Латвия. Россия > Электроэнергетика. Экология > telegraf.lv, 28 июня 2018 > № 2655813

Латвийский Чернобыль: подробности аварии атомного реактора в Саласпилсе

В биографиях многих латвийских политиков и чиновников жизнь начинается с 1991 года — то ли Советской Латвии для них не существовало, то ли они не существовали в ЛССР. Между тем и до 1991 года республика жила и развивалась благодаря ее жителям. Газета «СЕГОДНЯ» приводит воспоминания инженера—ядерщика Марка Крамера. Да—да, эта экзотическая для современной ЛР профессия десятки лет назад была очень востребована.

Что общего у физика и балерины

Я работал на атомном реакторе в Саласпилсе с 1960 по 1998 год. Реактор наш был структурной единицей Института физики АН ЛССР. В моем ведении находился так называемый радиационный контур (РК—ЛМ — радиационный контур Латвия модернизированный), к созданию которого я имел некоторое отношение.

Контур этот — классический образец использования атома в мирных целях. Cердцевиной его являлась рабочая камера, в которую для активизации тех или иных процессов помещаются разные тела, на которые воздействуют гамма—лучами. Наш рабочий день на контуре был, уж не помню, 5 или 6 часов, на пенсию ядерщики выходили в 50 лет, почти как балерины.

В радиационном контуре не обойтись без трубопроводов, внутри которых циркулирует в сочетании с оловом жидкий индий—галлиевый сплав — раза в три тяжелее ртути. Его объем составлял около трех литров.

Нас на контуре работало шесть человек, мы шутили, что на каждого приходится пол—литра. Так вот этот сплав на своем пути проходит по касательной к активной зоне ядерного реактора, т. е. и сам сплав весьма радиоактивен.

Теория и практика

В один прекрасный день обнаружилось, что одна маленькая трубочка, стальная, диаметром 5–6 мм, дала небольшую продольную трещину. Надо эту трещину ликвидировать вручную, на манипуляторы, при помощи которых мы загружали в камеру разные тела, надеяться не приходилось.

Так получилось, что этим делом занялись я и заместитель директора института по науке Виктор Велдре. Вообще—то он был чистый физик—теоретик, на реакторе бывал редко, а на нашем контуре еще реже. Но накануне я говорил с ним по телефону по какому—то делу и сказал между прочим, что завтра на контуре предстоит работенка — не сказать чтобы очень уж серьезная.

Он спросил — какая? Я ответил, что надо будет внимательно осмотреть и, может быть, кое—что поправить в рабочей камере. Виктор сказал, что завтра будет на реакторе, зайдет и к нам, обсудим подробнее. Конечно, он физик—теоретик, но я знал, что он руками тоже может что—то делать, например паять и т. д.

Вообще—то, чтобы работать в рабочей камере, нужно было получить разрешение главного инженера нашего реактора — В. Гаварса. Но случалось, по какой—нибудь мелочи мы заходили в камеру и без разрешения, например чтобы сменить перегоревшую лампу — там такая интересная лампа была с цоколем голиаф.

Пришел Велдре. Осмотрели камеру через наше толстенное свинцовое окно. «Да, — говорит, — тут манипуляторы не помогут. Но если мы уже здесь, пошли посмотрим! Тут ненадолго, время у меня еще есть».

Войти можно было — контур уже сутки стоял выключенным.

Авария и эвакуация в Москву

Переоделись: тапочки, белый халат. На всякий случай я взял с собой какие—то инструменты, прихватил напильник, очень нежный, но такой очень злой, — зачистить трещинку на трубочке, перед тем как залить ее специальным материалом. Пайка в таких условиях запрещена.

Открыли восьмитонную дверь, вошли в камеру. На всякий случай я попросил нашего сотрудника занести нам в камеру бахилы, такие высокие, почти до колен. Поставил их под трубопровод, близко к трещине. Вроде все в порядке. И только я стал зачищать трубочку, как вижу — из трещинки пошла капля этого самого индий—галлиевого сплава, потекла струйка, да еще под давлением. Напомню: сплав был радиоактивным.

Я дал сигнал. Немедленно включились вакуумные насосы, а мы с Виктором бросились бежать из камеры! Тут же к нам подоспели дозиметристы, поскольку по реактору пошел аварийный сигнал. Счетчик защелкал. Выяснилось, что мы с Виктором успели получить опасную дозу, все зашкаливало.

Виктора немедленно увезли в Институт физики, а оттуда в больницу, не помню какую. Что—то с ним было не то, говорили, что он почти ничего не мог есть.

А я сразу же позвонил в Москву директору Института труда ВЦСПС Е. Д. Чистову, мы с ним были дружны. Говорю ему: я схватил дозу. В ответ: держись, все будет в порядке. На следующий день приезжает машина: мол, надо срочно лететь в Москву. Едем в аэропорт. Чувствовал я себя неплохо.

Самолет сел в Москве, стюардесса говорит (почему—то по—английски): «Сэру Крамеру пройти к выходу, остальным оставаться на своих местах».

Откуда—то взялись два мужичка, взяли меня под ручки и спустили вниз по трапу, хотя я в их помощи особо не нуждался. Внизу уже стояла скорая — и с ходу в Институт гигиены труда и профзаболеваний Академии медицинских наук СССР, ворота уже были открыты. Я вполне нормально соображал, помню капитальный забор института. У дверей меня уже ждала заведующая радиологическим отделением Ангелина Константиновна Гуськова, позднее академик, лауреат Ленинской премии.

Я думаю, что все это мне устроил не только Е. Д. Чистов, но и Я. М. Колотыркин, известный физикохимик, директор института химии, академик, я с ним был немного знаком.

Между двумя девушками

Опять появились два мужичка, сняли с меня всю одежду, вплоть до белья, я даже ахнуть не успел, никакого халата не дали, времени не теряли на одевание, повели меня по лестнице наверх, на второй этаж. Вели под руки, хотя, скажу еще раз, я в их помощи не нуждался.

Вошли в палату — там огромный лежак, покрытый не то кожей, не то дерматином. Укладывают меня на спину. Входят врачи, начинают осматривать, ощупывать.

Тут появляется какая—то девушка, я вижу, довольно красивая, и ложится на этот лежак с левой стороны от меня. Врачи продолжают меня осматривать, один из них, склонившись, тщательно наблюдает за реакциями моих зрачков. Через минуту—другую появляется еще одна девушка и ложится с правой стороны от меня. Тут же другая группа врачей подходит ко мне с правой стороны, и опять кто—то наблюдает за реакциями моих зрачков. Как мне потом объяснили, врачей интересовало, не поврежден ли, не пострадал ли при облучении головной мозг и все такое прочее.

Чувствую какие—то уколы с обеих сторон. А это мне пустили кровь и одновременно началось прямое переливание крови от этих девушек ко мне — так называемое заменное переливание крови. Процедура кончилась, и девушки ушли.

Потом перевели меня в палату, поставили систему. Как меня лечили, что давали — я не спрашивал. Лечат так лечат. С какого—то времени мне разрешили ходить в столовую, гулять. В больнице я находился больше месяца.

«Виктор умер»

Приблизительно через две недели после моего пребывания в больнице заходит в палату медсестра и спрашивает, есть ли среди моих родных человек по имени Виктор? Помню, в этот момент мне делали спинную пункцию, я лежал на животе. Я ответил, что у меня нет родных с таким именем. Потом она еще раз пришла и спросила, нет ли у меня каких—нибудь близко знакомых с таким именем? Я опять говорю, что нет. Тогда она уходит и возвращается с телеграммой, в которой были такие слова: «Виктор умер».

Телеграмма была от моей жены Нели, которая тоже работала на реакторе. Значит, умер Виктор Велдре, с которым мы вместе попали под радиоактивное облучение в рабочей камере радиационного контура. Точно не могу сказать, но не исключаю, что он умер от лейкоза: было ему, если не ошибаюсь, 42–43 года. Как ни странно, у разных людей разная реакция на поражение радиацией. Я вот, например, до сих пор чувствую себя для своего возраста вполне приемлемо. Сейчас мне 91 год.

Когда меня выписывали из больницы, я был еще довольно слаб, за мной приехала жена.

В выписке из института говорилось, что я был направлен к ним на обследование с диагнозом по поводу лучевого воздействия и находился на излечении в радиологическом отделении с 23 мая по 27 июня 1967 года. Там же в конце этой бумаги значилось: «В настоящее время данных за воздействие ионизирующих излучений нет».

Вообще—то при соблюдении всех правил техники безопасности, работа на реакторе вполне возможна без специфических последствий. Но человек, случается, пренебрегает этими правилами — мол, обойдется, проскочим. Иногда действительно можно проскочить, а иногда — не очень—то и проскочишь...

Записал Борис РАВДИН.

Латвия. Россия > Электроэнергетика. Экология > telegraf.lv, 28 июня 2018 > № 2655813