себя перспектив.

Разумеется, не все сецессии заканчиваются столь драматично. История Европы знает и более цивилизованные примеры, например, отделение Норвегии от Швеции в 1905 году или Исландии от Дании в 1944 году, когда победа сепаратистов не приводила к тяжелым последствиям для экономики. Но надо иметь в виду, что в отличии от Каталонии или Шотландии, Норвегия не была частью единого государства. Со Швецией ее объединяла лишь династическая уния. По всем же остальным признаками Норвегия была вполне самостоятельным государством со своей собственной валютой. Ее экономика не была завязана на Швецию — рыба, молочные продукты, древесина шли на мировой рынок. Судоходные норвежские компании также обслуживали вовсе не потребности Швеции.

То же самое касается Исландии — и наличие собственной валюты, и экспортно ориентированный характер экономики, в которой рыболовство и овцеводство, а также производство алюминия, играли основную роль, а энергетика во многом основывалась на геотермальных источниках. Во всем этом роль Дании была малозначительна. К тому же географически она очень удалена. Но даже в этом случае между Исландий и Великобританией вспыхнули так называемые «тресковые войны» — за право вести ловлю в прибрежных водах острова, поскольку за Рейкьявиком более не стоял Копенгаген.

Но ни Каталония, ни Шотландия, грозящая новым референдумом, не являются де-факто отдельными странами. Они давно и прочно интегрированы в экономику метрополий. Это же касается других потенциально взрывоопасных точек на карте Европы — Бельгии (распад на Валлонию и Фландрию), Фарерских островов, Уэльса, Галисии, Страны Басков, Бретани, Корсики, Южного Тироля, Фризии, Северной Ирландии, области проживания саамов в Норвегии, Швеции, Финляндии, Аландских островов.

Во всех этих случаях последствия могут быть если не катастрофическими, то явно негативными. Да, сепаратисты надеются на мирный исход, но его, во-первых, никто не гарантирует. Как говаривал Карл Поппер, право на независимость оборачивается лишь возрастанием числа угнетенных наций, и количество конфликтов может лишь возрасти. Во-вторых, несмотря на наличие общей валюты, предстоит заново определять параметры вхождения новых стран в зону евро, а это очень непростой и долгий процесс, требующий согласования всех участников еврозоны. После проблем с Грецией, никто не горит желанием принимать на себя новые риски. В-третьих, метрополии могут потребовать защиты своего внутреннего рынка, ввести таможенные барьеры, что также ударит по экономике новых стран. Для той же Каталонии, в которой туристический сектор играет такую важную роль, дополнительные ограничения на въезд и выезд могут стать крайне болезненными. Но почему Мадрид обязан будет идти ей навстречу? В-четвертых, с независимостью увеличивается бюрократический аппарат (армия, погранслужбы, МИД и т.д.), соответственно, возрастает налоговая нагрузка на экономику.

Впрочем, как показывает та же недавняя история, политические решения, связанные с провозглашением независимости, слабо состыкуются с экономическим анализом. Европа решительно движется от денационализированного состояния к новому национализму, что чревато актуализацией понятия «национальная экономика». Таков неожиданный эффект строительства Евросоюза с его упором на права меньшинств.

Испания > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 12 октября 2017 > № 2349427 Максим Артемьев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 октября 2017 > № 2334367 Максим Артемьев

Технократы у власти: вызовы и перспективы новых губернаторов

Максим Артемьев

Историк, журналист

Давно ожидаемая новая волна отставок руководителей регионов началась на прошлой неделе и продолжилась на этой: по не подтвержденной пока информации, свой пост может покинуть еще и губернатор Омской области Виктор Назаров. Как чрезмерное увлечение экономикой мешает новым губернаторам закрепиться во власти?

Признания отставников о тяготах губернаторской работы красноречивы и единообразны. «Я в Новосибирске отродясь не смотрел на котировки (цветных металлов. — Forbes). Здесь [в Красноярске] я все время в этих котировках: вижу зеленый треугольник — радуюсь: пошла прибыль. Красный треугольник вниз — прибыль теряем», — делился с журналистами Виктор Толоконский, возглавлявший Красноярский край более трех лет. «Все три года на посту губернатора я просыпался с курсом барреля нефти на экране телефона. Потому что для нашего региона эти цифры значат многое — возможность содержать огромную бюджетную систему, в которой занято 75% жителей региона», — признался Игорь Кошин, уходя в отставку с поста губернатора Ненецкого АО с населением в четыре с половиной раза меньше, чем в московском Отрадном (один из 135 районов Москвы). Это означает одно: усилия глав регионов глубоко вторичны по отношению к макроэкономическим тенденциям. Но именно по социально-экономическим показателям оценивают их работу, и в надежде на исправление ситуации в народном хозяйстве отправляют на работу новых губернаторов.

Новая волна отставок, давно ожидаемая, последовала на прошлой неделе. Причем было применено ноу-хау: главы двух регионов, Красноярского края и Дагестана, объявили, что уходят, но их преемники сразу названы не были. Политологи могут гадать: что это? Несогласованность действий на местах и в центре? Своего рода губернаторская фронда? Лихорадочный подбор кандидатур, которые будут найдены в последний момент? Неотложность отставок, с которыми тянуть далее было нельзя? Но оставим этот вопрос аналитикам и обратимся к тому, что ожидает регионы при новой власти.

Новая власть

Новые губернаторы, как правило, молодые. Глебу Никитину, губернатору Нижегородской области, сорок, главе Ненецкого АО — тридцать восемь. На их фоне сорокасемилетний Дмитрий Азаров, губернаторской Самарской области кажется стариком. Установка Кремля проста, и ее на днях озвучил сам Владимир Путин: «Люди очень надеются на то, что с приходом молодых, энергичных, хорошо профессионально подготовленных людей будут приниматься взвешенные, но энергичные меры по улучшению ситуации в соответствующих регионах страны».

Мы уже писали о предыдущих заменах, когда во главе субъектов федерации оказались люди, порой едва за тридцать, так что тенденция налицо. Вопрос, однако, заключается в том, смогут ли молодые кадры изменить существенно к лучшему жизнь в своих регионах?

В нынешней ситуации, когда только порядка десяти регионов являются донорами и еще примерно пять могут прожить без дотаций, усилия большинства глав волей-неволей сводится к выбиванию денег из центра. Надежды же на то, что молодые и прогрессивные сделают вверенные им области, края и республики самодостаточными, следует отнести к несбыточным. В условиях экономического кризиса, наложенных санкций и архаичной — сырьевой — структуры экономики, это нереально априори. Минэкономики, которым руководит также молодой человек, прогнозирует, что в 2017 году наконец-то спад сменится ростом, впрочем, весьма умеренным — 2,1%. Но этого явно недостаточно для ведения активной инвестиционной политики, и подъем опять базируется на ценах на нефть и прочее сырье — что давно поняли губернаторы. Министерство признает, что инвестиции (даже прогнозируемые!) недотягивают до уровня докризисного 2013 года. Опыт работы в федеральных ведомствах поможет выбивать деньги из бюджета, но никак создаст новые рабочие места.

Правительство придумывает множество поводов, чтобы расшевелить инвестиционную активность: теперь вот таким движителем выступает чемпионат по футболу (в том числе в Самаре и Нижнем Новгороде). Но постройка и реновация стадионов и сопутствующей инфраструктуры (за что также отвечают губернаторы) вовсе не влечет какой-то длительной экономической активности в регионе. Вспомним проведение Сочинской олимпиады. Как она отразилась на экономике России? Никак. И именно после нее начался затяжной спад. Понятно, что не олимпийские игры были ему причиной, но они никак его не смягчили. Точно так же Олимпиада-80 в Москве вылилась лишь в затраты безо всякой отдачи.

А при этом одновременно со строительством всевозможных инфраструктурных сооружений, которые лично держит на контроле президент (20 сентября, на встрече с губернаторами, он демонстрировал свою осведомленность: «А что у вас с железной дорогой? А что с авиационными перевозками? Приморское кольцо? Тоннель? Объездная дорога?»), в стране остается огромное количество ветхого и аварийного жилья, которое никто не собирается сносить. Миллионы семей живут в убогих домах, порой постройки XIX века, без элементарных удобств.

В глаза бросается вопиющее противоречие. Формально Россия — федерация. Но назначение губернаторов не имеет никакого отношения к федерализму. По сути, Россия — жесткое унитарное государство. «Выборы» же без выбора являются всего лишь референдумом о доверии, проверкой административных способностей губернаторов. Но и их итоги ничего не значат. Покорное население всегда дает нужный результат, но на него не обращают никакого внимания, в том числе в Кремле. И Толоконский, и Шанцев, и Меркушкин были избраны с убедительнейшим перевесом (последний — более 91%), но это их не спасло от досрочного ухода.

Коррупционная активность

Любой губернатор по факту проводит линию на подчинение и принижение местного самоуправления. Тот же Шанцев, когда пришел в Нижний Новгород, первым делом отобрал у муниципалитетов право распоряжаться землей. Никто из молодых технократов еще ни на йоту не вернул местному самоуправлению отобранные полномочия. Хотя развитие местной власти, избираемой свободной и честно, могло бы стать школой гражданского управления и лучшим способом создания привлекательного имиджа регионы. Почему-то считается, что мэры могут красть, и потому губернаторы должны их контролировать. Однако число губернаторов, арестованных за коррупцию уже приближается к десяти, то есть почти каждый восьмой-девятый губернатор — и сам коррупционер.

Российская практика показывает, что губернаторы, считающиеся лучшими, вовсе не принадлежат к числу «молодых». На сегодняшний момент это Евгений Савченко и Анатолий Артамонов, давно достигшие пенсионного возраста и сложившиеся еще в рамках советской системы. Напротив, назначенные после 1991-го юные демократы в основном себя ничем не зарекомендовали. Кто сегодня помнит, например, Юрия Власова во Владимире? Ходивший одно время в «удачливых реформаторах» Михаил Прусак закончил известно как. В то время как номенклатурные волки Юрий Лужков, Минтимер Шаймиев, Муртаза Рахимов олицетворяли стабильность в своих регионах и социальную защиту населения.

Стоит заметить, что в последнем рейтинге губернаторов от Минченко первые три места занимают вовсе не молодые технократы, а Собянин, Дюмин и Кобылкин. Мы уже писали про одного из заместителей Дюмина – В. Федорищеве, 1989 года рождения, рассмотрим поподробнее, чего добился он и другой его напарник — С. Егоров (тоже из молодых технократов). За считаные месяцы на пустом месте было построено суворовское училище. Но возведение шло за счет федерального бюджета как пиаровский проект под нового губернатора и к привлечению инвестиций отношения не имеет. Что до частных инвестиций, которые пришли еще до новой команды, как, например, строительство китайского автозавода, то оно идет с пробуксовками, поскольку область не выполняет свою часть обязательств перед инвесторами, забыв заложить в бюджет соответствующую строку.

Не является вдохновляющим и опыт выходцев из бизнеса в регионах — вспомним Зеленина в Твери, Совмена в Адыгее, Груздева в Туле. Одно дело — руководить бизнесом, другое – сложной системой, каковой является государственная власть в субъекте РФ, где надо быть дипломатом, политиком, разбираться в социалке в первую очередь, и, как бы это не звучало пафосно, любить людей, а не имитировать это пиаровскими акциями.

Политики и хозяйственники

Новые назначенцы (Никитин, Цыбульский в Ненецком округе) имеют широкий опыт в государственной бюрократии, но не имеют навыков общения с людьми в самом широком смысле этого слова. Быть столоначальником в ведомстве и отвечать на вопрос рассерженных жителей, общаться с местными активистами — две большие разницы. Кто бы чего ни говорил, губернатор в первую очередь политик, а не хозяйственник.

Рискнем выдвинуть тезис – российский губернатор чересчур вовлечен в экономику. И это несет больше рисков, нежели обратная ситуация. В царской России губернатор к бизнесу имел лишь самое опосредованное отношение. В США и любой другой демократии, хоть в Бразилии, хоть в Мексике, губернаторы также занимаются политическими и административными вопросами, и не лезут в дела тех или иных компаний. В РФ же налицо продолжение традиций первых секретарей обкомов, отвечавших «за все», но в условиях рыночной экономики, когда прежних рычагов воздействия нет. Их приходится изобретать, а это приводит к неизбежной коррупции, и административному произволу. Собрать деньги на выборы, оплатить пиар, провести форум – все это приходится оплачивать из «черной кассы». Поменять руководство в частной компании, отобрать у нее землю или имущество – необходимо ломать через колено суд, «напрягать» силовиков — порочный круг замыкается.

«Хороший» губернатор, по современным представлениям, тот, который проделывает вышеописанное лучше остальных, при этом используя новомодный жаргон вроде «драйверов развития» или «таргетирования». Но это отбрасывает Россию еще дальше назад, ибо затрудняет формирование необходимых современных институтов, который базируются совсем на иных принципах. Могут возразить, обвинив меня в розовом идеализме и приведя в пример Саудовскую Аравию и Китай, но в этих странах совсем иная модель власти, там отсутствует российская межеумочность. В Пекине и Эр-Рияде прямо говорят: у нас никакой демократии нет. И никто там не имитирует выборы. Миллиардер там не может купить должность губернатора.

Можно вспомнить казус Вячеслава Дудки, позапрошлого тульского губернатора. Он пришел на волне ожиданий и соответствовал самым смелым мечтам. Его предшественник В. Стародубцев был старым, Дудка был молод, тот являлся аграрием (в промышленной области), этот не просто с завода, но именно оружейник, Стародубцев – коммунист, Дудка — абсолютно лоялен Кремлю. И что в итоге? Все закончилось уголовным приговором. Одновременно с ним в Иркутске губернатором стал еще более молодой технократ Александр Тишанин, которого менее чем через три года пришлось убирать в экстренном порядке. Поэтому подчеркнем еще раз: все эти формальные показатели (образование, воспитание, владение языками, имидж) ничего не значат. Точно так же ничего не значат пресловутые «связи» в Кремле. Сегодня там один столоначальник, завтра другой – и связям конец.

Резюме будет простым. Лучше настоящих выборов в федерациях никто еще ничего не изобрел. Да, через выборы к власти приходят не лучшие, но точно так же через назначение из Кремля попадают лидеры ничем не лучше, что и показала практика последних 13 лет. Однако в первом случае жителям некого винить кроме самих себя, а во втором – все претензии возлагаются на Москву, на президента, назначившего жулика или проходимца.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 октября 2017 > № 2334367 Максим Артемьев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 сентября 2017 > № 2300934 Максим Артемьев

Пенсии для никого. Почему правительству не удается решить проблему обеспечения пожилых людей

Максим Артемьев

Историк, журналист

Власти не торопятся объявлять о новой пенсионной реформе, несмотря на растущую необходимость сокращения дефицита Пенсионного фонда

Обещанное главой Пенсионного фонда Антоном Дроздовым на встрече с премьер-министром Дмитрием Медведевым перечисление в шестьдесят девять регионов почти 100 млрд рублей — безусловно, шаг политический. Точнее, пиаровский. А если еще точнее, то пиаром стало преподнесение информации о предстоящем «золотом дожде» для регионов.

Ведь грядущая акция — это не добрая воля правительства, а исполнение требований российского законодательства. При расчете выясняется, что сто миллиардов — это примерно по 25 000 рублей в среднем на пенсионера в год. Для кого-то, конечно, сумма немалая, но в целом, совсем небольшая. При этом речь идет только о 3,9 миллионах человек из общего числа более 43 миллионов российских пенсионеров.

Таким образом, вопрос заключается в том, как наиболее выигрышным способом преподнести общественности одну и ту же сумму — можно сказать, что стакан наполовину пуст, а можно, что наполовину полон.

Если же отвлечься от пиаровских игр во власти, и посмотреть на проблему пенсионного обеспечения шире, то станет ясным главное: накануне президентских выборов, основного события в России раз в шесть лет, правительство не знает как подступиться к проблеме.

Предыдущая пенсионная реформа (т.н. «зурабовская»), проведенная в начале 2000-х, с треском провалилась. Никто, впрочем, ответственности за это не понес. Правительство просто явочным порядком перестало перечислять средства на именные счета в негосударственных пенсионных фондах. Я, в свое время поверив в призыв М.Зурабова, перешел в один из таких НПФ, даже участвовал в кампании софинансирования (вкладываешь 12 тысяч сверх, а правительство тебе от себя дает те же 12 тысяч), гордился тем, что сам зарабатываю на свою старость, интересуюсь состоянием счета и так далее. А кончилось все громким пшиком.

Точнее пшик оказался не совсем громким. Это за границей лопнувший пенсионный пузырь вызывает громкие отставки кабинета, судебные дела министром, многотысячные демонстрации. В России же де-факто конфискации частных пенсионных сбережений почти никто и не заметил — так мал был резонанс. Это имеет свое объяснение — число участников системы добровольного пенсионного накопительного страхования, причем в сознательной его форме, было относительно невелико, лоббистский потенциал НПФ — мал, макроэкономические последствия — не столь значительны, а политический режим не позволяет «играть» на этой теме.

Но как бы там ни было, правительство вынесло уроки из неудачи зурабовской реформы. И потому не спешит приступать к новой попытке, несмотря на все растущую необходимость что-то делать с постоянным дефицитом Пенсионного фонда, который в 2017 году по прогнозам составит 182 млрд рублей — на семь больше, чем в предыдущем. Добавим к этому старение населения и продолжающуюся уже несколько лет экономическую депрессию.

Предлагаемый выход из ситуации через повышение пенсионного возраста (63 года у женщин и 65 лет у мужчин) не кажется способом принципиально решить проблему. Во-первых, остается гендерная дискриминация, при том, что средняя продолжительность жизни женщин превышает таковую у мужчин. Во-вторых, не меняется ситуация с наполнением кассы Пенсионного фонда — проблему «серых» зарплат, это не исправляет (как и низкий их уровень, который не может обеспечить достойной пенсии). В-третьих, на макроэкономическую ситуацию (инвестиционную привлекательность, прозрачность судебных решений и т.д.) данным решением повлиять невозможно. В-четвертых, возникает проблема занятости пожилых людей — работодатели принимают их неохотно. Можно получить миллионы озлобленных не работающих, но и не получающих пенсий граждан.

Ясно, что 2018 года — до проведения президентских выборов, решения приниматься не будет. Также очевидно, что нет легкого решения, правительству придется выбирать даже не между «плохим» и «очень плохим», а между двумя равнозначными вариантами «плохого». Основными факторами, склоняющими в пользу принятия того или иного решения будут, соответственно, соображения выгод тех или иных групп лоббистов, заинтересованных в работе на пенсионном рынке в самом широком смысле слова. Это касается как финансового капитала, так и чиновников из Пенсионного фонда, из надзорных ведомств. Также думается, что среднесрочной перспективе дефицит Пенсионного фонда никуда не исчезнет, а размер средней пенсии в РФ будет мал, и позволять только выживать. При этом начисляться она будет по неясным и запутанным правилам, и стимулировать население к активной накопительной стратегии будет по-прежнему невозможно.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 сентября 2017 > № 2300934 Максим Артемьев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 августа 2017 > № 2314640 Максим Артемьев

Москва — это навсегда? Реально ли перенести столицу России в другой город

Максим Артемьев

Историк, журналист

Гипотетический перенос столицы хоть в Сибирь, которого не будет никогда по политическим и культурно-историческим причинам, не исправил бы ничего в структуре экономики

Только отсутствием реально значимых политических новостей и событий в сезоне можно объяснить то внимание, которое получила новость о предложении перенести столицу из Москвы за Урал. Даже сам Сергей Собянин откликнулся на эту идею. Но какой бы априори нереалистичной являлась «инициатива», сам факт ее попадания в заголовки новостей и активного муссирования показывает, что тема имеет под собой — нет, не основание, но некую питательную среду.

Хотя по конституции Россия и является формально «федерацией», однако все прекрасно понимают, что по факту наша страна — в высшей степени централизованное государство. И не просто централизованное, но и моноцентричное. Не будем приводить данные о том, сколько через Москву проходит денег, создается процентов от ВВП и уплачивается налогов, — все прекрасно об этом знают. Главное, что разрыв в уровне жизни между столицей и провинцией неприлично велик и это создает повод для недовольства. Нынешняя реакция и есть отражение этих фрустраций.

В развитом мире такого различия уровня жизни давно уже нет, да и во многих случаях и не было. Человек, живущий в Сент-Луисе или Портленде, ничем не обделен по сравнению с жителем Вашингтона или Нью-Йорка. То же самое касается Мюнхена и Берлина или Лиона и Парижа. У нас же даже Санкт-Петербург на порядок ниже Москвы по всем показателям. Кстати, до 1917 года в России реально имелось две столицы и москвичи ничем не уступали петербуржцам. Чехов, Толстой или Чайковский не страдали от своей вторичности или ограниченности доступа к чему бы то ни было. Любопытно, что рыночные реформы после 1991 года ничуть не помогли преодолеть этот разрыв между Москвой и периферией, а только усилили его.

Разумеется, придя к власти, Владимир Путин не мог не обратить внимания на эту явно острую проблему. Но решить ее кардинально было невозможно, поэтому прибегли к профанации наподобие переноса Конституционного суда в Санкт-Петербург. Подняло ли это как-то статус Северной Пальмиры — вопрос риторический.

Зарубежный опыт здесь подходит мало. Да, ряд крупных государств прошли через перенос столицы из переполненных мегаполисов — по разным причинам. В Нигерии (самый свежий пример) столицу перенесли из Лагоса в самый центр страны не только по причине перенаселенности, но и для создания баланса между христианско-языческим Югом и мусульманским Севером.

В Бразилии правительство покинуло Рио-де-Жанейро ради освоения глубинки страны. Примерно по тем же основаниям аналогично поступили в Бирме. В Турции переезд в Анкару символизировал разрыв с прежней Османской Турцией, начало нового этапа истории. В Казахстане Астана вместо Алма-Аты означала утверждение этнического господства на обрусевших землях.

Но при этом мексиканское правительство никуда не уезжает из задыхающегося Мехико, а египетское — из Каира. В Аргентине решение еще тридцатилетней давности о выведении столичных функций из Буэнос-Айреса успешно саботируется.

Надо понимать, что российская история и география отличаются от истории вышеотмеченных стран, равно как и требования текущей политики. Россия строилась и строится как централизованное государство, поэтому ослаблять власть в ней никто не позволит. А переезд столицы означает неизбежное, пусть даже на ограниченный срок, ее ослабление. Одновременно это будет означать оставление Москвы без «пригляда», а понятно, что Белокаменная при любом раскладе останется самым богатым и населенным городом. Плюс тренд на строительство вертикали власти никто не отменял, не для того ее столько лет возводили. Даже Сколково побоялись строить далее чем по ту сторону МКАД. К тому же в момент экономического кризиса, когда не могут даже построить пресловутый парламентский центр, откуда возьмутся средства на перенос столицы?

Реализация подобной непопулярной идеи, у которой нет поддержки в народе, не прибавит власти дополнительных пиаровских очков, а только добавит озлобления, создаст конфликты на пустом месте. Отказ от Москвы шел бы вразрез с существующей традицией. Ведь Россия — это не набор лего, который можно собирать и разбирать как захочется. Отказаться от таких столичных символов, как Кремль, Красная площадь и т. д., вряд ли рискнут, да и какой в этом смысл? Эта символика составляет ощутимый культурный и исторический капитал.

Хрущев в свое время попытался вывести часть науки в Новосибирск, «Тимирязевку» убрать из Москвы, а министерства сельского хозяйства СССР и РСФСР перевел в подмосковные совхозы. Это было грубым самодурством, дискредитировавшим подобные начинания. Многократно при советской власти принимались постановления о запрете открытия в Москве новых производств, НИИ и т.д., но все они саботировались — сила традиции и сиюминутного удобства всякий раз торжествовала.

То, что Пекин и Дели не самые большие города в Китае и Индии, сложилось исторически, а не искусственно, решением сверху. А то, что в США, Канаде и Австралии столицы находятся в маленьких городах, объясняется тем, что эти страны строились с чистого листа, при отсутствии внешних врагов, и подобное решение было именно изначальным и сознательным.

С другой стороны, у властей сейчас нет никаких рецептов по преодолению цивилизационного разрыва между центром и окраинами. Применяются всякие паллиативы наподобие присоединения к Москве целых районов Московской области (т.н. «Новая Москва») — безо всякого внятного и гласного обсуждения, без учета мнения жителей, волевым решением из Кремля. Но всю страну к столице не присоединишь, да и эффективность в отношении отнятых у области районов пока не просматривается. О другой имитации — переносе части столичных функций, — уже упоминалось выше.

Поэтому в обозримом будущем Москве ничего не угрожает. Но проблема различия уровня жизни, неравенства доступа к образовательным, культурным и прочим благам останется. И как власть будет выкручиваться далее — непонятно. Ведь чем объясняется такой разрыв? В первую очередь, слабостью общего экономического развития страны. Дело не в том, что в провинции живут менее работящие и предприимчивые люди, а в том, что в Москве «снимаются сливки» — она замыкает сырьевую цепочку, и потому здесь оседают деньги от экспортно-импортных операций.

Не «продвинутость» москвичей и гостей столицы создает капитал, а имеющиеся здесь финансовые потоки порождают псевдозападную культуру — с ее офисным жаргоном, напичканным англицизмами. Все эти клубы, кафешки и т. п., индустрия развлечений «а-ля Запад», финансовые учреждения (равно как и столичный уровень в социальной сфере и ЖКХ) существуют только и исключительно благодаря платежеспособному спросу, основанному на компрадорском характере экономики.

В Китае Шанхай или Шэньчжэнь процветают, потому что экономика страны не зависит от экспорта энергоносителей, равно как Хошимин во Вьетнаме или Бангалор в Индии. Соответственно, производители хоть «железа», хоть софта не привязываются к столице — им не нужно постоянно заходить в бюрократические кабинеты, где происходит выдача лицензий и прочее, — то, что называется «доступ к трубе». В России же экономика вполне себе сырьевого типа, и получается «дурная зависимость» — отпустить в свободное плавание нефтянку и газ нельзя, ибо государство утеряет свой кошелек, но сохранение плотного контроля лишь усугубляет и консервирует ситуацию. Причем неважно, в чьих руках энергетический сектор — частных или государственных. В 90-е годы, когда нефтянка находилась преимущественно в руках компрадоров-частников, а «Газпром» управлялся его менеджерами без госнадзора, ситуация в плане оторванности Москвы от остальной России была такой же, как сейчас. Она при любом раскладе играет роль gated community для топ-менеджмента, его обслуги и паразитов в довольно нищей стране.

Что касается налоговой политики, то ставка еще в начале 2000-х была сделана на максимальное перераспределение доходов через федеральный бюджет. С одной стороны, это дает какие-то гарантии выживания бедным и депрессивным регионам (а их в стране — большинство), с другой — лишает субъекты федерации инициативы, поскольку сколько ни заработай — почти все уйдет в Москву.

Гипотетический перенос столицы хоть в Сибирь (которого не будет никогда по вышеуказанным политическим и культурно-историческим причинам) не исправил бы этой ситуации, ибо не поменял бы ничего в структуре экономики. В Саудовской Аравии или в Эмиратах возможно равномерное «размазывание» жизненного уровня — маленькое население, гораздо меньше территория, нет таких трат на оборону. В России просто бы возник некий городок чиновников — не более того.

Единственное решение этого вопроса в отдаленной перспективе — уход от сырьевой зависимости. Но и тогда остается множество вопросов. Ввиду демографических показателей сомнительно, чтобы Питер стал чем-то вроде Шанхая, а Сочи — наподобие Мумбаи. Грубо говоря, в Индии или Вьетнаме есть кому работать, а у нас — нет. Думается, в обозримой перспективе цивилизационный раскол между Москвой и остальной Россией останется. И о чем следовало бы подумать, так это о том, как не допустить его увеличения.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 августа 2017 > № 2314640 Максим Артемьев


Россия > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240463 Максим Артемьев

Миллиардеры в роли государства: справится ли частный бизнес с проблемами моногородов

Максим Артемьев

Историк, журналист

Моногорода вовсе не советское изобретение. В царской России с началом бурного развития капитализма возникали крупные поселения при заводах и фабриках. И, думается, опыт тогдашних миллиардеров может если не оказаться полезным, то навести на некоторые размышления.

Сравнение статей советских энциклопедий о городах со статьями в дореволюционных изданиях – вещь любопытная. Справочники после 1917 года всегда начинают с перечисления промышленности – какие заводы и фабрики в городе имеются. Старые энциклопедии – с культуры, то есть училищ, музеев, библиотек. В этом различии – принципиально иное отношение к устройству городской жизни, определение того, что первично и что вторично. Город ли при заводе или наоборот?

В советское время было понятно: город – это жилые кварталы при заводах и фабриках. Исходя из этого принципа и развивались инфраструктура – транспорт, медицина, образование, социальные учреждения. Сегодня, после почти трех десятилетий рыночных реформ, наследие советского подхода дает о себе знать, в том числе в виде проблемы моногородов как крайнего проявления выше отмеченного принципа.

***

Моногорода на самом деле вовсе не советское изобретение. В царской России, несмотря на принципиально иной подход к градостроительству, с началом бурного развития капитализма возникали крупные поселения при заводах и фабриках. И, думается, тот опыт может если не оказаться полезным, то навести на некоторые размышления.

Семейство текстильных фабрикантов Морозовых типично в этом отношении. Никольская пустошь, купленная основателем династии Саввой Морозовым в 1837 году, стала местом интенсивного промышленного строительства, основной производственной площадкой семьи. Быстрым темпами Никольское (ныне Орехово-Зуево) превращалось в крупный город, не уступающий размером губернскому, но при этом без прав городского самоуправления.

Молодой Ленин, побывавший там, писал: «Чрезвычайно оригинальны эти места, часто встречаемые в центральном промышленном районе: чисто фабричный городок, с десятками тысяч жителей, только и живущий фабрикой. Фабричная администрация — единственное начальство. «Управляет» городом фабричная контора».

Морозовы не скупились и сильно вкладывались не только в развитие своей производственной базы. Помимо множества цехов, складов и тому подобных зданий, они построили казармы для рабочих, больницы, бани, школы и даже театр, разбили парк. Впоследствии был сооружен один из первых футбольных стадионов в России, на котором заводская команда, проспонсированная Иваном Морозовым, принимала соперников из Англии.

На предприятии Морозовых работало 27 000 человек. Скопление такого количества народа было опасно и в инфекционном, и в криминальном, и в политическом отношении. Но очевидец писал: «Казармы устроены согласно новейшим требованиям гигиены и санитарии, совершенно безопасны в пожарном отношении и содержатся в совершенной чистоте. Мы удивлялись порядку и чистоте в казармах... Бесплатными квартирами пользуется до 7500 рабочих и до 3000 членов их семей. При казармах состоят фельдшера-санитары. Проживающим на наемных квартирах и в своих домах платят каждому рабочему по 1 рублю 50 коп. квартирных в месяц. Розничные магазины за наличные деньги и в кредит обеспечивают пайщиков-рабочих бакалейными, галантерейными, мануфактурными и суконными товарами, готовой одеждой, обувью, съестными припасами, посудой и т. п.» Поэтому Никольскому не угрожали ни эпидемии, ни преступность, ни бунты (после 1885 года, когда произошла так называемая Морозовская стачка).

Важно отметить, что, как писали «Владимирские губернские ведомости», «Никольское состоит исключительно из построек, принадлежащих фабрикантам Морозовым.., здесь вы не найдете ни одного гвоздя, ни одной щепки, которые бы не принадлежали Морозовым».

Таких городов в России в конце XIX — начале XX века возникали десятки и десятки. Например, в той же ткацкой промышленности много подобных поселений имелось на территории нынешней Ивановской области, на востоке Московской. В машиностроении была известна Бежица. Аналогично выросла Юзовка-Донецк в металлургической промышленности. Многие де-факто города так и назывались «заводами» («поселок завода») – Ижевский завод, Воткинский завод, Нижнетагильский завод.

Однако в исторической перспективе моногорода дореволюционной России оказались тупиковым путем развития. Они не смогли «вытянуть» на себе весь груз неподъемных проблем страны периода стремительной модернизации. Фабриканты брали на себя часть ответственности за социальное положение в своих городах, но это, с одной стороны, развращало государство, поскольку правительство думало, что таким образом удастся спихнуть воз нерешенных проблем на предпринимателей, а оно по-прежнему может не спешить с реформами.

С другой стороны, таких социально ответственных капиталистов было немного. Даже в семье Морозовых: если у Саввы был девятичасовой рабочий день, то у его брата Викулы на соседней фабрике – двенадцатичасовой и заработки на 15% меньше. Это порождало взаимную неприязнь и недопонимание между предпринимателями, которые жаловались друг на друга (например, что коллеги завышают оплату рабочим, переманивают к себе и вводят их в убыток).

В равной степени это способствовало недовольству и пролетариата. Часто работники могли отовариваться только в магазинах компаний, где выбор продуктов и товаров был ограничен, цены выше, а качество хуже. Филантропами, как Морозовы, субсидирующими работников, были лишь немногие капиталисты. Кроме того, из соображений благочиния вводился строгий надзор за поведением сотрудников — например, ограничивался доступ к спиртному, наказывались невенчанные браки, что также вызывало агрессию.

Напомним, что печально знаменитый Ленский расстрел 1912 года произошел именно в «моногороде» — приисковом поселке золотодобытчиков, полностью контролировавшемся компанией «Лензолото». Рабочие протестовали в том числе против условий проживания и питания, которые насаждал монополист. «Молох» Куприна, созданный после посещения завода в Юзовке, описывает не только плюсы, но и минусы подобной индустриализации.

Заводские поселки препятствовали развитию местного самоуправления. Когда в 1907 году владимирский губернатор предложил Морозовым преобразовать их поселения в единый город с соответствующим самоуправлением, они отказались, так как надо было бы платить налоги в городскую казну и при этом потерять рычаги непосредственного управления.

***

Современные моногорода России – практически полностью наследие советского времени. Старые, дореволюционные за семьдесят лет перестроились. Орехово-Зуево (Никольское), Бежица (Брянск), Донецк (Юзовка, хотя это теперь и не РФ) ушли от моноэкономики, но им на смену пришли другие.

Вся жизнь в них крутилась вокруг градообразующего предприятия, чей директор своим реальным значением превосходил власти формальные – горсовет и горком, подобно тому как на селе председатель колхоза или директор совхоза всегда был важнее главы поссовета. После 1991 года при всех драматических переменах в этой схеме изменилось мало – при условии, если предприятие сохранилось. Многие моногорода попросту перестали считаться таковыми в силу закрытия производств. Но это отдельная тема.

Там же, где жизнь продолжилась, уклад остается прежний. Градообразующее предприятие и в рыночную эпоху продолжило быть тем центром, вокруг которого все вращается в населенном пункте. В условиях слабого государства, неработающих законов, коррумпированных правоохранительных органов это, видимо, было неизбежно. Монопольный бизнес волей-неволей должен был заниматься несвойственными ему функциями, дабы удерживать вокруг себе приемлемую социальную обстановку. В 2000-х, после стабилизации и выстраивания вертикали, его уже принуждали сверху не бросать начатого направления. В итоге пиар-службы корпораций регулярно извещают о достижениях по части социальной политики, но скандалы вокруг моногородов вспыхивают с удручающей регулярностью.

В чем же дело? Если суммировать вкратце, то корпорация не может подменить собой государство. Частный бизнес не в состоянии изменить правила регистрации, жилищное законодательство, чтобы облегчить переезд из моногорода туда, где есть работа. Также он не может профинансировать расселение людей, покупать им жилье на новом месте. Это все задача правительственных органов. Кроме того, когда вся экономика страны в кризисе, то и переезжать, в общем-то, некуда. Общее состояние экономики важнее любых частных усилий.

В случае банкротства предприятия опять-таки реальной помощи от бывших владельцев ожидать не приходится, поскольку они сами оказываются без денег. В большинстве случаев невозможно создать приемлемую альтернативу по занятости на месте в силу географии и климата – моногорода, как правило, находятся в удалении от других населенных пунктов, в местности с суровыми природными условиями.

Как и дореволюционные времена, сейчас в моногородах тормозится развитие муниципального самоуправления. Город воспринимается как придаток или как продолжение компании, соответственно, происходит привитие и консервация навыков корпоративного управления там, где, напротив, надо мыслить исходя из интересов местной общины.

Влияние на политику моногородов сугубо негативное. Во-первых, бизнес опять-таки втягивается в нее, что не является позитивным фактором ни для компаний, ни для общества. Компании стараются провести на пост мэра, в местные советы своих ставленников, чья сверхзадача все-таки отстаивание интересов крупного бизнеса. Бывают случаи, что ставки так высоки, что своего кандидата проводят даже на пост главы региона – история с Александром Хлопониным F 34, которого последовательно избрали главой Таймыра, а затем и всего Красноярского края.

В том же Норильске, впрочем, вышла осечка с мэром – «Норникель» в 2003 году не смог провести свою кандидатуру, и победил профсоюзник Валерий Мельников. Но и это не помогло становлению гражданского общества – мэра удалось переманить на свою сторону, а затем и убрать, включив в списки «Единой России» по выборам в Думу. Норильчане лишний раз убедились, что от них ничего не зависит.

Нечто подобное произошло с «Евразом», чья империя включает немало моногородов. На пост человека, который «разруливает» их проблемы, например в Качканаре (Свердловская область), Абазе и Вершине Теи (Хакасия), компания пригласила Андрея Денякина, бывшего профсоюзного лидера Кузнецкого меткомбината. Прежде, в 1999 году, он отстаивал интересы группы МИКОМ в борьбе с «Евразом», но затем перешел на другую сторону и вполне успешно решал задачи, которые ставят его новые хозяева. Пример Денякина показывает, что и профсоюзы не имеют перспектив на предприятиях моногородов и объективно теряют свою независимость. Рабочие по-прежнему бегают к директору и менеджменту, поскольку только у них реальные рычаги власти. Независимые СМИ вытесняют, их стараются заменить корпоративными. То же самое касается НКО, которые заменяют благотворительными фондами, учреждаемыми при компаниях.

Моногорода одного региона могут «принадлежать» разным компаниям. Например, в Мурманской области Ковдор относится к «Еврохиму», Ревда — к СМЗ, Заполярный- к «Норникелю», Оленегорск — к «Северстали», Апатиты — к «Фосагро». У каждой из них – свое видение социальных, экологических и иных проблем. В знаменитом Пикалево был обратный случай – в одном моногороде сошлись интересы трех корпораций. Проводить согласованную политику в интересах субъекта РФ чрезвычайно трудно, особенно когда лоббистский потенциал ФПГ превосходит административный ресурс губернатора.

Резюме просто – никакими социальными программами отдельно взятых холдингов проблемы моногородов не решить. Частный бизнес может только содействовать государству, но не подменять его собой, равно как подменять НКО и профсоюзы. Не стоит возлагать на него несбыточных упований. Решение их проблем – задача власти.

Россия > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240463 Максим Артемьев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter